Kitabı oxu: «ТОТЕМ»

Часть 1

— Наверное, сложно описать, что происходит со мной уже как много лет... столетий... Ой, да я уже и не вспомню. Просто в далёком прошлом, когда меня боялись и нарекли Кьюби, в один чудесный день взял да и сжёг целую деревню дотла. На самом деле нет во мне беспричинной злобы, ведь за несколько лун до этого на костре спалили мою дорогую жену, также девятихвостую лисицу. Она была слаба после болезни, а я всего лишь отошёл на гору за трёхсотлетней мандрагорой. С той вышины до меня не донеслись её истошные крики, а на костре осталась лишь горстка пепла.

Однако это моя история немного о другом, ведь после уничтожения деревни проходящий мимо монах решил меня всех хвостов и запечатал в небольшой деревянной резной игрушке лиса. Уже пролетело две тысячи лет, и что только со мной не бывало.

Я буду перечислять, а ты пальчики загибай. Первое — попытка сожжения! Не переживай, свой сосуд я восстановил, лишившись хвоста. Второе — кажется, меня приняли за бога и поклонялись, было приятно, жаль недолго. Третье — возможно, это был потоп, побултыхался я тогда знатно. Хотя эпичнее было четвёртое — меня подарили какой-то девочке, слюни, сопли и, конечно, первые зубы. Благо человеческие дети быстро вырастают.

После мой тотем потеряли, и я долго лежал в земле. То ещё времечко, не самого яркого. Мою игрушку, конечно, после того как выкопали, поместили на колючее дерево. Так прошло несколько лет, а следом деревяшку тебе передали в годков пять. Ну и теперь перенесёмся к сегодня. Ты порезалась, пара капель крови — и я тут как тут. Успокоилась же? Больше не будешь хвататься за ту железную штукенцию, милая леди?

Девушка взирала на непонятного мужчину с недоверием, её руки всё ещё дрожали, а тело била мелкая дрожь. Сначала она вообще подумала, что спит. За день до этого в коробке со всякой чепухой из детства, забранной у мамы в прошедшие выходные, был найден крайне знакомый лис. Рука сама потянулась к выцветшей игрушке, глазки показались такими живыми и яркими.

Не задумываясь, Эвелин сунула фигурку в карман толстовки, а вспомнила о ней лишь сегодня. Бросила на стол, спустя часа два нечаянно порезалась листком до крови, пару капель, громкий бум — и перед ней полуголый мужик, в полупрозрачном халатике на пару с двенадцатью хвостами, ушами и волосами цвета серебра аж до пола. Чуть не упавши, девушка тут же схватилась за кочергу, но погоня за незнакомым мужиком ничего не дала.

Сейчас она сидела и уже битый час выслушивала эту нечисть, не зная, куда выпроводить мужчину. Ведь тот с важным видом ходил по комнате, обнажая абсолютно разные участки тела, был хорош собой, фантастически хорош и явно лишён стеснения. Эвелин, будучи молодой девушкой, ещё не встречавшейся по-серьёзному с парнем, случайно и ненамеренно поедала лиса взглядом, одновременно вожделенным и злым.

Заметив эти искры, лис замер, улыбнулся плотоядно. Вымолвив хитро и нагло:

— Неужели я тебе не люб, человеческая дева? Могу обернуться женщиной, возможно, так тебе легче станет.

Секунда — и перед Эвелин покачивала бёдрами знойная красотка, девушку аж зависть взяла. Она покраснела и стыдливо прикрыла лицо. Будучи старой девой в двадцать пять, ухаживая за своей бабулей, ей не чужды были потаённые желания и романтические фантазии. Это же доказывал её книжный шкаф, полный фэнтези-романов. Вот только на главную героиню так ею любимых книг она не смахивала: светлые волосы от отца-англичанина, цвет кожи, глаза и лицо в маму-кореянку, дополнял образ растянутый годами лонгслив в полоску — гостей внучка этого дома совсем не ждала в это мрачное весеннее утро.

Лис, осознав, что снова оплошал, обернулся юным мальчиком, а следом подошёл ближе к девушке, постучав по ладоням, заставив взглянуть на себя, после наигранно невинно сказав:

— Так лучше, сестрёнка?

Убрав ладони, Эвелин наконец-то вздохнула с облегчением, убежала в комнату и вернулась с обычной одеждой младшего брата, которую тот одевал, когда заезжал погостить на эту окраину Пусана. Отдав её гостю, она сказала с заботой:

— У нас весьма прохладно, лучше переоденься. И ещё вопрос: могу ли я тебя подстричь? Знаешь, в наше время для мальчиков такая длина — ну, немного перебор.

— Так уж и быть, позволю, — молвил лис, перестав ломать голос, делая его детским, и скрылся в комнате напротив.

Вернулся уже в широких джинсах, носках с динозаврами и толстовке цвета хаки. Успев сходить за ножницами, девушка легко срезала лишние пряди, задавая вопрос мальчику:

— Ты теперь свободен, что планируешь делать? Будешь мстить семье монаха или?.. Я не знаю, что ещё предложить...

Эвелин затихла, сделав последний срез. Сгребая серебристую охапку в кучку, задала ещё один неудобный ей вопрос:

— Я занимаюсь филигранью, мне так жаль выбрасывать твои волосы, они словно серебряные нити. Могу оставить?

Лис посмотрел на девушку нечитаемо, говорить истину ему не хотелось, но шило не утаишь — кольнёт ещё больнее, если о нём вовсе не знать. Улыбнувшись грустно, малец на вид ответил снова детским голосом, для пущего эффекта:

— Я отдам тебе всё, что пожелаешь. Ты, наверное, не знаешь... На меня не раз кровь попадала, и довольно разных людей. Но, как видишь, освободила лишь твоя. Значить это может лишь то, что ты — моя перерождённая супруга. Мне казалось это невозможным, души монстров, попадая в сансару, полностью исчезают. Но, кажется, мои суждения были неверны. Монах, заключивший меня в плен сосуда, поставил условие освобождения, и это была новая встреча с моей возлюбленной. Так что теперь я тебя никогда не покину и отдам всего себя. Имя мне дали в честь бедствия, и, возможно, твоя душа помнит его, мне придётся подождать...

Эвелин посмотрела на мальчика как на психа, но ответить и дослушать признание ей не дала бабушка, а точнее её голос, зовущий из спальни этажом выше. Окинув сереброволосого взглядом, девушка забежала на кухню, сразу поднявшись наверх, временно выбрасывая всё случившееся из головы.

Часть 2

Эвелин всё ещё с трудом верила в то, что произошло недавно, и искренне надеялась, что стоит ей спуститься вниз, как лиса в библиотеке не будет. Но не тут-то было: ребёнок стоял, вчитываясь в современные газеты, ощущая её появление заранее и говоря:

— Нехило так мир изменился, большой прогресс. Наверное, это хорошо. Интересно, мир духов тоже изменился?

Озадачив сам себя, лис положил шуршащие бумажки, обернувшись к ней и предложив ненавязчиво:

— Может, ты захочешь прогуляться со мной за грань, дорогая супруга?

Её аж передёрнуло от обращения, и, пожав плечами, девушка вежливо отказала:

— Я с незнакомыми существами в странные места не хожу, по современным аниме того и гляди меня какой-нибудь ёкай слопает, а может, и ты сам. Но можешь идти один, я совсем не против.

Мальчик на это улыбнулся, оголив левое запястье, на котором красовалась алая нить, но не обычная, а похожая на татуировку, вживлённую в тело, лишь с небольшим отличием: эта штука шевелилась, как живая змея. Эвелин отшатнулась от демонстрации, как вдруг ощутила покалывание в своей руке, только правой. Подняв полосатый рукав лонгслива, девушка вскрикнула — её запястье украшал тот же узор.

— Что это за чертовщина? — судорожно выдохнула вопрос смертная, получая подробный ответ.

— Много веков назад, когда ещё не было так много людей и их городов, на священной горе я повстречал красивую лисицу. Хвосты рыжие, волосы отливали золотом, а личико...

— Короче давай! — прикрикнула на него раздосадованно Эвелин, за что получила легонько по носу сложенным веером.

Хотя, похоже, просьба подействовала, ибо лис сказал всё проще, без биографии часа на три:

— Это свадебная печать духов, и раз она у нас обоих — мы пара. Я обещал привести к отцу невесту пару веков назад. Так что нас всё ещё ждут вдвоём. Время в мирах течёт по-разному, тут и секунды не пройдёт. На таких условиях пойдёшь со мной?

На последних словах мальчик вновь оборачивается прекрасным мужчиной в ханьфу, волосы его отрастают вмиг, а ушки шевелятся умилительно. Перестав дышать, на адреналине Эвелин кивает.

Тут же по щелчку пальцев оказывается в красном свадебном наряде, с фатой, перекрывающей лицо.

— Главное — не снимай вуаль, пока не пробудим твой лисий дух в пруду истинности. Ёкаи и правда те ещё сущности.

Сквозь алый узор девушка видит проплывающие вокруг огоньки, а затем и улицу, набитую под завязку странными существами. Теми, которыми обычно детей пугали в древности, в сказках и притчах. Тут гуляли и Хэнге, и Онни, хотя куда сильнее пугали мононокэ.

Невольно человеческое дитя задержало дыхание. Уловив сигнал о страхе, мужчина быстро достал из-за пазухи лисью маску, помогая надеть её дорогой жене, покрывая лисью обманку снова вуалью. Беря её за руку и потянув смело за собой. Чувствуя от прикосновения знакомый трепет и наконец-то душевное спокойствие, которого был лишён столетьями. Хвосты невольно почти виляют от радости. Перед кумихо же все расступались, кланяясь, что вызывало переполох в рядах ёкаев и подозрения у Эвелин.

Всё внезапно стало яснее, когда открылись главные врата огромного дворца и навстречу им выскочил аякаси, голося:

— Юный принц, вы вернулись! Столько времени прошло! Императрица и ваш батюшка места себе не находили. Скорее, они уже ждут.

Исполнив просьбу, тот же час лис подхватил возлюбленную на руки, побежав со скоростью света. Влетая в большой роскошный зал, ставя спутницу рядом, давая держаться за себя, пока та пыталась отдышаться, не переставая ворчать себе под нос:

— О таком вообще-то предупреждают...

Вскоре Эвелин отдышалась, подняла глаза и наткнулась ими на прекрасную золотую лисицу неземной красоты и грозного мужчину-генерала приятной наружности с длинными серебряными волосами. «Как-то я не готова к знакомству с тёщей и тестем!» — подумала про себя смертная, жаль, лис её мыслей даже не услышал, провозгласив звучно:

— Папа и мама, это моя жена! В прошлом её звали Нацумэ, а как сейчас?

Двенадцатихвостый уставился на свою спутницу. Под тяжёлыми взглядами девушка икнула, прошептав еле слышно, резко осевшим голосом:

— Эвелин.

— Чудесное имя! — отвесил комплимент мужчина, притянув жёнушку за талию, да так бойко, что с той слетела и вуаль, и маска, предательски покатившись по полу с шумом и гамом.

Девушка тяжело сглотнула от возгласа матери:

— Ты привёл в наши чертоги человека? Совсем обезумел? Это как диким волкам на растерзание бросить кролика...

Эвелин сделала шаг назад в испуге, но лис остановил её, обнажив запястье и показав алую нить. Заметив это, женщина сошла с трона, подойдя и внимательно осмотрев печати, касаясь руки жены сына невесомо и нежно, шепча с удивлением:

— Такая метка ложится лишь на души, связанные судьбой, притом в мире духов, а ты человек. Помнишь ли прошлую жизнь?

Эвелин на вопрос отрицательно покачала головой, дав матушке коснуться её головы рукой, в попытке что-то прочитать. Ощущая за человеческой сущностью мощную печать, та произнесла уверенно:

— Монахи, что убили твою жену в прошлой жизни, установили печать, и именно тебе самой нужно сломать её, дорогая моя.

На лице женщины расцвела улыбка. От такой красоты Эвелин замерла, когда ей вид перегородила широкая спина лиса, который отогнал императрицу словами:

— Вы слишком прекрасны, матушка, не смущайте мою возлюбленную. Я всё ещё помню, что вы можете обернуться мужчиной.

— Твой батюшка мне не позволит. Представь нас прежде, чем увести её к пруду.

Получая приказ, лис становится рядом с любимой, показывая на родителей, говоря с гордостью, восхищением и трепетом ребёнка:

— Моя матушка — девятихвостая лиса, и её зовут Якира Ядзима, она императрица мира духов. А мой папа — предводитель парада ёкаев, и его именем пугают детей... раньше пугали. Зовут его Нурарихён. Нам пора!

Не дав ей даже пискнуть, мужчина повёл её в глубину дворца, где открывался вид на горный источник с горячей водой, по берегам которого цвели чудесные светящиеся разными оттенками цветы.

— Туда ты должна войти одна, а я подожду на берегу. Не бойся своей памяти и сущности, пусть смерть твоя была жестокой, прекрасных мгновений было больше, ибо мы были безмерно счастливы.

Лишь кивнув, со страхом и не утихающим сомнением, Эвелин сделала первый шаг в молочные воды, а затем померкло всё.

Часть 3

Вода сомкнулась над головой Эвелин, и мир исчез.

Сначала была только тьма — тёплая, густая, пахнущая горными травами и чем-то древним, чему она не знала названия. Она не дышала, но и не задыхалась. Тело стало невесомым, границы размылись, и Эвелин перестала чувствовать, где заканчивается она и начинается вода.

А потом пришёл свет.

Не яркий, не слепящий — мягкий, золотистый, как солнце сквозь закрытые веки. И вместе с ним — запахи. Много запахов. Влажная земля. Сладкий клевер. Тёплое молоко. И что-то ещё — живое, пушистое, родное.

Эвелин не понимала, что происходит. Она попыталась открыть глаза — и увидела. Только не свои глаза. Чьи-то другие. Маленькие, звериные, смотрящие на мир снизу вверх, из полумрака норы под корнями старого дуба.

«Я сплю?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась, смытая волной чужих ощущений.

Она чувствовала тепло материнского бока. Слышала урчание — низкое, успокаивающее. Вдыхала запах мха, шерсти, молока. И где-то глубоко внутри, под рёбрами этого маленького рыжего существа, билось сердце — быстрое, птичье, полное безграничного доверия к миру.

Нацумэ.

Имя всплыло само, словно всегда было с ней. Эвелин не знала, откуда оно взялось. Но знала точно: это её имя. Или было её. В той жизни, о которой она ничего не помнила.

Видение нахлынуло, как волна, и понесло её за собой.

Мир пах летом.

Влажной землёй, прогретой солнцем, сладким клевером и чем-то ещё — тёплым, молочным, родным. Этот запах окутывал её с первых мгновений, ещё когда глаза были затянуты сизой плёнкой, а лапки беспомощно скребли по мягкой подстилке из мха и материнского пуха.

Теперь глаза видели. И мир был огромным, золотисто-зелёным, пронизанным солнцем сквозь листву старого дуба. Берлога пряталась под его корнями — уютная нора, устланная шерстью, сухими травами и перьями неосторожных птиц. Там, в полумраке, пахло безопасностью.

Мать была рыжей, с густым мехом, отливающим медью на солнце. Когда она вылизывала Нацумэ, её шершавый язык проходился по ушам, по спинке, по пушистому хвостику — и по всему тельцу разбегались тёплые искры. Нацумэ жмурилась, прижималась к материнскому боку, тыкалась носом в мягкий живот, ища молоко. Мать урчала — низко, успокаивающе, и этот звук был самым родным на свете.

Отец возвращался под утро. От него пахло лесом, росой и иногда — кровью. Чужой. Он приносил в зубах кроликов и полёвок, бросал у входа в нору, и мать учила Нацумэ разрывать тёплое мясо, чувствовать на языке соль и железо. Инстинкты просыпались сами собой — древние, острые, правильные. Она — лиса. Маленькая, рыжая, с глазами цвета молодой листвы. Хищник. Так говорил ей каждый нерв, каждый волосок, встающий дыбом при виде добычи.

Отец был крупным, серебристо-бурым, с тёмными подпалинами на ушах и лапах. Он никогда не проявлял нежности так открыто, как мать, но когда ложился у входа в нору, закрывая собой весь мир снаружи, Нацумэ чувствовала себя в крепости. Иногда он позволял ей зарыться в его густой мех, и тогда она засыпала, согретая его теплом, под мерное биение большого сердца.

Ей казалось, что так будет всегда.

Всегда.

Гром грянул среди ясного утра.

Только это был не гром. Лай. Десятки глоток, захлёбывающихся азартом и злобой. А следом — тяжёлый топот. Люди. Их запах Нацумэ учуяла ещё до того, как проснулась окончательно — едкий, пропитанный дымом костров, железом и чем-то кислым, от чего шерсть вставала дыбом сама собой.

Мать вскочила первой. Зрачки её расширились, поглотив янтарную радужку, шерсть на загривке поднялась частоколом. Она издала короткий, резкий звук — не рык, а скорее всхлип, полный ужаса. Нацумэ ещё никогда не слышала такого от матери, и этот звук ударил её сильнее, чем лай собак.

Отец метнулся наружу. Нацумэ услышала его рёв — низкий, утробный, полный ярости. Так кричат не от боли, а когда защищают самое дорогое. Собаки взвыли в ответ. Люди закричали. Что-то тяжёлое ударилось о ствол дуба, посыпалась земля с потолка норы.

Нацумэ рванулась к выходу. Мать перехватила её зубами за загривок — не больно, но крепко. Так носят беспомощных щенков. Рывком отбросила в глубину норы, к запасному лазу — узкой щели между корнями, которую Нацумэ считала своей тайной тропинкой для игр.

Мать дышала часто и хрипло. Она толкала её носом в бок, подталкивая к лазу, и скулила — тонко, жалобно, как никогда раньше. Нацумэ понимала этот язык без слов: беги. Прячься. Не выходи.

Мать лизнула её в последний раз — быстро, судорожно, прямо в мордочку, оставив на ней свой запах. А потом развернулась и исчезла во входном тоннеле. Туда, где лаяли собаки и кричали люди.

Нацумэ осталась одна.

Лаз был узким, но она протиснулась, царапая бока о корни. Выбралась в густой папоротник с другой стороны дуба. Лес вокруг стонал чужими звуками: трещали ветки, захлёбывались лаем псы, кто-то кричал человеческим голосом, и этот крик был страшнее звериного рыка. Нацумэ прижала уши, вжалась в землю, став маленьким рыжим комочком.

А потом побежала.

Она не знала куда. Лапки несли её сами, прочь от страшных звуков, прочь от запаха людей и собак. Инстинкт кричал: беги, пока цела, беги, не оглядывайся, спасайся. Ветки хлестали по мордочке, колючки впивались в нежную кожу, но она не чувствовала боли. Только страх. Огромный, чёрный, застилающий разум.

Лес кончился внезапно. Нацумэ вылетела на открытое пространство и замерла, оглушённая.

Поле. Бескрайнее поле цветущих трав. Красные маки, синие васильки, белые ромашки — всё смешалось в одно пёстрое море, которое колыхалось под летним ветром. Красивое. Слишком открытое. Слишком опасное.

Она оглянулась. Лес стоял тёмной стеной. Оттуда всё ещё доносился лай, но уже тише, дальше. Отец уводил их. Мать была с ним. Они справятся. Они сильные. Они обязательно вернутся.

Она подождёт.

Нацумэ нашла куст полыни, забилась под него, свернулась клубочком. Нос уткнула в собственный хвостик, пахнущий матерью. В голове билась одна мысль — простая и ясная, как удар сердца: они придут. Должны прийти. Лес отдаст их обратно, как отдавал каждое утро отца с добычей, как отдавал мать, когда она уходила к ручью и возвращалась с мокрой от воды шёрсткой. Так было всегда. Так будет и теперь.

Она зажмурилась и слушала. Слушала, как ветер гладит траву, как оседают капли невидимого ещё дождя в вышине, как вздыхает земля под тяжестью летнего зноя. Где-то в этом дыхании мира должны были послышаться знакомые шаги. Мягкие, почти неслышные. Родные.

Небо затянуло тучами.

Дождь обрушился стеной — тёплый, летний, он за секунду промочил её насквозь. Вода текла по ушам, заливала глаза, прибивала траву к земле. Мир сузился до серой пелены, в которой исчезли и лес, и небо, и надежда. Нацумэ дрожала, но не уходила. Ждала.

Время текло, как вода сквозь лапки — невозможно удержать. Солнце, спрятанное за тучами, катилось к закату, окрашивая серый мир в блёклое серебро. Лай в лесу давно стих. Нацумэ прислушивалась, втягивала воздух — мокрая земля, горькая полынь, сладкий клевер. И ничего. Ни следа матери, ни запаха отца. Только дождь, только поле, только холод, пробирающий до костей.

Она перестала дрожать. Стало... всё равно. Лапки онемели. Веки налились свинцом. Где-то далеко, на самой границе слуха, снова залаяли собаки. Ближе. С той стороны, откуда она пришла.

Нацумэ заставила себя встать. Лапки подкосились, но она пошла — сначала шагом, потом быстрее, потом побежала. Через поле, через прибитые дождём цветы, которые ложились под лапами, как павшие воины. Она бежала, не оглядываясь, как велела мать. Бежала, пока не стало больно дышать, пока искры не заплясали перед глазами.

А потом упала.

Просто лапы перестали держать. Нацумэ рухнула в мокрую траву, в россыпь белых ромашек, и не смогла подняться. Дождь барабанил по рёбрышкам, по вздымающимся бокам. Сердце колотилось где-то в горле, а потом стало затихать. Медленно, словно засыпающая птица.

Она закрыла глаза. В носу стоял запах ромашек. Он был последним, что она чувствовала.

И вдруг — другой запах.

Чужой. Но не страшный. Он пах снегом. Морозным утром, хвоей и чем-то сладким, как замёрзшая рябина. Этот запах приближался, и вместе с ним — мягкие шаги по мокрой траве.

Нацумэ попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Она только почувствовала, как что-то тёплое и пушистое коснулось её носа. Кто-то дышал на неё — осторожно, бережно, словно боялся спугнуть. Этот кто-то пах снегом.

А потом пришло тепло.

Оно разлилось от кончика носа до кончика хвоста, проникло в каждую жилку, в каждую косточку. Боль ушла. Холод отступил. Сердце забилось ровнее, сильнее. Нацумэ вдохнула — глубоко, жадно, словно впервые.

Она открыла глаза.

Над ней стоял лис.

Белый. Ослепительно белый, словно сотканный из первого снега. Шерсть его искрилась даже в сером сумраке дождливого вечера, а глаза были цвета тёмного янтаря — тёплые, внимательные, с золотыми искрами в глубине. У него было два хвоста, которые покачивались за спиной, разгоняя капли дождя.

Он смотрел на неё и молчал. Но в этом молчании было больше, чем в словах.

— Маленькая, — произнёс он на зверином языке, и голос его был мягким, как шорох снега. — Ты ещё дышишь.

Нацумэ не ответила. Она не могла — горло сдавило, а в груди всё дрожало от пережитого. Но она смотрела на него во все глаза, впитывая каждую чёрточку: белоснежную шерсть, два пушистых хвоста, янтарные глаза, в которых плескалось что-то странное — не жалость, нет. Скорее, удивлённое узнавание.

— Ты пахнешь... дождём и цветами, — тихо пролаял белый лис, наклоняясь ближе и втягивая её запах. — И страхом. Много страха.

Он замолчал, изучая её. Потом лизнул в лоб — коротко, бережно. Язык у него был тёплый и чуть шершавый.

— Я не могу остаться с тобой, — сказал он. — Моя дорога лежит дальше. Но и бросить тебя здесь — значит позволить воронам склевать твои зелёные глаза.

Он вздохнул. Из пасти его выплыл светящийся шарик — маленький, размером с лесной орех, переливающийся серебром и лазурью. Бусина. Лисья бусина, средоточие жизни и магии.

— Возьми, — тявкнул он. — Это даст тебе силы. Дыши.

Шарик поплыл к Нацумэ, мягко коснулся её груди и... исчез внутри.

Мир взорвался красками.

Нацумэ выгнулась дугой, захлебнувшись ощущениями. Каждая травинка вокруг засияла зелёным, каждая капля дождя зазвенела хрусталём. Она слышала, как дышит земля, как поют корни цветов, как бьётся сердце белого лиса — ровно и сильно. И её собственное сердце билось с ним в унисон.

А потом она почувствовала это. Второй хвост. Он пробивался у основания позвоночника — не больно, но странно, щекотно, словно прорастал росток из зерна. Нацумэ обернулась и увидела: рядом с её рыжим пушистым хвостиком появился второй, такой же рыжий, только чуть светлее, с золотистым отливом.

Белый лис смотрел на неё. В янтарных глазах мелькнуло удовлетворение.

— Теперь ты выживешь, — пролаял он. — Остальное разгребай — сама. Выживает сильнейший!

Он развернулся, собираясь уходить. Нацумэ вскочила на неверные ещё лапы и тявкнула ему вслед:

— Подожди! Как тебя звать?

Белый лис обернулся через плечо, сверкнув янтарным глазом.

— У меня нет имени, — ответил он. — Я просто лис, который бродит один. Но ты... ты пахнешь так, словно в тебе спит что-то большее. Может, когда-нибудь встретимся снова, рыжик.

И исчез в пелене дождя, растворился среди мокрых трав, словно и не было.

Дождь стих. Сумерки сгустились над полем, превратив мокрые цветы в серебристо-серое море. Нацумэ стояла, втягивая влажный воздух. Лес звал её — не голосом, а запахом. Где-то там, за тёмной стеной деревьев, осталась нора. Родная нора. Мать. Отец.

Она должна была вернуться.

Лапы сами понесли её обратно. Через поле, где она умирала и родилась заново. Через опушку, пахнущую прелыми листьями и ночной сыростью. Вглубь леса, по знакомым тропам, которые она узнавала не глазами — нюхом. Вот здесь они с матерью ходили к ручью. Вот здесь отец поймал жирного кролика и поделился с ней печенью, тёплой и сладкой от крови. Вот здесь рос куст дикой малины, и ягоды пахли солнцем.

С каждым шагом запахи менялись. К привычным лесным ароматам примешивалось что-то чужое, тревожное. Запах дыма — горький, въедливый, осевший на коре деревьев. Запах железа — резкий, холодный, от которого шерсть на загривке вставала дыбом. И запах страха — её собственного, старого, впитавшегося в траву ещё утром.

Старый дуб показался из-за поворота. Его крона, ещё вчера зелёная и пышная, теперь чернела опалёнными ветвями. Молния? Или факел? Нацумэ не знала. Она только видела, что дуб изменился — стал чужим, мёртвым, как и всё вокруг.

Поляна перед дубом была истоптана. Земля взрыта копытами лошадей и собачьими лапами, трава примята, местами выдрана с корнем. На стволе дуба — глубокие борозды от когтей. Отцовских когтей. Он дрался здесь. Дрался отчаянно, до последнего.

А потом Нацумэ увидела кровь.

Она была повсюду. Бурые, почти чёрные пятна на траве, на корнях, на коре. Кровь, уже впитавшаяся в землю, смешавшаяся с дождевой водой в ржавые лужицы. И запах — густой, сладковато-тошнотворный, перебивающий всё остальное. Запах, от которого внутренности скручивало в тугой узел.

Нацумэ пошатнулась. В носу защипало, к горлу подкатил ком. Она узнала этот запах. Узнала каждой каплей своей крови, каждым ударом сердца. Так пахло от отца, когда он возвращался с добычей. Только та кровь была чужой. А эта...

Она бросилась к норе.

Вход был разворочен. Корни, веками оплетавшие лаз, вывернуты наружу, земля осыпалась, обнажив тёмное нутро. Внутри, на мху, что-то белело. Нацумэ шагнула ближе, и свет луны, пробившийся сквозь поредевшую крону, упал на клочья рыжей шерсти. Материнская шерсть. Рыжая, с медным отливом, ещё хранящая слабый, почти угасший запах молока и диких трав. Рядом — клочья серебристо-бурой шерсти, побольше, с тёмными подпалинами. Отцовская.

И больше ничего. Ни тел, ни костей. Только шерсть, кровь и тишина.

Нацумэ завыла.

Этот звук родился не в горле — он поднялся откуда-то из самой глубины её существа, из того места, где только-только начала разгораться подаренная бусина. Вой был тонким, высоким, полным такой тоски, что даже лес замер, прислушиваясь. Птицы смолкли. Ветер стих. Только этот вой — детский, отчаянный, разрывающий тишину в клочья — висел над поляной, над дубом, над всем миром.

Она выла по матери, чья шерсть осталась лежать на мху. Выла по отцу, чей запах смешался с запахом крови и железа. Выла по себе — той маленькой рыжей лисичке, которая ещё вчера засыпала между двумя тёплыми боками и верила, что так будет всегда.

Вой оборвался так же внезапно, как начался. Нацумэ замолчала, потому что в груди не осталось воздуха, а в душе — слёз. Она просто стояла и смотрела на то, что осталось от её дома. Внутри неё, в том месте, где теперь горела чужая бусина, что-то медленно затвердевало. Не злость. Не горе. Что-то другое — холодное, острое, как кремень. Память. Она запомнит этот запах. Запомнит эти клочья шерсти. Запомнит, как выглядит смерть.

А потом она развернулась и пошла прочь. Нора больше не была домом. Дом — это там, где ждут. А здесь больше никто не ждал.

Лес встретил её ночной прохладой и шорохами. Нацумэ шла, не разбирая дороги, но лапы сами выбирали путь. Она не знала, куда идёт, пока не учуяла запах — слабый, старый, почти выветрившийся. Лисий запах. Не матери, не отца. Чужой. Но знакомый — так пахнут все лисы, когда метят свою территорию.

Она пошла на запах. Через овраг, заросший папоротником, мимо ручья, вдоль поваленного бурей ствола. И нашла.

Нора пряталась на склоне холма, под корнями старой сосны. Вход зарос травой, земля перед ним осыпалась — здесь давно никто не жил. Нацумэ сунула нос внутрь, вдохнула. Пахло землёй, прелыми листьями, мышами и временем. Чужой лис покинул это логово много лун назад, и теперь оно пахло только пустотой.

Пустотой. Как и она сама.

Нацумэ забралась внутрь. Нора была тесной, но для неё одной — в самый раз. Она свернулась клубком, уткнулась носом в свой рыжий хвост, всё ещё хранивший слабый запах матери, и закрыла глаза. Бусина внутри горела ровно, согревая. Второй хвост щекотал бок. Она была жива. Она была одна. Но она была.

Утром Нацумэ проснулась от голода. Желудок скрутило спазмом, требуя еды. Она выбралась из норы, втянула утренний воздух — влажный, пахнущий росой и пробуждающейся жизнью. И пошла охотиться.

Чутьё обострилось. Она слышала каждый шорох, каждый писк. Мышь-полёвка копошилась под корнями старой ели — Нацумэ учуяла её за десять шагов. Припала к земле, выжидая. Хвосты — два рыжих хвоста — замерли, не шевелились. Она больше не была неуклюжим лисёнком, который только учился. Бусина внутри неё пела, обостряя инстинкты, делая движения точными и быстрыми.

Прыжок. Удар лапой. Хруст.

Тёплая кровь на языке, солёная и железная. Своя добыча. Не подаренная отцом, не принесённая матерью. Своя.

Она ела, давясь и рыча от голода, и с каждым глотком в ней крепла уверенность: она выживет. Одна. С двумя хвостами и чужой бусиной в груди.

Потом она вернулась в новую нору, пахнущую землёй и пустотой. Улеглась у входа, положила голову на лапы и стала смотреть, как солнце золотит верхушки сосен. Внутри неё, под рёбрами, ровно горела бусина — подарок белого лиса, который пах снегом и рябиной. Она вспомнила его слова: «Может, когда-нибудь встретимся снова».

Может быть. Когда-нибудь.

А пока — лес, охота и два рыжих хвоста. Этого было достаточно, чтобы жить дальше.

Видение начало таять.

Эвелин почувствовала, как её тянет вверх — сквозь толщу воды, сквозь время, сквозь чужие воспоминания, ставшие вдруг своими. Она всё ещё ощущала вкус крови на языке, всё ещё слышала отголоски собственного воя над разорённой норой, всё ещё видела перед глазами белого лиса, пахнущего снегом и рябиной.

Вода расступилась.

Эвелин вынырнула из молочных вод пруда, хватая ртом воздух. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а по щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Мокрые волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, но ей было всё равно. Она сидела в тёплой воде, среди светящихся цветов, и дрожала — не от холода, а от всего пережитого.

Она помнила. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы знать: та маленькая рыжая лисица с зелёными глазами — это она. И белый лис, подаривший ей бусину, — это он. Тот, кто ждал на берегу.