Kitabı oxu: «Вблизи холстов и красок. Дневник жены художника. Январь – июнь 1996 года»

Name: Вблизи холстов и красок. Дневник жены художника. Январь – июнь 1996 года
ISBN: 978-5-00246-091-5

Şrift:

В мастерской на Таганке. Весна 1996 года

Счастливые времена

Я всегда понимала, что моя удивительная жизнь в настоящем станет мне опорой в будущем… и не ошиблась. Мои нынешние «телепортации» в прошлое позволяют мне по-прежнему радоваться жизни, ощущать тепло дорогих мне людей и благодарить судьбу за всё пережитое мною.

В юности я никогда не вела дневников, даже не думала об этом. Начало нашей совместной с Геннадием жизни в 1973 году состояло из бесконечных встреч и расставаний, так как я работала под Москвой в Бронницах, часто там ночевала и вечно торопилась на электричку. Потом, уже в Москве, работала посменно – дни и ночи, едва успевая высыпаться. И, конечно, в голову не приходило что-то записывать. Память была крепкой, а впереди (казалось) сияли горизонты вечной жизни…

До Геннадия я уже несколько лет жила самостоятельно, близко наблюдала богемную жизнь Москвы и постепенно привыкала «жить одним днём». То есть не стеснялась занимать денег до получки. Геннадий был этим просто поражён. Он никогда не брал в долг и стал меня перевоспитывать – давал мне по 1 рублю в день (мы жили лишь на мою зарплату). Таким образом, пришлось привыкать к режиму строгой экономии и записывать расходы. К этим записям постепенно присоединялись сведения о значительных событиях в нашей жизни. И начиная с 1982 года я уже стала вести ежедневные краткие записи, в основном «информационные».

Жизнь наша была увлекательной и непредсказуемой. Но с годами приходило понимание, что «существующее не вечно», что в будущем возможно одиночество. Появлялось осознание важности мелочей, разговоров и наблюдений, создававших неповторимый колорит тех, уже далёких, дней…

Людмила Доброва
2024 год

Вблизи холстов и красок. 1996 год

И жизнь, ушедшая в слова,
Пускай останется жива…

Фёдор Чирсков

1 января. Понедельник

Новый 1996 год. Уснула уже в 7-м. Утром жуткий сон об измене Гены на моих глазах с какой-то жалкой беженкой. Я – в отчаянии… безвыходность, крах. Проснулась, рассказала Гене, жалел меня. Но сон оказался в руку – вскоре он заявил, что хочет ломать стену между своим кабинетом и моей спальней, где я уже сделала и альков, и письменный стол, обжилась, уютом любуясь… Гена же объяснил, что в зале рисовать холодно, придётся пока писать портреты в тесном кабинете, нужен отход. И единственный выход – ломать стену. У меня повторился тот же приступ отчаяния, что и во сне, – истерика до хрипоты.

Но… пришлось думать, как теперь разгрузить его кабинет от хлама: два велосипеда, книги, ящики, мольберты, полки, стеллажи – куда всё это? Долго бесилась от противоречий в душе. Потом кормила его (сама голодаю). Гена поел, ушёл рисовать в холодный зал, кашлял там. Я всё надеялась, что он одумается. А он принёс мне новый рисуночек – везём скарб на тележке по новогодней Лубянской площади. Я продолжала страдать, давно не было таких ссор, криков, угроз (с обеих сторон). Но… пришлось мне отступать. Завела пластинку Лещенко «Не уходи», настроение сменилось, и даже немного потанцевали. Стали перетаскивать вещи.

К вечеру пришёл Шульпин, читал свои новогодние стихи, сели за стол, мне пришлось нарушить голоданье. Потом опять разбирали в кабинете, переставляли мебель, освобождали стену. Шульпин ушёл уже в 11:30 вечера. Гена начал ломать стену – грязь, пыль, осыпаются слои штукатурки. И вдруг… открылась арка, забитая досками, обклеенная старыми газетами «Правда» и «Известия». Несколько слоёв. Но всё изъедено жучком. 1925 год! Много объявлений, рекламы («Автомобили напрокат – Тверская, 61»). Потом слои обоев, опять газеты (1962 год, «Манолис Глезос… концерт Утёсова»). Я была под сильным впечатлением – живём в истории! Гена доломал насквозь арку, этим пока ограничился. Легли около 4. Спали уже на новых местах: Гена – в «моей» спальне, я – в столовой.

2 января. Вторник

Спали до часу дня. У Гены игривое настроение – пришёл ко мне в столовую в одной ночнушке, как в детсаду, и спрашивает: «Малыш, а что ты уже надела?»

Опять отказалась от голодания, так как звонили гости – придут. Пришлось в авральном порядке перетаскивать узлы-тюки теперь уже из столовой. У обнаруженной вчера арки – горы щебня и сухой штукатурки.

В 4-м часу пришли наши старые друзья с гостинцами: Коля Круглов (не был с лета), Алла Смирнова (впервые у нас на Таганке), Светлана (директор их театра в Лобне) и ещё два парня – артисты. Все они играли в спектакле в окружном Доме офицеров (эти дни там гастролируют). Они ходили, смотрели наш сад, пили чай, я им показывала старые документы на усадьбу: нашему дому – 180 лет!

После них – мы за работу. Уже стемнело. Возили в корыте на тележке мусор и штукатурку на хоздвор Суриковского института – в контейнер, ездили раз семь-восемь. Потом – перерыв, закусывали. Васька всё к Мурке бегал. А мы опять возили туда же большие куски сухой штукатурки. Гена заметил, что, если смотреть со стороны Суриковского, освещённая колокольня храма Сергия Радонежского как раз над нашим домом возвышается, осеняет наш двор, Гена каждый раз любовался. Закончили работу почти в 12 ночи. Гене опять не спалось. Говорит: тут место заколдовано. И точно: свет от фонарей, сквозь тюль – будто лунный! А на окне – Васька сидит, его лунное очертание! А за другим окном – заснеженный лунный сад…

3 января. Среда

Спали мало. Днём Гена звонил в канцелярию Министерства культуры, и вдруг секретарша ему сообщает, что не нашла его фамилию в списках на получение званий. Как же расстроился мой бедный малыш: «Да я им всегда был чужим, я никогда никем не буду…» Но потом наконец дозвонился Ивану Борисовичу Порто, и тот успокоил: «Вы в списках есть, они не туда смотрели, через несколько дней будем отмечать ваше звание, я уверен на 100 %…»

Гена опять ездил в старую мастерскую на Столешников переулок. Валентина Андреевна, заведующая часовой мастерской на 2-м этаже, хочет опечатать дом, чтобы его пока не ломали, и «скрыться» на месяц, так как им ещё некуда переезжать. Оттуда Гена поехал домой, говорит, что уснул в троллейбусе. Дома лёг, поспал. Потом ходил в сберкассу, но пенсии ещё нет. Зашёл в зубную поликлинику (это рядом) к протезисту: «Посмотрите, у меня, наверно, рак на десне». Тот посмотрел: «Нет рака, а то бы язва была… Надо просто подточить протез».

В мастерскую на Таганку он вернулся уже вечером. Я кормила его пельменями, но была очень раздражённая, так как весь день провозилась то с обедом, то с бесконечными тюками, вещами – таскала, прятала, убирала… Совсем некогда сесть за письменный стол.

4 января. Четверг

Третью ночь сплю в столовой, отсыпаюсь. Встала в 2 часа дня (?!). А Гена в спальне ещё сладко спит. И Васька рядом потягивается у раскалённого маленького радиатора. После завтрака поднимали на большие антресоли в прихожей огромные тюки с барахлом: Гена стоял наверху на лестнице, а я снизу подавала.

Потом он сел рисовать мне подарочный рисунок. (Это наша ежемесячная традиция со дня нашего знакомства 4 апреля 1973 года: он мне рисунок, а я пеку пирог.)

Я разбирала и очищала от разного мусора малые антресоли в прихожей. Нашла там большие старые фотографии первых большевиков, газеты «Московский художник» 1960 года («Жизнь народа – наше вдохновение», призывы Н. С. Хрущёва и проч.). Куда ни сунься в этом доме – везде история. Потом – магазин. А когда вернулась, получила чудесный рисунок-подарок «С новым 1996-м!».

Я надеялась, что Гена будет ломать стену (старую забитую арку) в спальне летом, когда будет делать дверь на веранду, а он к вечеру заявил, что займётся этим сегодня. Немного попсиховала, но пришлось помогать: притащили с веранды через двор две разбитые коробки дверных проёмов, несколько рам. Марта бегала, «помогала», истоптала весь снег на дворе. Гена всё-таки решил ломать стену завтра.

Много за день звонков – новогодних поздравлений: из Калуги Коля Ващенко, муж племянницы Гены; из Александрова Оля Клочкова, наша подруга. Ещё звонила любимая Таня Баженова, единомышленница, приехала из Питера к сестре, в гости звала. Поздравлял Слава Коротихин, Захит, Шульпин, инвалидка Рая…

5 января. Пятница

Спала мало, Гена совсем не спал, бессонница, видимо, предчувствия. Я утром ездила на ВДНХ за мёдом, ходила по магазинам. А Гена без меня позвонил в Москомзем и узнал, что Абрамейцев Юрий Кузьмич (заместитель префекта ЦАО) хочет поставить наш дом на реконструкцию, а нас переселить в другое место. Гена пришёл в ужас. Пошёл сам на Марксистскую в ЦАО к Абрамейцеву, там народ, очередь, но он как-то пробился. Абрамейцев ему: «Принесите кальку строения…» Гена поехал за калькой в Москомзем, заболело сердце, не мог идти. Сам себя стал уговаривать: не умирай, ещё надо картину дорисовать, ещё надо в Индию съездить… (У меня сердце разрывалось потом, когда он рассказывал.) Взял кальку, поехал обратно к Абрамейцеву. Тот посмотрел кальку и показывает: «Читайте здесь». – Гена: «Я не вижу без очков». Абрамейцев: «Да это же я для них написал – разрешить вам реконструкцию, а они не разобрались…»

Гена обрадовался, начал благодарить его. Успокоился, вернулся в мастерскую. Спал. Гулял с Мартой. Диктовал мне воспоминания о своём отце (для статьи к 80-летию Михаила Фёдоровича). Лёг в 3, а я опять в 6-м.

6 января. Суббота

Встали одновременно в 2 часа дня. Я весь день – по гостям. Сначала ездила в район Смоленской площади к Фатиным – родне Гены (по отцу). Получила от них кучу подарков и гостинцев. Они (тётя Нюра и Галя Фатины) всегда нас балуют. Вернулась домой, разгрузилась. Потом поехала к сёстрам Тане и Оле Баженовым в Раменки, они простужены и звали меня в гости отметить Новый год. Тоже не обошлось без взаимных подарков. Обе они едут на днях в Финляндию по работе (они геологи, Оля – профессор МГУ, Таня – доктор наук, приехала из Питера). От них я вернулась на Таганку уже в 12-м часу ночи и узнала от Гены, что придёт отмечать сочельник наша подруга-красавица Ксения Белова с Эриком-американцем.

Вскоре пришли и гости, принесли коньяк, печенье. Мощному, очень приятному Эрику оказалось всего 22 года, хочет учиться в России на экономиста, говорит по-русски. Немного выпили, потом – чай. Ксения рассказывала, как недавно ездила в Иорданию, была там у бедуинов. В половине первого ночи мы вчетвером пошли сначала в храм Сергия Радонежского, а потом – через дорогу – в Андроников монастырь. Чудная ночь перед Рождеством! Мягкий снежок. Ксеня с Эриком шли, держась за руки, оказалось, что он её «первый мен», мечтал на ней жениться. Я в Андрониковом была лишь в далёкой юности, в конце 60-х. Смотрели могилу А. Рублёва. Зашли на службу в храм. Много народу, очень тесно, все со свечами. Вдруг погас свет, и служба продолжилась при свечах. Очень впечатлило. Потом на площади у монастыря мы с гостями расстались. Они уехали на такси, а мы вернулись в мастерскую.

И вечером, и ночью – непрерывный колокольный звон…

Ещё простодушный анекдот запомнила – днём в троллейбусе в компании парней один рассказывал: «Контролёр пассажиру: „Ваш билет“. – „А зачем?“ – „Посмотреть“. – „Купите себе да смотрите“». (Дружный хохот.)

7 января. Воскресенье

Спать легла опять под утро, а уже днём пришла поздравить с Рождеством Вера Николаевна (светская женщина, переводчица с немецкого языка, после войны работала в Берлине). Сразу же разговоры: о Блаватской, о Рерихе, о её безумной дочери Ирине. Гена собрался на Столешников, мне надо было домой на Ленинградский, так что после завтрака пошли втроём на метро. Но по дороге – во дворе на Факельном – Гена увидел выброшенные зелёные ёлочки и, конечно, не мог пройти мимо. Потащил ёлочки обратно в мастерскую. Мы с Верой Николаевной пошли дальше и простились в метро.

Дома я искала бархатные скатерти для штор на Таганке, кое-кому звонила и, как договорились, ждала Гену. Но его всё не было, и я взялась за свои запущенные записи. Гена позвонил уже в 10-м вечера с Таганки «чуть живой». Оказалось, что, поскольку сегодня воскресенье и никого в доме на Столешниковом нет, он решил-таки осуществить свою мечту – снять старинные чугунные ворота в арке нашего полувыселенного дома. С большим трудом долго долбил там старую крепкую стену – то ломом, то трубой, – сумел одну створку ворот снять. Пошёл искать по дворам какую-нибудь тележку – нашёл у винного магазина. На неё погрузил эту тяжёлую чугунную махину – и повёз на Таганку. Довёз с трудом, весь вспотел. Мне он велел ехать на Столешников, так как сегодня же решил снять и увезти и вторую половину ворот. Сам он с тележкой тоже скоро должен вернуться на Столешников.

Возражать, предупреждать о последствиях таких усилий для сердца было бесполезно. Пришлось ехать на Столешников, ждать там его приезда. Потом опять выламывали, выкручивали вторую половину ворот и грузили на тележку. Отчалили со Столешникова уже в полночь. Тащил тележку Гена, ему было тяжело, сразу весь взмок. Я лишь подталкивала тележку сзади.

Для нас такой «кортеж» уже почти норма, а для редких ночных прохожих – экзотика. В начале Ульяновской улицы (Николоямской) вышли нам навстречу два молодых весёлых поддатых кавказца. У одного в кулаке куча денег, он игриво сел на нашу тележку: «Везите меня!» Потом слез, уронил купюру, поднимать не стал, они ушли. Мы подняли 5 000 рублей.

Добрались до Таганки уже около двух ночи. Затаскивали, разбирались. Легли около 4-х.

8 января. Понедельник

Встали в час дня. Гена чистил от снега тротуар. Непонятно, рабочий день сегодня или нет, но во дворе у голубятни были друзья-голубятники, которые обычно собираются по выходным. Один из них напросился к нам в мастерскую – Кудряшов Вячеслав Михайлович, оказался в прошлом полковник, весёлый нахал-поддавальщик. Говорит Гене: «Мне тебя отрекомендовали как одного из самых сильных художников…» Гена ему подписал, подарил настенный календарь с «Прощальным взглядом», и тот, рассыпаясь в комплиментах, ушёл.

После завтрака у нас скандальчик. Просил помочь, хочет вчерашние ворота установить в палисаднике. А это значит – опять занятие до вечера. Но я-то настроилась ехать домой, поработать с записями, и сам он собирался домой – завтра рано идти к протезисту. В общем, Гена пошёл во двор, сначала один возился там с воротами, потом помогал ему Коля, голубятник, и Сергей, сын Валеры, дворника из «Канта». А я вскоре уехала домой на Ленинградский.

Уже давно не голодаю, «задабриваю» себя – лишь бы делать записи, лишь бы не запускать их. Но получилось опять не сразу: то Сеньковский звонил (пьяненький, как всегда), то занудный Сергей Константинович, гражданский муж моей старой подруги Марины Мухиной… Но потом неплохо поработала.

Гена с помощниками установил-таки ворота в палисаднике, отдыхал, звонил Луизе Свитич. В прошлом году по дороге на нашу выставку (в посольстве Польши) её укусила собака. Хозяином собаки оказался богатый бизнесмен, который уплатил пострадавшей Луизе 5 000 долларов. И вот теперь она выпускает альбом работ умершего мужа Володи, который учился с Геной ещё в МСХШ. Гена радуется: «Это я ей помог!» Ещё он звонил художнику-шрифтовику Максину и однокласснице по МСХШ Нелле Сибгатуллиной. Нелля признавалась: «Рисовать неохота, окружила себя кошками и собаками, хорошо питаюсь и смотрю сериалы по ТВ». Гена ей: «Я вчера прочёл у Тацита, что мы сперва лень осуждаем, боимся её, потом привыкаем, и она нам нравится». Нелля радостно: «Да-да-да, именно так!»

Домой ко мне на Ленинградский Гена приехал уже почти в 11 вечера, мылся, лёг в спальне и уснул – прямо в очках и при свете…

9 января. Вторник

Твёрдо решила сегодня голодать. Ночевали дома на Ленинградском. Потом весь день оба – по разным казённым местам. Гена с утра был в поликлинике у зубного, в сбербанке, ездил в Москомзем, в Президентскую комиссию по наградам, но там сегодня приёма нет. И потом поехал в мастерскую на Таганку.

Я тоже ходила в отдел субсидий, ездила в «Инкомбанк». В мастерскую на Таганке пришла раньше Гены. Подхожу к дверям – а из-под пристройки-веранды выкарабкивается Васька. Как-то сумел вылезти из дома, а обратно попасть не смог. Сидел на холоде, может быть, даже всю ночь. Кормила его и Марту.

Пришёл Гена, стал сразу же звонить в Комиссию по наградам. Получил ответ, что «Добров в работе, звоните через две недели». Из «Канта» приходил звонить Пётр Павлович, у них там опять телефоны не работают. Потом был Николай Дмитриевич из «Канта», он хотел доделать проводку в нашей спальне. Но мы стали показывать ему наш телик на кухне – не работает переключатель программ, а потом Гена повёл Николая Дмитриевича в холодный зал – показывал нарушенную проводку. У меня же от голодания появилась страшная сонливость, и я уснула с грелкой в столовой. Гена после Николая Дмитриевича (он починил свет в пристройке и поменял лампы в зале) тоже лёг подремать. Потом рассказывал, как видел сегодня труп бомжа под клеёнкой в вестибюле метро «Пушкинская», рядом стоял милиционер, а безразличные прохожие торопливо проходили мимо…

Гена пил кофе, смотрел телевизор – теракт в дагестанском Кизляре. Переживал, возмущался. В 9-м часу вечера поехал домой на Ленинградский (завтра опять к протезисту). Звонил потом из дома, рассказывал, что на Пушкинской в вагон снова села «наша сумасшедшая» – стройная высокая дама в шубке. Но шубка её иногда распахивается, обнажая голое тело. Мы часто видим её в центре, яркая личность, сама с собой разговаривает. Гена решил понаблюдать за ней, сел рядом. Она вся в себе, что-то бормотала, Гена разобрал только «…ни фужеров, ни бокалов…».

Я после Гены долго вешала шторы на окна в столовой (лестница, гвозди, кольца). Кормила зверьё, Васька на улицу так больше и не просился, видно, наморозился за ночь. Занималась записями, на душе хорошо (и от записей, и от голодания, хотя и пришлось днём пить таблетку от головной боли). Читала перед сном Набокова «Другие берега».

Весь день звонки: тётя Нюра, Тактыков из Мосинтура на Столешниковом, Шульпин, Андрей (внук художника Б. Н. Попова), Оля Клочкова из Александрова, инвалидка Рая, которой Гена дал свой телефон давным-давно, когда ещё рисовал в подмосковном доме-интернате. Но звонить нам Рая стала лишь года два назад, когда получила отдельную квартиру в Москве и соцработника. У бедной Раи с детства атрофирован позвоночник, и она может передвигаться лишь с маленькой скамейкой. Я её никогда не видела, но зрелище очень тяжёлое (по словам Гены). По телефону Рая рассказала Гене, что к ней на днях приходила агитаторша от Мавроди с обещанием подарка. Но, увидев Раю, расплакалась от ужаса и жалости и ушла…

10 января. Среда

Гена спал дома, на Ленинградском. Я с Таганки будила его в 7 по телефону, и он опять пошёл к протезисту. Обточили ему нижние зубы, завтра в 2 часа дня должны поставить на цемент нижний протез. Вернулся он опять домой, лёг досыпать, но мешали телефонные звонки. Потом был в старой мастерской на Столешниковом, на стройке просил машину – вывезти рамы, обещали послезавтра. В мастерскую на Таганку приехал уже около 5 часов вечера.

Я утром разговелась после вчерашнего голодания. Долго на кухне варила свекольник и тыквенную кашу, одновременно с огромным интересом слушала по «Свободе» передачу «Седьмой континент». Рассказывали удивительные вещи: о компьютере, о системе Интернет как сфере виртуального пространства, где любой может получить и оставить информацию. Например, электронный некролог «Вечный покой» – об умерших в конце декабря людях и посланиях к ним. Любой может написать и прочитать послания других. В этих посланиях к умершим много глубоких, эмоциональных, лаконичных афоризмов…

После вечернего обеда на Таганке Гена созвонился и повёз Андрею в «Крылатское» ружьё, которое давным-давно ещё выпросил у художника Б. Н. Попова, его деда, чтобы нарисовать в картине. А ко мне неожиданно нагрянули гости – Алла Смирнова с сестрой Инной, принесли много гостинцев. Пили чай. Вместе потом пошли на метро, я поехала домой на Ленинградский. Там долго убиралась и мыла полы. Легла около 3 часов ночи.

Гена на Таганку вернулся уже в 10 вечера, так как снова заезжал на Столешников. Обнаружил там, что рабочие открыли нашу мастерскую, видимо, «шарили», но ничего хорошего не нашли и лишь выкрутили все лампочки…

11 января. Четверг

Гена ночевал в мастерской на Таганке, а я – дома, на Ленинградском (чтобы с утра попасть в отдел субсидий). Пришла в отдел субсидий ещё до открытия, уже была очередь. Но явилась сотрудница и объявила, что субсидии будут начислять лишь с 20 января. Мне дали бумагу – запрос на работу.

Поехала в мастерскую на Таганку. Гена ещё спал, будила его, завтракали. Звонил он опять в Москомзем, ещё куда-то, а к 2 часам дня поехал к протезисту, поставили ему нижний протез на цемент. Заходил домой на Ленинградском, звонил мне, велел ехать с тележкой на Столешников и сам туда же собрался – будем сегодня чистить «фонарь» (верхний свет – рамы на крыше) от снега.

Я поехала на Столешников уже в 5 вечера, добралась и долго кричала Гене на 3-й этаж – и с улицы, и со двора. Наконец он открыл и признался, что слышал мои крики, но думал, что это у него галлюцинации (?). Потом мы привязали веники к длинным палкам, взяли лопаты и полезли на крышу. Снег оказался глубоким, а железная крыша под ним – скользкой. Счищали рамы с обеих сторон, снег потом Гена бросал вниз, на тротуар. Постепенно ноги замёрзли, руки устали. Дочистили «тропинки». Меня мучал ужас: как мы будем эти рамы завтра снимать? Ведь нужен какой-то настил над бездной (мастерская очень высокая). Но у Гены лишь радостный оптимизм, игривость. Говорит: «Мне сегодня в зубной поликлинике в регистратуре сказали, что Дева и Овен несовместимы…» (Это наши зодиаки.)

В мастерскую на Таганку вернулись уже около 10 вечера.

12 января. Пятница

Так хочется спать, спать… Еле встала в половине двенадцатого. Гена ещё спал. Пока я бегала за хлебом в магазин, ему звонила, разбудила Нинка, читала свои новые стихи. А за завтраком он мне всё о Будде рассказывал, ночью читал. (Он купил позавчера книгу «Будда и Конфуций, жизнь и ученье». И ещё – про них же и про Магомета, Франциска Ассизского и Савонаролу. Отдал за две книги 35 000 рублей.) Гена всё говорил, говорил, а у меня – будто тяжёлый кирпич в голове. Потом Гена не дозвонился Шульпину (каждый день обсуждают горячие события в Чечне). Я не дозвонилась на работу (повезу в понедельник запрос из отдела субсидий). В 2.30 дня с садовой тележкой, инструментами, термосом, бутербродами мы поехали на Столешников. Сегодня предстоят тяжёлые и опасные дела.

Там Гена ходил на стройку, просил выделить рабочих, чтобы помочь разобрать и снять большие рамы со стеклом с крыши (его любимый бывший верхний свет). Но на стройке начальника Жоры не было, а прораб Сергей в этом отказал. На 3-м этаже у нас в мастерской опять запасной вход был открыт, видно, утром лазили рабочие. Гена возмущался. Мы начали подготовительную работу: наверху, над «бездной», настилали трап на чугунные рельсы под крышей, под нашим стеклянным «фонарём» (чтобы, стоя на трапе, придерживать рамы «фонаря»). Рамы сбиты между собой большими гвоздями, их надо разделять и аккуратно снимать. В общем-то, я про себя думала об этом снятии рам как о неминуемой катастрофе, так как рамы тяжёлые, большие, а мы – и над «бездной», и неуклюжие в одеждах…

Трап сооружал Гена на скорую руку, я лишь снизу подавала длинные доски. Потом снаружи, с крыши, Гена начал топором раздвигать, отдирать первые рамы друг от друга, вытаскивать огромные гвозди (которые сам же и забивал после пожара в 1985 году, делая этот «фонарь»). Я с трапа держала рамы в огромном напряжении, а Гене приходилось применять ещё и большую силу. Снега много, крыша скользкая… Мёрзли то руки, то ноги. Спускались в тёмную холодную мастерскую, грелись горячим кофе с бутербродами. Рядом с домом, со стороны Петровки, грохотала круглосуточная стройка.

После кофе мы снова над «бездной». Не верилось мне, что дело пойдёт, что одолеем, но Гена твердил, что надо сегодня снять весь «большой фонарь». И хотя и устали уже, и замёрзли, и времени было много, но потихоньку дело шло… Вдруг неожиданно одна рама своим верхом стала падать мне на голову, она почему-то оказалась не сбитой с соседней. Но тут сноровка Гену не подвела: он быстро раму подхватил, беды не случилось. В общем, закончили снимать «большой фонарь» уже около 12 ночи. Разгорячённый Гена хотел взяться и за «малый фонарь» – перепалка (разгрузка нервов) убедила его возвращаться на Таганку.

Вернулись усталые уже в час ночи, ели пельмени. Гена лёг в 2:30. Я ещё варила щи, легла почти в 4.

13 января. Суббота

У меня крепкий сон после вчерашних стрессов на морозе, а Гене не спалось – с 8 утра уже смотрел по ТВ события в Чечне. Яркое солнце на улице. Гена торопился, сразу после завтрака уехал на Столешников. Я готовила, собирала еду и тоже в 4-м поехала к нему на Столешников. Кричала там снизу с улицы, Гена спустился, открыл мне, поднялись в мастерскую. И тут я обнаружила, что разбился литровый термос с кофе. Какая жалость…

Гена на крыше уже подготовил подход к «малому фонарю», чтоб его разбирать а это две сбитые под углом 9-стекольные старинные тяжеленные рамы, допожарные ещё. Настила под «малым фонарём» нет, сразу «колодец в бездну». Мне стало совсем жутко. Гена велел держать мне одну раму за край, а сам стал от неё отделять другую раму. На «колодец» (дыра вниз, в мастерскую) положил лестницу, рама повалилась на неё. Потом потащили эту раму по скользкой снежной крыше по краю пропасти-ямы от «большого фонаря». Я совсем обезумела от этого риска, страха, от тяжести, от высоты, началась истерика: «Не могу больше! Это уже за пределами разума!» Плакала и проч. и проч. Но… начали вторую раму снимать, она оказалась разбитой, тянули её тоже по краям «колодца-пропасти»… Справились.

Гена послал меня в винный магазин за пепси-колой (термос разбит, пить нечего, Гена весь взмок от напряжения, страдал от жажды). Потом через мансарду по лесенке начали спускать рамы в мастерскую.

В 7 вечера, как и обещал, приехал Тактыков Евгений Васильевич (наш помощник-покровитель, директор Мосинтура – напротив нашей мастерской) с женой и её сестрой. Погрузили на прицеп его машины часть рам, и они с Геной повезли рамы на Таганку. Антонина Ивановна с сестрой стали ловко и быстро отрывать листы ДСП от окон мастерской для своей дачи, я помогала спускать всё это вниз к входным дверям.

Вернулись Гена с Евгением Васильевичем (рамы на Таганке оставили у парадного). Тактыковы погрузили на прицеп снятые ДСП, пообещали приехать завтра в 6 вечера (отвезти оставшиеся рамы на Таганку) и уехали. Мы ещё спускали, перетаскивали рамы, Гена радовался, что «всё получилось как надо», дурачился.

На Таганку вернулись уже около 12 ночи, затаскивали рамы. Смешил Васька – бегал в противофазе с нами: мы в дом тащим рамы – он мчится на улицу, мы на улицу за рамами – он рвётся в дом… Потом при сверкающей ёлочке пили пепси-колу из рюмок – встречали старый Новый год.

14 января. Воскресенье

Как же трудно вставать… Сонливость, кости ноют, мышцы болят. Когда же кончится этот Столешников?! Гена встал позже меня, в 1-м часу, и в хорошем настроении. Звонил Шульпину, тот ничего нового о подготовке штурма Кизляра не знает. Гена завтракал, смотрел дважды новости по ТВ и в 2.30 уехал на Столешников.

Я кормила зверьё, сборы, чинила рабочие перчатки и поехала следом. У ворот наших (тут, на Таганке) сидит на корточках у стены молодой пьяный бомж, дремлет. Я прошла мимо, потом обернулась – а к нему подходит такая же грязная «подруга», пытается поднять его… (Я Гене потом: «Твои „герои“ приходили».)

Добралась до Столешникова. Всё у меня болит… Надоело тяжести таскать… надоела эта грязь и развалины… Сразу же стали спускать вниз тяжеленные 9-стекольные рамы. Потом Гена снял на мансарде раму со стеклянной дверью и начал снимать соседнюю толстую «венецианскую» раму-арку. Я топталась рядом в «сумеречном» состоянии, мёрзла. Рама-арка совсем не поддавалась, Гена стал её расшатывать, крутить (опять весь взмок от напряжения). Но тут в 7 вечера приехал Тактыков с женой. Стали грузить на прицеп наши тяжёлые рамы. Потом Гена опять принялся за раму-арку. И снял-таки! Поделили все рамы на две части – на две поездки. Грузили первую часть, но рамы стали заваливаться, пришлось перекладывать, привязывали, Евгений Васильевич уже нервничал, ему завтра на работу. Повезли первую часть. Доехали до Таганки быстро, разгрузились. И поехали все обратно на Столешников. Забрали и привезли на Таганку остальное. Разгрузились. Тепло простились. И они уехали. Удивительные люди! И с дачей возятся, строят, и нам помогают (правда, много чего нужного для дачи набрали-вывезли и из нашей мастерской).

Мы, усталые, всё со двора затаскивали в дом. Ужинали. ТВ – в Чечне всё по-прежнему. Гена лёг во 2-м. Я ещё возилась на кухне, легла почти в 2. Скорей бы наш дом на Столешниковом сломали…

15 января. Понедельник

Гена поднял меня рано, около 9 утра, как я и планировала вчера. Опять не выспалась, встала с трудом, а у Гены болит горло. ТВ – в Первомайском штурма ещё нет. Завтракали. Гена звонил в Москомзем, сказали, что калька готова, теперь её надо подписывать в Охране памятников (и дом, и сад теперь памятники). В 10 уже Гена поехал на Столешников с тележкой, взял кофе, инструменты, будет там снимать железо. Мне велел в Москомзем за калькой, потом – по своим делам, и потом – к нему на Столешников помогать.

Я следом (тоже с тележкой, в шали и в валенках, как рязанская баба) поехала в Москомзем на 45-м троллейбусе, получила кальку. Потом опять на троллейбусе до Китай-города, в «Инкомбанк», деньги сняла. Дальше на метро поехала до «Аэропорта», пошла на свою работу, отдала запрос на зарплату из отдела субсидий. Видела там кое-кого из своих, никто не знает, когда включат наш «Эльбрус», включат ли его вообще, и возобновит ли когда-нибудь свою работу наш вычислительный центр… Потом заходила в аптеку, в зыковский магазин и поехала на троллейбусе на Ленинградский к своему дому. Там в сберкассе платила за квартиру, а по дороге домой у почты меня вдруг… толкнула в голову ворона – пролетала мимо. Много их тут.

Дома полила цветы, пила чай, нашла старенький термос, налила туда Гене кофе. Слушала «Свободу» – начался штурм в Первомайском, сведения противоречивые.

На Столешников приехала около 6 вечера. Гена увидел меня с крыши, спустился, открыл. Он уже почти 7 часов работал на крыше: перекидывал снег, снимал железо, устал, взмок. А до этого заходил на стройку, Жора обещал ему дать машину послезавтра, чтобы доски отвезти на Таганку. Дом вроде в среду собираются ломать.

Я покормила Гену. Он отправил меня на Таганку в мастерскую за большой садовой тележкой. Ездила туда-сюда часа 3. Узнала по ТВ, что наши не могут пока взять посёлок Первомайский.

Вернулась на Столешников. Мы начали спускать железо вниз к входным дверям, всего около 20 больших листов. Но когда уже в 12-м часу ночи погрузили их на садовую тележку, из-за огромной тяжести тележка не двинулась с места, а с колеса сползла шина. Гена пошёл по дворам искать замену нашей тележке, ничего не нашёл, вернулся. Я – и злая, и замёрзла. Пришлось обратно железо затаскивать в подъезд. Тележку Гена поправил, погрузили 4 листа, связал – опять много, тяжело. Оставили на тележке лишь два с половиной листа, перевязали и потащились на Таганку. Настроение тяжёлое, хотя ночь очень красива: тепло, пустынно, снежок…

Гену всё мучила жажда, и на Петровке в ночном ларьке у ЦУМа он попросил купить ему кока-колу. Мимо проходил какой-то новый русский и вдруг сунул ему 2 000 руб.: вид несчастного Гены вызвал у него сострадание. Гена мне потом радостно: «Видишь, я тебе ничего не стою, всё возвращаю…» И вскоре неожиданно подобрал ещё 200 рублей! Говорят же – деньги к деньгам…

Притащились на Таганку уже в 5-м часу утра. Очень устали. Железо – в сад. Чай. Радио «Свобода». Гена сразу уснул.

16 января. Вторник

Проснулась… Хорошо, что вчерашний жуткий ночной вояж позади. На губах у меня вылезла лихорадка от грязи и холода. Стараюсь быть добрее к Гене – раздражённость делает выражение лица невыносимым. Гена тоже проснулся, смазывала ему календулой пятки (пересохли). Слушали радио, ТВ. Гена звонил Шульпину, обсуждали события в Чечне. В общем, у обоих у нас усталость, слабость, «пуды на ногах», и после завтрака Гена опять свалился, уснул. Я доварила суп фасолевый и тоже прилегла на часок.

Встали уже в 6-м часу вечера. Гена звонил на стройку Жоре, тот снова пообещал дать нам завтра утром в 8 и машину, и рабочего. Слава Богу! А то Гена опять собирался сегодня увозить железо со Столешникова на двух тележках (?!). Звонил Гена ещё Тактыкову, тот сказал, что жена его с сестрой орудуют в нашем доме на Столешниковом, так как часовщики со 2-го этажа разрешили им отрывать и забирать всё, что хотят… Мы решили сегодня ночевать дома, на Ленинградском, но сперва всё-таки хотели заехать на Столешников, поснимать с крыши оставшееся железо.

Пошли с Геной на метро в 8-м часу вечера. На Столешниковом вокруг дома уже поставили бетонные надолбы для забора. Сразу же увидели Антонину Ивановну Тактыкову с сестрой, они завалили всю лестницу стульями, столами, линолеумом, настольными лампами и проч. вещами – ждали Евгения Васильевича на машине. Он вскоре приехал. Но в машине его забарахлило зажигание, и машину с прицепом пришлось вручную затаскивать на тротуар, иначе не было проезда в переулке. Гена помогал. Мы пока (чтобы не сглазить) не стали им говорить, что завтра нам со стройки обещали дать машину для перевозки железа и досок. Тактыковы потом погрузили «своё» и уехали.

Мы поднялись в мастерскую, полезли на свою крышу с сугробами. Я снег перебрасывала, Гена снимал железо. Погода мягкая, красивый снежок. Родные, привычные для глаза горизонты вечерней Москвы, романтика крыши… Чувства мешаются – и горько, и сладко: прощай, старое, здравствуй, новое… (А какое? Удачное? Творческое?) И снова воспоминания, воспоминания…

Уходили со Столешникова уже в 1-м часу. Домой на Ленинградский приехали в час ночи.

Гена закусил и сразу лёг спать. Я ещё стирала, легла в гостиной в 3 часа ночи.

Уже скоро, уже на днях – развязка всей этой эпопеи под названием «Исход художника Доброва со Столешникова переулка».

17 января. Среда

Спали дома, на Ленинградском. Гена поднял меня ещё до 6, до будильника. В ванной вдруг – огромный таракан… Собрались, закусили – и к 8 на Столешников.

Гена сразу пошёл на стройку, Жора обещал прислать машину и рабочего. Мы стали всё железо стаскивать вниз, но вскоре Гена велел мне сесть у подъезда, сторожить, стал один выносить добро… Дом хотят ломать завтра, но фасад вроде оставят.

Утро… Столешников постепенно, но быстро набирает темп столичного дня: ревёт, клокочет стройка, снуют прохожие… Вскоре пришли и рабочие с прорабом. Сразу мат-перемат. Гена – в свитере Flash на груди, уже весь в мыле, пар от него валит. Несколько рабочих, молоденьких украинцев, стали Гене помогать – таскать вниз с 3-го этажа доски, железо. Рабочие со стройки сваривали, ставили ограду перед домом. Машина въехала в переулок со двора кузовом в арку. Стали грузить наше «богатство» на машину. Я чуть помогала (в шубе, в шали, в валенках). Прораб Иван матерился, мол, Жора велел грузить лишь то, что уже вынесено из дома. (А Гена там, наверху, взялся ещё доски с крыши отрывать, сбрасывать в мастерскую и потом носить вниз.) Скандал. Гена стал орать прорабу: «Вы мне две машины обещали дать на весь день! Я полгода ждал этого момента! Я сам всё делаю! Я не успеваю! Вот, смотрите…» – снял свою клубящуюся паром шапку и протянул прорабу. (Не ожидавший такого натиска прораб потом «по-своему» жаловался рабочим: «Зае…л, б…дь, на х…».) В общем, таскали, грузили…

Я стояла у подъезда, была «в гуще событий» и… искала «аналогии» смерти человека и «смерти» дома. Вот закрыли последний пролёт забора перед домом – так же закрывают глаза умершему человеку. Снос дома как погребение. И ещё поражал Гена – умением отстаивать свои интересы: не хотели доски сверху таскать, но таскают, грозились, что машина уедет, но ждут, пока всё погрузят. Кругом жизнь кипит – ездят машины, снуют люди – полная противоположность нашей теперешней тихой Таганке.

Погрузили наконец. Машина потихоньку поехала через стройку, я пошла за ней. Гена закрывал мастерскую, потом тоже подошёл к проходной. Тут Жора дал ему рабочего для разгрузки на Таганке – они сели в кабину и поехали. Я заспешила на метро.

Когда добралась до мастерской на Таганке, шла разгрузка, всё перебрасывали в сад через забор. Машина уехала. Гена, чуть живой от усталости, вернулся в дом. Но вечером Тактыков обещал перевезти железо, надо ехать снова. Гена мне: «У тебя за эти дни седая прядь появилась…»

После обеда и короткого отдыха опять поехали на Столешников. По тёмной лестнице там поднялись в мастерскую на 3-й этаж и стали ждать Тактыкова с машиной. Гена из подручного хлама соорудил длинный стол, сел: «Неужели я сегодня тут сижу в последний раз?..» Я в ответ: «Может, отпустишь меня в последний раз в родные магазины на Петровке?»

Отпустил ненадолго. Проститься. Запомнила в булочной роскошный шоколадный набор «Моцарт» в коробке в виде белого рояля – 555 000 рублей. Новые времена, новые товары, новые цены… А ещё, возвращаясь, увидела на бетонном основании забора у дома целую упаковку новых подпорченных книг «Спасти Италию!» из нашего книжного магазина. Брать никто не торопился…

Когда вернулась в мастерскую, Гена отрывал лаги в полу. Как-то смог сам снять и положить две чугунные трубы, которые подпирали балку крыши (ну и силища!). Уже стемнело. Потом при свече спускали по лестнице и лаги, и тяжеленные трубы вниз, в подъезд дома. Всё ждали Тактыковых – то наверху в мастерской, то на улице у подъезда… Вот идёт, шатается ещё совсем не старый бомж, весь в синяках, спрашивает меня: «А сколько времени сейчас?» – Я: «Наверно, уже полдесятого». – «А… вечера, да?»

Дождались наконец, приехали Тактыковы, стали грузить на прицеп «наше». А «своё» (дубовые двери, ещё что-то) они будут увозить завтра. Поехали на Таганку. Евгений Васильевич мало спал сегодня, возбуждён, с энтузиазмом рассказывал о своих зарубежных путешествиях (он директор Мосинтура) и о своём здоровом счастливом образе жизни: байдарки, дети, внуки. А потом, как бы шутя, завершил: «Вы мой должник теперь, должны написать мой портрет». И этим окончательно «подавил» Гену.

На Таганке всё сгрузили у ворот, и они уехали. Мы перетащили всё в сад. Марта радостно носилась, но почему-то совершенно не лаяла. В дом пришли уже в час ночи. Гена мрачный, молчаливый…

18 января. Четверг

Кажется, заканчивается наш Столешников, сегодня должны сломать дом – бывшую нашу мастерскую, в которой Гена работал с 1977 по 1995 год. Вся эта неделя – постоянный стресс, усталость, поседела, постарела – вчера рухнула спать, даже не помыв посуду. Оба мы в раздражении, я упрекаю Гену, что у него ни в чём меры нет, всё ему мало – и досок, и железа, и разного барахла…

Утром Гена приходил молча мириться. И мне вдруг как-то очень жалко его стало. Ведь в той мастерской на Столешниковом он всегда был в центре событий, в центре людей. Там был его мирок, его гнездо, его ритм пёстрой сумасшедшей жизни, там все его знали. Это его питало, давало настроение. И всё это реально исчезает, исчезло уже, как дым… А теперь – будто последний акт спектакля, будто эпилог. Богом всё вымерено и продумано.

Гена встал около двух дня, позавтракали. Он дозвонился в Министерство культуры – решения по званиям ждут не раньше начала февраля. Стал звать меня опять на Столешников – перевезти какие-то рамочки. Я отказалась. Посуда, щи, чинила ему пиджак. Он смотрел газеты, новости по ТВ, опять лежал и молчал. Потом заговорил про поездку в Красноярск к отцу на 80-летие. Пришлось звонить в справочное: плацкарт в Красноярск стоит 231 000, купе – 362 000 рублей. В начале шестого Гена вдруг оделся, ушёл раздражённый, не простился…

Я убиралась, мыла полы. Часа через три Гена вернулся, привёз рамочки. И устроил скандал – почему я не поехала с ним на Столешников. Кричали, упрекали, угрожали… Я, обиженная, собралась домой. Он: «Прощенья просить не собираешься?» – «Нет! Ухожу!» – «Куда?» – «Куда ты меня послал!»

И ушла. Но… постояла у ворот и вернулась обратно. Мир.

Вечером опять несколько раз Гена порывался ехать на Столешников, рисовать ночной слом дома. Каждый раз звал меня, и каждый раз у меня начиналась невыносимая зевота. Так и не поехали, я втайне радовалась. Гуляли в нашем саду, бегала, крутилась под ногами Марта, даже какое-то обновление чувств появилось. Гена вдруг говорит: «Был бы тут рядом сумасшедший дом – я бы там рисовал…»

19 января. Пятница

Сегодня вроде выспалась (после вчерашней кульминации выяснения отношений). У меня всю эту неделю от душевного неравновесия каждый день обжираловка. Всё очищение организма в течение двух последних лет – всё спустила за эти дни (и вообще за последние 2–3 месяца). Лицо стало жёстким, душа какая-то опустошённая…

Гена встал в час и сразу включил ТВ – как там с заложниками парома «Аврасия» в Турции (вроде развязка). Приходил Николай Дмитриевич, завхоз из «Канта», просил у Гены на время два бревна-бруса, чтобы спустить легковушку с кузова грузовика. Гена дал. Звонил Тактыков – что наш дом на Столешниковом уже почти сломали, только фасад оставили. Гена мне с горечью: «Зря мы вчера не поехали, дом похоронили без меня… Это как похороны матери».

У меня тоже слёзы на глазах. Гена: «Чего ты ревёшь?» – «Я вспомнила, что все мои близкие умерли без меня… Я чёрствая и подлая, только маскируюсь благоразумной. Видно… как мы поступаем, так и с нами поступают». – Гена: «Да, наверно… Теперь дом наш на Столешниковом разве что во сне приснится…»

Обедали. Гена снова уснул, хотя и собирался на Столешников. Я – за продуктами. Обошла окрестные магазины, была на Рогожском рынке, вернулась около пяти. Гена проснулся, опять следил за событиями по ТВ. Неожиданно без звонка пришёл Аксёнов (экскурсовод Музея революции, знаем его с 1989 года, когда там на выставке висела наша картина). Вышел казус: сели пить чай, я дала ему сахарницу, а туда как-то попала соль… От этой неприятности, что ли, у Аксёнова разболелась голова, и он вскоре ушёл.

Уже в 10-м часу вечера Гена уговорил-таки меня поехать на Столешников. Ехали на метро, на троллейбусе. Когда вошли на Столешников с Дмитровки – в горле комок. Внешний вид пока вроде тот же, но за нашими окнами на 3-м этаже – уже пустота. На втором этаже ещё сохранились руины комнат. Ревел экскаватор, грузили машины, всё в пыли. Экскаваторщик нам орёт: «Вам-то чего не спится?»

Боже мой, как же глазам теперь обойтись без родных и привычных картин? Увидели толстую чугунную балку, на которой держалась наша крыша, она валялась покорёженная… Гена стал делать наброски. Я всё смотрела на развалины, они завораживали, будто… рушилась память о безвозвратном прошлом. На бетонном основании забора по-прежнему лежали подпорченные книги «Спасти Италию!», которые положили сотрудницы нашего книжного магазина с первого этажа ещё неделю назад…

Потом мы заезжали домой на Ленинградский (проверить), там всё нормально. На Таганку вернулись уже во втором часу ночи. Гена мне перед сном: «Даже как-то легче стало на душе…»

Я опять читала перед сном Набокова «Другие берега». Глубокие чувства. Великий талант.

20 января. Суббота

Какой-то тяжёлый изматывающий сон: в маленькой комнате на работе много людей, ожидаем привоза каких-то бесплатных вещей, толкучка, тяжело, хочется уйти… Встала около 12, Гена ещё спал. Я отправилась на Рогожский рынок за яблоками. Дешёвых яблок не было, одна торговка посоветовала мне съездить на трамвае к метро «Пролетарская», где торгуют молдаване. Съездила, купила и вернулась в мастерскую.

Гена ещё не вставал. Поговорили о Красноярске, о деньгах – ехать ему или нет к отцу на 80-летие. Гена с грустью: «Поеду, а там Яушев – институтом отца руководит…» (С Рустамом Яушевым Гена учился ещё в МСХШ; тот, в отличие от Гены, удачно сделал карьеру, уже имел звания, руководил художественным институтом в Красноярске.)

После завтрака Гена пошёл разбирать свой большой холодный зал, расчистил место у картины, стал работать над «Коммуналкой». Я решила сегодня поехать домой с ночёвкой, дела накопились. Сказала Гене, что кушать на обед, чем кормить зверей, и ушла.

Домой попала лишь в 8 вечера (была ещё у знакомых Баженовых). Дома долго стирала, убиралась, разбиралась и проч. Думалось о контрастах жизни: в отдельном домике на Таганке и здесь, в квартире огромного дома, где чувствуешь и топот, и шуршанье, и разные звуки соседей вокруг… А ещё – большое видится на расстояньи. Когда Гена всё время рядом, он, его образ теряются в мелочах.

Надо чаще нам расставаться, ездить мне домой сюда, на Ленинградский…

Гене без меня звонила Лия Шарифжанова от Аллы Александровны Рустайкис (познакомили мы их нечаянно, теперь водой не разольёшь). Сама Алла Александровна стала жаловаться Гене на свою Алёну, что та нажила себе грыжу, завалилась барахлом, как старушка. Гена в ответ: «Ну а я завалился барахлом как старик».

Потом звонил и приходил к Гене Шульпин, принёс своё новогоднее стихотворение-поздравление, там строчки: «Видно, чёртова сила дух твой держит без сна. Есть для счастья Людмила – золотая жена». (Это Гена мне прочёл по телефону в присутствии Шульпина, тот ушёл уже около 12 ночи.)

Я легла поздно и почти до четырёх перечитывала строки у Бердяева, которые отмечала раньше.

21 января. Воскресенье

Ночевала дома, на Ленинградском, встала в 12. По просьбе Гены с диктофоном впервые поехала к родственникам его отца на м. «Планерная» (созвонилась с ними). Там старушка Анастасия Михайловна, двоюродная сестра Михаила Фёдоровича, вспоминала, рассказывала мне кое-что об их общей родне, показала фото старенького дома на 22-м разъезде на Алтае, где прошло её детство. Познакомила с сыном и снохой, хорошие добрые люди, дали банку солёных кабачков, варенья, пригласили на дачу под Шатурой. А на прощанье Анастасия Михайловна на диктофон сказала несколько тёплых слов Михаилу Фёдоровичу, поздравила его с 80-летием.

В мастерскую на Таганке я приехала почти в 7 вечера. У Гены днём была Вера Николаевна, тоже варенья ему принесла – из долек апельсина и лимона. Но Гене эти дольки показались жёсткими, и он попросил их прокипятить ещё раз. Пришлось Вере Николаевне искать у меня на кухне кастрюлю и кипятить варенье. Потом они с Геной пили чай. Гена ей рассказывал о бахаистах, о которых узнал в редакции журнала «Наука и религия» (на днях он зашёл в эту редакцию по пути к метро, предложил им напечатать свои работы, но у них другой профиль).

После Веры Николаевны пришла Нинка в мастерскую. Принесла, как обычно, какие-то старые шмотки, шпроты, лимон, читала свои новые стихи. Я ещё застала её, вскоре она ушла. Сутки в доме меня не было, кругом беспорядок, Гена нахозяйничался, пришлось убираться. Ужинали, кормила зверьё. Опять смотрела свою статью о Михаиле Фёдоровиче – Гена хочет всё-таки ехать к нему на юбилей в Красноярск и предложить там мою статью в газету. Но статья ещё сырая, надо править, перепечатывать…

Опять горевала, что никак не получается ни с голоданием, ни с регулярными записями.

22 января. Понедельник

Утром на Таганке встали с обширными планами – и билет купить в Красноярск, и за мастерскую уплатить… Завтрак. Гена звонил Борису Овчухову, тот жалуется: бессонница мучает, не спится… Гена в ответ: «Так это к старости, и я не сплю…»

Забрали все деньги – поехали вместе в МОСХ платить за мастерскую. Там сегодня выходной, кассы не работают, но Гена уговорил в бухгалтерии принять плату, мол, собрался уезжать в Красноярск. Оказалось, что денег хватило лишь на оплату долга за 3–4-е кварталы 1995 года. Мы – в «Инкомбанк» (в здании Политехнического музея), сняли 500 000 рублей (старыми запасами живём – ещё от покупки работ музеем на Поклонной горе). На Маросейке расстались: я обратно в МОСХ доплачивать, а Гена поехал куда-то на Тверскую к бахаистке Людмиле Николаевне Гращенковой (она его пригласила).

Встретились мы с Геной уже вечером дома на Ленинградском. Он привёз много брошюр, с энтузиазмом рассказывал о новом знакомстве, о новой религии, объединяющей все прежние. Я, конечно, слушала со скепсисом, мне эта искусственная религия бахаи напоминала искусственный язык эсперанто: в них нет глубин истории…

Уже около 7 вечера мы поехали на Комсомольскую площадь за билетом в Красноярск. Большое здание центральных касс уже закрылось, вечерняя площадь перед ним гудела: бесконечные продавцы, ларьки, бомжи, пьяницы и т. д. Пошли на Казанский вокзал, там кассы круглосуточные, заняли очередь. Когда подошла очередь, мы, тугодумы, никак не могли выбрать нужное (то место плохое в вагоне, то время отбытия-прибытия неудобное). Кассирша торопилась на пересменку и сунула нам билет на 4 февраля на проходящий поезд 92. Расплатились, но тут же, у кассы, увидели на билете место № 1, самое неудобное. Гена – опять к окошку, но кассирша уже сменилась, ушла, очередь на Гену стала шуметь, он пререкался… В общем, знакомая картина, Гена всегда умел создавать базар.

Пошли в справочное – уточнили, что этот 92-й поезд прибывает в Красноярск 7 февраля (а день рождения у Михаила Фёдоровича 8 февраля). Гена стал убирать билет в свой бумажник – бомж подходит: «Ну, сколько у тебя…?»

На Таганку вернулись уже около 10 вечера. Усталость, опустошённость. Гена читал брошюры бахаи, повторял: «Теперь у нас будут новые друзья, я буду писать их портреты…». (Надолго ли это его новое увлечение?) Он поставил у себя ещё один диван, к внутренней стене – спать на нём будет, «чтобы не дуло…». Я долго топталась на кухне. Легли поздно, у обоих – бессонница. Гена всё смотрел свои брошюры. Я читала Набокова «Другие берега» (проникалась набоковским детством).

23 января. Вторник

Бессонница у обоих почти до 8 утра. Потом дрёма, разбитость… Гена меня поднял около часа дня, сам пошёл чистить тротуар у дома. Подходил к нему рабочий с пустыря за нашим домом с просьбой, пусти, мол, к себе ночевать нас, 10 человек, а то общежитие у нас далеко. Гена ему: «Не могу, нельзя, да и места нет». Тот: «Ну, я всё равно приду, посмотрю…» (Они там, за нашим домом, на пустыре работают.)

Потом Гена звонил – не дозвонился в Охрану памятников (надо идти на приём – дом наш числится у них). Звонил в Министерство культуры – его дело ещё не решено, велели звонить в начале февраля. Потом звонил в Красноярск, отца не было, сказал Тамаре Яковлевне, что взял билет, приедет. Ещё мы спускали в подвал 8 рулонов фольгоизола, который зачем-то притащили нам рабочие на днях, может, потому и просятся теперь ночевать? В 4-м часу дня Гена опять поехал к новой знакомой Гращенковой за книгами о религии бахаи.

Я после разных домашних дел села перепечатывать свою статью о Михаиле Фёдоровиче. Успела до возвращения Гены перепечатать 4 листа, но это пока черновик. Гена вернулся через 3 часа с «новой» курткой – снял с дерева в Товарищеском переулке, довольно ещё приличная. Гращенковой он подарил настенный календарь с «Прощальным взглядом», календарь ей понравился, думала, где его повесить. Поила она Гену чаем, он купил у неё ещё пять книг о бахаи, отдал 50 000 рублей, у неё не оказалось сдачи. Потом Гена заезжал на Столешников, наш верхний этаж (стену с оконными проёмами) уже почти сломали. Из соседнего дома № 14 тоже всех выселяют.

Мы обедали. Разговор опять о бахаистах, о религиях. Гена мне: «В Китае нет религии как таковой, у них слишком сухой, рациональный ум, есть просто отдельные мудрецы…»

Приводил Гена Марту, Васька слегка рычал на неё. Взгляд у Марты при этом виноватый, просящий, умоляющий – лезет в самую душу. Я дала кость – она тут же сгрызла. Гена всё смотрел телевизор: в верхней палате думы тоже коммунистов большинство, Собчак негодует. Ещё Гена звонил Чусовитину: Петя хандрит, скоро, мол, помру, тяжёлый воздух в мастерской, кругом машины, газ, купили они с Валей очиститель воздуха за 200 000 рублей – не помогает, надо ехать в деревню… (У Пети огромная скульптурная мастерская – 1-й этаж с подвалом на Пресненском валу.)

Я к 12 ночи закончила печатать черновик статьи. Гена успел поспать, встал, его отчего-то тошнило. Я читала ему статью, сделал замечания, в целом одобрил. Потёрла ему морковь с сахаром (любимое блюдо), ещё возилась на кухне – и легла уже в 3. Гена всё читал, свет у него горел…

24 января. Среда

Всё пыталась встать – и засыпала снова. Встала уже в час дня в хорошем настроении (оттого, что вчера начерно напечатала статью про Михаила Фёдоровича). Решила даже сегодня наконец поголодать. Гена пошёл в холодный зал, смотрел, писал свою «Коммуналку». Я на кухне готовила ему еду, кормила зверей. Звонила в «Советскую Россию» – что привезу пожертвования от Т. Баженовой из Питера, чтобы заказали мне пропуск. Звонила ещё в Мосэнерго – почему не приходит счёт (велели ждать). Гена чистил тротуар, завтракал.

Я после двух поехала в «Советскую Россию», отдала им 50 000 рублей от Тани Баженовой, и потом – там же, рядом – домой (на Ленинградском). От голодания разболелась голова, пила анальгин. Нашла членский билет Гены и поехала на Арбат в Союз журналистов платить взносы. В мастерскую на Таганку вернулась в шестом часу – и никак не могла попасть в дом: стучала и в дверь, и в окно… А до этого ещё звонила по телефону-автомату без монеты (через дорогу на углу) – нет ответа. В общем, разозлилась, залезла на скамейку и бросила снежок через забор в окно зала. Гена наконец услышал, открыл. Устроила ему разнос.

Опять пила анальгин от головной боли. Гена подлизывался. Кормила его. В углу кабинета, у арки, он поставил для меня стол у окна, и я села работать над статьёй с грелкой в ногах. Головная боль всё никак не проходила, какой-то озноб, пришлось выпить ещё «Спазган». (Вот чем оборачиваются большие перерывы в голодании, ведь год назад, когда я голодала на работе сутки через трое, такого не было.)

В 9 вечера пришёл Шульпин (сначала позвонил). Смотрели они с Геной детектив по ТВ, новости, потом пили сами чай и пошли в зал смотреть картину. Гена сегодня нарисовал там новую фигуру – бахаиста, они спорили. Гена стал рассказывать о бахаизме, стал звать Шульпина в субботу на сбор бахаистов, но Шульпин отказался. Снова они смотрели новости, рассуждали уже о политике. Гена: «И что делает сейчас Колесников, который получил маршальские звёзды?!» Потом Гена меня попросил чуть постоять, попозировать. Я постояла немного, но в зале холодно, голова всё болела, тяжело, Гена меня отпустил.

Приводил Гена Марту в дом греться – Васька шипел на неё, Шульпин брезговал ими (хотя и меньше, чем Петя Чусовитин). Шульпин ушёл в полночь. Гена ужинал, всё хвалил своего бахаиста, нарисованного в «Коммуналке» (теперь, мол, понял главное в картине). Ушёл опять в зал работать, а я вскоре легла спать.

25 января. Четверг

Утром Гене не спалось, пришёл, разбудил и меня, стал вспоминать своё студенчество. Рассказывал о Лёше Смирнове, о его полной раздвоенности на последнем курсе (диплом делал – «Атомоход „Ленин“», а для себя рисовал «Продажу трупиков»). Я этого богемного Лёшу Смирнова видела тоже, ещё до Гены – он был другом Алёны Басиловой, не раз приходил к ней при мне.

Завтракали, я разговелась после вчерашнего голодания, и в самочувствии, и в настроении – обновление! Из окна зала любовались нашим заснеженным двориком, нашей Мартой, освещённой солнышком. Она сама непосредственность – и в ожидании, и в преданности. Гена делал с неё набросок из окна, говорит: «Да, я как раз мечтал о таком доме… Оденься потеплее, походи по двору, посмотри на крышу – там такие голубые тени, такой глубокий снег, полюбуйся, ты такого никогда не видела…»

И за обедом потом продолжал рассуждать о доме, о местности, как быстро всё стало родным, своим. Я говорю: «Тут душа прикипает, вот уже и Шульпина сюда тянет, ходит постоянно. А представь, в старину… во-он из того окошка напротив, из господского дома, орут в наш флигель… „Егор! Запрягай мерина! Хозяйка на рынок собралась!“» – Гена: «Да тут рынок, поди, на площади был у собора… Надо Лужкову написать – пусть тут рынок восстановит…»

После обеда Гена с Васькой снова на боковую. Я – кухня, посуда, передвинула чуть вчерашний стол в кабинете, освободила проход к окну. Гена встал – я стала требовать убрать два старых велосипеда из кабинета на чердак, мешают, они остались ещё от Никифорова, прежнего хозяина мастерской. Гена: «Что ты рычишь, как лев? Почини лучше мне боты…»

Пришлось сидеть, чинить пятки в войлочных чунях в его китайских ботах. Гена ждал, чтобы идти в них в Охрану памятников. Привёл в дом Марту, она сразу вылизала все Васькины чашки, крутится, как юла. Васька урчит, лапой на неё замахивается. Гена взял Марту на руки, она сразу успокоилась – так всегда. Гена: «У меня никогда не было собаки, только в детстве, в Омске, Рекс был ещё до войны. Потом мы уехали, его бросили. И, представляешь, вернулись после войны, а он к нам пришёл! Хотя мы жили уже в другом месте». Потом Гена принёс брошюрку «Лирика 40-х годов», читал мне вслух «Тёмную ночь», другие стихи, восторгался. Я всё чинила ему чуни, а он: «Настроение какое-то тяжёлое, поедем вместе в Охрану памятников…»

Пошли уже в 4 часа дня на метро – доехали до «Новокузнецкой». Там на Пятницкой пришли в Охрану памятников к Оксане Михайловне. Оказалось, что за печать на кальке «Согласовано…» надо платить 680 000 рублей (?!). Ошарашенный Гена пошёл с просьбой к начальнику Булочникову, и тот написал резолюцию, чтобы печать поставили бесплатно! (Вот власть настала – справедливее не бывает!) За калькой с печатью велели приходить 1 февраля.

На радостях от такой удачи решили погулять. Шли по Пятницкой – через мост, через другой – на Красную площадь. Потом впервые зашли в новую Иверскую часовню, хор пел «Господи, помилуй, Господи, помилуй…», от свечей в руках молящихся (в основном молодых) дрожали лики икон. Снаружи часовня с позолоченными скульптурами святых очень нарядна.

Пошли к Тверской улице. Я объявила план: Гене ночевать дома, на Ленинградском, вызвать слесаря, чтобы заменил смеситель над раковиной в ванной. Он течёт уже полгода или год как Ниагарский водопад, приходится перекрывать весь стояк. Новый смеситель уже давно куплен. Гена согласился. Поехали вместе домой на Ленинградский. Там рядом с домом в диспетчерской сделали заявку (они велели ещё утром прийти, чтобы было наверняка). Пришли домой. Покормила Гену, чем могла. Он остался ночевать, а я поехала в мастерскую на Таганку.

26 января. Пятница

Гена ночевал дома, на Ленинградском. Я ему звонила в 8 с Таганки из мастерской, разбудила, он ходил в диспетчерскую ЖЭКа за слесарем, сделал ещё одну заявку, обещали до обеда прислать слесаря. Он вернулся домой, снова лёг в зале, стал ждать. Звонил ему Володя Щукин, что сегодня вечером выступает по 2-й программе ТВ.

Я с Таганки из мастерской тоже звонила в диспетчерскую, мне уже ответили другое – что слесаря до обеда не будет, так как все они «на аварии». Звонил мне Тактыков, сказал, что дом наш на Столешниковом уже полностью сломали. Кормила Марту, Ваську. Опять звонила Гене – слесаря нет. Очень радовала меня моя маленькая кухня, устроенный на днях там порядок, чистота: бордовые «шторы-ришелье» маминой работы у входа в большой зал, столик с мраморной плитой, линолеум на полу под старинный паркет. Думала про себя: был просто проход «чёрт-те что», а стала уютная кухонька «чёрт знает что»!

Гена опять мне звонил из дома, устал уже ждать слесаря, велел мне приехать и самой этим заниматься. Поехала. На Ленинградский приехала в 3 часа дня, Гена уже потерял надежду на появление слесаря. Но я снова пошла в диспетчерскую. И услышала опять прежнее – что все слесари на авариях… у вас же нет аварии… что вы нервничаете?.. ждите… придут часов в 6–7 вечера…

Вернулась домой. Покормила Гену. И он вдруг решил не ждать слесаря, а сам менять смеситель. Стал воду на трубе перекрывать и… сломал горячий вентиль. Взялся за холодный – то же самое, сломался. Снова ждали слесаря. Звонил опять Щукин, разыграл Гену: «Слесаря вызывали? Так не ждите, не придёт!» Оказалось, что Володя с кем-то сегодня собрался к нам в гости на Таганку. Потом мы смотрели Володю по ТВ – как он в храме поёт, как пластинку свою записывает. Решили, что времени уже много, ждать слесаря бесполезно – и около 8 ушли расстроенные, поехали на Таганку в мастерскую. Шёл приятный снежок.

Подходим к мастерской – а тут что-то непонятное. Васька сидит, орёт на заборе. Открываем парадную дверь, заходим, включаем свет – на полу раскидан лук, картошка и проч. Марта орудует в доме (а должна быть во дворе). Дверь в зал открыта, из зала дверь в пристройку тоже настежь, и дальше распахнута дверь в наш двор – всё настежь… Состояние жуткое, холодок по коже… Кто-то залез… Гена мне: не ходи, может, они ещё тут… Сам первый прошёл по комнатам, там всё нормально. Потом вышли во двор. Темно. Следы на белом снегу привели к дальнему забору и большому дереву за ним. Всё стало ясно: «воры» забрались по дереву на край крыши пристройки, спрыгнули во дворик (не побоялись лая Марты), разрезали сетку, выбили дверь, прошли через пристройку в зал, но дальше увидели обжитое место и идти побоялись…

В общем, стресс ещё не улёгся – пришёл Володя Щукин со студенткой Леной (оказалось, что они лишь сегодня познакомились). Пили чай, кофе, Гена делал с гостей набросок, рассказывал про Польшу, про концлагеря. Наконец Володя не выдержал: «Я принёс ружьё, оно должно выстрелить…» И достал свою гитару. Мне в этот раз очень нравились его песни, особенно «Красною кистью рябина зажглась» на слова Марины Цветаевой. Очень поднял мне настроение после пережитого стресса.

Ушли они в 11 вечера. Гена ещё чистил тротуар – снегу намело. А я всё ходила, опьянённая мелодией песни Володи, чувствуя в душе какую-то радость гармонии и благодарность судьбе за всё и за всех…

27 января. Суббота

Гена всё-таки решил сегодня идти на конференцию бахаи, куда его (и меня) пригласила Гращенкова. Поэтому встали по будильнику в 8:40, совсем не выспались. Холодно, зевота, побаливает горло. Гена чистил тротуар, намело сугробы за ночь. Завтрак, торопились. Ушли уже через час.

Ехали на 20-м трамвае до «Пролетарки». Искали на Волгоградском проспекте дом 7, клуб «Стимул». Там в небольшом зале приветливые люди. Координатор – молодая беременная, доктор геолого-минералогических наук, родом из Баку (это я узнала потом) – Рейхания Касимова. Живая, контактная, училась на курсах бахаи в Англии.

Дали нам несколько бумаг: план конференции, слова песен, ноты, ручку. Тема конференции – «Искусство бахаи». Сначала было человек 15, подходили ещё люди. За фортепьяно сидел, играл молодой профессионал. Пели, читали молитвы. Потом все представлялись – кто из какого города, из какой страны. Был негр, индиец, перс из США (родившийся в Таджикистане), еврей-гитарист Гельман, татарин, украинец, якутка, скульптор Дудник, какой-то правозащитник-зануда… Гена сидел, рисовал, я старалась всё запомнить, записать. Думала, что Гена представит нас обоих, но мне объяснили, что «перед Богом каждый за себя отчитываться будет». Я сказала, что мы любим Толстого, и тут же услышала в ответ, что Толстой очень ценил учение Бахауллы. Гена тоже представился, приглашал в свою мастерскую.

Потом был обед. Давали быстро разваривающийся американский суп в стаканчиках, какой-то сок… Мы хотели уйти, но Рейхания сказала: вам платить не надо, вы гости.

Пришлось остаться. И зря… После обеда «координатор по искусству» (художник-татарин) развесил на верёвке бумажных птичек, какие-то завитки и проч. И дальше началась его демагогия про искусство. Противно, скучно, мы засыпали… Насилу дождались конца и ушли. Удачно по дороге купила яблок по 5 000 кг. Опять три остановки на трамвае. Приехали. Сначала зашли к Ардимасову Олегу Ивановичу в соседнюю мастерскую художников за нашим забором – не видел ли он вчера чужих людей в нашем дворе из своего окна на 2-м этаже. Он поохал, посочувствовал, что к нам залезли, но его самого вчера не было. Мы дали ему свой телефон (у него в мастерской вообще телефона нет).

В мастерскую пришли в 5. Поели. И вдруг идёт Ксения Белова, красивая, нарядная. Через две недели едет в Англию на стажировку, будет жить, наверно, у Толстых (великосветское общество, дружат с принцем Чарльзом). Пили чай (она принесла кекс, сухофрукты). Гена всё ей толковал о бахаи, но она «за корни», спорили. Гена устал, ушёл к себе подремать. А Ксеня мне рассказывала о своих «мэнах» – о женихе – принце Катара Насере, об Эрике-американце и проч. Долго болтали. Проснулся, пришёл Гена, опять пили чай. Ксения звонила брату, Гена стал и с братом спорить по телефону о бахаи (тот назвал их шарлатанами).

Ксения ушла уже после 10 вечера. Такая чудная зима, сугробы по колено! Тихо, безлюдно, сказочный снежный край! Гена чистил тротуар, Марта носилась по сугробам, Васька сидел у калитки. Волшебство…

28 января. Воскресенье

Утром около 10 – вдруг стук-гром во входную дверь прихожей (а это третья, последняя дверь с улицы). Гена вскочил, подбежал, открыл – стоит огромный якут: «Я Жора, Георгий, земляк Ларисы, разыскиваю её…» (Лариса – подруга бывшего хозяина этой мастерской Никифорова). Оказалось, что уличную дверь нашу этот Жора так сильно дёрнул, что слетел запор. Гена с ним объяснился, тот даже не знал, что Никифоров умер уже больше года назад. Якут ушёл. Гена лёг опять. Я тоже ещё дремала.

Встала в 12. Не покидают впечатления вчерашнего дня – думалось о бахаистах. Потом – кухня, кормёжка зверья, ходила за хлебом в булочную. Встал Гена, кормила его. Сама решила сегодня голодать и поехать домой на Ленинградский. Ушла около трёх дня.

Как всегда – по дороге магазины, купила творог у торговок на «Белорусской» – и домой. Полила цветы, разбирала бумаги в своём столе. Попалось одно из последних писем мамы, всё всколыхнулось в душе. Никак не могла дозвониться до Гены в мастерскую на Таганке. Пришла Нинка, дала мне два солёных огурца. Она якобы была в мастерской на Таганке – стучала, стучала, но ей никто не открыл.

После Нинки я забеспокоилась и позвонила в «Кант» на вахту. Дежурила Людмила Яковлевна, она видела из окна, что Гена с собачкой недавно выходил из дверей мастерской. Сам Гена мне позвонил уже вечером. Оказывается, он прикручивал решётки к дальнему забору, чтоб мальчишки больше не смогли залезть в наш двор и попасть в наш дом. Потом ходил с Мартой куда-то на Большую Коммунистическую, принёс трубы, прикрутил их тоже.

Пока прикручивал, увидел за забором женщину у мастерской художников-соседей, она стояла, курила. Разговорились. Оказалось, что она жила раньше в этом доме (наших соседей-художников), теперь живёт на Библиотечной улице, недалеко, но её манят сюда воспоминания – так тут было хорошо. Из мастерской вышел как раз Слава Туренко – Гена ему рассказал, как к нам позавчера кто-то залез. В общем, в дом Гена вернулся со двора уже в 8 вечера и мне позвонил. Я упрекала – почему не позвонил раньше, заставил меня волноваться, да и Нинка не достучалась, и часы ещё у меня остановились (мол, плохая примета). Гена смеётся: «И ворона летела – на дерево не села…»

Потом по телефону спорили опять о слесаре – я собиралась завтра снова сделать заявку, дождаться слесаря. Гена этого не хотел. Но потом пообещал завтра сам приехать домой на Ленинградский и поставить новый смеситель.

Наконец я взялась за работу, стала печатать чистовик – статью про Михаила Фёдоровича. Печатала медленно – с ошибками-исправлениями, закончила уже в час ночи. Довольная своим текстом, довольная, что легко голодала, что нет головной боли, легла спать.

Гена вечером в мастерской в одиночестве смотрел телевизор, звонил ему Шульпин. А ночью, когда уже лёг, ему звонил Петя Чусовитин. И, как обычно, метафизическая беседа до 5 утра. Петя считает, что душа есть лишь у избранных, её надо воспитывать, и она умирает с человеком. Гена спорил, что душа остаётся и в творчестве, и в делах человека…

29 января. Понедельник

Гена ночевал в мастерской на Таганке, я – дома, на Ленинградском. Отоспалась, встала поздно, разговелась после вчерашнего голодания и в 1-м часу поехала на работу за справкой для отдела субсидий. Наш вычислительный центр в районе метро «Аэропорт» относился к «почтовому ящику» (п/я – секретная служба). Вычислительные машины отключили уже почти год назад, у большинства работавших теперь вынужденный отпуск, но время от времени небольшие деньги выплачивают. Получила справку, видела там кое-кого из сотрудников, сказали, что к 15 февраля обещают выдать очередную часть зарплаты.

Когда вернулась обратно домой на Ленинградский, уже приехал Гена, будет менять смеситель над раковиной в ванной комнате. Для начала мы решили сами перекрыть воду в подвале, впервые спустились туда (дом большой, 8-этажный, сталинский). С трудом Гена там перекрыл какие-то два вентиля, весь перемазался. Но когда мы поднялись к себе на 6-й этаж, то обнаружили, что вода из крана бежит по-прежнему (т. е. не там перекрыли). И Гена решил менять смеситель прямо под напором воды.

Начал выкручивать прежний смеситель – брызнула фонтаном вода из обеих труб, сразу залила пол, струя била прямо в стену. Мы растерялись – сдерживать ли фонтан, или пол вытирать, чтоб не залить соседей внизу… И вдруг ещё Гена обнаруживает, что новый смеситель не подходит – другая нарезка, надо долбить стену, обнажать трубу дальше. Ужас…

Я стала звонить в ЖЭК – что у нас авария, заливает. Вскоре пришли два слесаря, Гена им сбивчиво: «Я там в подвале перекрыл какой-то кран, а вода всё равно течёт…» («Охмурять» водопроводчиков прямо его призвание.) Но те невозмутимы. Гена повёл их в подвал, показал. Они сами там что-то перекрыли, сказали, что придут через час, и ушли. Мне надо было в отдел субсидий – отдать справку, надо было ехать в мастерскую на Таганку – варить обед, и Гена меня отпустил. Сам стал ждать слесарей.

Как он потом мне рассказал, вскоре звонок в дверь. Открыл – стоит молодая красотка: «Не хотите ли поправить здоровье?» Гена: «Платно?» – «Естественно». – «Нет, тут инвалиды живут» (закрыл дверь).

Через час пришёл слесарь, уже другой. И запросил за установку нового смесителя… 100 000 рублей. Гена: «Да вы что?! Я буду жаловаться». – Тот: «Я свою работу знаю, я сегодня ещё ничего не заработал». – Гена: «Да у меня пенсия всего 200 000!» – Тот: «И моя мать 200 000 получает». – Гена: «Вот вы ей и расскажите, как грабите старика». – Тот своё: «Тогда сделаю заглушку – совсем не будете пользоваться…» – «Как так?!»

В общем, кончилось тем, что слесарь положил прокладку на выходе трубы, чтобы не текло на стену, подключил воду и ушёл. А из крана, из старого смесителя, вода так и хлестала. Гена сам как-то пытался заменить кран – ничего не вышло. Я звонила ему уже из мастерской, психовала, мол, знала, что ты сам ничего не сделаешь. Он оправдывался: «Ну я же не могу платить 100 000 рублей».

Но тут вскоре пришла Нинка к нему в гости – и он заставил её помогать. Нинка держала клеёнку, чтобы вода текла в раковину, а Гена отсоединил старый смеситель от горячей трубы. Нинка всё причитала: «Ой, горячо, ой, не могу…» (это Гена потом мне рассказал). Но опять беда – отломился и застрял глубоко в трубе уголок старого смесителя – мешал вкручивать новый…

Нинка ушла. Гена позвонил мне на Таганку: «Если хочешь помочь – приезжай».

Я быстро собралась, поехала к нему домой на Ленинградский. Была там уже около 10 вечера. Кругом грязь, гора щебёнки, лужи на полу. На кухне на столе полно винтов, вентилей, шурупов, крючков разных. Гена до меня опять ходил к слесарям, просил перекрыть воду. Те матерились, мол, да заливай всех на фиг, всё равно будешь платить… Гена им: «Эх вы, русские люди, как поступаете со стариком…» (Так и не стали они воду перекрывать.) Гена ещё до меня ковырял стену, чтобы добраться до уголка, до поворота горячей трубы. Временно поставил заглушку.

Я, когда приехала, его покормила. Потом он долго искал замену – другой уголок для трубы – искал и дома, и во двор куда-то ходил. Я дико устала от хронического стресса, пила чай, слушала «Свободу» (умер И. Бродский, читали его стихи, очень понравились). Наконец, уже в 1-м часу ночи, Гена откопал где-то в своих закромах-ящиках нужный уголок для трубы. Обрадовались, принялись за дело. В доме все уже спали, напор кипятка усилился. Гена весь в поту, в грязи. Так под напором кипятка и вставлял новый уголок и новый смеситель – регулировал разводным ключом – то один край подтягивал, то другой…

Сделал! Герой! Признались друг другу, что ни он, ни я уже не верили в успех! Я убрала основную грязь, повесили зеркало, полку. Гена мылся, лёг около 3 часов. Я долго ещё всё разбирала, обнаружила, что теперь вдруг стал течь кран на кухне (расшевелили трубы). Легла уже в 5.

30 января. Вторник

Спали дома на Ленинградском. Я уснула уже в 6, встала в 1-м часу дня. Гену ещё утром будил, звонил Петя Чусовитин: «Русский музей привёз выставку, хочешь со мной пойти?» Гена ему: «Я так „высоко“ не мыслю…» – «Ну, когда будешь так мыслить, позвони мне…»

В ванной тихо, новый смеситель хорошо закрывает воду, душа успокоилась. Ходила в ближайший магазин на ул. Расковой. А когда вернулась, Гена уже проснулся, встал. Смеялись, он говорит: «Я проснулся от того, что услышал, как железо моё во дворе воруют…» – «А я проснулась и в темноте всё искала выключатель в изголовье…» (То есть обоим казалось, что ночуем в мастерской на Таганке, отвыкли уже от дома.)

Завтракали. Гена решил заодно починить кран на кухне, который тоже стал течь, хотя бы прокладки поменять. Звонила подруга из соседнего дома Наташа Иванова – просит наши подписи за выдвижение Зюганова в президенты (пообещали зайти к ней на работу – на почту). Я ходила к «Белорусской», отдала справку и документы в отдел субсидий, вернулась домой. Гена уже поменял на кухне оба крана (хотя и старые, но не текут). Разрешил мне и сегодня ночевать дома – постирать, починить ему одежду и собрать вещи (4 февраля едет в Красноярск на 80-летие отца).

Вышли из дома вместе уже в 5:30 вечера. Гена торопился на Таганку в мастерскую. Я купила ему хлеба, пепси, пряники. Он велел мне за него расписаться у Наташи за Зюганова. Расстались на троллейбусной остановке.

Я пошла в 40-е почтовое отделение – расписалась у Наташи за себя и за Гену в подписном листе за Зюганова и вернулась домой. Занималась домашними делами – стиркой, починкой. Всё ждала звонка Гены с Таганки из мастерской, но он долго не звонил. А когда позвонил, заявляет: «Сколько можно по телефону болтать? Полтора часа дозвониться не мог – занято было». (Оказалось, что шутит, что по рассеянности набирал номер своего же телефона на Таганке, пока не опомнился.)

31 января. Среда

Утром мне домой позвонил Гена с Таганки, рассказал, что у Славы Ананьева отобрали в Подмосковье комнату, вещи его снесли в подвал, а сам он остался со своими рукописями-стихами на улице. Всё это Слава сообщил Гене по телефону и попросил адрес мастерской на Таганке.

Я из-за разных волнений, ситуаций снова отказалась от голодания. Из дома на Ленинградском поехала сначала в «Инкомбанк» за деньгами, заходила в магазин «Диета» и в мастерской на Таганке появилась около трёх часов дня. Гена уже наработался – притащил тяжёлые металлические решётки к дальнему забору, где большое дерево, хочет и их добавить, «нарастить» на забор для большей надёжности, чтобы мальчишки-хулиганы не лазили в наш двор.

Увидев меня, сразу заныл, что у него «давно сосёт», что все голодные. Конечно, везде опять беспорядок (два дня меня не было), грязное Васькино блюдце стоит почему-то на обеденном столе… Убирала, мыла, кормила. За обедом разговор о Набокове (я читаю его перед сном). Он считал Репина бездарным, а Бакста – талантливым. Откуда такая эстетика? Гена: «Это студенческие оценки. Репин великий. Он создавал большие произведения, сумел наладить свой быт… Объективно бездарен тот, кто ничего не может создать…»

Потом мы – во двор. Поднимали и ставили на забор две большие тяжёлые решётки. Я смеялась: «Когда мы женились, мы не договаривались, что я буду таскать тяжёлые решётки, ты говорил, что ты художник и я тебе должна в этом помогать». Гена: «Ни фига! Мы договаривались, что ты будешь помогать мне во всём, а художник я и без тебя…»

Но… такая отрада кругом: сад в белом снегу, голубое небо, Марта прыгает, играет. К нам, к забору (со стороны «Канта») подошли ребята, студенты из академии Глазунова, глину мы им недавно как-то давали. Попросили разрешения оставить рулон кабеля в нашем саду до вечера (видно, где-то стырили). Гена разрешил. Решётки мы поставили, Гена стал их укреплять, а меня отпустил греться и готовить ужин. Потом, через час, приходит и рассказывает, что с большим трудом затаскивал на забор ещё одно тяжёлое ограждение. Потому что… совсем забыл, что я в доме и могла бы помочь. А когда вспомнил, то ограждение показалось сразу ужасно тяжёлым, но оно уже было поднято, стал его проволокой приматывать.

Потом мы снова пошли во двор. Гена ломом отдирал от других принесённых решёток тяжёлые основания, подняли наверх ещё три оградки. Я опять замёрзла, ушла греться. Чистила картошку, варила кисель. Вернулся Гена. Говорит: «Надоело трудиться, просто стоял с Мартой в саду, любовался природой, как в детстве». Потом они с Мартой чистили тротуар, привёл её в дом. Васька уже меньше на неё шипит. Ели жареную картошку. Гена смотрел по телевизору «Гибель „Титаника“».

Я наконец стала разбирать ёлку, завтра уже 1 февраля. Снимала, раскладывала по коробкам игрушки. Гена помог их убрать на полати в прихожей. Ёлки отнесли в зал. Гена лёг спать в полночь.

Я всё как-то волновалась – что покупать, как Гену собирать в дорогу в Красноярск. Откуда лучше ехать на вокзал (чтобы что-то не забыть) – из дома с Ленинградского или отсюда, из мастерской. Живём как-то нелепо на два дома…

1 февраля. Четверг

Встали уже в 1-м часу дня. Гена вскоре позвонил в президентскую комиссию, ему велели звонить в Министерство культуры, туда новости, мол, быстрее поступают. Дозвонился. И вдруг – неописуемый восторг! Ещё 29 января подписан указ о наградах! (Это когда мы как раз ставили дома смеситель.) Какая радость! Даже Васька почувствовал – стал бегать и прыгать, как когда-то дома на Ленинградском. (Здесь, на Таганке, он каким-то серьёзным стал, никак не привыкнет.) Гена разволновался, возбудился. Стал звонить, звать гостей, отметить надо это дело – звание заслуженного художника России! Дозвонился Шульпину (вечером придёт). Звонил Чусовитиным (нет), Коле Круглову (нет), Лере Овчуховой – она говорит: «Обычно звания дают прохиндеям и тем, кто у кормушки, но тебе дали заслуженно, поздравляю». Ещё Гена звонил Максину (нет), Тане Клячко (нет), ещё кому-то… Хочет собраться в Чечню, мол, надо поехать, сделать там тоже хорошую серию. Узнал ещё по телефону, что указы о званиях печатают газеты «Культура», «Российские вести» и «Собрание законодательства Российской Федерации».

Завтракали наконец. У Марты в палисаднике как блокпост. Стоит неподвижно за сугробом, нос в снегу, смотрит на окно кухни. Как увидит сквозь стёкла Ваську на подоконнике – сразу: гав-гав… А он тут уже ей отвечает, рычит: гу-у-у, гу-у-у… (Смешные, замечательные.)

После завтрака Гена собрался ехать в Охрану памятников. На радостях никак не могли найти его шапку (на пол завалилась). Уехал уже около 4-х. Я дозвонилась Бочаровым (Коля, может быть, придёт вечером), дозвонилась Вале Чусовитиной (их с Петей тоже позвала).

Ушла в магазины. Потратилась прилично. А когда вернулась, Гена уже чистил тротуар, а в доме был Шульпин – пришёл поздравлять. Гена мне рассказал, что в Охране памятников калька была уже готова, денег с него не взяли, что он отнёс кальку в Москомзем. Там посчитали общую площадь нашего участка – 500 кв. метров (Гена удивился, что так много). Посчитали, что налог платить нам около 130 000 рублей в год (а мы-то боялись миллионов…).

Я скорей на кухню, готовить застолье. Постоянно кто-то звонил по телефону, я и отвечала, и сама тоже звонила, приглашала, но четверг, рабочий день, все заняты. Звонил и Гена знакомым, друзьям. Кто-то хотел прийти сегодня, кто-то обещал завтра…

В 9-м часу вечера приехал Петя Чусовитин. Сели вчетвером за стол, выпили немножко коньяку, пепси. На столе лежали мандарины, жареный арахис, пряники, конфеты, крекеры, халва. Пили чай, кофе. Петя, конечно, разглагольствовал о том, что абсолютно равнодушен к наградам («в отличие от Доброва»), что звания не отражают степень таланта, а лишь генерируют спесь… Конечно, начались споры. Вскоре пришёл Слава Коротихин с игристым вином, ещё выпили. Слава, как всегда, фотографировал. Немного пели, но в основном – разговоры о политике, о переизбрании руководства Союза художников и т. д. Оживлённая, бестолковая, но и бесконфликтная беседа. Гена больше молчал, а если что и говорил, то, как всегда, невпопад. Гости ушли уже в первом часу ночи.

Гена их чуть проводил и вернулся. Стал звать меня за рельсами на Большую Коммунистическую. Пришлось идти. Ходили три раза, привезли три тяжёлых куска рельса, даже тележка покривилась. Затащили их во двор. В дом вернулись уже в 2. Уснули уже в 6-м.

2 февраля. Пятница

Спали мало, проснулись в 9. Гена досадовал, что вчера чистил-чистил тротуар, а ночью уборочные машины опять снег подгребли к нашему дому. Пришлось снова чистить. Позавтракал и уже в 10 поехал на Большую Садовую в редакцию «Российских вестей». Но указ о званиях там ещё не печатали, велели звонить через неделю. Он поехал домой на Ленинградский. Рядом с домом у театра «Ромэн» (где Гена работал пожарником больше 20 лет назад) он встретил знакомого цыганского актёра-гитариста Гучина. Теперь Гучин стал бутафором, рисует портреты цыган в костюмах XVIII–XIX веков (срисовывает с Боровиковского) и… спивается. Спрашивает Гену: «А ты не квасишь?» Повёл Гену в свою мастерскую в цыганском театре – большая, светлая, но жутко грязная комната. Рассказал, что умер Рощинский, поляк (его все звали Францевич), который много лет делал обувь актёрам. Долго говорил Гене про свои галлюцинации: «Хотел в ванной помыться, а там в углу 2-метровая женщина в телогрейке снимает платок. Я постучал соседям, мол, это ваша гостья? Они пошли в ванную – никого… А то в коридоре девушка голая в прозрачной одежде начала раздеваться – я испугался, убежал, сел в троллейбус и катался с 11 утра до 12 ночи…»

Потом Гена зашёл домой, позвонил мне и поехал обратно на Таганку.

Вернулся он в мастерскую около трёх. Я варила картошку, жарила рыбу. Вскоре пришла Вера Николаевна, принесла, подарила пять пачек чаю (дефицит). Обедали втроём. Гена устал, прилёг. Вера Николаевна села с ним рядом, что-то ему говорила, говорила, пока Гена не задремал. Тогда мы с ней собрались и вместе пошли на метро. По дороге Вера Николаевна признавалась: «Меня манит в ваш дом, к этим стенам, в эти комнаты, они напоминают мне помещичью усадьбу…»

Я поехала к Фатиным, чтобы записать на диктофон послание тёти Нюры для Михаила Фёдоровича (она родная сестра его матери, опекала его, сироту, с детства). Там меня уже ждали – и Галя (двоюродная сестра Михаила Фёдоровича), и её дочь Олечка, и Саша (Олечкин сын). Олечка всех фотографировала, а тётя Нюра наговорила в диктофон послание. Всё это повезёт Гена в Красноярск отцу на 80-летие. Пили ещё чай. И, как всегда, они надавали мне полную тележку и вещей, и гостинцев (я им тоже привезла баночку своей тыквенной каши).

В мастерскую на Таганку вернулась уже в 8 вечера. Гене без меня звонили, хотели прийти и Бочаров, и Шульпин, и Ксения Белова, но он уже думает об отъезде, договорился о встречах с ними после возвращения из Красноярска. Опять мы дважды съездили на Большую Коммунистическую улицу за трубами. Ели тыквенную кашу, Гена её любит, очень хвалил. Смотрели четыре тоненькие книжки – брошюры о мудрецах, которые я сегодня купила (и себе, и Вере Николаевне) в соседнем книжном магазине «Ренессанс» по 400 рублей (Диоген, Эпиктет, Марк Аврелий, Паскаль).

Ночью во дворе долго лаяла Марта, не давала спать.

3 февраля. Суббота

Отсыпались. Звонила моя Тамара, поздравляла Гену со званием, обещала ему компенсировать часть затрат на поездку в Красноярск, когда он вернётся. Звонила Ксения Белова, хочет прийти, попрощаться, так как уезжает на три месяца в Лондон делать диплом (заканчивает Историко-архивный институт). Звонила Галя Фатина, что Олечка уже напечатала вчерашние фотографии и я могу приехать их забрать. В общем, суматоха какая-то уже с утра. За окном в палисаднике среди сугробов бегают Марта с Васькой. Васька прыгает на подоконник, Марта начинает яростно лаять на него, а Гена дразнит Марту косточкой – протягивает из форточки на кухне, но та боится подойти из-за сугробов…

В 3-м часу дня пришла Ксеня, принесла вино, кекс, дорогое печенье двух сортов. Сели за стол, выпили за звание Гены. Ксеня прекрасно выглядит, рассказывала о своих увлечениях «мистикой символов», книжки нужные разыскивает, покупает. Стала советовать Гене рисовать портреты новых русских, которых тоже «дьявол мучает, и они страдают». Гена: «Да у меня нет ни одного знакомого нового русского». Пока они разговаривали, я собирала в тележку разные вещи Гене в дорогу, чтобы отвезти их домой, на Ленинградский: мы решили всё-таки завтра ехать на вокзал из дома. Ксеня ушла около 4-х. Вскоре и я со своей тяжеленной тележкой двинулась на метро – поехала домой на Ленинградский.

Дома стирала, заряжала диктофон, бегала в магазин за пепси-колой (Гена просил в дорогу 3 бутылки на 3 дня), звонила Варе Пироговой, она искренне порадовалась за Гену, за звание, хотя и сама художница. Потом я поехала к Фатиным за фотографиями, они опять мне дали и чаю, и печенья, и лекарство «от живота» Гене в дорогу, и какую-то клеёнку…

В мастерскую на Таганку вернулась уже около 9 вечера. Как всегда, насилу достучалась – и в окно, и в дверь колотила… Гена услышал наконец, открыл, пришлось делать выговор. Готовила ужин, сели кушать – и идёт Шульпин. Новое стихотворение Гене написал с эпиграфом: «Поскольку ты в заслуженной броне, удары выдержишь вполне». И дальше как обычно у него – высокая искусственная рифмованная смесь «Эдема – Вифлеема…», «чувств не пряча – стена плача…».

Поужинали втроём. Я возилась на кухне, они в комнате смотрели ТВ, разговаривали. Шульпин ушёл уже в 1-м часу. Гена кормил Марту. Звонила ему Рая-инвалидка – хочет отказаться от завещания своей квартиры какому-то фонду, боится, что её убьют.

Днём без меня Гена перетащил тяжеленную арку к дальнему забору, хочет её завтра там укрепить, вставить стёкла в рамы, чтобы Марта со двора не могла пробраться в палисадник.

4 февраля. Воскресенье

Я встала в 11 утра, а Гена из-за ночной бессонницы спал почти до часу дня. Так что я успела и в булочную за хлебом сходить, и дела на кухне переделать. А за окном кухни за сугробами привычная уже мордочка Марты застыла в ожидании. Выпустила Ваську в палисадник (попросился) – и опять повторился вчерашний цирк: Марта на Ваську лает, но подойти к окошку, к подоконнику, где сидит Васька, из-за сугроба боится.

После завтрака Гена хотел было взяться за вчерашнюю арку – загородить проход Марты в палисадник. Но я была против: надо скорее домой на Ленинградский – собираться, мыться, а вечером уже на вокзал. Из мастерской ушли в 2 часа дня.

Домой приехали в 3. Гена мылся, снова прилёг. Я уже не просила его дарить мне сегодня, 4-го числа, очередной традиционный рисунок: он обещал подарить потом, после Красноярска. Я крутилась на кухне: делала плов, картошку, сосиски, яйца, жарила арахис. Гена просил уложить ему пищу в 3 пакета на 3 дня. Всё это – в тележку. Туда же и подарки: большая коробка виски для Михаила Фёдоровича (которую Ксеня Белова дарила Гене ещё на день рождения), сумочка для Тамары Яковлевны, шоколадки… Гена решил ехать не в сапогах, а в тяжёлых китайских ботах-валенках (боится замёрзнуть). Ещё просил меня написать подробную инструкцию работы с диктофоном, чтобы ему не запутаться. Ещё я исправляла (добавляла) в своей статье о Михаиле Фёдоровиче звание «заслуженный художник» перед именем его сына (Гены). В общем, суетились до последней минуты. Уехали в 7.45 вечера на Ярославский вокзал.

И вот уже поезд № 92 «Лена», находим 11-й плацкартный вагон, своё нижнее место в 1-м купе. Хотим уложить тележку и рюкзак, поднимаем полку, а там весь ящик забит «кирпичиками» топлива для титана с водой. Наверх класть вещи Гена боится («могут украсть») – так всё под столом пока и оставил. Прощались. Простились. Поезд тронулся – двинулся в далёкий Красноярск.

В мастерскую на Таганку я вернулась в 10-м вечера. Кормила Марту, кормила Ваську. («Садись, Вась, напротив, мы ведь теперь вдвоём в доме остались».) Чистила от снега тротуар, разговаривала с дежурной «Канта» Ниной Ивановной, Марта носилась кругами по переулку…

Спать легла около часа ночи. Опять читала «Другие берега» Набокова, восхищалась его умением запечатлеть и события, и обстановку, и чувства свои, и мысли – уметь отразить всё вокруг. Его воспоминания о рождении сына, его радостное чувство перемен и обновления как-то перекликаются и с нашим неожиданным восторгом от получения мастерской на Таганке, с новыми, незнакомыми раньше «берегами»…

5 февраля. Понедельник

Из-за бессонницы встала поздно. Да и куда теперь спешить?.. Вчера Гену проводила в Красноярск на 80-летие отца. Марта уже в палисаднике, перед окном кухни, за сугробом, ожидает завтрака. На градуснике 8 градусов мороза. Звонила мне Валя Чусовитина – она вчера была на Столешниковом переулке и на месте нашей бывшей мастерской увидела… большой котлован, аж комок в горле почувствовала.

Села пить чай – стук в дверь. Открыла – Николай Дмитриевич, завхоз «Канта»: «Вы знаете, что засорилась канализация? У нас вода уже не уходит, а у нас с вами общий колодец. Сейчас слесарей вызвал, надо пробивать, колодец весь забит асбестом». Я объяснила, что Гена в отъезде, ничем помочь не могу, да и асбест этот ещё никифоровский, прежнего хозяина, Гена с асбестом не работает… Но он своё: «Асбест не говорит, чей он… Я Геннадию Михайловичу ещё выскажу…»

Я заполняла книжки по квартплате, звонила в Мосэнерго – сообщала показания счётчика в мастерской. Потом ездила на трамвае к метро «Пролетарская», купила у молдаван яблок по 4 000 руб. (оказались подмороженные). Обратно часть пути шла пешком, потом ехала на трамвае. Вернулась уже в 7-м часу вечера. Кормила Марту, кормила Ваську. Долго разговаривала с Верой Николаевной по телефону, она просила в соседнем книжном магазине «Ренессанс» купить ей ещё три брошюры Эпиктета и одну брошюру «Паскаль». А я её просила дать мне на время пенсионное удостоверение её психически больной дочери Ирины, чтобы я могла бесплатно пользоваться московским транспортом (Ира всё равно не выходит из дома). Вера Николаевна мне рассказывала о своих знакомых в молодости, золотой молодёжи, детях академиков и артистов – об их страшных судьбах. «Сноха Пырьева и Ладыниной, красавица, спилась, убили в лагере. Спилась в лагере и дочка от первого брака исследователя Дальнего Востока Арсеньева. Дочка её знакомой на ул. Вавилова сошла с ума, когда её бросил дружок, секретарь комсомола, с которым она уже жила. Потом, вот, моя Ирка…» (Вера Николаевна тоже жила когда-то на улице Вавилова с мужем-академиком.)

Потом я долго занималась своими записями. А когда легла спать и погасила свет, услышала вдруг сильные удары своего сердца эхом от доски, на которой теперь сплю (чтобы не потерять остатки стройности).

6 февраля. Вторник

Утром не спалось: заботы. Встала около 9 часов. Кормила Ваську, Марту. Сама решила сегодня наконец поголодать. Собралась домой, на Ленинградский. По дороге в метро зашла было в булочную за дешёвыми крекерами (1 810 руб.), а продавщица мне: «Извините, это ошибка, они стоят уже больше 3 000 рублей». На метро доехала до «Белорусской», обычно там на мосту покупала творог подешевле. Но сегодня торговок не было: видимо, разогнали.

Домой на Ленинградский пришла около 11 – и скорей за дело. Замочила бельё Гены, мыла посуду ещё вчерашнюю, что-то чинила, подключала в спальне старый телефон с тормозящим диском (прежний, исправный, увезла в прошлый раз в мастерскую). Для проверки аппарата звонила Вере Николаевне. Мне звонила Тамара Скрябина (художница лаковой миниатюры), хотела денег занять у Гены (?). Потом я стирала, гладила, мылась и т. д. Торопилась обратно в мастерскую.

Вернулась на Таганку в 6.30 вечера. Очень собой довольна, что бодрая (хоть и голодаю), что успела в соседнем книжном магазинчике купить книжки для Веры Николаевны. Ваське дала ужин добрейшая Ольга Ивановна, дежурная вахтёрша из «Канта». Марта получила косточку от меня. Повесила я на кухне на окно новые светлые занавески. Над дверным проёмом кухни прибила портьеры. Позже чистила тротуар у дома, Марта бегала по улице. Но потом (видимо, от голодания и недосыпа) у меня начался озноб. И в 11 уже легла с грелкой. Начала было читать «Защиту Лужина», но эта писательская повторяемость в мелочах (хоть и интересная вроде в подробностях) как-то отталкивает…

Марта лаяла, бегала по веранде.

7 февраля. Среда

Отоспалась (после голодания). Задалась целью – следующий раз голодать 5 дней, проверить волю свою и дух. В комнате холодина. Встала около 10 утра. Разговелась, кормила Марту и Ваську. Любуюсь уютной кухней с новыми шторками, но, главное, с 3-го этажа «Канта» теперь нельзя подсмотреть в окно нашей кухни. Состояние после голодания отличное!

Решила сходить в ближайшую к нам библиотеку Ключевского – на углу Товарищеского и Факельного переулков. Пошла. Переписала там телефон редакции журнала «Собрание законодательства РФ», смотрела свежую газету «Культура». Указа о награждении в газете не нашла, но попался указ о денежной прибавке (10 минимальных окладов) некоторым известным актёрам, в том числе Людмиле Шагаловой (поклоннице Гены). Смотрела ещё газету «Российские вести» – там попалось сообщение о выходе книжки канадца Макса Ройза «Полярник» об Артуре Чилингарове (Чилингаров открывал выставку Гены в Госдуме в прошлом году). Я записалась в абонемент, пошла шарить по полкам, хотела взять почитать Нину Берберову. На букву «Б» её книг не нашла, но попалась проза Андрея Белого («Петербург», «Котик Летаев», «Москва под ударом»). И ещё с той же полки взяла роман Лилии Беляевой «Если хотите посмеяться…» (активистка, приглашала нас когда-то на свои вечера в ЦДЛ). Библиотека уютная, сотрудники приятные и… безбрежный океан литературы.

Вернулась домой. Сразу позвонила Шагаловой, сказала ей об указе в газете о повышении выплат, но ей уже звонили об этом из Министерства культуры. Она очень обрадовалась присвоению Гене звания. Говорила, что никак не могла дозвониться до нас на Столешников – не знала, что мы переехали на Таганку. Долго с ней разговаривали, она плохо видит, но обещала посетить нас на Таганке, когда будет теплее.

Марта за окошком на своём посту за сугробом, когда видит меня в окне, начинает лаять. Смотрела книжку Беляевой – она пытается описать «мир простого человека», но получается как-то искусственно, плоско, бесцельно… Мне позвонила Вера Николаевна, что получила дубликат пенсионного удостоверения Ирины, хочет мне передать. Договорились встретиться у метро «Марксистская», когда она полежит и соберётся. Ещё звонила моя Тамара Маракова, рассказала, как на Рождество повесился их офисный сотрудник из Югославии Джокко, видимо, от ностальгии. Я как-то сразу поняла, что такое война в Югославии.

Наконец позвонила Вера Николаевна – уже выходит из дома. Пошла и я к метро «Марксистская». Встретились, она дала мне пенсионное удостоверение Ирины для бесплатного проезда в транспорте. Опять подарила мне 5 пачек дешёвого чая по 900 руб. и отдала деньги за брошюры – три «Эпиктет» и одну «Паскаль» (каждая по 400 руб.). Я ей подарила красивую открытку. На обратном пути я проехала на троллейбусе одну остановку, зашла в магазины на Таганке, оплатила счета в сберкассе и вернулась в мастерскую около 6 вечера. Слышала, что ночью будет мороз минус 30 градусов, что же делать с Мартой?..

Варила я свёклу, делала постный плов (чтобы рис не пропал), готовила кислые щи (чтобы капуста не пропала). Подумала, что больше никуда не пойду, пока не позвонит Гена… И он звонит в 06:30 вечера из Красноярска! Только и сказал, что «добрался» и «тут все тебя целуют». Я всё топталась на кухне, быстро неслось время. Звонил Шульпин, подтвердил, что ночью будет 25 градусов мороза. Марту кормила уже в полночь, потом занималась своим дневником, записями. Легла в 3. Опять читала роман Беляевой – ощущение такое же, как и от её рассказов: деланость и приземлённость. (Петя Чусовитин как-то сказал: «Женский ум – это хлябь такая…») Подумала, что и мой ум держится лишь на личности Гены, а сама я лишь его часть…

Ещё сегодня по телефону сказала Вере Николаевне, что на месте нашей бывшей мастерской на Столешниковом уже вырыли большой котлован, что у Вали Чусовитиной, которая это увидела, навернулись слёзы. Вера Николаевна мне: «Я бы не стала плакать, у вас теперь мастерская на Таганке лучше, чем была на Столешниковом». Я ей: «Да дело не в том, что лучше… Просто на себе чувствуешь этот вечный закон – „было… и нету“».

8 февраля. Четверг

Спала крепко (из-за холода). Встала уже в первом часу дня – и скорее во двор к Марте – жива, здорова! Кормила её, кормила Ваську. Сама – чай, газеты. На столе – яблоки (хоть и подмороженные), масло, сыр, мёд. Рядом Васька. За окном среди снегов – Марта. В общем, утро аристократки (или помещицы).

Опять пошла в библиотеку смотреть свежую газету «Российские вести». Как я довольна, что открыла эту библиотеку (с загадочной дверью внутри «Интеллектуальный фонд»). В газете разные документы есть, но указа о награждении Доброва опять нет.

Вернулась в мастерскую. Дала Марте кость. Как же она рада! Сколько умиления, смеха вызывает! С грелкой в ногах около 4-х села работать с запущенными записями, заново переживала стрессовые дни перед недавним сломом мастерской на Столешниковом. Звонила я Тамаре, чтобы она подстраховала меня при 5-дневном голодании (в 80-х мы с ней на пару этим занимались). Гена позвонил уже около 7 вечера, взял обратный билет на 13 февраля – поезд 89, вагон 9. Статью мою о Михаиле Фёдоровиче обещали напечатать в «Красноярской газете» через неделю – 14 февраля. В редакции запросили ещё пару рисунков для статьи, и Гене пришлось просить их у Михаила Фёдоровича – нарушить «тайну» (мы же хотели сделать ему «неожиданный подарок»). Потом Гена рассказал, как вчера, накануне юбилея, шумно и торжественно в Художественном институте отметили 80-летие Михаила Фёдоровича, где он заведует кафедрой графики. Был обильный банкет, речи, цветы, делегации. А вахтёр внизу отвечал кому-то по телефону: «Извините, у нас большое торжество…»

Вечером ещё я звонила в мастерскую Чусовитиным, Валя подошла, сказала, что празднуют день рождения Пети, я просила поздравить от меня. Звонила я Оле Баженовой, они с Таней отлично съездили в Швецию, Таня уже дома в Питере и опять кашляет: живёт в старом доме, плохо топят. Звонила я ещё Вале Поповой – с ней, как обычно, говорили долго и обо всём (как мы ставили дома смеситель, как в Красноярске чествуют М. Ф., что выгодно покупать на оптовых рынках и проч.). Мне звонила Лена Рогожина (работали вместе в вычислительном центре). Звала в гости, чтобы дать растительного масла (я ей раньше продала свой запас – 4-литровую запаянную канистру этого масла). И ещё хочет дать какие-то списанные конфеты – Лёша, муж её, с работы принёс…

После ужина я опять до трёх ночи заполняла свои записные книжки. В Товарищеском переулке долго гудели-тарахтели машины, снег убирали…

9 февраля. Пятница

В доме прохладно, не хотелось вставать. Встала после 11, мысленно готовилась уже завтра начать 5-дневное голодание. Кормила Марту. Мороз минус 14 градусов, иней-снег на ветках, на всём остальном – плотная снежная вата под 30 см. Ясный день, как-то празднично…

Чай пила. И уже в 1-м часу села за свои записки (боюсь не успеть завершить намеченное до приезда Гены). Записывала, старалась, в перерыве немножко играла на пианино. Звонил Коля Круглов, рад званию Гены. Но реакция у всех одна – «надо отметить». Смешила Марта за окном кухни: то её мордочка появлялась с комочками снега на усах, то исчезала и вскоре появлялась снова – уже вся мордаха в снегу. Опять убегала. Потом начинала лаять – то на забор (попусту), то на меня в окошке, а вскоре лаяла уже с другой стороны дома. Мне звонила Нинка. Я звонила Вере Николаевне – она лежит, сердце пошаливает. Потом – плотный обед (перед завтрашней голодовкой). Фильтровала воду, варила Марте кашу. К 6 вечера уже как-то внезапно потемнело. Смотрела очередную серию «Дикого поля» Невзорова. Около 8 – снова «за уроки». Но тут позвонила Тамара, что заедет по дороге из офиса. Пришлось протирать полы на кухне и в прихожей (а то неудобно перед чистюлей Тамарой).

Тамара пришла с пирожными и шоколадным кремом (вкуснотища!). Пили чай на кухне. Ходили в сад, она попросила запустить Марту в дом погреться. И тут начался цирк! Пришёл Васька, зашипел, лапа наготове – Марта давай гавкать, потом стала хвост свой ловить… Мы хохочем. (Тамара всегда любила зверьё.) Так время быстро и прошло.

Пошли мы с Мартой Тамару провожать. По дороге какая-то бездомная собака стала Марте угрожать, и Тамара взяла Марту на руки, смеётся: «Течка у нас!» Умиляет её доброта к животным, я далеко не такая… Проводили Тамару до Факельного, вернулись обратно.

Пришла я в дом – неприятность: Васьки нет (а попросился гулять – выпрыгнул в форточку, когда мы уходили). Я звала его несколько раз у входной двери. Мурка («кантовская») явилась с дальнего двора, у неё другие коты-поклонники (я уже стала бояться, не разодрали ли они нашего Ваську). Наконец Васька объявился, замяукал у внутренней входной двери. Все дома – гора с плеч.

Опять взялась за свои записи – неделю заполнила, план выполнила. Холодно, хотя масляный радиатор включён круглосуточно. На градуснике за окном минус 16. Грела грелку для ног. Легла в 2.30. Читала «Петербург» Андрея Белого.

10 февраля. Суббота

Встала в начале 12-го. Первый день пятидневного голодания (дай-то Господи). Кормила Ваську. Кормила Марту во дворе – солнце ослепляет! Две больших вороны на сухих ветках громко каркают – уже чувствуют весну. Собралась к Лене Рогожиной за подсолнечным маслом (далеко, аж на Ленинский проспект), звонила ей. Вышла в 1-м часу – Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») сетовала, что пропала Мурка, не ночевала сегодня…

По дороге я зашла в библиотеку, смотрела свежую «Культуру», указа о награде опять нет. Зашла в соседний канцелярский магазин за стержнями к ручке, а туда как раз пришёл какой-то местный мужик и возбуждённо к продавщице: «Слышали? Книжный обокрали, „Ренессанс“…» (А этот магазин с нами рядом, за нашим забором, я ночью ещё видела – у них свет горел.)

В общем, на метро, на троллейбусе добралась до Рогожиной. Тёплая встреча (много лет работали в вычислительном центре в одной смене – на БЭСМ-6). В квартире у них стерильная чистота и порядок. Она мне сразу неожиданно дала мерить своё коричневое демисезонное пальто – модное, свободное, мой стиль (подарила). Дала мне три маленьких «просроченных» коробки шоколадных импортных конфет, полтора литра подсолнечного масла в канистре, старые сардельки моим зверям… Поговорили о голодании, о похудении. Потом вернулся её Лёша, дочки пришли – и я распрощалась. По дороге думала о них: чисто, тепло, сытно, никакого искусства, никаких «отклонений от нормы».

Поехала домой на Ленинградский. У метро уже продают мимозы – и у «Октябрьской», и у «Белорусской» под мостом. Одна торговка-южанка прогоняла другую, русскую, тоже с мимозами, чтобы не мешала, а та беззлобно: «Ты мной не командуй!» А в троллейбусе ехала оригинальная парочка глухонемых: он с седой шевелюрой, представительный (как отец Мень), а она молоденькая якутка, оба всю дорогу эмоционально безостановочно жестикулировали.

Дома на Ленинградском была уже около 4-х. Выносила мусор, поливала цветы. Забрала нужное (для Таганки) в тележку, что-то, как обычно, разбирала-убирала. Слабости от голодания не было. Поехала в мастерскую на Таганку.

Около 7 была уже на месте. Мурка соседская нашлась. В мастерской холод. Звонила художнику Козловскому, учился с Геной ещё в художественной школе, теперь работает в журнале «Together – вместе». Он готовит материал о художественной школе и о Гене, сказал, что напечатают в мае – июне. Звонила я ещё Вере Николаевне, она хочет 18 февраля, в свой день рождения, прийти к нам в гости. Звонила Тамаре, упрекнула её: «Что ж ты не страхуешь моё голодание?» Потом занималась своими записками, зевала, мёрзла, но головной боли не было. Приводила в дом, кормила Марту (жалко её, мороз). Опять писала. Вдруг – грохот в холодном тамбуре, вышла – а там деревянные рамы повалились: неустойчиво стояли. (Ругнула Гену в сердцах, всё у него кое-как.) Легла в 2 часа ночи. Первый день голодания одолела благополучно…

11 февраля. Воскресенье

Выспалась. Сегодня голодаю 2-й день – настроение нормальное. Встала в 11. Чистили (с Мартой) тротуар от снега у фасада дома, пока не появился чёрный пёс и не стал приставать к Марте. Она испугалась, я её загнала в холодное парадное. Пёс вроде убежал. Я её выпустила – он опять объявился, уже со стороны книжного магазина. Марта его увидела, хотела сама к нему побежать, но я тогда загнала её во двор. Пёс ещё посидел на углу у забора, потом увидел у Суриковского института других бродячих собак и побежал к ним.

Погода чудная, солнечная, уже щебечут по-весеннему птички. Я решила сделать обмер всей нашей усадьбы – Гена велел перед отъездом в Красноярск (всё возмущался, откуда здесь 5 соток, за которые требуют налог). Сначала обмеряла фасад с забором. Домой зашла, грелась, рисовала план, ждала, когда с дальнего двора уйдут голубятники.

Потом мерила со стороны «Канта». Потом замеряла пристройку внутри. Опять озябли руки, пошла греть.

И вдруг идут Смирновы – Алла с Анечкой. Принесли торт, сало, лимон, два апельсина. Оказывается, они звонили с телефона-автомата без монеты, я снимала трубку, и шёл «отбой» – знак того, что я дома. Я очень обрадовалась, но голодания не прервала, просто сидела с ними за столом во время трапезы. Им нравится наш дом. Ходили во двор, Марта дурачилась, смешила. Потом я читала им свои очерки – про Нинку и про тётю Феню. Обсуждали их новости: Анечка музыкой заниматься не стала, теперь её готовят в художественную школу – там усердия и усидчивости (как в музыке), возможно, и не понадобится, если будут учить по-современному. Ещё Алла долго рассказывала про Колю Круглова, про развал театра в Лобне, где они работают, и т. д. Были они у меня долго, ушли уже в 8-м часу вечера.

Я села дорисовывать план нашей усадьбы. Самочувствие нормальное, только очень мёрзла, даже с грелкой. Нарисовала весь план дома, сада, палисадника и проч. Подсчитала, получилось, что общая площадь нашего «поместья» 570 кв. метров, а площадь дома – около 200. Потом занималась своими записями, пока не заболела спина. Вспомнила, что и раньше болела спина при голодании. Легла спать в 2 ночи с грелкой и в нескольких одеждах, даже с косынкой на голове. Неплохо отголодала второй день…

12 февраля. Понедельник

Утром вдруг впервые после начала голодания стало как-то жарко и душно. После недолгой бессонницы поспала ещё, проснулась, лежала в полумраке комнаты и думала о своих записках. Зачем они? О чём они? – О прожитых днях, о прошлом… Говорят же, что прошлое – это всё, настоящего нет…

Наконец в 12 не торопясь встала. Лёгкое головокружение, лёгкая слабость, лёгкая заторможенность в мыслях… Голодаю 3-й день. Марта уже лает-воет перед окном – проголодалась. Приводила её, кормила. Васька тоже поел. Позвонила было тёте Нюре (родня Гены), но вдруг закашлялась, не смогла говорить (всё какие-то странные последствия голодания).

На градуснике минус 12, тусклое солнышко. Чтобы не раскисать дома, решила сегодня разыскать новый оптовый рынок у площади Ильича, о котором мне недавно сказали. Во 2-м часу дня направилась с тележкой пешком на пл. Ильича. По дороге спросила у встречной женщины про рынок, и она мне подробно рассказала, что ближайший оптовый рынок в Калитниках, за птичьим рынком, 4-я остановка по Таганской улице. Я пошла к перекрёстку на Таганскую улицу, села на троллейбус, доехала – и точно: палатки, машины, большая ярмарка, торгуют и оптом, и в розницу. Товар всё импортный, долгосрочный. Пришлось раскошелиться (банка гранул какао – 5 300 руб., чай малиновый – 5 200 руб., 3 пачки масла – 13 000 руб., 2 банки лосося – 11 000 руб., 3 банки зелёного горошка – 6 600 руб., шариковая ручка – 1 000 руб. и проч.). Быстро замёрзли и руки, и ноги (хотя и оделась тепло), но пришлось ещё заходить в магазины (за куриным фаршем, за перловкой для зверья, костей для Марты не было).

В мастерскую вернулась около 4 часов. У ворот «Канта» Николай Дмитриевич и вахтёрша Нина Ивановна обсуждали опять пропажу Мурки. Я постояла с ними, сказала, что перед отъездом Гена узнал о получении звания заслуженного художника. Николай Дмитриевич: «За это его надо поздравить, хотя звание ничего и не даёт, кроме престижа…»

Дома разбирала покупки, считала деньги. Около 5 села с грелкой за свои записки. Никак не могла согреться: мёрзли и руки, и ноги, и нос… В 6 смотрела новости по ТВ – умер писатель Олег Волков, одноклассник Набокова, ровесник века, написал «Погружение во тьму» о своих долгих годах в заключении. Звонила я Вере Николаевне, она жаловалась, что у неё болит грудь, и просила в случае чего передать её рукописи «одному человеку» (какому – скажет, когда приедет к нам).

Потом я приводила в дом, кормила Марту. Еле загнала домой Ваську – он всё сидел у двери вахтёрки «Канта», где ночует Мурка (но у Мурки появился чёрный кот, и она к Ваське так и не вышла). Меня опять бросало то в жар, то в холод. Легла спать в 1-м часу. С грелкой не расстаюсь. Есть не хочется, но душа как-то скучает по еде. Три дня уже не ем, только немножко пью воду.

13 февраля. Вторник

Утром с 5 до 8 чередование бессонницы, дрёмы, чтения, наблюдения – как комнатный мрак постепенно переходит в полумрак… Потом опять сон. Встала около 11. Вялость, слабость. Звонила на работу – в следующий понедельник обещают выдать деньги за сентябрь. Есть не хочется, чувствую только заторможенность и быстрое уставание (рука устала даже от чистки зубов). Хотела было сегодня никуда не ездить, не ходить, посидеть дома, но вышла на мороз (–14 градусов), покормила Марту – и сразу взбодрилась, почувствовала устойчивость самочувствия.

Около 12 поехала в «Инкомбанк» за деньгами – предстоит плата за свет в мастерской. Думалось по дороге: какая же это благодать – не нуждаться постоянно в деньгах – пошёл и снял деньги в банке. Как хорошо, что мы их уберегли (после покупки работ Гены Музеем на Поклонной горе 3 года назад). А иначе бы… нужда, апатия, стресс, уныние, угрюмость, постоянная озабоченность (особенно у меня).

В «Инкомбанке» накопительный процент всё снижается: был 80 %, с 15 февраля будет уже 75 %. Сняла деньги и на 45-м троллейбусе поехала обратно. Доехала до Рогожского рынка, удачно купила кости для Марты (по 6 000 руб. кг), купила яиц и проч. Вернулась в мастерскую около двух часов дня. Марте дала кость, Ваське – мяса, посмотрела газету «Московский комсомолец»…

В 3 опять отправилась шлёндать по магазинам. В хозяйственном магазине купила новый ковшик греть воду (а то старый, ржавый Гену раздражал). Вере Николаевне в подарок на день рождения взяла упаковку туалетного мыла – 3 куска. А в магазине на Большой Андроньевской запаслась шестью кг дешёвой перловки по 2 100 руб. В мастерскую вернулась уже в 5-м часу.

После небольшого отдыха решила начать разборку его кабинета, который забит весь до отказа всяким барахлом, Васька даже успел сделать там себе отхожее место. Меж двух окон на столах стояли пустые стеллажи – начала заполнять их книгами и папками. Появился подход к окнам. Потом разбирала середину комнаты – два других стола поставила вдоль стены и печки. В угол у двери воткнула ещё стеллаж, перекладывала никифоровский архив. Сколько же разных вещей… Не верилось, что осилю. Звонила мне Лена Рогожина – жива ли я (голодающая). А я всё возилась и возилась. Вытаскивала, таскала ящики и коробки в большой зал, абажур – в дальний туалет. Остановиться уже не могла. Марту кормила в 12-ом часу ночи. Подмела пол. Руки болят – кожа пересохла от грязи и пыли, трещины появились. Закончила! Уют! Васька там, в кабинете, в кресле улёгся спать. Я легла с грелкой около трёх. Отголодала этот день легко.

14 февраля. Среда

5-й (последний) день голодания. Просыпалась в 7, в 9, но вставать не хотелось – нежилась, дремала, довольная тем, что выдерживаю голодание. Встала в 11. Первым делом – в кабинет, чтобы насладиться порядком, вчера его разобрала. Какая славная получилась комната! Открыла занавески. Васька эту комнату сразу полюбил, спал там полночи.

После кормёжки зверей убирала в пристройку и на стеклянную веранду вчерашние пустые ящики, коробки. Удлинила и поставила розетку на телефонном проводе в столовой. Варила кашу Марте, сама она в палисаднике – стоит, смотрит, как всегда, на окно кухни. Ещё разбирала в спальне подход к окну. Потом полезла в буфет в столовой – моль оттуда почему-то вылетает. И обнаружила там в трёх больших выдвижных ящиках ещё книги, газеты, папки… Но разбирать уже не стала. Время 5.30 вечера. Сидели с Васькой в кабинете, наслаждались порядком, тишиной и сумерками. Самочувствие ровное, спокойное – ни слабости, ни головной боли, только сохнет во рту. Звонила я Наташе Ивановой на работу, она дала мне подробную инструкцию, как выходить из 5-дневного голодания (она специалист-практик): первые два дня можно кушать лишь фрукты и овощи, животную пищу (творог, сметану) – только на 3-й день.

Позже вечером занялась своими записями, но… уснула сидя. Снова писала. Загоняла домой с дальнего двора Ваську: «Вася! Вася! Скорей домой, малыш!» И вот он несётся уже на всех парах с конца двора по белому мягкому снегу – по инерции мимо меня и дверей… Милое пушистое создание.

Мысли все мои – о завтрашнем разговении, написала себе меню на 3 дня. Ещё работала со своими записками – план выполняла, догоняла время (с разных случайных бумажек всё переписывала в записную книжку). Душа успокоилась. Приводила в дом Марту, кормила. Чистила тротуар – хорошо гулялось на морозе с Мартой и Васькой. Но Марта отбилась от рук: зовёшь, зовёшь её – бежит и не сразу, и не торопясь…

Вернулась в дом в 1-м часу ночи с намерением наконец отдохнуть, но… новая идея – разобрать всё-таки эти три ящика буфета, чтобы разложить там чистое бельё. Пришлось в кабинете сооружать из ящиков ещё стеллаж, перенесла туда из буфета газеты, книги, папки – разложила, расставила. Нашлось и большое фото Гены, которое всегда висело на стене на Столешниковом, нашлись и этюды к картине, которые Гена никак не мог найти… Легла спать уже в 4-м часу ночи.

15 февраля. Четверг

Спала всего 5 часов: волновали заботы, много дел, завтра из Красноярска возвращается Гена. Встала в 10-м – никакой слабости! Отголодала 5 дней! Разобранный кабинет – наслаждение, совсем новая комната! Открыла шторы – по улице торопятся люди, запорошенные снегом, тротуар наш опять в снегу. Разговелась – съела два яблока. Кормила Ваську, кормила Марту во дворе: она сначала, приветствуя, напрыгается вокруг меня, а потом только ест.

Ушла из мастерской в 11. Сначала зашла в библиотеку Ключевского. Смотрела газету «Российские вести», указа о присуждении звания художнику Доброву опять не нашла. Нечаянно подслушала разговор двух библиотекарш между собой – о вандализме отца Абрамова в храме Святого Мартина-исповедника (рядом, на соседней улице). Якобы он пробил ночью стену в храме – в Книжную палату – и засыпал грязью редкие книги. Это чтобы Книжная палата скорее выехала – освободила храм (я потом об этом прочла в «Московском комсомольце»).

Поехала домой на Ленинградский. Там у Белорусского метро, на мосту, удачно купила творог. Торговок мало, их гоняют, ничего там теперь не купишь, как раньше. Обошла магазины на Башиловке, хорошо потратилась («Китикет» Ваське, пельмени, замороженный суп, очищенные грецкие орехи и проч.)

Домой на Ленинградском пришла во 2-м часу дня. Вскоре звонила соседка Люся Богачек сверху – нет ли у меня хлеба (потом приходила, я дала хлеб из холодильника). Позвонили из отдела кадров Союза художников России, сказали, что председатель СХ Валентин Михайлович Сидоров оставил для Геннадия поздравление с получением звания заслуженного художника, дали телефон, чтобы это поздравление забрать. Потом я с удовольствием пришивала бахрому к маленьким занавескам для кабинета (соскучилась по швейной машинке). Чинила носки. Продолжила разговляться яблоком, орехами, грейпфрутом. Слушала радио «Свобода», полила цветы. Упаковала тележку чистым бельём, продуктами и собралась обратно на Таганку.

В мастерскую приехала около 7 вечера. Дала Марте кость, покормила Ваську. Фильтровала воду, варила гречку, ела орехи и проч. Позже чистила от снега тротуар у дома, но снежок всё летел и летел. Опять занялась окнами в кабинете – повесила кремовый тюль (от тёти Нюры) и кремовые занавески. Получилось уютно, гармонично. Разбирала ещё разный хлам в коридоре. Опять потрескалась кожа на пальцах от грязи и холода, цыпки на руках – до крови. Уже почти не ела. Легла наконец около 5 утра. И сразу провалилась в сон.

16 февраля. Пятница

Спала всего часа 4. Дел – тьма, сегодня Гена возвращается из Красноярска. Встала в 10-м часу. Опять любовалась кабинетом – через тюль теперь мы видим улицу, а нас не видно. Вскоре вдруг появилось солнышко! И вся комната, а через дверь и коридорчик-кухня, – всё заполнилось светом! Будто Италия!

К пище – равнодушие, не сосёт. Съела лишь яблоко и сварила суп из цветной капусты с гречкой. Всё любовалась кабинетом, думала, Гена обрадуется (помещение тоже должно вдохновлять). Потом торопилась – мыла-драила полы (в жилой части дома). Появилось новое ощущение чистоты и перспективы: если смотреть от окна кабинета сквозь открытую дверь, то виден сначала коридорчик прихожей, дальше вход, потом тянется длинная кухня, и в конце дверь в рабочий зал… (Гена может с натуры теперь рисовать эту перспективу в свою «Коммуналку»).

Кормила Марту во дворе. Летали – переливались на солнце снежные пушинки. Кругом этот мягкий белый пух: дунешь – и он веером с поверхности! Никогда раньше я так близко не любовалась природой. Самочувствие отличное. Ходила в булочную и в аптеку (у собора). Потом звонила Варваре Пироговой, что купила ей отруби. А Вере Николаевне позвонила, что крушины в нашей аптеке нет. Ещё варила курицу, тушила печёнку. Сама вся во власти впечатлений от 5-дневного голодания – ощущение, будто побывала в какой-то другой стране и возвратилась обновлённой. Уехала на Казанский вокзал в 5.30.

Приехала на вокзал рано. У перехода из метро в здание вокзала стоят два амбала: покупайте пропускной талон! (Такого никогда ещё не было.) Я обошла их сбоку и бесплатно вышла к поездам. Казанский вокзал не узнать! Когда-то, после университета (с 1968 по 1974 год), я работала в спектральной лаборатории в Бронницах, ежедневно ездила на электричке, и Казанский вокзал был моим родным. Теперь (больше 20 лет прошло) тут всё по-новому: и огромнейшая, высочайшая крыша над перронами, и новые строения – всё с размахом, всё по-европейски. Купила в киоске 5 маленьких брошюр – застольных народных песен, очень удобные издания.

Поезд из Красноярска прибыл вовремя. Встреча, как обычно, со слезами на глазах. Вещи – тележка с грузом и большая зелёная сумка. Пошли на метро. По дороге (сквозь шум) Гена всё пытался рассказать что-то о Красноярске. В мастерскую на Таганке приехали уже в 7.40.

Начала всё развязывать, разбирать. Какие подарки! Набор зелёных бокалов в коробке (Гена купил на каком-то полустанке). Мягкий вязаный платок (поддался уговорам торговки в поезде, когда ещё туда ехал: «Понюхайте, понюхайте – он козлёночком пахнет»). Чудные итальянские сапожки… оказались мне малы. Гена так из-за этого расстроился, что ушёл в кабинет и сидел там обиженный, будто я виновата. Объяснил потом, что в последний день в Красноярске искал, хотел купить мне унты, но вот попались эти прекрасные сапожки, купил за 360 000 рублей… В общем, все деньги, какие взял с собой, – 700 000 рублей – потратил мне на подарки…

Рассказал, что Михаил Фёдорович все эти свои юбилейные дни много пил и поил других. Очень смешно Гена говорил, как Тамара Яковлевна прятала бутылки, как М. Ф. их искал, умолял отдать, напивался и куражился. Наш подарочный виски всем пришёлся по вкусу. Вечернее времяпровождение М. Ф. и Т. Я. – телесериалы «Тропиканка», «Санта-Барбара», в перерыве новости – и спать. Гена мне с юмором: «Я их сперва рисовал, а потом и самому пришлось смотреть эти сериалы, чуть не увлёкся…» Ещё рассказал мне о посещении редакции «Красноярской газеты». Гена едва вспомнил, но оказалось, что главный редактор Олег Пащенко с сотрудниками Буйловым и Зябревым были у нас в мастерской на Столешниковом в 1986 году. Они тогда накануне посетили выставку в Манеже вместе с Виктором Астафьевым, им всем очень понравилась картина «Прощальный взгляд». И Астафьев попросил их разыскать автора картины и передать ему свою книгу с дарственной надписью. Я тоже вспомнила, что они приходили, дарили книгу (кто-то взял почитать и не вернул). Статья моя про Михаила Фёдоровича должна быть опубликована в ближайшем номере газеты, они нам пришлют.

В общем, впечатлений у Гены много. Эти провинциальные художники много пьют, попадают в вытрезвитель. Отвратительное зрелище. И Михаил Фёдорович не просыхал: то домой приходили делегации с поздравлениями от Союза художников, то банкет в институте, где Михаил Фёдорович полупьяный выступал: «Я вас всех люблю… и бухгалтерию люблю… и вас… и вас… и вас…» Тамара Яковлевна передала мне 3-литровую банку варенья, колготки, полотенце…

Я кормила Гену и сама начала потихоньку наворачивать. Он чистил тротуар, приводил в дом Марту. Звонил ему Шульпин, обсудили политику. Мне потом вдруг сказал, что хочет идти к Сергею Шойгу, министру МЧС, просить разрешения поехать в Чечню. Снова рассказывал про Красноярск – как он хотел приласкаться к Михаилу Фёдоровичу, но М. Ф. отвернулся. Гена: «Пап, вы отвыкли от меня?» (Гена всегда к отцу обращался на «вы»). А Михаил Фёдорович: «Я к тебе и не привыкал никогда! И вообще, не знаю, зачем ты приехал…» (Тамара Яковлевна даже поразилась.)

Я грела воду, Гена ополоснулся и лег около двух часов. Я села рядом в новом козьем платке. Он продолжал что-то рассказывать, а Васька всё лез ко мне, чтобы… полизать козий платок. Гену это слегка возмущало, но… он вскоре уснул. Я ещё смотрела купленные на Казанском вокзале книжки-песни, каждая песня оживляла какой-то кусочек памяти, кусочек жизни. Уснула в 5-м.

17 февраля. Суббота

Встали около 11. Я сразу на кухню, много дел, много разговоров. Гена привёл Марту в дом – соскучились они друг по другу. А мы с Геной слегка отвыкли от… опеки друг над другом, независимость появилась (так всегда у нас). Гена (видимо, насмотревшись в Красноярске на дачницу Тамару Яковлевну) стал советовать мне собирать и хранить кухонные очистки и отходы – как будущее удобрение для нашего сада. Это при нашей-то грязи, при проходной кухне, где постоянно топчутся и кошка, и собака, где по ночам шуршат, а то и бегают мыши сквозь щели вековых полов… Я стала доказывать полную абсурдность этого, горячилась, он тоже накричал на меня – обоюдный психоз. И они с Мартой пошли чистить снег у дома. Я занялась делами на кухне. И вот уже вскоре стук в окно с улицы! Мы с Васькой – в кабинет, прильнули к стёклам – там Гена с Мартой, кричим друг другу, смеёмся, радуемся…

Звонила я Тамаре – куда девать эти новые сапожки, которые Гена мне купил за 360 тысяч. Она советует продать их на Тушинском рынке (но я не представляю себя в этой роли). Потом звонил из Красноярска Михаил Фёдорович – что вышла «Красноярская газета» с моей статьёй про него. И у него недовольство – претензия к фразе, что «после войны пили из консервных банок, всё начинали с нуля». Стал возмущаться по телефону: «Не было никогда такого! Я всегда много работал, и мы жили хорошо! Это Гена перепутал что-то или сочинил. Но сама статья написана неплохо, эмоционально…»

Я, конечно, такого от Михаила Фёдоровича не ожидала. Гена тоже расстроился, тем более что он и сам помнил время послевоенное (8 лет ему было), да и мать рассказывала. Я Гене: «Так и вообще можно в людях разочароваться…» Гена в ответ с досадой: «Да он дубина…» Но я сумела себя быстро успокоить тем, что М. Ф. – коммунист-консерватор, да ещё 80-летний, он уже как обидчивый ребёнок…

Звонила тётя Нюра – расспрашивала Гену об отце (она родная сестра матери Михаила Фёдоровича). Я звонила Варваре Пироговой – она обещала вечером приехать за отрубями (позже перезвонила, что не приедет). Гена рубил кости для Марты, потом разговаривал с ней через форточку на кухне – на дворе-то уже весна! Плюс 1 градус! Первая наша весна на Таганке! С ума бы от возбуждения не сойти, хронически мало сплю…

С утра ещё Гена собирался домой на Ленинградский – помыться и проч. Но вдруг заявил, что никуда сегодня не поедет, так как надо переставлять забор. После завтрака пошёл в сад, обмерял там забор, счищал снег. Я убралась на кухне – и тоже в сад – ему помогать. Я-то думала, что он хочет выровнять две секции забора, а он меня ошарашил, что весь забор (всю длину метров 20) хочет отодвинуть в проулок на полтора метра. Я пришла в ужас, в бешенство. Это же добром не кончится. Это же захват чужой территории, захват проулка. Да в этом соседнем доме арендаторы возмутятся: и книжный магазин, и строительная фирма, и ещё там кто-то… Это же наглая затея! Обязательно будет скандал!

Всё это я Гене высказала вместе с оскорблениями у забора. Потом (уже в доме были) у меня истерика. Но… он был неумолим. Тоже разошёлся и послал меня на…

И я ушла. Ходила в овощной магазин. Всё думала: прав Борис Парамонов с радио «Свобода» – плетью идеологии не перешибить «обуха природы» (у Гены). Успокоилась. Вернулась. Говорю Гене уже с юмором: «Ты невменяемый единоличник – не то что твои бахаисты, тебе далеко до их вселенской любви…»

Возбуждённая Марта носилась и у дома, и по проулку, приставала к прохожим, играла, не всем это нравилось. Чёрный пудель Чарли заходил в наш сад – к ней в гости. Марта лезла и к нему, но тот был невозмутим (хозяин его стоял, смотрел, улыбался). Снег уже липкий, кое-где капель. Гена возился с забором, разъединял секции, вытаскивал гвозди. Я уходила в дом – звонила Вере Николаевне, что и завтра тоже будем заняты забором (а то она хотела прийти, у неё завтра день рождения). Странными людьми мы окружены: Шульпин считает себя наставником Ельцина, звонит там куда-то, даёт политические советы, потом гордо нам сообщает, что «Ельцин его послушал». Вера Николаевна тоже откровенничала мне по телефону: «Я не ярая коммунистка, и в этом моя беда, но я всегда за народ, в этом я одинока, мне одной не справиться…» А ещё её афоризм: «Главное, чтобы человек спорил».

В 5 мы обедали, в 6 уже стемнело. Сад наш сказочный – прямо какое-то царство Берендея. Гена продолжил убирать снег у забора с двух сторон, я ему тоже немножко помогла и ушла в дом, занялась хозяйством. Звонила Валя Чусовитина (что по телевизору поёт Володя Щукин). Звонил Шульпин, хотел прийти, но я объяснила, что возимся с забором…

И вдруг Гена стучит в окно с улицы – Марту сбила машина. Ужас… Запустили её в дом – еле идёт, ковыляет, кровь откуда-то сочится… Сбила её милицейская машина. Я постелила ей фуфайку в прихожей, положили её. У неё хрипы внутри, дышит тяжело. Какие страдания… какое мученичество… какие глаза… совсем другая собака. Наверно, у неё что-то внутри отбито. Думали, что она умирает… Конечно, у меня слёзы на глазах. Гена стал её рисовать. А я вдруг после такого стресса сама свалилась без сил на диван в спальне и час проспала.

Проснулась – по телику по НТВ идут «Куклы». Марта с трудом встаёт, ковыляет по прихожей, пьёт воду. Мы наконец поняли, где у неё болит, – передняя левая лапа (или ушиб, или вывих, или трещина, или перелом). Гена сказал, что визг и стон были на всю Таганку, что она к нему сразу бросилась жаловаться…

Постепенно стали успокаиваться: Марта слегка хвостом крутила и даже на Ваську иногда задиралась. Расслабились – жива! Сели ужинать. Гена меня спрашивает: нет ли вина? И впрямь, столько событий: его вчерашний приезд из Красноярска, Марта выжила после наезда машины, меня напечатали… Выпили. Ужинали. Гена опять смешно рассказывал о своём разговоре с Михаилом Фёдоровичем: «Пап, а где, по-вашему, у человека душа?» – «Никакой души нет». – «Ну а как же, вот… один добрый, другой нет…» – «Это надо специалистов спрашивать, я этим не занимаюсь…»

Гена сегодня устал, руки у него болят, лёг во 2-м часу ночи, уснул. Марта всё лежала на фуфайке в передней (сегодня мы впервые ночуем без внешней охраны дома). Я тоже вскоре легла. Дом затих…

18 февраля. Воскресенье

Поднялась в 9. Марта жива! У неё, видимо, всё-таки ушиб (может, с трещиной) передней левой лапы. Она жалуется, пытается протянуть больную лапу… душераздирающая картина. Потом ложится – тихая, трогательная. К Ваське у неё сдержанная непримиримость с одиночными вспышками угроз. Гена встал раньше меня и сразу ушёл в сад работать. Сегодня нам предстоит огромное дело – перенос забора. В саду он освобождал забор изнутри: убирал снег, оттаскивал разный хлам. Пришёл в дом грязный, мокрый от пота, но восторженный: «Какое же счастье – работать в своём саду!»

К 11 часам все позавтракали. Гена снова ушёл работать. Я хозяйничала на кухне, варила, ходила в булочную. Потом звонила Вере Николаевне, поздравляла с днём рождения. Она мне посоветовала, как перевязать Марте лапу. Я послушалась, перевязала (с картонкой вместо гипса). Но Марта походила так часок, начала скулить и мягко кусаться – неудобно ей и больно. Пришлось развязать.

Я пошла в сад помогать Гене. Перетаскивали, перекладывали доски из-под большого навеса – освобождали пространство у забора. В 3 часа дня обедали. Гене звонил Петя Чусовитин, приглашал пойти с ним гулять к Новоспасскому монастырю. Гена отказался, не до прогулок…

Смешил Васька: прыгнул из палисадника на окошко кухни, потом хотел в форточку и повис – побоялся лезть в узкую решётку… Его теперь часто дразнят весенние воробьи, когда он сидит на форточке кухни. Они усаживаются рядком на ветки вишни в палисаднике – совсем близко от Васьки – и щебечут. Васька волнуется, урчит…

С 4-х мы опять в саду. Гена готовил к переносу следующую часть забора, ломал малый навес. Я помогала разбирать, оттаскивала всё вглубь сада. Работали без отдыха, надеялись всё успеть сделать сегодня. Я замёрзла, промочила ноги и вернулась в дом в 8 часов вечера. Гена ещё чистил тротуар у дома, вернулся с улицы усталый, расстроенный, что не успел сегодня перенести забор, а в будни это делать рискованно. Говорит: «Ну, вот теперь двор завален окончательно». Он кушал, смотрел по ТВ «Куклы», потом ещё какой-то фильм и в 11.30 ушёл спать.

Я ужинала на кухне с большим аппетитом, видимо, ремиссия после недавнего голодания. Варила фасолевый суп, вермишель. Марта и Васька тоже топтались со мной на кухне, мешались под ногами. Легла в 1.30.

19 февраля. Понедельник

Гена поднял меня в 9 утра. Сегодня опять много планов: надо ехать и домой на Ленинградский, и в Союз художников Гена собирался… Хлопоты, суета, уборка за больной Мартой в прихожей, кормёжка. Я звонила на работу – деньги привезли, выдавали ещё в пятницу.

После завтрака сборы, ушли уже в 11-м часу. По дороге заходили в библиотеку, смотрели свежую газету «Культура», указа о звании опять не нашли. Пошли дальше, на метро – поехали домой на Ленинградский.

Дома Гена взял сберкнижку, ходил в сбербанк за пенсией (301 110 руб.), уплатил там за свет. Я дома гладила бельё, искала шторки в мастерскую для полатей и проч. Планировала ехать за получкой на работу. Но Гена вернулся и стал звонить в Союз художников на Покровку, чтобы забрать поздравление председателя правления Валентина Сидорова. С трудом дозвонился, договорился, что приедет. И стал просить меня поехать с ним в центр, помочь ему купить торт для СХ в знак благодарности за поздравление.

Поехали на Тверскую. Там у глазной больницы в кулинарии купили шоколадный торт за 50 000 руб. и шампанское за 16 500 руб. И тут Гена меня опять стал уговаривать поехать с ним в Союз художников, вручить эти гостинцы и забрать поздравление Сидорова.

Прибыли на Покровку, 37. Поднялись на второй этаж. Я осталась ждать Гену в начале длинного коридора, он пошёл в секретариат, забрал поздравление, отдал торт и шампанское. И мы уже собрались уходить. Но в коридоре вдруг появилась референт Ольга Васильевна Богословская. Она много лет работала в одном кабинете с Ингрид Николаевной Волынской, которая давала Гене рекомендации в разные интернаты для инвалидов ещё во времена создания им графических серий. Ольга Васильевна тоже всегда выражала Гене свою симпатию. Теперь Ингрид Николаевна давно не работает, на пенсии. А Ольга Васильевна, увидев Гену, обрадовалась и уговорила нас остаться на чаепитие. Повела нас в свой кабинет, достала посуду. Резали с ней торт. Потом она сумела поймать в коридоре и самого Валентина Михайловича Сидорова. Он отказался от чаепития («занят, занят, нет ни секунды»), ушёл. Но вскоре… первым же и явился к застолью. Следом пришёл секретарь Жульев, потом ещё два секретаря и пожилая сотрудница редакции журнала «Художник». Пили шампанское, чай, кофе, ели торт. Разговор сначала шёл о присвоении звания, Гену искренне поздравляли. Сидоров сказал, что в 1998 году будет выставка в Малом Манеже и что это должно стать стимулом для Гены – закончить наконец свою большую картину «Воспоминания о коммуналке».

Потом говорили о художниках Венецианове, Сороке. Сидоров увлёкся, подробно вспоминал, как искал их могилы, писал о них книгу. Атмосфера застолья была дружеская, всем было приятно, что говорили об искусстве (давно, мол, такого не было). Сидели, разговаривали больше часа. Но Гена, как всегда, отличился – спросил вдруг эту сотрудницу из редакции, не захотят ли они напечатать статью о судьбе художника Виктора Никифорова, которому принадлежала раньше наша мастерская и который, будучи пьяным… убил человека. Сотрудница, конечно же, не ожидала такого вопроса, растерялась… (А я потом весь вечер со смехом напоминала Гене об этой немой сценке.)

Уходили мы из Союза художников со светлым, тёплым чувством. На работу за деньгами я уже не поехала – поздно. Около 6 вечера мы опять вернулись домой на Ленинградский. Гена мылся. Я подрубала жёлтенькие с цветочками занавески для полатей в мастерской. Звонил Гене Борис Милеев (инвалид, Гена его рисовал). Сказал, что ищет себе женщину-помощницу. У Гены насморк – вчера, видимо, усиленно работал в саду у забора – распарился, продуло.

На Таганку в мастерскую вернулись около 9 вечера. Гена сразу к картине (вдохновлённый разговором с художниками). Опять менял на холсте фигуры, позы. Спать он лёг в час ночи. Я долго возилась под потолком в прихожей – закрывала полати занавесками. Легла уже около трёх.

20 февраля. Вторник

Сегодня опять планы-заботы не давали спать. Встала уже в 10-м, Гена – чуть позже, читал утром прессу у окна в кабинете. Кормила его, оставила пищу всем на день – и Гене, и зверям. Сама решила сегодня денёк поголодать – завтра уже неделя со дня окончания моего 5-дневного голодания.

В 11 ушла с тележкой на метро, поехала на «Аэропорт» – на работу за деньгами. Застала там сотрудниц, с которыми не виделась уже год, тёплые встречи, разговоры. Получила получку (за сентябрь) 195 214 руб. и – в любимый когда-то магазин напротив – потоптаться в родном месте. Немножко отоварилась. Пошла на троллейбус на Ленинградский проспект, чтобы ехать домой. От голодания вдруг почувствовала лёгкое головокружение, но воды с собой не было, пришлось съесть яблоко.

Домой пришла в 2, усталая. Но дома уже ждут дела: замочила бельё, пересчитала деньги. Звонки начались телефонные: оказывается, Варя Пирогова вчера приходила к нам на Таганку, но нас не было. Звонила старая знакомая, историк Тамара Владимирова, подруга Сони Зотовой (но общих тем для интересного разговора почти не осталось). Ещё Вера Николаевна звонила – просила купить ей в нашем соседнем книжном «Ренессансе» брошюру о Паскале. Я уже торопилась – стирала, мылась, убиралась.

Наконец в 6.30 уселась за свои запущенные записи. Но тут вскоре почувствовала страшную сонливость и уснула, прямо сидя за столом. Разбудила, позвонила тётя Нюра. Потом я долго работала – и вспоминала, и с разных бумажек-огрызков переписывала – заполняла свою записную книжку. Закончила уже в час ночи, план – по вчерашний день – выполнила. Принялась за рукоделие – подшивала накидку для кресла на Таганке. Легла уже в 4-ом.

Гена на Таганке без меня тоже не скучал. Работал над своей «Коммуналкой». Звонил в Москомзем – надо забрать у них паспорт БТИ, ему сказали, что в четверг на Бахрушина, 20, будет решаться наш вопрос землеотвода. Ещё кое-кому звонил, звонили и ему. Потом вдруг увидел из окошка, что трактор на прицепе подвёз какую-то брошенную машину-фургон и оставил в Товарищеском прямо у фасада нашего дома. Гена стал звонить в милицию, возмущался, они обещали позвонить участковому, разобраться. На улице к нему подходили молдаване-кровельщики, предлагали сбросить снег и починить крышу (Гена велел им прийти через две недели).

Вечером к нему приходил Коля Круглов с дочкой Алисой, играли с Мартой в доме. Коля рассказал, что Алла Смирнова ушла из театра в Лобне из-за конфликта, Гене это было неприятно. После них Гена ещё смотрел кино по телику, уснул около полуночи.

21 февраля. Среда

Я ночевала дома, на Ленинградском, спала меньше 5 часов – очевиден закон: мало ешь – мало спишь. Разговелась после вчерашнего голодания (хотя вчера днём и пришлось съесть три яблока). Искала старинные ручки к дверям кабинета в мастерскую на Таганке (не нашла). Чинила рукав своей шубы, поливала цветы. Потом выносила мусор и зашла на заднем дворе в частный подвальчик-магазин, недавно открытый в соседнем доме, купила кое-что, но у них не было сдачи. Пришлось сходить в магазин на ул. Правды, в общем, немало потратилась. Вернулась домой, позвонила Гене, что еду в мастерскую на Таганку.

К мастерской подошла уже около 12 часов дня. Гена чистил тротуар от снега, рассказал про последние события. Утром он увидел, что соседи (стройконтора) вызвали трактор, который расчистил-раскидал снег в проулке, навалив сугробы к нашему забору. Гена вышел, хотел было с соседями ругаться, но потом начал сам убирать этот снег – переносить его в Товарищеский переулок. Видел проходящего мимо художника Толю (из мастерской возле нашего «поместья»), полушутя попросил его: «Помоги фасад украсить». Тот с серьёзным видом: «30 миллионов…» Приходил молодой участковый, говорили насчёт фургона под окнами. Участковый велел Гене позвонить ему завтра утром: если, мол, хозяин фургона не объявится, то можно будет фургон забрать. Гена уже хочет приспособить фургон под сарай во дворе (?). Звонила ещё Гене Вера Николаевна (нет ли у Гены лишнего дверного замка, у неё сломался). Звонил инвалид Борис Милеев, взял адрес мастерской на Таганке, хочет приехать в гости.

Я сбегала в соседний книжный «Ренессанс», купила брошюрку «Паскаль» для Веры Николаевны. Обошла, посмотрела этот брошенный фургон под нашими окнами. Потом на столе у Гены увидела афиши театра «Камерная сцена» г. Лобни – вчера Круглов подарил.

Гена вскоре вернулся с улицы, обедали. Попросил меня помочь – пошли вместе убирать сугробы от нашего длинного забора в проулке – перевозили снег в корыте на тележке в Товарищеский переулок. Носилась, смешила Марта (хотя и хромая): нашла прозрачный пакет с булкой, достать булку не может – притащила нам, но из зубов выпускать не хочет… Весело работать! Какой-то преподаватель на крыльце Суриковского института махал туда-сюда руками с кисточками, делал разминку…

Около четырёх – перерыв. Пошли в дом, пили чай, Гена лёг отдохнуть. И через час продолжили возиться со снегом. Убрали все сугробы до самого конца забора. Гена остался долбить лёд, его много, погода – то дождь, то снег-крупка.

Я занялась домашними делами – воду фильтровала, готовила. Ощущала после вчерашнего голодания и прилив сил, и обновление чувств. Гена вернулся с улицы весь мокрый. Ужинали. ТВ-новости: из-за обледенения проводов кое-где в Москве даже не ходят троллейбусы. Но у меня на душе – благодать. Играла на пианино, пели с Геной песни из сборничка «Застольные песни». И с каким чувством пели! Гена вспоминал детство, сказал, что мечтает съездить в Омск, поработать там в психбольнице, которая стояла недалеко от их дома… Спать легли во 2-м часу ночи.

22 февраля. Четверг

Как-то долго не вставалось, очень хмуро на улице. Встали в 11-ом. Гена решил-таки сообщить соседям (СМУ) о своём желании перенести забор, пошёл к начальнику. Тот категорически против. Гена слукавил: «А если геодезисты замеры сделают? Ведь по документам забор должен быть дальше». Начальник СМУ: «Тогда другое дело».

В общем, Гена вернулся расстроенный. Позвонил в Москомзем – как вызвать геодезистов? Оказалось непросто. И тогда… пошёл на попятную, мол, ну и слава Богу. Успокоился. Звонил в милицию насчёт фургона под окнами, ему сказали, что участковый Машков будет в 3. Гена решил, что никому дела нет до этого фургона. Позвонил в ГАИ, мол, хочу забрать себе этот брошенный фургон. Там рассердились: «Да вы что?!»

Потом Гене позвонила Людмила Гращенкова – позвала сегодня вечером в гости на собрание бахаи. Круглов звонил – переживал, что «как-то вчера у нас разговор про конфликт в театре не получился…». Гена ему: «Да ты совсем боссом стал». Гена стал с ним говорить о бахаи. Спрашивает Колю: «Знаешь, что Христос молился Богу Яхве?» А Коля ему со всей своей прямотой: «Он мне молился, Николаю Круглову». Ещё Гена ходил в соседний «Кант», отнёс Николаю Дмитриевичу 15 тысяч, два яблока и забрал у него нашу отремонтированную телевизионную антенну.

Наконец пошёл в зал к картине. Позвал меня, заставил позировать – валяться на полу и хохотать. Был прямо счастлив, что пишет картину. Отчего-то закашлялся. Потом объяснил мне про кашель: «Когда рисуешь, организм самоочищается». Дозвонился Татьяне Андреевне в Москомзем, сказал ей, что «Люся приедет за паспортом БТИ».

В половине третьего я поехала в Москомзем. Кругом хлябь – и дождь, и мокрый снег. Долго ждала 45-го троллейбуса. На Николоямской – и там, и здесь – сбрасывают снег с крыш, обивают сосульки, долбят лёд. Троллейбуса так и не дождалась. Оказалось, что троллейбусы не ходят: из-за оледенения обесточены некоторые провода. Пришлось идти на трамвайную остановку – с другой стороны собора Сергия Радонежского. Любовалась издали Андрониковым монастырём с крутым спуском вниз… Это место давно уже напоминает мне Горьковский Кремль, что-то родное… К остановке подошёл 40-й автобус, и я удачно доехала прямо до Москомзема. Взяла этот паспорт БТИ. Восхитилась соседним храмом Никиты Мученика. Обратно ехала уже на автобусе, который пустили вместо 45-го троллейбуса. В мастерскую вернулась в половине пятого вся мокрая и с сырыми ногами.

Обедали. Кормила Марту, Ваську. Приходил Толя (из соседней мастерской художников), попросил в долг 10 тысяч на выпивку. В 6 вечера поехали в Новые Черёмушки в гости к бахаистам.

Людмила Николаевна Гращенкова ждала нас уже в метро «Новые Черёмушки». Повела нас в гости к Лопасам – Мирте и Огусто – испанцам из Боливии. Элитный дом, большая квартира, ковры, много народу (человек 50). Квартира съёмная, оплачивает какой-то валютный фонд, где работает этот Огусто. И он, и жена его очень радушные, немного говорят по-русски. Все расселись. Вещал математик-канадец Билл огромного роста (вроде приехал из Петербурга). Говорил об отличии бахаи от иудейства и христианства. Переводчик переводил. Всё математически рационально, логично, но слушать было утомительно, и длилось это больше часа.

Потом пили чай, фруктовую воду, ели сладости. Гращенкова познакомила нас с Ненси Аккерман. Разговаривали через переводчика Вадима – о душе, о духе, о Доме Справедливости и проч. Вообще, среди этих непривычных формальных разговоров теряешься, делаешься серой массой. Особо выдающихся людей я как-то не приметила, все одинаково добрые, нравственные, в основном «технари-переводчики» (может быть, это и моё «высокомерие»). У них там сборы по субботам в 7 вечера, приглашали. Ушли вместе с Гращенковой. На улице ещё стояли, разговаривали с Марком Александровичем, бывшим директором Института молекулярной физики. Потом мы пошли в метро и там расстались с Гращенковой. В мастерскую вернулись в 11 вечера.

Дома у меня как-то давило сердце – от напряжения, от раздумий о бахаи… Обсуждали сегодняшний визит с Геной, у него тоже нет никакого восторга от новых встреч. Я варила. Гена лёжа смотрел ТВ, засыпал, опять смотрел… Я легла уже в 4-м.

23 февраля. Пятница

Пыталась встать в 9 – не смогла… Встали уже в 12-ом. Гена опять звонил в ГАИ о фургоне – безрезультатно. За завтраком увлекательный его рассказ о бахаистах, о евреях, их истории… Моисей, Авраам, Агарь… (Гена всегда восхищал меня, дилетантку, своими познаниями). После завтрака они с Мартой пошли во двор «Канта», Гена начал убирать и вывозить в корыте снег от забора палисадника. Сегодня праздник, и «Кант» не работал.

Я собралась и около двух отправилась на метро – поехала в отдел субсидий. Доехала до «Белорусской», хотела зайти в Общество инвалидов уплатить взносы, но оно оказалось закрытым. Пошла в отдел субсидий (там рядом) – тоже закрыто. Стала стучать – открыли (оказывается, закрылись пораньше из-за праздника). Я уговорила отдать мне готовую справку о субсидии. Начальник (якут) нашёл справку, отдал мне. Я посмотрела – сумма субсидии около 20 000 (а была 50 000). Начальник стал сравнивать со старой справкой – оказался неверно подсчитанным наш доход, велел мне прийти в понедельник разбираться.

Троллейбусы второй день не ходят из-за обледенения проводов, и я пешком домой – одну большую остановку. В почтовом ящике извещений нет (жду бандероли с «Красноярской газетой» – с моей статьёй о Михаиле Фёдоровиче). Дома нашла свои нарядные юбки, кофты (а то вчера к бахаистам даже «не в чем было идти). Торопилась обратно. Опять пешком шла до «Динамо». В метро продолжила читать «Защиту Лужина» Набокова, впечатления от романа колоссальные. В мастерскую вернулась около 5 вечера.

Гена без меня всё возил в корыте снег от палисадника в Товарищеский переулок. А тем временем Валера, дворник «Канта», тоже чистил свой двор и по привычке уже бросал его к забору нашего палисадника. Гена возмутился, конфликт…

Я в мастерской срочно готовила обед. Пришли Гена с Мартой, как обычно, обед вчетвером (Васька ещё). Потом Гена опять безуспешно звонил в ГАИ насчёт фургона, прилёг ненадолго отдохнуть и опять ушёл возить снег. Я ходила в булочную напротив собора, за мной увязалась Марта, пришлось её выталкивать прямо из булочной. Ножка её выпрямляется, выздоравливает. За Геной во дворе Марта ходит как хвостик – туда-сюда, сопровождает тележку со снегом. Гена растроган её преданностью. Я после булочной тоже Гене немножко помогала, снег слежался, тяжёлый. Но вскоре Гена отослал меня в дом делать сырники и варить кисель. Звонил скульптор Роберт Посядо, я ему сказала, что Гене дали звание заслуженного художника, он велел Гену поздравить.

Гена вернулся с улицы очень усталый. Ужинали вчетвером. И Гена заявил, что после 12 ночи хочет смотреть какой-то фильм по ТВ – по Эдгару По. Решили телевизор из столовой (где я сплю) перенести ему в спальню. Поставили на нижнюю часть буфета (верхнюю перенесли в кабинет). Получилось очень удобно – телевизор можно смотреть лёжа и с одного дивана, и с другого. Гена так и смотрел кино… пока не уснул.

А я ещё долго возилась на кухне. Потом разбирала хлам на пианино у себя в столовой, вешала картину – натюрморт его матери, перекладывала бельё и т. д. Легла около четырёх. Гена уже успел выспаться, встал, ходил по комнатам, повторяя: «Ах, как хорошо мы тут живём!»

24 февраля. Суббота

Встали с трудом – около 12. Гена с Мартой ещё до завтрака ходил чистить тротуар у фасада дома. Потом – завтрак (манная каша с киселём). И опять он ушёл убирать снег от забора палисадника – вчера убрал там больше половины. Подходил к нему художник (с косичкой) с сыном, сказал, что они были на этюдах. Интересовался: «А вы ещё не разобрали мастерскую?»

Я возилась в доме на кухне. Потом «улучшала» Гене кровать (жаловался, что неудобно телевизор смотреть: не на что опереть голову). Я передвинула верх буфета из кабинета, поставила его у изголовья дивана, на котором Гена спит, укрепила.

После обеда Гена чуть подремал. Звонила Нинка, Гена с юмором передал мне бестолковый разговор: «Ты один?» – «Да. Приходи». – «Нет, не приду, сам понимаешь…» Потом Гена опять ушёл убирать снег от забора палисадника. Нашёл в сугробе колокольчик, повесил Марте на шею.

Я пошла по окрестным магазинам, Марта с колокольчиком на шее бежала позади, провожала меня почти до самого овощного. Ходила я два часа, накупила полную сумку провизии, вернулась около 7. Как и вчера, делала сырники, использовала испорченный подсоленный сахар. Сырники оказались горькими, но Гена всё съел. И опять – убирать снег. Всё очистил до самого конца забора, тонны снега перевёз! Опять стычка с дежурной «Канта» Ниной Ивановной. Она Гене: «Это наша территория, откуда у вас ключи? Закрывайте ворота…» Гене пришлось каждый раз открывать и закрывать ворота, когда вывозил снег в Товарищеский переулок. А она следила…

Ужинали в 8 вечера. Выпустили на улицу Ваську и… забыли о нём. Потом вспомнили, выходили, звали от дверей – нет Васьки. Гена стал переживать. Надел валенки прямо на кальсоны, замотал рубашку шалью и пошёл звать Ваську в Товарищеский переулок. Я-то знала, что Васька сам придёт, смеялась над Геной: «Что художники из Суриковского подумают, глядя на тебя?» – «Хрен из них кто так оденется и пойдёт, они все закомплексованы». Наконец Васька сам пришёл, мяукнул у дверей.

Гена в своём «гнезде» лёжа смотрел телевизор – фильм за фильмом, засыпал и опять смотрел. Жаловался, что от тяжёлой работы у него болит рука и геморрой. Я варила грибной суп, кашу, слушала «Свободу» на кухне. Потом мне вдруг захотелось поиграть на своём баяне (впервые здесь, на Таганке). Потом слушала пластинки, перевешивала лампу в прихожей и т. д. Душу никак не покидал восторг от уюта дома, какого-то отшельничества от мира и ночной красоты за окнами – хрустальной бахромы сосулек с крыши веранды, тёмных силуэтов деревьев во дворе. Легла около трёх, опять читала, восторгалась «Защитой Лужина».

25 февраля. Воскресенье

Встала в 12-ом. Гена уже приводил с улицы Марту (с колокольчиком на шее) и ушёл с ней чистить тротуар у фасада дома. Потом они вернулись, и Гена рассказал, что за институтом Сурикова виден дым, где-то пожар. Пошли они с Мартой смотреть: добрались до Абельмановской Заставы, потом дошли до кинотеатра «Победа», а дым всё равно где-то далеко. Прохожие сказали, что это горит шинный завод. Гена решил вернуться обратно на двух трамваях (Марту пришлось заносить на руках). Путешествовали они больше часа. По дороге Гена делал наброски.

Завтракали уже поздно. Сегодня Прощёное воскресенье. Звонила тётя Нюра Фатина (тётя отца Гены): «Простите нас за всё… Может, дотопчусь до весны, тогда и хоронить легче будет». Я Гене: «Не хочешь ли у кого-нибудь прощенья попросить?» – «Хочу. У дворника». (Вчера опять конфликт был.) Гена пошёл было искать раму, чтобы закрыть широкую веранду, но вскоре вернулся, мол, всё это непросто, скользко, сыро, холодно, лучше отложить до лета. Грел ноги на масляном радиаторе, потом уснул вместе с Васькой.

Звонила Алла Смирнова, что приедут сегодня в гости. Я варила картошку, протирала пол в прихожей, на кухне. И около четырёх Алла с Анечкой приехали. Привезли нам целую тележку разных гостинцев: картошку, кислую капусту, солёные огурцы и помидоры, кабачок, варенье, блины, шоколадки, вино, мимозу… Я смеялась – прямо как у Лёни Голубкова по ТВ родня из деревни нагрянула. Тёплая встреча. Кипятили самовар в столовой, ели блины, запивали «клюковкой». Гена приводил Марту со двора, играли с ней. Разговоры. Алла из театра в Лобне уволилась, теперь без работы, тяжело на душе, поправилась. А Вася в Долгопрудном устроился в театр декоратором и ещё помогает какому-то бизнесмену строить коммерческие палатки. Анечка летом на два месяца едет в Англию, будет жить там в семье, нужно на это 800 долларов.

Неожиданно, вдруг пришёл Петя Чусовитин, стал звать всех гулять в Новоспасский монастырь. Анечка загорелась идти, Гена сразу отказался. Пришлось мне объяснить Пете, что мы выпили и нам трудно гулять. Пригласили Петю за стол. Выпили и с ним «Наташу Ростову» и стали просить друг у друга прощенья. Алла с Анечкой собрались уходить. Я решила идти с ними – поехать домой на Ленинградский, чтобы утром завтра идти в отдел субсидий. Ушли мы в 7 на метро. Подморозило опять.

Pulsuz fraqment bitdi.