Kitabı oxu: «Кто-то, никто, сто тысяч»
Luigi Pirandello
UNO, NESSUNO E CENTOMILA
© Владимир Лукьянчук, перевод, послесловие, 2026
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
Книга первая
I. Моя жена и мой нос
– Что ты делаешь? – спросила меня жена, видя, что я непривычно долго гляжу на себя в зеркало.
– Ничего, – ответил я, – пытаюсь рассмотреть, что у меня в носу, в этой ноздре. Чуть притронешься, больно.
Жена улыбнулась и говорит:
– А я думала, изучаешь, в какую сторону он у тебя искривлен.
Я обернулся, как собака, которой наступили на хвост.
– У меня? Нос? Искривлен?
А жена как ни в чем не бывало:
– Разумеется, дорогой! Всмотрись хорошенько! Нос твой искривлен направо, самую малость.
Мне было двадцать восемь лет и до той минуты я считал, что мой нос если и не идеал совершенства, то, во всяком случае, вполне приличный, как и другие части моей персоны; поэтому наряду со всеми, кому посчастливилось родиться не в бесформенном теле, я считал, что любоваться своими красотами – занятие по меньшей мере нелепое. И поэтому неожиданное открытие во мне физического недостатка глубоко уязвило меня и вызвало досаду, как незаслуженная порка.
По-видимому, жену насмешила моя досада, поскольку она не преминула тотчас добавить, что если я думаю, будто я безупречен, то должен расстаться с этой иллюзией, ибо, не считая искривленного носа…
– Что еще?
Ах, много чего! Брови домиком, уши – почти лопоухие, причем одно оттопырено сильнее другого, что же касается остального…
– Как, это еще не всё?
Увы, нет: мизинец на руке; ноги (колесом? – нет, ну что ты!), правая разве только изогнута сильнее левой, выше, в колене – немножко, самую малость.
Проведя тщательный осмотр, я вынужден был признать, что все указанные изъяны имеются в наличии. И только после этого, приняв за боль мое удивление, пришедшее на смену досаде, жена, желая меня утешить, призвала не принимать всё близко к сердцу, ибо в общем и целом, даже со всеми недостатками, я был видный мужчина.
Готов побиться об заклад, что любой на моем месте разозлился бы, получив в качестве подачки то, в праве на что ему было ранее отказано. Я язвительно процедил «благодарю» и, будучи уверенным, что у меня нет причин огорчаться и досадовать, не придал никакого значения своим мелким недостаткам, но зато уделил огромное внимание тому факту, что я много лет прожил с этим носом, с этими ушами, бровями, руками и ногами, и понадобилось жениться, чтобы услышать, что они далеко не безупречны.
– Эка невидаль! Разве не понятное дело – жены! Созданы специально, чтобы вскрывать пороки мужей.
Ну да, жены, не спорю. Но и я, с вашего позволения, в те годы после каждого сказанного мне слова, после каждой пролетевшей мимо мухи погружался в бездны раздумий, которые подтачивали меня изнутри и, как крот, буравили мой дух, хотя снаружи нельзя было бы даже подумать.
– Сразу видно, – скажете вы, – что у вас было много времени для досуга.
– Нет, господа, вопрос заключался в состоянии моего духа, хотя и в праздности тоже, не стану спорить. Я был богат, двое преданных друзей – Себастьяно Кванторцо и Стефано Фирбо – управляли моими делами после смерти отца, который ни под каким видом не мог заставить меня выучиться хоть чему-нибудь, довести до ума хоть какое-нибудь дело, не считая одного – ранней женитьбы, с которой он согласился в надежде, что вскоре у меня появится сын, нисколько на меня не похожий, но даже этого, бедняга, не дождался.
Не потому, заметьте, что я не хотел идти тем путем, по которому меня направлял отец. Я выбирал все пути сразу. Вопрос заключался в том, что по ним надо было идти. Я же не двигался, а тормозил на каждом шагу. Начинал всегда издали, потом подбирался к какому-нибудь попавшемуся под ноги камешку, чтобы в дальнейшем ходить вокруг него и удивляться, узнав, что другие успели меня опередить, даже не обратив внимания на этот камешек, приобретавший для меня тем временем размеры непреодолимой горы и даже целого мира, в котором бы я охотно поселился.
Так я и не пошел дальше первых шагов, идя по стольким дорогам; дух мой был полон миров, то бишь камешков, что, по сути, одно и то же. Но мне не казалось, что те, кто успели меня опередить и добраться до конца пути, знали о нем больше моего. Они обогнали меня, спору нет, гарцуя, как молодые жеребцы, но потом, пройдя весь путь, встретили повозку: свою повозку. Их старательно в нее впрягли, и они тащат ее до сих пор. Я не тянул никаких повозок, а посему на мне не было ни удил, ни шор на глазах. Я видел больше остальных. Но вот куда идти, не знал.
Теперь, возвращаясь к открытию моих недостатков: я немедленно рассудил, что не знаю даже собственного тела, того, что мне ближе всего: носа, ушей, рук, ног. Как такое возможно? И я снова и снова проверял их и проводил им тщательный смотр.
С этого и начался мой недуг. Тот, который за короткое время приведет мой дух и мое тело в столь плачевное состояние, что я бы точно отдал богу душу или свихнулся, не обнаружь я в нем самом (как будет видно) средство, которое меня от него же и исцелит.
II. А как насчет вашего носа?
Поскольку жена моя сделала эти открытия, я незамедлительно решил, что и другие должны были видеть только мои телесные недостатки и ничего другого, кроме них.
– Ты что, рассматриваешь мой нос? – внезапно спросил я в тот же день у одного знакомого, подошедшего ко мне по какому-то делу, видимо представлявшему для него интерес.
– Нет, – спокойно ответил тот.
В ответ я криво улыбнулся:
– Он искривлен у меня вправо, ты что ли ослеп?
И заставил его внимательно рассмотреть мой нос, словно этот изъян был непоправимой поломкой в строении Вселенной. Приятель посмотрел на меня недоуменно, после чего решил, что я задал этот неуместный вопрос намеренно, поскольку не считал его дело заслуживающим обсуждения, пожал плечами и повернулся, собираясь уйти. Я схватил его за руку и сказал:
– Да нет же, я готов обсудить твой вопрос. Но в данный момент ты должен меня извинить.
– Ты по-прежнему о своем носе?
– Никогда не подозревал, что он у меня искривлен вправо, утром жена помогла узреть.
– Неужели? – с недоверчивой ухмылкой сказал приятель. Я посмотрел на него, как на жену сегодня утром, со смешанным чувством удивления, раздражения и обиды. Значит, он тоже знал это давным-давно? И сколько еще таких, как он? А я даже отдаленно не подозревал, считал, что я для всех один и тот же Москарда с прямым носом, тогда как для всех я был Москардой с кривым носом; и кто знает, сколько раз я простодушно обсуждал изогнутый нос того или иного приятеля, и сколько раз надо мной смеялись и думали: «Чья бы корова мычала…».
Правда, я мог бы утешить себя мыслью, что в конечном счете случай мой вполне заурядный, в который раз доказывающий всем известную истину – в чужом глазу соринку видим, в своем не замечаем и бревна. Но первый росток недуга уже укоренился во мне, поэтому найти утешение в этой истине я не мог.
Напротив, я заклинился на мысли, что для других я был не тем, кем считал себя до тех пор.
Но поскольку я думал в ту минуту только о собственном теле, а тот мой приятель продолжал на меня смотреть со снисходительной насмешкой и недоверием, я в отместку спросил, знает ли он, что ямочка делит его подбородок на две неравные части, из которых одна выступает вперед, а другая почти приплюснута?
– У меня? Ты чего? – воскликнул приятель. – Про ямочку свою я знаю, но только она не такая, как утверждаешь ты.
– Давай зайдем в соседнюю парикмахерскую, сам убедишься.
Когда, войдя в парикмахерскую, мой друг с удивлением обнаружил свой изъян и признал мою правоту, он не стал выказывать огорчения, заметив, что в конечном счете это сущая ерунда.
Ну да, ерунда, бесспорно; но я увидел, наблюдая за ним издалека, как он сперва остановился у витрины магазина, потом чуть дальше – у другой, а в третий раз задержался перед зеркальной двустворчатой дверью, чтобы как следует рассмотреть свой подбородок; и я уверен, что вернувшись домой, бросился к зеркальному шкафу, чтобы, не торопясь, заново познакомиться с собой – со своим лицом и его дефектом. И у меня нет ни малейшего сомнения в том, что, решив отомстить в свою очередь либо желая продолжить шутку, показавшуюся ему достойной для распространения по городу, он спросил у какого-нибудь своего приятеля (как это проделал с ним я), не заметил ли тот дефект на его подбородке и открыл тому в свою очередь глаза на его недочеты – на губах, на щеках, на лбу, а тот в свою очередь… – уверяю вас, да! Готов поклясться, что в течение многих дней в славном городе Рикьери я сам видел (если это только не было игрой моего воображения) многочисленных моих сограждан, переходящих от одной витрины к другой и рассматривающих кто скулу, кто ноздрю, кто косивший глаз, кто мочку уха. А еще неделю спустя подходит ко мне человек с растерянным видом и спрашивает, правда ли, что когда он говорит, то подмигивает левым глазом?
– Да, дорогой, – поспешно ответил я, – у меня самого – видишь? – нос искривлен направо, но я это знаю и сам, можешь не утруждаться. Как насчет бровей? – Брови у меня домиком, а уши – взгляни – лопоухие, одно оттопырено сильней; руки как лопаты, мизинец согнут из-за поврежденных связок. А ноги? На эту посмотри, тебе кажется, что она такая же, как другая? Сам видишь, что нет. Но всё это я и без тебя уже знаю, можешь не утруждаться. Будь здоров, приятель!
Я окоротил его и пошел. Но не успел сделать несколько шагов, слышу, меня окликают:
– Эй!
С невозмутимым спокойствием он поманил меня пальцем:
– Послушай, а после тебя у матери были еще дети?
– Нет, ни до, ни после, – ответил я. – Я – единственный ребенок, а что?
– А то, что если бы она еще родила, – говорит он мне, – наверняка тоже был бы мальчик.
– С чего ты взял?
– Женщины из народа говорят, что если у первенца волосы на затылке сходятся мысиком, значит, следующим будет мальчик.
Я поднес руку к затылку и с холодной усмешкой произнес:
– А что, у меня это… как ты назвал?
– Мысик, так говорят в Рикьери.
– Подумаешь, ерунда, могу состричь.
Он покачал пальцем и говорит:
– Знак всё равно останется, даже если обреешься наголо.
На сей раз окоротили меня.
III. Прекрасный способ побыть одному!
С того дня мне ужасно хотелось побыть одному, хотя бы часок. Нет, ей-богу, это была не прихоть, а острая, жгучая, нестерпимая необходимость, которая доводила меня до бешенства из-за присутствия жены.
– Ты слыхал, Дженджé1, что сказала вчера Микелина? Что Кванторцо надо срочно с тобой переговорить.
– Дженджé, взгляни, если вот так подобрать юбку, щиколотки видны?
– Дженджé, маятник часов остановился!
– Дженджé, ты решил, что собачку больше не надо выгуливать? Она изгадит ковры, и ты же будешь сердиться. Бедная животинка, ведь ей тоже нужно… Не станешь же ты требовать, чтобы она… Со вчерашнего вечера не гуляла!
– Ты не боишься, Дженджé, что Анна-Роза заболела? Три дня не видать, а в прошлый раз у нее побаливало горло.
– Дженджé, приходил синьор Фирбо, сказал, что зайдет попозже. Ты не мог бы с ним встретиться где-нибудь вне дома? Господи, до чего он зануда!
Или же она принималась напевать:
Сердце стучит тук-тук,
Тук-тук,
Бросил меня мой друг,
Мой друг.
Разве вы не могли запереться в комнате или вставить в уши затычки?
Нет, господа, вы явно не понимаете, что для меня означало «побыть одному».
Уединиться я мог только в своем кабинете, не запираясь, однако, на задвижку, иначе жена, не скажу, что ищейка, но дама весьма подозрительная, сразу бы заподозрила что-то неладное. Что, если бы внезапно открыв дверь, она поймала меня с поличным?
Нет. И потом, это было бы всё равно бесполезно. В моем кабинете нет зеркал. А мне требовалось зеркало. С другой стороны, одной мысли, что жена дома, хватало, чтобы я держал себя в руках, а именно этого мне не хотелось.
Что значит для вас побыть одному?
Это значит: остаться наедине с собой, без присутствия посторонних.
О да, несомненно, это прекрасный способ побыть одному. В вашей памяти открывается заветное окошко, из которого, между горшком гвоздики и горшком жасмина, выглядывает улыбающаяся мордашка Титти; она вяжет крючком красный шерстяной шарфик, точь-в-точь такой же, каким, о боже, обмотана шея этого несносного старика, синьора Джакомино, которому вы до сих пор не удосужились приготовить рекомендательное письмо в Конгрегацию милосердия, на имя ее президента, вашего доброго друга, тоже отменного зануды, особенно когда речь заходит о махинациях его секретаря, который вчера… нет, погодите, когда это было? – третьего дня, когда хлынул дождь и площадь превратилась в озеро, солнце выглядывает, капли воды сверкают, и вы, проезжая, чего только не видите – и переполненную чашу фонтана, и газетный киоск, и трамвай, с грохотом поворачивающий на стрелках, и бегущую собаку; ну, в общем, вы нырнули в бильярдный зал, где как раз находился секретарь президента Конгрегации милосердия и втихомолку посмеивался в свои черные смоляные усы из-за вашего отступничества, когда вы предпочли сыграть партию с Карлино по прозвищу Полнолуние. А потом, что было потом, когда вы вышли из бильярдной? Под тусклым фонарем, на безлюдной промокшей улице какой-то взгрустнувший пьянчужка пытался затянуть старую неаполитанскую песню, которую много лет назад вы чуть ли не каждый вечер слышали под каштанами в том горном селении, куда отправились на летний отдых, чтобы быть поближе к Мими, она потом вышла замуж за старика Делла Венера и год спустя умерла. О Мими, милая, милая! И вот уже другое окошко открывается в вашей памяти…
Да, господа, это – несомненно прекрасный способ побыть одному!
IV. Мой способ побыть одному
Мне же хотелось побыть одному совсем по-другому. Совсем не так, как нравится вам, а именно без меня и в присутствии постороннего.
Вам это кажется первым признаком безумия?
Возможно, потому, что вы не слишком задумываетесь.
Не отрицаю, безумие могло уже гнездиться во мне; но прошу вас поверить, что единственный способ побыть наедине с собой – тот, о котором я говорю.
Вы никогда не бываете в одиночестве, оно обходится без вас и бывает только рядом с посторонним, не суть важно, человек это или место, которых ни вы не знаете, ни они не знают вас, отчего ваши воля и чувства оказываются в нерешительности, в подвешенном состоянии, тревоге и неуверенности, и, оставляя попытки самоутверждения, вы теряете внутреннюю связь со своим сознанием. Настоящее одиночество – это место, существующее для себя, где для вас нет ни знака, ни голоса и где, следовательно, посторонним являетесь вы.
Такого одиночества я искал. Без себя. Я имею в виду того себя, которого я уже знал или думал, что знаю. Наедине с посторонним, от которого, как я смутно предчувствовал, я уже не отделаюсь никогда: постороннего, неотделимого от меня.
Тогда я видел только одного. Но уже он или, точнее, потребность остаться с ним наедине, побеседовать, сойтись покороче, беспокоила меня и внушала чувство неловкости и брезгливости.
Если для других я был не тем, кем до тех пор себя считал, то кто я был на самом деле?
Я жил и не задумывался о форме своего носа; о его размере – большой он или маленький, о цвете своих глаз; о том, широкий или узкий у меня лоб и так далее. То был мой нос, мои глаза, мой лоб – неотделимые от меня части, о которых я и не думал, занимаясь своими делами, погрузившись в мысли или отдавшись на волю чувств.
Но сейчас я думал:
«А другие? Они же не я, они не живут моей жизнью. Они видят меня извне, мои чувства и мысли имеют для них форму носа. Моего носа. И пары глаз, моих глаз, которых я, в отличие от них, не вижу. Какая связь может быть между моими мыслями и моим носом? Для меня – никакой. Я не думаю носом, а когда думаю, то не о нем. А другие? Те, кто не видят во мне моих мыслей, а только снаружи мой нос? Для них мои мысли и мой нос настолько связаны между собой, что, допустим, будь у меня великие мысли, а нос кривой, они бы всё равно надо мной смеялись».
Продолжая в том же духе, я погрузился в другую бездну: в потоке жизни я не мог увидеть себя в своих поступках, увидеть, как меня представляют другие; не мог поставить перед собой свое тело и наблюдать, как оно живет, как будто это другой, посторонний мне человек. Когда я останавливался перед зеркалом, срабатывал какой-то механизм, и всё во мне как будто замыкалось: исчезала спонтанность, любое движение казалось наигранным или же подобающей случаю имитацией.
Я не мог увидеть, как живу.
И получил тому доказательство в виде неожиданного впечатления от себя, когда несколько дней спустя шел по улице, беседуя со своим другом Стефано Фирбо, и внезапно увидел свое отражение в зеркальной витрине, о существовании которой не подозревал. Это длилось мгновение, и сразу сработал механизм, я замкнулся в себе, спонтанность исчезла, и началось пристальное изучение. Поначалу я себя не узнал. Показалось, что по улице идет и разговаривает незнакомец. Я оторопел. Вероятно, я побледнел, потому что Фирбо спросил:
– Что с тобой?
– Ничего, – ответил я. А про себя смущенно и брезгливо подумал:
«Неужели это я? Так я выгляжу со стороны, когда живу и себя не вижу? Значит, для других я – тот посторонний, мелькнувший в зеркале: он, а не я, каким я себя знаю; тот, которого я сам поначалу не узнал. Я – тот посторонний, которого я могу увидеть только внезапно; посторонний, которого видят и знают все, за исключением одного человека – меня самого».
С тех пор я заклинился на дерзкой мысли – настичь того постороннего, что жил во мне и мне не давался; того, которого я не мог удержать перед зеркалом, ибо он незамедлительно превращался в меня, каким я себя знаю; того, который жил для других, оставаясь мне незнакомым; другие видели, как он живет, я же не мог. Мне хотелось узнать и увидеть его в точности таким, каким его знали и лицезрели другие.
Повторюсь, я по-прежнему думал, что мой посторонний всегда один и тот же, одинаковый, как для меня, так и для других. Но вскоре моя душевная драма обострилась открытием сотни тысяч других Москард, каким я был не только для других, но и для себя, и все сто тысяч носили единственное имя Москарда, мерзкое, надоевшее до тошноты, и все обитали в моем несчастном теле, которое тоже было одно – чье-то и ничье, когда я помещал его перед зеркалом и пристально, неотрывно смотрел ему в глаза, упраздняя в нем всякое чувство и волю.
С тех пор, как эта драма осложнилась, начались мои невероятные безумства.
V. В погоне за посторонним
Начнем с маленьких сумасбродств в виде пантомим, которые я стал разыгрывать в детскую, шаловливую пору моего безумия перед всеми зеркалами, имевшимися в доме, поглядывая на себя и озираясь, не видит ли жена, в нетерпеливом ожидании, когда же она наконец уйдет из дома с визитами или за покупками, и оставит меня на время одного.
Я не собирался, как актер, разучивать свои движения и жесты, кривляться, выражая различные чувства и состояния души; наоборот, я стремился поймать себя на непринужденности и естественности действий, на внезапных переменах выражения лица из-за любой перемены душевного состояния; из-за внезапного, например, удивления (и я вскидывал брови чуть ли не до корней волос, округлял глаза и широко распахивал рот, отчего лицо вытягивалось, словно кто-то дергал его за нитку); из-за глубокой скорби (и я хмурил лоб, представляя смерть моей жены, и тяжело опускал веки, словно пытаясь скрыть эту боль); из-за дикой ярости (и я скрежетал зубами, думая, что кто-то отвесил мне оплеуху, морщил нос и сжимал челюсти, испепеляя взглядом обидчика).
Но, во-первых, это удивление, скорбь, ярость – были наигранными, да они и не могли быть настоящими; будь они настоящими, я бы не смог их увидеть, поскольку они враз бы исчезли в силу того факта, что я их вижу; во-вторых, причины для удивления могли быть многочисленными, самыми разнообразными, и непредсказуемыми были бы их бесконечно меняющиеся выражения, в зависимости от момента и состояния моей души; то же самое относится к скорби или ярости. И, наконец, даже допустив, что эти проявления удивления, скорби и ярости в связи с определенными событиями действительно могли появиться на моем лице, они всё равно были бы только такими, какими их видел я, а не зрители. Выражение моей ярости, например, воспринималось бы по-разному теми, кто ее боялся, кто готов был ее извинить или над ней посмеяться и т. д.
Ах, сколько здравого ума у меня тогда еще было, чтобы осмыслить всё это, но и его не хватило, чтобы извлечь из неосуществимости моей безумной затеи естественный вывод – отказаться от нее, жить спокойно и мирно в свое удовольствие, не видя себя и не заботясь о мнении других.
Мысль, что другие видят во мне не того человека, каким я себя знал, а того, которого только они видели, глядя своими, а не моими глазами, что придавало мне вид постороннего, хотя это был я, но только для них (а, значит, не для себя); и жизнь, в которую я не мог проникнуть, хотя она и была моей, но для других, а не для меня, – всё это не давало мне больше покоя.
Как стерпеть присутствие в себе постороннего, того постороннего, которым я был сам? как увидеть его? как узнать? как жить с этим бременем, осознавая, что носишь его с собой, в себе, видимого всем и незаметного только тебе?
VI. Наконец-то!
– Дженджé, ты слышишь? Анна-Роза четвертый день не показывается. Похоже, и вправду заболела. Схожу-ка я ее навещу.
– Дида, дорогая, что с тобой! К чему это? В такую погоду? Пошли Диего, пошли Нину, пусть сходят справятся. Ты хочешь простудиться? Я – против, я решительно против.
Когда вы решительно против чего-то, что делает ваша жена?
Моя жена Дида надела шляпку и протянула мне шубку, чтобы подал.
Я ликовал от восторга. Дида заметила в зеркале мою улыбку.
– Ах, ты улыбаешься?
– Дорогая, а что мне еще остается?
И я стал умолять ее по крайней мере не задерживаться у подруги, если у той действительно заболело горло.
– Четверть часа, не больше. Заклинаю!
Теперь я мог быть уверен, что до вечера она не вернется.
Она вышла, я крутанулся на каблуке и потер от радости руки:
– Наконец-то!
VII. Сквозняк
Прежде всего я решил собраться, подождать, пока с лица не исчезнут следы недавней тревоги и радости, не замрут все чувства и мысли, чтобы донести до зеркала постороннее мне тело и там познакомиться с ним.
– Ну ладно, – сказал я, – пошли!
Я двинулся на ощупь с зарытыми глазами, вытянув перед собой руки. Коснувшись створки зеркального шкафа и, не открывая глаз, я снова остановился, чтобы дождаться полного внутреннего спокойствия и безразличия.
Но какой-то несносный внутренний голос нашептывал мне, что в зеркале напротив меня находится и он, посторонний. Стоит, закрыв глаза, в ожидании, как и я.
Он был там. Но я его не видел.
Он тоже меня не видел, поскольку глаза его были закрыты, в точности как у меня. Ну, а он-то чего ждал? Хотел на меня посмотреть? Нет, конечно. Его можно было видеть, но меня он увидеть не мог. Для меня он был тем же, кем я был для других: они могли меня видеть, я – нет. Если открыть глаза, смогу я его увидеть как постороннего мне человека?
В том-то и вопрос.
Мне не раз доводилось пересекаться взглядом в зеркале с каким-нибудь человеком, который смотрел на меня в то же самое зеркало. Себя я в зеркале не видел, но он меня – да; себя он тоже не видел, но видел мое лицо и то, что я его разглядываю. Если бы я решил взглянуть на себя, другой, наверное, продолжал бы меня видеть, я же его нет. Невозможно одновременно смотреть на себя и видеть, что другие рассматривают тебя в том же зеркале.
Стоя и размышляя об этом с закрытыми глазами, я спросил себя:
«Мой случай – такой же или отличный? Пока я с закрытыми глазами, нас двое: я – здесь, он – в зеркале. Стоит мне открыть глаза, и я стану им, а он – мною, но как раз этого нельзя допустить. Я должен видеть его, он меня – нет. Возможно ли это? Едва я на него посмотрю, он тотчас меня увидит, и мы узнаем друг друга. Нет уж, спасибо большое! Я не желаю себя узнавать. Мне интересно узнать его как отдельного от меня человека. Возможно ли это? Основное мое усилие должно заключаться в следующем: не увидеть себя, а быть собою увиденным, своими собственными глазами, но так, как будто бы я – другой: тот, которого видят все, а я ни при каких условиях не способен. Поэтому спокойствие, задержка дыхания, внимание!»
Я открыл глаза. И что же я увидел?
Ничего. Я увидел себя. Стоял с брезгливым выражением лица, нахмурив лоб, наполненный моими мыслями.
Я взвыл от досады и чуть не плюнул себе в физиономию. С трудом сдержался. Разгладил морщины на лбу, попробовал притупить остроту взгляда, и по мере того, как я его притуплял, мое изображение в зеркале блекло и таяло и как будто от меня удалялось; я и сам бледнел и чуть ли не падал с ног; чувствовал, что если продолжу, то непременно усну. Я удерживал себя глазами. И мне не нужна была поддержка тех глаз, чьи усилия я видел в зеркале: они стремились пересечься взглядом с моими. Я попробовал этому воспротивиться, но не преуспел. Я чувствовал эти глаза. Видел их напротив себя и чувствовал; чувствовал их своими; они уже не пялились на меня, а сосредоточились на себе. И когда на короткое время я переставал их чувствовать, то переставал и видеть. Да, именно так: я их не видел, они меня – да.
И тут, словно в награду за эту правду, превращавшую мой эксперимент в игру, мое лицо, отраженное в зеркале, изобразило намек на улыбку.
– Хватит лыбиться, болван! – приказал я ему. – Ничего смешного не вижу.
Из-за грубого окрика выражение моего лица изменилось, в нем появилась апатия, и я увидел перед собою в зеркале, как мое тело освобождается от власти духа.
Ага, наконец-то! Вон оно!
Кто это?
Никто. Мое обмершее тело, ожидавшее, что кто-нибудь его подберет.
– Москарда… – прошептал я после долгого молчания.
Оно не шелохнулось. Смотрело на меня с испуганным видом.
У него и имя могло быть другим.
Выглядело как собака, потерявшая хозяина, которую один мог назвать Флик, а другой – Флок, кому как заблагорассудится. Оно ничего не знало, оно и себя не знало; жило, чтобы жить, но жить не умело; в нем билось сердце, но оно этого не знало; дышало и не знало, что дышит; открывало и закрывало веки, но и этого не замечало.
Я взглянул на его рыжеватые волосы, на упрямый и бледный лоб; на брови домиком; на зеленоватого цвета глаза, радужную оболочку которых испещряли желтые точки; тусклые, невидящие глаза; этот нос, искривленный вправо, однако красивой орлиной формы; рыжие усы, скрывавшие губы; крепкий, немного вздернутый подбородок.
В общем, оно было таким: его сделали таким, рыжеволосым; от него не зависело быть другим, другой масти; да, конечно, оно могло бы слегка изменить свой облик: сбрить, например, усы; но пока оно было таким; со временем оно облысеет или поседеет, осунется, лишится зубов; вследствие какого-нибудь несчастья может потерять глаз и на его место вставить стеклянный; или разжиться деревянной ногой; но пока оно было таким.
Кем оно было? Мною? Но с равным успехом могло быть и другим! Кем угодно. Эти рыжие волосы, брови домиком и слегка искривленный нос могли быть не только моими, но и чьими угодно, кем не являюсь я. Но почему именно я должен был оказаться таким?
Я жил и представления не имел о своем облике. С какой стати я должен был узнавать себя в этом теле как в своем собственном неизбежном отражении?
Это изображение стояло передо мной как призрак, как сновидение. Я мог запросто не узнавать себя в нем. Если бы я, допустим, ни разу не видел себя в зеркале? Стал бы я держать в незнакомой мне голове мои собственные мысли? Ну да, мои и чужие. Что общего было у моих мыслей с этими рыжими волосами, которых могло уже не быть или они могли быть седыми, черными или светлыми; или с этими зеленоватыми глазами, которые могли быть карими или голубыми; или с этим носом, который мог быть прямым или курносым? Я мог испытывать глубокую антипатию к этому телу, и я ее испытывал.
Тем не менее в конечном счете я был для всех этими рыжими волосами, этими зеленоватыми глазами и этим кривым носом; всем этим телом, которое для меня было ничто. Вот оно: ничто! Каждый мог присвоить его и соорудить себе своего Москарду, по собственному вкусу, сегодня одного, завтра другого, в зависимости от обстоятельств и настроения. Я и сам мог… Еще бы! Разве я его знал? Что я мог узнать о нем за секунду, когда окидывал его взглядом? Если я не нравился себе таким, каким я себя видел, то и он для меня был посторонним, со всеми своими красотами, которые могли бы быть и другими. В течение секунды, пока я смотрел на него, он менялся, становился другим; он уже не был похож на того, каким был в детстве, и еще не был таким, каким станет в старости; а я сегодня пытался распознать его в том, кем он был вчера, ну и так далее. В эту неподвижную, крепкую голову я бы мог вложить какие угодно мысли, наполнить ее любыми видениями, например леса, спокойно и загадочно темнеющего вдали в сиянии звезд; одинокой, туманной гавани, из которой медленно на заре выходит призрачный пароход; видением кипящей жизнью городской улицы под лучами палящего солнца, зажигающими на лицах пурпурные пятна и сверкающими калейдоскопом цветов на оконных стеклах, в зеркалах и хрустале торговых лавок. Я внезапно останавливал видение, и голова опустошалась, становилась снова тупой и неподвижной и погружалась в полную апатию.
Кто это был? Никто. Несчастное, безымянное тело, ожидавшее, что кто-нибудь его подберет.
И пока я раздумывал, случилось то, что скорее меня напугало, чем удивило.
Я увидел перед собой, не по собственной воле, как апатичное лицо на том несчастном, обмершем теле жалостно сжимается, морщит нос, закатывает глаза, поджимает губы, пробует свести брови, словно собирается заплакать; застывает на миг, вздрагивает и два раза подряд чихает.
Его потревожил сквозняк, которым откуда-то потянуло. Бедное, несчастное тело чихнуло, не уведомив меня, помимо моей воли.
– Будьте здоровы! – сказал я.
И впервые увидел в зеркале свой смех – смех сумасшедшего.
VIII. Итак
Итак, ничего: только это. По-вашему, этого мало? Вот первый список губительных рассуждений и чудовищных выводов, последовавших из невинного сиюминутного удовольствия, которое доставила себе жена моя Дида, заметив, что мой нос слегка искривлен.
РАЗМЫШЛЕНИЯ:
1 – для других я не тот, кем был для себя до тех пор;
2 – я жил, но как живу – не видел;
3 – не видя себя, я становился для себя посторонним, то есть тем, кого могли знать и видеть другие, я же этой возможности был лишен;
4 – невозможно поставить этого постороннего перед собой, чтобы увидеть его и понять; я мог увидеть только себя, увидеть его – не получалось;
5 – мое тело, рассмотренное извне, явилось мне как сновидение; как вещь, которая не умела жить и ждала, когда кто-нибудь ее подберет;
6 – подобно тому, как я пользовался своим телом, чтобы по мере надобности быть тем или другим человеком, равным образом любой другой мог по-своему им распорядиться;
7 – наконец, это тело само по себе настолько ничтожно, что сегодня чихало от дуновения сквозняка, который наверняка его завтра сдует.
ВЫВОДЫ:
Пока что их только два:
1 – наконец-то я понял, почему жена моя Дида прозвала меня Дженджé;
2 – задался целью выяснить, кем я по меньшей мере был для тех, кого считал своими близкими, так называемыми доверенными лицами, а далее решил развлекаться – разбирать по косточкам то «я», которым я был для каждого из них.
Книга вторая
I. Есть я и есть вы
Мне могут возразить:
«Но как же тебе не пришло в голову, бедный Москарда, что и с другими происходит то же самое: никто не видит себя со стороны, не видит, как живет; и если для других ты был не тем, кем считал себя то тех пор, то и другие могли быть не теми, кем виделись тебе и т. д.».
Отвечаю:
Мне это пришло в голову. А вам, позвольте спросить, кому-нибудь это в голову приходило?
Хотелось бы думать, что да, но не уверен. Напротив, я думаю, что если бы эта мысль действительно приходила вам в голову и застряла бы там, как в моей, каждый бы наделал столько же глупостей, сколько и я, не меньше.
Давайте говорить начистоту: у вас ни разу не возникало желания взглянуть на себя со стороны и посмотреть, как вы живете. Вы живете для себя и правильно делаете, не задумываясь о том, каким вас видят другие; не потому, что вам безразлично чужое мнение, оно вам отнюдь небезразлично; а потому, что вы живете в полной иллюзии, полагая, будто и другим представляетесь тем же, что и себе.
Если же кто-то вам заметит, что у вас слегка искривлен нос в правую сторону… Нет? Что вчера вы сказали неправду… Тоже нет? Ну хорошо, слегка приврали, без всяких серьезных последствий… Короче, если порой у вас возникают подозрения, что для других вы совсем не тот, кем себе кажетесь, что вы делаете в этом случае? (Только будем честны.) Либо ничего, либо самую малость. Самое большее, вы решите, что вас неправильно поняли и сделали неверный вывод, и на этом точка, разговор окончен. Если же вас всё-таки это задело, то постараетесь опровергнуть ошибочный вывод, дав соответствующие разъяснения; если же вас это не волнует, пожмете плечами и скажете: «А мне какое дело? У меня свое сознание, без чужого как-нибудь обойдусь».
Разве не так?
Извините меня ради бога. Но поскольку вы произнесли столь весомое слово, как сознание, позвольте мне довести до вашего сведения мою скудную мысль. Очень простую. Ваше сознание здесь ни при чем. Не утверждаю, что оно ничего не стоит, раз для вас оно означает всё; к вящему удовольствию, скажу, что и я обладаю сознанием и что, с моей точки зрения, оно не стоит ничего. И знаете почему? Потому что я знаю, что существует и ваше сознание. Безусловно. Столь отличное от моего.
Не обессудьте, я на секунду обращусь к философской стороне вопроса. Является ли сознание чем-то абсолютным и самодостаточным? Если бы мы были на свете одни, то, наверное, да. Но тогда, уважаемый, оно бы не являлось сознанием. К сожалению, потому что есть я и есть вы. К превеликому сожалению.
И поэтому что означает утверждение, что у вас есть сознание и вы руководствуетесь им? Что другие могут думать и судить о вас, как им угодно, пусть даже несправедливо, ибо вы уверены, что ничего дурного не совершили?
Но помилуйте, откуда такая уверенность, если не от других? Кто ее вам дает?
Вы сами? Это каким же образом?
О, я знаю каким: вы твердо убеждены, что, окажись на вашем месте другой и столкнись с тем, с чем столкнулись вы, каждый поступил бы в точности как и вы.
Отлично! Но из чего вы это выводите?
Увы, я знаю и это: из общих и абстрактных принципов (исключающих конкретные жизненные случаи), с которыми в общем и целом согласны все (благо это ничего не стоит).
Но как получается, что вас тем временем все осуждают, не одобряют или даже осмеивают? Ясно, что в отличие от вас они не применяют эти общие принципы к тому, что случилось конкретно с вами, и не сравнивают себя с вами и с тем, что вы натворили.
Итак, чему же служит ваше сознание? Тому, чтобы почувствовать себя одиноким? Нет, конечно. Одиночество вас пугает. И что же вы тогда предпринимаете? Представляете себе массу голов. Все устроены, как ваша. Больше того, массу голов, которые суть ваша. При случае вы дергаете их за невидимую нитку, и они послушно вам вторят, кивая «да» или «нет» либо «нет» или «да», как вам заблагорассудится. Это вас ободряет и придает уверенности.
Да, ничего не скажешь, потрясающая игра с сознанием, которое вам ни в чем не отказывает.
II. И что же?
Хотите знать, на чем всё это зиждется? Послушайте, я расскажу.
На предвзятости, что Господь вас хранит. На предвзятости, что реальность, какой она вам представляется, должна быть и является одинаковой для всех.
Вы обитаете в ней; с ней вы уверенно шагаете по улице. Видите ее, прикасаетесь к ней; а дома, если пожелаете, раскуриваете сигару (трубку? ладно, пусть будет трубка) и, блаженствуя, смотрите на струйку тающего в воздухе дыма. Не подозревая, что окружающая вас действительность в глазах других не плотнее этого тающего дыма.
Вы не согласны? Что ж, судите сами. Мы с женой жили в доме моего отца, который он построил после преждевременной смерти моей матери, чтобы не видеть старых стен, мучительно напоминавших о ней. Я был тогда еще ребенком и только позже сообразил, что дом моего отца так до конца его дней и не был достроен, кто угодно мог в него войти.
Арка парадного входа, возвышающаяся над дверной коробкой без двери, с одной стороны, а с другой – каменная ограда, окружающая просторный двор, были не завершены; порог двери растрескался, углы на пилястрах оббиты; сейчас мне думается, что отец оставил его незаконченным и настежь открытым всем ветрам скорей всего потому, что знал – дом после него достанется мне, а значит, всем и никому; поэтому и не утруждал себя установкой двери.
Пока отец был жив, никто не осмеливался войти в этот двор. Там валялись груды отесанных камней, и прохожие, глядя на них, наверное, думали, что стройка приостановлена и вскоре возобновится. Но едва из-под гальки и вдоль ограды пробилась травка, как эти камни приобрели вид груды обломков. После кончины отца их облюбовали для сидения кумушки из соседних домов; сперва они побаивались, но потом сначала одна, а за ней другая осмелились войти во двор словно в поисках укрытия, где можно присесть и передохнуть в тени и покое; затем, поскольку их никто не выгонял, они потихоньку запустили к нам кур, сочтя своими и этот двор, и колодец, возвышавшийся посередине; возле него в корыте они стирали белье и развешивали его сушиться; и, наконец, под слепящим солнцем, отражавшимся в белизне простыней и рубашек, развевавшихся на натянутых веревках, распускали по плечам жирно смазанные маслом волосы и принимались искать в головах друг у друга, как это делают обезьяны.
Меня не радовало, но и не огорчало их нашествие, хотя без меры раздражали щебетавшая без умолку старушка с сухими глазами и горбом, обтянутым заношенной зеленой жакеткой, и горластая жирная мымра с постоянно выпростанной грудью и присосавшимся к ней чумазым младенцем с гнойной коростой на крупной голове, покрытой редкими рыжеватыми волосами. Жена их не изгоняла, видимо из своих соображений, поскольку время от времени пользовалась их услугами и в знак благодарности посылала им то остатки еды с кухни, то сношенные платья.
Двор и дорога, усыпанные галькой, расположены на покатом склоне. Вспоминаю, как мальчиком, приезжая из школьного пансиона на каникулы, я выходил поздно вечером на балкон строившегося тогда дома, и синеватая белизна гальки, покрывающая этот просторный двор, и этот колодец, оказавшийся загадочным образом музыкальным, доставляли мне чувство нестерпимой жалости. Уже тогда была почти изъедена ржавчиной рыжая краска на металлической ножке ее лебедки, поднимавшей и опускавшей на тросе ведро. И сколько жалости вызывала во мне эта поблекшая краска на ножке, казавшейся заболевшей! Заболевшей, наверное, от жалобного визга лебедки, когда налетавший ветер вращал по ночам ее барабанчик; пустынный двор освещали звезды, лившие с вышины свой свет, казавшийся мутным, как будто смешанным с пылью, застывшей над постройкой навек.
После смерти отца Кванторцо, которому было поручено управлять моими делами, придумал выгородить отцовские комнаты и превратить их в квартирку для сдачи внаем. Моя жена не возражала. Вскоре в эту квартирку въехал старенький бессловесный пенсионер, всегда прилично, простенько и опрятно одетый, низкорослый, но с военной выправкой, которая чувствовалась в его хрупком теле, с выпяченной колесом грудью и в энергичных чертах лица, слегка осунувшегося с возрастом, – полковник в отставке. Прорисованные с поразительной точностью два рыбьих глаза и щеки, покрытые мелкой сеточкой фиолетовых жилок.
Я не обращал на него внимания, не интересовался ни кто он, ни как живет. Неоднократно сталкивался с ним на лестнице и по его вежливому «Здравствуйте» или «Добрый вечер», составил себе представление о нашем жильце как об исключительно вежливом человеке.
У меня не вызвали подозрений его жалобы на комаров, донимавших его по ночам; по его мнению, их рассадником были наши грязные складские помещения справа от дома, которые Кванторцо после смерти отца тоже сдавал под конюшни и каретные сараи.
– Ах, да! – воскликнул я в ответ на его жалобы.
Я помню, что вложил в свой ответ сожаление, но не по поводу комаров, жравших его по ночам, а по поводу наших чистых, проветриваемых складов, которые строились на моих глазах еще в детстве; я бегал по ним, приходя в щенячий восторг от слепящей белизны их окраски и от пьянящей влаги свежей кладки, носился по полу, выложенному кирпичом с брызгами известки, отзывавшемуся эхом под потолком. От солнца, бившего в зарешеченные окна, приходилось жмурить глаза, столь ослепительной была царившая там белизна.
Но и эти каретные сараи, в которых стояли наемные ландо, запряженные тройкой, пропахшие конюшней, с черной лужей от смыва под лошадьми, напоминали мне о веселых поездках в детстве на летний отдых в коляске, когда мы выезжали за город и неслись по широкой дороге вдоль бескрайних полей, которые, чудилось мне, были специально для того устроены, чтобы слышать праздничный звон бубенцов. Из уважения к этим воспоминаниям можно было, по-моему, стерпеть даже соседство каретных сараев; тем более что в Рикьери, как известно, и без них полно комаров, и для защиты от них жители города пользуются комариными сетками.
Кто знает, какое впечатление произвела на нашего постояльца моя улыбка, когда он с горделивым видом заявил мне, что он терпеть не может комариные сетки, что у него от них удушье. Полагаю, моя улыбка выражала удивление и сожаление. Как можно не любить комариную сетку, которой я бы продолжал пользоваться, даже если бы все комары разом улетели из Рикьери, из-за блаженства, которое она доставляла, подвешенная к потолку и обтягивавшая всю кровать без единой складочки. Комната то видна, то нет сквозь мириады дырочек в ажурном плетении тюля; кровать ограждена и обособлена; ощущение, будто паришь в облаках.
Мне было всё равно, что подумает обо мне постоялец после той нашей встречи. Я продолжал с ним сталкиваться на лестнице и, слыша неизменное «Здравствуйте» или «Добрый вечер», оставался при мнении, что он исключительно вежливый человек.
Но уверяю вас, что в ту минуту, когда он вежливо произносил «Здравствуйте» или «Добрый вечер», в глубине души он думал обо мне как о законченном кретине, который терпит в своем дворе нашествие кумушек, адскую вонь их постирушек и тучи прожорливых комаров.
Разумеется, я не подумал бы: «О боже, до чего всё-таки вежливый человек наш постоялец», если бы мог увидеть себя в его мыслях, ибо он видел меня извне таким, каким я себя никогда не смогу увидеть, кроме как только внутри его представлений о жизни и людях, где я фигурировал в том облике, каким он меня наделил, а именно законченного кретина. Я этого не знал и продолжал думать: «О боже, до чего же вежливый у нас постоялец».
III. Разрешите войти
Стучу в дверь вашей комнаты.
Лежите, лежите себе на своем канапе, не беспокойтесь, вы удобно устроились. Я присяду рядом. Нельзя?
– Почему?
Ах, это кресло, на котором много лет назад скончалась ваша матушка. Извините меня, но я и ломаного гроша за него не дал бы, тогда как вы не продали бы его за всё золото мира; охотно верю. Но тот, кто видит его впервые в вашей прекрасно обставленной комнате, не зная его историю, с удивлением спрашивает себя, как вы можете держать в доме эту рухлядь.
Вот это ваши стулья. А это – столик, всем столикам столик, лучшего не придумаешь. Там окно, выходящее в сад. За ним вдали пинии и кипарисы.
Я знаю. Много упоительных часов было проведено в этой любимой комнате с видом на растущие вдали кипарисы. Из-за нее вы даже испортили отношения с близким другом, который бывал у вас тут чуть ли не каждый день, а теперь не только носу не кажет, но даже распускает слухи, будто вы повредились в уме, продолжая жить в этом доме.
– Со всеми этими кипарисами, выстроившимися в ряд, – рассказывает он. – Господа, там больше двадцати кипарисов, настоящее кладбище.
Они не дают ему покоя.
Вы опускаете веки; пожимаете плечами; вздыхаете:
– О вкусах не спорят!
Вам кажется, что это вопрос вкусов, мнений или привычек; и вы нисколько не сомневаетесь в реальности милых вашему сердцу вещей, которую сейчас с удовольствием наблюдаете и даже прикасаетесь к ней.
Но попробуйте уехать из этого дома и вернитесь сюда через три-четыре года в другом настроении, не таком, как сегодня; и вы увидите, что станется с милой вашему сердцу реальностью.
– Глядите-ка, неужели это – моя комната? Неужели это – сад?
И будем уповать, что за время вашего отсутствия никто из ваших ближайших родственников не отдал богу душу, не то и эти стройные кипарисы покажутся вам кладбищенскими.
Вы утверждаете, что это всё давно известно, что душа меняется и что никто не застрахован от ошибки.
Да, действительно, старая история.
Но я и не претендую на открытие новых истин. Я только у вас спрошу:
– А скажите на милость, почему вы поступаете так, словно вам всё это неизвестно? Почему продолжаете думать, что единственная реальность – это ваша, сегодняшняя, и удивляетесь, негодуете и кричите, что ваш друг неправ, ибо, как ни старайся, он никогда не почувствует то же, что чувствуете вы?
IV. Прошу прощения еще раз
Позвольте я скажу еще одно и на этом закончу.
Не хочу вас обидеть. Ваше сознание, говорите? Вас возмущает, что оно поставлено под сомнение. Извините, я об этом забыл. Но охотно признаю, что внутри вы себя чувствуете не таким, каким я вас вижу снаружи. Говорю без всякого умысла. Поверьте хотя бы в это. Вы себя знаете лучше, чувствуете себя по-своему, как свойственно только вам, а не мне; и опять же считаете, что вы правы, а я заблуждаюсь. Может, и так, не спорю. Но разве ваш образ мысли может быть моим и наоборот?
Вот мы и вернулись в исходную точку!
Я могу поверить во всё, что вы мне говорите. Охотно верю. Вот стул, присядьте; попробуем понять друг друга.
Через час разговора мы совершенно сошлись во взглядах.
Назавтра вы прибегаете с воплями:
– Помилуйте, что за выдумки? Разве не вы говорили то-то и то-то?
То-то и то-то, совершенно верно. Видите ли, любезный, беда заключается в том, что вы никогда не узнаете, а я не смогу передать то значение, которое приобретают во мне ваши слова; смысл, которым они наполняются при переводе. Нет, вы говорили не по-турецки. Мы разговаривали на одном языке, одними и теми же словами. Разве наша вина, что слова – пустые звуки? Пустые, понимаете, любезный. Вы вкладываете в них свой смысл, когда говорите. Я, слушая их, неизбежно наполняю их своим смыслом. Нам подумалось, что мы поняли друг друга. Но оказывается, нисколько.
Да, и эта история тоже стара, как известно. Но я и не стремлюсь сказать что-то новое. Я только у вас спрошу:
– Но тогда почему, помилуй господи, вы поступаете так, словно вам всё это неизвестно? Для чего продолжаете говорить о себе, если знаете: для того, чтобы вы стали для меня тем, кем являетесь для себя, а я для вас тем, кем являюсь для себя, понадобилось бы, чтобы я в себе наделил вас той же реальностью, какой вы сами себя наделяете, и наоборот, а это в принципе невозможно?
Увы, любезный, как бы вы ни старались, вы всегда будете наделять меня реальностью по-своему, какой она видится вам, искренне полагая, что именно такой ее вижу и я, что это реальность «по-моему»; возможно, не отрицаю; возможно, так и окажется, но это будет «по-моему», которое я не знаю и никогда не узнаю, но которое знаете вы, глядя на меня со стороны. Следовательно, «по-моему» для вас, и не «по-моему» для меня.
Вот если бы существовала вне нас – для вас и для меня – единая и неизменная для нас госпожа реальность моя и госпожа реальность ваша… Так ведь нет. Во мне и для меня существует моя реальность: та, которую я сам создаю; а у вас и для вас существует ваша реальность: та, которую вы создаете сами; они никогда не будут одинаковыми – ни для меня, ни для вас.
И что же тогда?
Тогда, друг мой, утешимся тем, что моя реальность не реальнее вашей и что обе длятся мгновение – что моя, что ваша.
Слегка кружится голова? Тогда давайте закругляться.
V. Идефиксы
Собственно говоря, я хотел подвести к следующему: вам не стоит впредь утверждать, что у вас имеется сознание и вам его достаточно.
Когда вы поступили так, как поступили? Вчера, сегодня, минуту назад? А нынче? А нынче вы сами готовы признать, что наверняка поступили бы иначе. Почему? О боже, вы побледнели. Не оттого ли, что еще минуту назад вы были другим?
Ну конечно, любезный, вдумайтесь: минуту назад, прежде чем произошло случившееся, вы были другим; и не только, – вы были сотней других, сотней тысяч других. И, поверьте, тут нечему удивляться. Лучше подумайте, есть ли уверенность, что до завтрашнего дня вы останетесь тем, кем, с вашей точки зрения, являетесь сегодня.
Дорогой мой, истина заключается в том, что это – навязчивые мысли, идефиксы. Сегодня заклиниваешься на одном, завтра – на другом.
Позже расскажу, как и почему это происходит.
VI. Впрочем, расскажу сейчас
Вы когда-нибудь видели, как строится дом? Я наблюдал за постройкой многих домов в Рикьери. И вот что думал:
«Нет, ты представь, на что горазд человек! Взрывает горы, добывает камни, обтесывает их, укладывает друг на друга рядами, и в результате то, что было горой, стало жилищем».
– Я – гора, – говорит гора, – я не сдвинусь с места.
Ах, ты не собираешься сдвинуться с места, красавица? Ну, тогда посмотри на те повозки, которые тащат быки. Они перевозят тебя в телегах. Ты считаешь, что осталась на месте? Как бы не так, уже половина тебя переместилась на две мили в долину. Куда? В те дома, ты разве не узнаешь себя в них? В том желтом, белом, красном о двух, о трех или четырех этажах.
А где твои буковые, ореховые деревья, твои сосны?
Вот они, в моем доме. Видишь, во что мы их превратили? Кто их узнает в этих стульях, шкафах, стеллажах?
Ты – гора, ты намного больше человека; и вы, бук, орех и сосна; но человек, это маленькое животное, обладает чем-то, чего у вас и в помине нет.
Стоять на ногах или, говоря иначе, на задних лапах, ему было трудно и неудобно, животное уставало; лежать на земле, подобно другим животным, было больно, потому что, лишившись волосяного покрова, кожа его стала нежной. Увидело оно тогда дерево и подумало, что из него можно соорудить нечто, на чем удобно будет сидеть. Но и голое дерево показалось ему некомфортным, твердым, и оно решило его умягчить; с одних животных содрало шкуру, других – остригло и одело дерево в кожу, а между кожей и деревом проложило слой овечьей шерсти, уселось на стул и воскликнуло:
– Ах, до чего удобно сидеть!
Щегол поет в клетке, висящей на карнизе между оконными шторами. Может, предчувствует приближающуюся весну? Увы, может, ее приближение чувствует и старая ветка ореха, из которой сделан мой стул, ибо, вторя свисту щегла, стул подо мной поскрипывает.
Может, они понимают друг друга, это пение и этот скрип, плененная птичка и орех, превращенный в сиденье?
VII. При чем тут дом?
Вам кажется, что разговор здесь этот ни при чем, когда вы видите, что представляет собой ваш дом среди многочисленных прочих, образующих город. Вас окружает ваша мебель, которую вы согласно своему вкусу и средствам пожелали приобрести для своего удобства. От нее исходит нега семейного уюта, оживленного милыми сердцу воспоминаниями; это уже не отдельные предметы из дерева, а неотъемлемая часть вас самих; прикасаясь к ним, вы ощущаете то, что кажется надежной реальностью вашей жизни.
Будь то бук, орех или сосна, ваша мебель, как и ваша домашняя жизнь пропитана особым запахом, обитающим в каждом доме и придающим нашей жизни особый аромат, который сильнее всего ощущается в ту минуту, когда он исчезает, когда, например, войдя в чужой дом, мы чувствуем в нем совершенно другой запах. Вы досадуете, я вижу, что я напомнил вам о буке, об орехе и соснах, растущих в горах.
В вас как будто понемногу стало проникать мое безумие, ибо на всё, что я ни скажу, вы немедленно хмуритесь и вопросительно говорите:
– А при чем тут это?
VIII. На свежем воздухе
Ладно, не беспокойтесь, не испорчу я вашу мебель, не нарушу домашний покой и уют.
Хочется свежего воздуха! Поехали прочь из этого дома, из этого города! Не думаю, что вы можете слепо полагаться на меня, но пока эта дорога не вышла в поля, смело следуйте за мной и не бойтесь.
Да, дорога, именно эта. Вы всерьез опасаетесь, что она ответит «нет»? Ах, дорога, дорога! Мощенная камнем. Будьте осторожны, попадаются острые. А это – фонари. Поехали, поехали, не бойтесь.
А вдали голубые горы! Я говорю «голубые», вы тоже считаете, что они «голубые», не так ли? Отлично. А вблизи нас каштановая роща, не правда ли? Вот видите, как мы сходимся во взглядах; каштаны семейства буковых, с высокими стволами и древесиной светло-коричневого цвета. Какая широкая равнина впереди («зеленая», правда? – для вас и для меня она – «зеленая», мы удивительно понимаем друг друга); а на тех лугах, взгляните, полыхают под солнцем маковые поля! Что вы сказали, простите? Что это – дети в красных пальтишках? Ну да, конечно, я просто ослеп! Красные шерстяные пальтишки, вы правы. Мне показалось, что это маки. У вас, кстати, тоже красный галстук… Какая отрада в этом сине-зеленом раздолье! Как чист и прозрачен этот солнечный воздух! Вы снимаете свою серую фетровую шляпу? Уже вспотели? Ну да, вы – человек не худенький, храни вас Господь! Видели бы вы свой зад в черно-белую клеточку… Долой пиджак! Сейчас он лишний.
Деревня! Здесь совершенно другой покой. Вы таете. Я вижу. Но если бы вы уточнили, где же и в чем здесь покой? Ну же, смелее, не робейте! Вам и в самом деле кажется, что здесь царит покой? Только, ради бога, давайте договоримся, не будем нарушать дух нашего взаимопонимания. Я, с вашего позволения, вижу здесь то, что в данную минуту ощущаю, – безбрежную глупость, растягивающую ваше и мое лицо в улыбке двух блаженных идиотов; ею же мы наделяем и растения, и землю, которые живут, чтобы жить, что только и возможно в окружающей их глупости.
Поэтому скажем прямо: то, что мы называем покоем, содержится в нас. Не так ли? И знаете, из чего это происходит? Из того простейшего факта, что мы выехали с вами за город из построенного мира: домов, улиц, дорог, площадей; не специально для них, но всё же построенного, ибо в нем невозможно жить, чтобы просто жить, как эти деревья, которые живут и сами того не знают; а жить для того, чтобы сделать еще что-то, чего в нем пока что еще не хватает и что мы непременно изобретем; что-то, что придаст смысла и ценности жизни: смысл и ценность, от которых удается избавиться только здесь, хотя бы частично, либо признать их удручающую бесплодность и никчемность. Вас охватывает слабость и подступает грусть. Я понимаю. Нервы успокоились. И захотелось расслабиться. Вы чувствуете, как таете и забываетесь в полусне.
IX. Облака и ветер
Ах, забыться и не знать, что существуешь, как то дерево или камень. Забыть даже собственное имя. Растянуться на траве, сцепив за головой руки, и наблюдать, как плывут под ослепляющим солнцем облака в голубизне высокого неба; слышать ветер в листве каштановой рощи, словно рокот далекого моря.
Облака и ветер.
Что вы сказали? Облака? Ветер? Вам не кажется, что это вершина всего – уметь распознать в глубине бескрайнего, освещенного солнцем неба плывущие белые облака? Разве облако знает, что оно – облако? Ни дерево, ни камень не знают его, как и самих себя не знают; они одиноки.
Наблюдая за облаками, вы можете, например, припомнить историю про воду (действительно, почему бы нет?), которая становится облаком, чтобы пролиться дождем. Прекрасный круговорот воды в природе! Вам объяснит его любой учитель физики в школе. Но кто объяснит причину причин?
X. Птичка
Чу, слышите в каштановой роще стук топора? А в горном карьере удары кирки?
Вы калечите гору, вырубаете деревья, чтобы строить дома. В старой части города тоже есть дома. Возведенные ценой неимоверных усилий, тягот и лишений. Ради чего? Ради родного очага, дым которого рассеется в воздухе.
И подобно этому дыму – всякая мысль и память людская.
Сейчас мы с вами в деревне, нас слегка разморило, и естественно, что все иллюзии и разочарования, горести и радости, надежды и упования кажутся пустыми и преходящими и отступают перед чувством вещей незыблемых и вечных. Достаточно взглянуть на те высокие горы за долиной, далеко-далеко, тающие на горизонте, невесомые в лучах заходящего солнца и розовеющей дымке земных испарений.
И вот, лежа на траве, вы швыряете свою фетровую шляпу и трагически восклицаете:
– О непомерное людское тщеславие!
Согласен. К примеру, сколько мы слышим победных криков, что человек, подобно вашей шляпе, стал летать по воздуху, изображая птичку. А вот над нами летит настоящая птичка. Заметили ее? Само воплощение легкости, сопровождаемое нежной трелью. Представьте сейчас неуклюжий рокочущий аппарат, и тоску, и смертельный страх человека, который вздумал летать. Здесь – щебет и трели, там – рев зловонного мотора и ожидающая впереди гибель. Мотор барахлит и глохнет, прощай неоперившаяся птичка!
– Человек, – говорите вы, лежа на траве, – бросай летать! К чему тебе это? Ты разве когда-нибудь был пернатым?
Отлично. Но вы это говорите здесь и сейчас, лежа на траве, в деревне. Встаньте и вернитесь в город, там вы сразу поймете, отчего человеку захотелось летать.
Здесь, мои дорогие, вы увидели настоящую птичку, которая взаправду умеет летать, и поэтому ненадолго утратили смысл и ценность железных крыльев и механического полета. Они восстановятся, едва вы вернетесь в город, где всё надуманно и механично, где всё сплошная редукция и конструкция: еще один мир в мире; мир придуманный, скомбинированный, построенный; мир искусственности, искажений, фикций, тщеславия; мир, имеющий смысл и ценность только для того, кто его придумал и создал: для человека.
Поторопимся; погодите, дайте руку, я помогу вам подняться. Да, человек вы не худенький. Постойте, у вас на спине травинка, я стряхну… Готово, можем ехать.
XI. Возвращение в город
Взгляните теперь на эти деревья, которыми обсажены тротуары нашего главного проспекта, берущего начало от Старых ворот, – какой потерянный вид, бедные городские деревья, подстриженные и причесанные!
Возможно, деревья не думают; животные, вероятно, не рассуждают. Но бог ты мой, если бы эти деревья умели думать и разговаривать, они бы спросили, для чего мы высаживаем их в центре города, – для того, чтобы укрыться в их тени? Кажется, они вопрошают, глядя на себя в витрины магазинов, что они делают среди людей в оглушительном грохоте городской жизни. Давно они были посажены, но так и не выросли, оставшись чахлыми, хилыми деревцами. Ушами они вроде не наделены. Но, может, для того, чтобы расти, деревьям необходима тишина, а не грохот.
Вы никогда не бывали на площади Оливелла, сразу за городскими воротами? Возле маленького старого монастыря белых тринитариев. Там оказываешься словно во сне, в безмятежности и необычайной тишине, когда над замшелыми, почерневшими черепицами старого монастыря появляется младенческая, небесно-голубая улыбка утра.
Так вот, каждый год земля на площади Оливелла в тупой своей материнской наивности стремится воспользоваться господствующей здесь тишиной. Может быть, ей думается, что это уже не город, что люди покинули эту маленькую площадь, которой она пытается овладеть, не торопясь, потихоньку, пробиваясь пучками травы между камнями. Нет ничего свежей и нежней, чем эти травинки, которыми вскоре зарастет вся площадь. Увы, живут они не больше месяца. Там всё-таки город, где траве расти не положено. Каждый год появляются четверо-пятеро дворников и, присев на корточки, железными тяпками выпалывают траву.
В прошлом году я видел, как пара птичек, заслышав скрежет по камню железных совков, перелетали с монастырской стены на водосточный желоб монастырской крыши, туда и обратно, поворачивая головки и посматривая подозрительно, словно вопрошали, что эти люди там делают.
– Вы разве не видите, птички? – сказал я им. – Не понимаете, что эти люди делают? Бреют булыжник.
Птички в ужасе улетели.
Хорошо им, у них есть крылья, они могут упорхнуть. А сколько животных не могут этого сделать? Их поймали, приручили, заточили в дома, приучили жить в городе и деревне; до чего тягостна их покорность человеческим прихотям! Что они понимают в этом? Тащат повозку, впрягаются в плуг.
Но, может, животные, и растения, и все вещи на свете заключают ценность в самих себе, которая человеку недоступна, ибо он руководствуется тем смыслом и ценностью, которыми их наделяет, хотя природа нередко с ним не согласна и зачастую игнорирует их.
Тут, пожалуй, не помешала бы твердая договоренность с природой. А то она слишком часто развлекается тем, что разрушает наши хитроумные постройки. Циклоны, землетрясения… Но человек не признает себя побежденным. Это маленькое, упрямое животное строит заново и всё восстанавливает. Есть в нем что-то такое, что упорно заставляет его мастерить и строить, по-своему перестраивать ту материю, которую ему поставляет несведущая, но терпеливая (когда захочет) природа. Довольствовался бы он только вещами, которые, вплоть до доказательства обратного, не испытывают страданий, когда их приноравливают к нашим запросам, к нашим постройкам. Никак нет, господа. Человек и себя воспринимает как материю для обработки, он и себя строит, господа, точно так же, как возводит дома.
Полагаете, вам удастся себя узнать, не построив себя каким-нибудь образом? Что я могу о вас узнать, не построив вас по-своему? А вы – меня по-своему? Мы можем познать только то, чему можем придать форму. Но что из этого узнаём? Возможно, что форма суть сама вещь? Да, и для меня и для вас; но для меня не так, как для вас: ведь верно же, что я не узнаю себя в той форме, которую вы мне придаете, как верно и то, что вы не признаете себя в той, которой я наделяю вас; одна и та же вещь не одинакова для всех, и вдобавок для каждого из нас она постоянно может меняться; она и в самом деле меняется раз от разу.
При всём том иной реальности, помимо этой, то есть помимо формы, которую мы моментально придаем себе, окружающим нас вещам и людям, у нас, попросту говоря, нет. Моя реальность для вас заключена в форме, которую вы мне придаете; но эта реальность существует для вас и никоим образом не для меня. Реальность, которой обладаете для меня вы, заключена в форме, которую придаю вам я; но эта реальность – моя, и никоим образом не ваша; и для себя я не обладаю другой реальностью, кроме той формы, которую стараюсь себе придать. Каким образом? Всё тем же: выстраивая себя.
Ах, вы думали, что строят только дома? Как бы не так. Я и себя и вас непрерывно строю, и в точности так же поступаете вы. Строительство это продолжается до тех пор, пока не разрушится материал наших чувств и не рассыплется в прах бетон нашей воли. Почему, вы думаете, нам так настойчиво рекомендуют железную волю и постоянство чувств? Стоит воле слегка ослабнуть, а чувствам слегка измениться, и прости-прощай наша реальность! В тот миг мы понимаем, что это была лишь наша иллюзия.
Итак, железная воля. Постоянство чувств. Держитесь покрепче, двумя руками, чтобы часом не провалиться в пустоту и не столкнуться с неприятными неожиданностями.
Только так получаются отличные постройки!
Pulsuz fraqment bitdi.