Kitabı oxu: «История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье»

Луиза Тосканская
История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

LOUISA of TUSCANY

EX–CROWN PRINCESS OF SAXONY

MY OWN

STORY

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Многочисленные слухи и домыслы, связанные с моей жизнью и моими поступками, циркулировали в обществе почти десять лет. Меня часто призывали публично их опровергнуть.

До настоящего времени я хранила молчание, потому что считала ниже своего достоинства отвечать очернителям. Однако мне напомнили о том, что мои сыновья вступают в такой возраст, когда им могут передать распространяемые обо мне ложные слухи. Материнский долг призывает меня предать огласке истинные причины, приведшие к тому, что я покинула Дрезден и в конце концов была изгнана из Саксонии.

Вот главный мотив публикации моих воспоминаний о прошлом. Я также хочу, чтобы будущие историки Саксонской и Габсбургской династий не допускали ошибок из-за отсутствия возражений с моей стороны.

Кроме того, мне хотелось бы безоговорочно опровергнуть распространенное предположение, будто автором «Признаний принцессы» являюсь я. Я не писала названную книгу и не снабжала, ни прямо, ни косвенно, ее автора какими-либо сведениями. Более того, я не в состоянии понять, как женщина способна написать столь отвратительный отчет о своих амурных похождениях.

В заключение приношу благодарность моему дорогому другу Мод Мэри Честер Фоукс за то, что она любезно помогла подготовить книгу к печати.

Луиза Тосканская

Глава 1

Мое рождение и моя родословная. Великие герцоги Тосканские. Как принцесса стала свекровью родной сестры. Детство моего отца. Дворец Питти. Мрачное великолепие. Любовь смеется над замками. Первый брак моего отца; смерть его жены. Семья великого герцога покидает Флоренцию: «Один тоскующий долгий взгляд назад». Второй брак моего отца. Моя мать и ее семья

Я родилась в имперском замке Зальцбурга 2 сентября 1870 года. Моим отцом был Фердинанд IV, великий герцог Тосканский, а матерью – принцесса Алиса Пармская.

Генеалогические подробности часто наводят скуку, поэтому я не намерена отводить много места истории своей семьи. Предки моего отца правили в Тоскане с 1737 года, после смерти Джана Гастоне, последнего великого герцога из династии Медичи. Тогда правителями стали Франциск, герцог Лотарингии¹, и его жена, эрцгерцогиня Мария-Терезия. После смерти Карла VI, когда они стали императором и императрицей Австрии, титул великого герцога Тосканского перешел к их второму сыну Пьетро-Леопольдо. Ему наследовал его сын Фердинанд III, который женился на принцессе Неаполитанской Луизе-Марии-Амалии. Фердинанд, первый правитель, установивший дипломатические отношения с Французской республикой, умер в 1824 году. Его сын, впоследствии Леопольд II, – мой дед по отцовской линии.

Так как в юности Леопольд не отличался крепким здоровьем, родственники настоятельно убеждали его рано жениться и таким образом обеспечить порядок престолонаследия. В жены ему подобрали принцессу Марию-Анну-Каролину Саксонскую. Переговоры между двумя правящими домами окончились браком по доверенности, который заключили в Дрездене в 1817 году.

Принцессу, девушку весьма эмоциональную, так пугала мысль о встрече с неизвестным женихом, что она соглашалась покинуть Дрезден только вместе с сестрой, которой была весьма предана; отговорить ее не удалось ни лестью, ни угрозами.

Две принцессы прибыли во Флоренцию, где случилось непредвиденное. Старый великий герцог Фердинанд III, шестидесятидевятилетний вдовец, полюбил сестру своей новоиспеченной невестки и вскоре женился на ней. Так принцесса стала свекровью своей родной сестры.

В первом браке моего деда родились две дочери; одна из них умерла в шестнадцать лет, а вторая, принцесса Августина, стала женой нынешнего принца-регента Баварии, который недавно отметил свое девяностолетие. В 1833 году мой дед женился вторично. Его второй женой стала Мария-Антуанетта, дочь Фердинанда III, короля Неаполитанского, и его жены Каролины, сестры злосчастной королевы Франции Марии-Антуанетты.

Королева Каролина обладала яркой индивидуальностью; судя по всему, она отличалась редкой доблестью и железным характером. По собственному желанию она сопровождала мужа в военных походах и скакала рядом с ним верхом, равнодушная к неудобствам и физической усталости. Каролина родила шестнадцать детей и всех выкормила сама. Младший ребенок, порученный заботам няни, участвовал в военных кампаниях вместе с родителями. Между боями королева спешивалась и, сидя у дороги, кормила младенца грудью. Ни сами войны, ни слухи о предстоящих сражениях ее не беспокоили. Можно сказать, что ее последний ребенок родился в седле.

В лице этой необычной женщины, бабушки Марии-Луизы², Наполеон обрел неожиданную защитницу. Каролина всегда считала Наполеона своим личным врагом, но после его падения прониклась к нему сочувствием и пылко возражала против попыток венского двора разлучить его с женой. Она заявила: «Il fallait que Marie-Louise attachât les draps de son lit à sa fenêtre et s’échappât sous un déguisement»³.

Моя бабушка произвела на свет десятерых детей, самым старшим из которых был мой отец. Ее я помню смутно, но можно утверждать, что она ни в чем не превзошла свою мать, доблестную Каролину. Бабушка, несгибаемая рабыня этикета и ревностная католичка, во всем подчинялась священникам. Впрочем, она была умна. Мы всегда очень ее боялись. К тому же она отличалась скупостью; помню, что за ужинами у бабушки мы почти всегда оставались голодными. Она умерла в окрестностях Зальцбурга в 1898 году в одиночестве, почти забытая всеми. Наследственность, столь яркая в нашей семье, подарила ее детям индивидуальность, в которой ей самой было отказано.

Детство моего отца прошло во Флоренции, во дворце Питти, который Джордж Элиот назвал «чудесным союзом циклопической массивности и величавой правильности». Если верить легенде, Лука Питти, противник Медичи, приказал построить дворец, который превзошел бы дворец Строцци. Говорят, как-то на банкете он похвастал, будто построит такой дворец, что палаццо Строцци уместится у него во внутреннем дворе. Строительство завершили лишь в середине XVI века, когда здание перешло во владение Элеоноры Толедской, жены герцога Козимо I. Дворец служил домом Медичи до тех пор, пока великими герцогами Тосканскими не стали мои предки.

Дворец Питти настолько хорошо известен, что не нуждается в подробном описании. Меня всегда поражала его холодная внушительность. Правда, не думаю, что его обитателям жилось в нем уютно. Салоны великолепны, шедевры искусства чудесны. Вместе с тем там царит безрадостная атмосфера. Единственные помещения, в которых мне приятно было бывать, – крошечный будуар и ванная Марии-Луизы, украшенные и обставленные шедеврами в стиле ампир.

Двор моего деда был таким же мрачным, как и сам дворец Питти. Своих детей великий герцог растил в строгости. Каждый день в пять часов они приходили к родителям, чтобы пожелать им доброго утра. Процедура проводилась с соблюдением всех церемоний. Детей вели в приемную, примыкающую к спальне родителей; по одну сторону, рядом с гувернантками и наставниками, стояли маленькие принцы, по другую – принцессы. Любые разговоры запрещались. Когда на часах било пять, камергер распахивал большие двери, дети торжественно входили в спальню и целовали родителям руки. Затем подавали кофе, а дети испрашивали разрешения удалиться и приступали к занятиям. В десять часов обедали; за столом встречалась вся семья. Самой яркой фигурой можно назвать мою двоюродную бабушку, принцессу Луизу. Она была карлицей и отличалась особой извращенной злобностью, которая столь часто сопровождает телесные уродства. Руки у нее были длинными, как у обезьяны; всякий раз, испытывая недовольство, она размахивала ими, как лопастями ветряной мельницы, и сбивала все, что ставили рядом с ней фрейлины. Она обладала мерзким характером и ненавидела всех молодых и красивых. В результате ее терпеть не могли даже ближайшие родственники.

После обеда дети играли в садах Боболи; тогда за парком ухаживали лучше, чем в наши дни. Никогда не забуду, какое разочарование испытала одна моя английская подруга, когда я впервые привела ее в этот парк. В силу своей романтической натуры она ожидала увидеть нечто очень красивое, поэтому подстриженные живые изгороди и жухлая трава привели ее в ужас.

В восемь часов начинался diner de ceremonie⁴, которого дети ждали с нетерпением, потому что с десяти утра не получали никакой еды. Отец часто вспоминал, какими они к вечеру были голодными.

Папа был красивым молодым человеком с черными вьющимися волосами, карими глазами и добродушным лицом. Среднего роста, стройный, хорошо сложенный, полный энергии, он обладал самым замечательным на свете характером. Он был очень умен и отличался не только хорошими манерами, но и обширными познаниями в более серьезных науках, которых требовал его будущий пост.

Как и многих Габсбургов, папу всегда влекло к красивым женщинам, и он легко влюблялся и охладевал. В восемнадцать лет у него случилась affaire de coeur⁵ с одной petite bourgeoise⁶, жившей неподалеку от палаццо Питти. Когда о романе стало известно, папу на две недели заперли в его комнатах и запретили видеться со своей возлюбленной и переписываться с ней. Но изобретательный юноша придумал способ общаться с девушкой. Он раздобыл большой лист картона, из которого вырезал буквы алфавита, и вырезанные куски покрыл прозрачной бумагой. Ночью он ставил лист картона у открытого окна, подносил зажженную свечу к отдельным буквам, пока не получалось слово, и таким изобретательным способом сообщался с девушкой, которая стояла на улице напротив дворца.

Папе исполнился всего двадцать один год, когда он женился на принцессе Анне, дочери короля Иоганна Саксонского. Его тесть переводил Данте под nom de plume⁷ Филалет. Мать Анны, королева Амелия, была дочерью принца Максимилиана Баварского и близнецом из двух пар его дочерей-близнецов. Ее сестра-близнец, принцесса Елизавета, вышла за Фридриха-Вильгельма IV, короля Пруссии; вторые близнецы, София и Мария, вышли соответственно за эрцгерцога Франца-Карла (отца нынешнего австрийского императора) и Фридриха-Августа II, короля Саксонии; примечательно, что две сестры по очереди становились королевами одной и той же страны.

Сразу после прибытия во Флоренцию принцесса Анна завоевала всеобщее расположение. Через три года после свадьбы она скончалась в Неаполе от брюшного тифа, которым заразилась, поев устриц. Все искренне оплакивали принцессу Анну. Ее маленькую дочь, Марию-Антуанетту, увезли в Саксонию. Она выросла у бабушки и дедушки в Дрездене, где жила до четырнадцати лет, когда ее отец женился во второй раз. Мария-Антуанетта была одаренной девочкой с очаровательным талантом к стихосложению, но умерла от чахотки в Каннах в расцвете юности и красоты.

Связь моей семьи с Тосканой в качестве правящих великих герцогов оборвалась после поражения австрийцев при Сольферино. По условиям Виллафранкского мира австрийский император вынужден был уступить Ломбардию Виктору-Эммануилу⁸. Кроме того, он согласился включить Тоскану в итальянские владения. Мой дед в душе был истинным австрийцем. Он отказался признавать указ, по которому становился конституционным монархом. Политическая обстановка стала столь угрожающей, что 27 апреля 1859 года семье великого герцога пришлось в неприличной спешке покинуть Флоренцию. Беглецами стали мои дед и бабушка, мой отец, тогда двадцатичетырехлетний вдовец, и его маленькая годовалая дочь от первого брака, мои тети, дяди, а также вдова прежнего великого герцога. День был чудесный, необычайно жаркий, с безоблачным лазурным небом. Когда экипажи с членами правящей семьи выехали из дворца Питти, на улицы высыпали толпы народу. Они загораживали дорогу лошадям. Флорентийцы отнеслись к отъезду своего великого герцога хладнокровно; многие, улыбаясь, учтиво говорили: «Addio, Babbo Leopoldo»⁹, что крайне возмутило деда.

Вскоре вереница экипажей покинула пределы Флоренции; после них на дороге остались лишь клубы пыли. Положение семьи великого герцога было незавидным. Им пришлось покинуть дворец в такой спешке, что они не взяли с собой никаких личных вещей, и все, вплоть до одежды для младенца, приходилось покупать по пути.

Во дворце Питти остались роскошные гобелены, изысканные картины, украшения, эмали, золотые и серебряные блюда и всевозможные произведения искусства. Поселившись во дворце, король Виктор-Эммануил спал на простынях, расшитых гербами бежавшего герцога.

Когда несчастные изгнанники поднялись на высоту, откуда открывался красивый вид на Флоренцию, дед приказал экипажам остановиться. Он и его близкие вышли на дорогу, чтобы в последний раз взглянуть на свою родину. Взволнованные и растроганные, они горько разрыдались. Они сидели у дороги в слезах, стараясь взять себя в руки, но, когда моя тетка решила вытереть слезы, обнаружилась ужасная вещь: никто из бежавших не захватил с собой носового платка. Это, конечно, было неприятно, потому что слезы, бежавшие по запыленным лицам, оставляли грязные дорожки, вовсе не красившие внешность представителей «прославленной» семьи. Нелепость происходящего усугубляла их отчаяние. Положение спасла моя бабушка, которая в том случае продемонстрировала решительность и оригинальность, свойственные ее матери. Приподняв свои пышные юбки, она взялась за уголок своей такой же пышной кружевной нижней юбки и очень осторожно и деликатно отерла слезы и грязь с лиц своих родных. Наконец, немного более soignes¹⁰, все снова расселись по экипажам и поехали дальше.

Покинув Тоскану, мой дед приобрел замок Брандис в Богемии и еще одну резиденцию возле Карлсбада под названием Шлакенверт, где он по большей части и проводил время. Мой отец посетил Шёнбрунн, но был весьма выбит из колеи и несчастен. Спустя какое-то время он уехал в Баварию. Лето он проводил на озере Констанц (Боденское озеро), на вилле у принцессы Луитпольд. Позже папа заказал там же, в Линдау, виллу и для себя. Вилла возводилась довольно оригинальным способом. Архитектора папа не приглашал. Все работы велись одним инженером и несколькими рабочими по его собственным указаниям. Впрочем, дед не поощрял интерес папы к строительству дома; больше всего ему хотелось, чтобы отец снова женился.

Великий герцог всегда надеялся на возвращение в Тоскану и настоятельно призывал отца подыскать себе подходящую принцессу. Верный сыновнему долгу, отец сейчас же совершил ряд визитов «с матримониальными целями». Его выбор пал на принцессу Алису Пармскую, с которой он познакомился в доме ее дяди, графа де Шамбора, – тот проживал в Фросдорфе в окрестностях Вены.

Принцесса Алиса была дочерью Луизы, герцогини Пармской, чьей матерью была герцогиня Беррийская¹¹. Моя прабабка вышла замуж за герцога Карла Пармского, будучи совсем девочкой, а ее красивого, но ветреного супруга убили (если верить слухам, по наущению одного ревнивого мужа), когда тому было всего 32 года.

В Парме вспыхнули беспорядки, окончившиеся революцией, и герцогиня с четырьмя детьми, переодетая, бежала в Швейцарию. Там, в маленьком домике неподалеку от Цюриха, они прожили два года – практически без гроша. После того как их положение изменилось к лучшему, герцогиня купила замок Вартегг возле Роршаха на озере Констанц. Швейцарию она не любила, возможно, из-за неприятных воспоминаний, и потому уехала в Венецию, где купила дворец Кавалли, чтобы жить рядом со своим сводным братом. Герцогиня умерла в Венеции от брюшного тифа в возрасте 42 лет. Ее болезнь была столь внезапной, что перед смертью она не успела увидеться с детьми. Ее дочери в то время находились в монастыре Святого Сердца в окрестностях Брегенца, а сыновья – в иезуитской семинарии в Фельдкирхе.

Когда юные принцессы завершили образование, возник неизбежный вопрос об их замужестве. Им следовало выйти замуж как можно скорее. Одна из них сочеталась браком с последним Доном Карлосом, герцогом Мадридским, а принцесса Алиса стала женой моего отца.

Свадьба состоялась 11 января 1868 года, а 2 декабря того же года у них родился сын, первый из десяти детей.

Ко времени замужества моя мать была хорошенькой миниатюрной блондинкой, полной энергии. После скучных лет в монастыре ей не терпелось наслаждаться жизнью. Она замечательно танцевала, метко стреляла, прекрасно ездила верхом. Перед тем как у нее один за другим стали рождаться дети, она жила только развлечениями. Ее украшения чудесны; у нее одни из самых красивых бриллиантов в Европе. Среди ее драгоценностей есть вещь, которая, на мой взгляд, является настоящей редкостью, – творение Бёмера, знаменитое ожерелье, некогда принадлежавшее Марии-Антуанетте.

После того как мой отец вторично женился, австрийский император, его троюродный брат, предоставил ему в распоряжение часть зальцбургского дворца, бывшей резиденции архиепископа, где прошли мои детство и отрочество.

Глава 2

Зальцбург. Дворец. Первые дни. Мой отец; его организаторские способности. Воспитание принцессы. Импровизированная ванна. Уроки. Скучная жизнь. Власть священников. Дворцовая тирания

В 1870 году умер мой дед, и великим герцогом Тосканским стал мой отец, эрцгерцог Фердинанд. Он заранее обещал императору Францу-Иосифу не предпринимать попыток вернуться во Флоренцию с целью повлиять на политическую обстановку. Ему пришлось довольствоваться лишь положением титулярного великого герцога. По условиям договоренности, по его смерти дети получали титул принцев и принцесс Тосканских, а также эрцгерцогов и эрцгерцогинь. К нам следовало обращаться «ваше императорское и королевское высочество».

Император, как я уже упоминала, передал в распоряжение отца часть зальцбургского дворца, где мы провели детство. Зальцбург – живописный городок, который находится примерно в 73 милях от Мюнхена. Он окружен горами, а знаменит как будто лишь тем, что там родился Моцарт. Бывшая резиденция архиепископа настолько огромна, что три выхода из нее ведут к трем разным храмам. Построили дворец князья-архиепископы Зальцбургские около 1600 года. Эти прелаты были большими жизнелюбами во всех смыслах слова. Когда им становилось скучно в мрачной холодной резиденции, они незаметно покидали ее по подземному ходу, который вел к очаровательной вилле под названием Хелльбрунн; там они проводили время куда веселее, чем в епископском дворце.

В моем детстве дворец был самым печальным и мрачным из всех мыслимых мест. Да, он отличался внушительными размерами, но жить в нем было неудобно. Кроме того, ни внутри, ни снаружи дворец не мог считаться произведением искусства. И содержали его не так, как надлежало; вследствие плохого ухода дворец быстро ветшал. В некоторых комнатах когда-то дорогие обои висели сырыми бесцветными клочьями – их так и не заменяли. Ходили мрачные слухи, что в этом тоскливом месте совершались тайные убийства; помню, как мы боялись в детстве, когда нам рассказывали, что картины в Большой галерее по ночам оживают и давно умершие принцы и принцессы выходят из рам и бродят из комнаты в комнату.

Мой отец, который во многом оставался флорентийцем, сохранял придворных-итальянцев, а слуг-итальянцев предпочитал любым другим. Он обладал замечательным характером, и мне кажется, что здесь будет справедливо отдать дань памяти этому лучшему из отцов и обаятельнейшему человеку. Я любила его всей душой; он был нам товарищем по играм и участвовал в нашей детской жизни до того, как для нас началась унылая, однообразная дрессировка для «подготовки к нашему будущему положению». Счастливейшие воспоминания о дорогом отце связаны у меня с временами, когда мы с братьями сидела рядом с ним, слушали чудесные сказки, к которым он рисовал иллюстрации, и поджаривали всевозможные сласти в камине в детской. Отец часто уезжал из Зальцбурга. Он имел обыкновение охотиться с императором Францем-Иосифом и кронпринцем Рудольфом. Кронпринц был его близким другом и поверял ему свои тайны. Бывая дома, отец неустанно трудился. Он управлял всеми своими тосканскими владениями (великие герцоги были крупными землевладельцами, и некоторые их итальянские имения по-прежнему принадлежат членам семьи). Впрочем, после его смерти они перешли под власть императора; теперь тот управляет почти всеми нашими прежними землями. Папа вставал в четыре утра; он весь день работал, а отдых позволял себе лишь во время пеших или верховых прогулок. Он отличался крепким здоровьем и железной волей, хотя обладал взрывным, чувствительным и возбудимым характером. Все семьдесят пять слуг его обожали, так как он был справедливым хозяином, который не забывал об их личных интересах и не знал, что такое чванство.

К религии, которую исповедовали при католических дворах, отец относился с добродушным презрением. «Религия, – бывало, говорил он, – est seulement religion d’étiquette»¹². Он жил в мире собственных идеалов, но, при всей своей богатой фантазии, был человеком очень практичным, собранным и пунктуальным до предела; его деловитости могли бы позавидовать многие банкиры и адвокаты. Он вникал во все мелочи домашнего хозяйства, от украшения парадных апартаментов до порядка на кухне. Во всех помещениях чувствовал себя непринужденно – и на все оказывал большое влияние. Мы с ним были полностью солидарны; хотя не проявляли демонстративно своих чувств, в наших отношениях преобладало идеальное взаимопонимание, и все полезное, что знаю, я почерпнула у него.

Наше детство заканчивалось, когда нам исполнялось семь лет. С того времени начиналось наше воспитание, которое правильнее назвать дрессировкой. С тех пор как я оставила дворцы и придворную жизнь, меня часто изумляет тот интерес, какой испытывает широкая публика к жизни коронованных особ, особенно королевских детей. Английские газеты освещают все, что говорят и делают маленькие принцы и принцессы; репортеры скрупулезно описывают все, чем они занимаются: катаются на пони, ходят под парусом и пр. Подобные развлечения, однако, являются вполне обычными видами досуга для хорошо воспитанных здоровых детей. Насколько я понимаю, подобные репортажи призваны потакать вкусам тех достойных представителей британского среднего класса, чьими кумирами являются респектабельность и принадлежность к королевской фамилии.

Я часто задаюсь вопросом, имеет ли широкая публика хоть малейшее представление о том, что на самом деле означает «воспитание принца». Как жизнь христианина должна служить постоянным приготовлением к жизни вечной, так и жизнь молодых принцев и принцесс служит постоянным приготовлением к их будущему высокому посту. В тот день, когда расставались с нашими нянями, мы прощались и с детством; нас передавали гувернанткам и гувернерам, которые должны были привить нам образцовые манеры. Мы ничего не должны были подвергать сомнению; в идеале нам следовало стать просто мыслящими автоматами. Как мне надоело слушать: «Не садитесь таким образом в карету» или «ваше императорское высочество, если вы хотите стать королевой, никогда не входите в комнату так, как вы… учитесь хладнокровию». Всегда было одно и то же; нас воспитывали не для самих себя, но для того, чтобы мы жили на глазах у всего мира; наши молодые жизни приносили в жертву положению. Нам не полагалось обладать ярко выраженной индивидуальностью или демонстрировать эмоции.

Люди хоть сколько-нибудь разумные наверняка понимают, насколько ужасна такая жизнь для несчастных обладателей темперамента. Для меня, как, наверное, и для многих Габсбургов, подобные тесные рамки и муштра стали настоящей пыткой. Зато другие отпрыски августейших фамилий, начисто лишенные воображения, относятся ко всему, что им вдалбливают, совершенно равнодушно. Некоторые мои кузины вполне довольны своими отвратительными мужьями, которых им подобрали родители. Их – по крайней мере внешне – устраивает монотонное существование. В каком-то смысле такая жизнь во многом предпочтительнее скандалов и постоянного давления, каким подвергаются те, кто пытается вырваться за пределы дворца и обрести дорогу к свободе. Мы с утра до ночи слышали: «Что скажет народ? Что подумает народ?» Спустя какое-то время мы приучились относиться к народу как к своего рода фетишу, который следует ублажать любой ценой. А если кто-то в сердцах бросал: «Ну и черт с ним, с народом!» – ему напоминали о том, какая участь ждала тех представителей королевских семей, которые осмелились не принимать народ всерьез. Мне всегда напоминали об ужасной участи красавицы Марии-Антуанетты. Моя гувернантка упорно твердила: если бы Мария-Антуанетта не наряжалась крестьянкой, ее не казнили бы на гильотине. Вместе с тем мне всегда ставили в пример послушание Марии-Луизы. Ее поведение считалось поистине достойным принцессы. Если бы она не повиновалась императору Австрии и поехала в ссылку к Наполеону, ее ждало бы весьма безотрадное будущее, и Лонгвуд оказался бы далеко не таким приятным, как Парма. Благодаря же тому, что Мария-Луиза послушала родственников, она получила титул герцогини Пармской, у нее было много денег, бесчисленные туалеты, а на ее последующие морганатические браки с плебеями смотрели сквозь пальцы.

Мне казалось, что я никогда не стану такой, как Мария-Луиза. Мое внутреннее «я» всегда восставало против тесных рамок и бессмысленных церемоний. Поделиться своими мыслями я могла лишь с отцом, но даже он, при всей широте своих взглядов, был немного borne¹³ традицией. Помню, когда я попросила у него разрешения брать уроки игры на скрипке, он ответил: «Нет, принцессе неприлично играть на скрипке». К счастью, я с детства была немного осведомлена о том, какая скука царит при других дворах. Начиная с четырнадцати лет я обязана была присутствовать на парадных ужинах, где меня намеренно сажали рядом с самыми неинтересными гостями, чтобы я училась искусству вести светскую беседу – важный навык для любого представителя королевской семьи.

Впервые я воспротивилась власти, когда меня передали в руки гувернантки. В течение восьми лет у меня не было сестер, и потому я близко дружила и играла с братьями, которые, в свою очередь, помогали мне во всяких проказах и подстрекали к ним.

Однажды я особенно расшалилась, и в наказание мне запретили идти на урок плавания. Наказание было поистине суровым, потому что я очень любила плавать. В тот день гувернантка повела нас с братьями на прогулку к небольшому озерцу в окрестностях Зальцбурга, любимому летнему месту свиданий зальцбургских щеголей. По озеру плавали многочисленные прогулочные катера и яхты; нас тоже ждал небольшой катер. Моя гувернантка медленно уселась на свое место; со стороны мы тоже выглядели самыми благовоспитанными на свете детьми из королевской семьи. Народ смотрел на нас во все глаза; наверное, именно поэтому мой брат Леопольд прошептал мне на ухо: «Давай что-нибудь сделаем!» На меня снизошло вдохновение. Повернувшись к гувернантке, я попросила:

– Пожалуйста, разрешите мне искупаться!

– Что, ваше императорское высочество?! Нет… это совершенно невозможно!

Тогда я спросила:

– Можно я прыгну в воду?

Братья прыснули в кулаки.

– Нет.

Не тратя больше времени, я прыгнула в воду прямо из катера, в одежде, и принялась плавать вперед и назад, к ужасу зрителей на берегу и к яростному неодобрению моей достойной гувернантки, которая завизжала: «Вылезайте, нехорошая девочка!» – и тут же принялась распекать моих довольных братьев.

Впрочем, мне удалось выбраться из воды без происшествий, и я вернулась во дворец мокрая, но непобежденная. Поднимаясь по парадной мраморной лестнице, я встретила брата императора, эрцгерцога Людвига-Виктора. Он окинул меня изумленным взглядом и расхохотался.

– Признавайся, Луиза, – сказал он, – чем ты занималась?

– Принимала ванну, – ответила я.

– Похоже на то, – ответил он, оглядывая меня с головы до ног, с моей мокрой одежды на ступени натекли лужи. – И мне кажется, – продолжал он, – что ты всегда будешь поступать по-своему! – Добродушно похлопав меня по мокрому плечу, он зашагал дальше.

Когда я пришла к себе, у меня состоялся крайне неприятный разговор с мамой. Она тоже долго смотрела на меня с изумлением, а когда наконец обрела дар речи, произнесла:

– Луиза, сейчас можно сделать только одно, а именно немедленно послать за врачами, потому что ты наверняка сошла с ума.

Оставленная наедине с гувернанткой, я заметила:

– Вот видите, что наделало ваше «наказание». Оно было бесполезным, и вы больше никогда не должны запрещать мне уроки плавания.

Моя «подготовка» в самом деле отнимала много сил. Я трудилась по девять часов в день; помимо того, мне вменялось в обязанность получить обычное университетское образование. Каждый год я должна была сдавать экзамены в Зальцбурге. Хорошо помню, как в четырнадцать лет сдавала экзамен по истории. Мне задавали какие-то вопросы о Марии-Терезии, и я, к всеобщему изумлению, громко сказала:

– По-моему, Мария-Терезия была совершенно права, когда вышла замуж по любви, а не по принуждению! Брак по принуждению – это очень глупо.

Правда, я тут же осеклась, заметив неподдельный страх на лицах потрясенных профессоров. Мой наставник по истории побледнел при мысли о предстоящем разговоре с моими родителями, неизбежном, как только им станет известно о моей тираде.

Человеку со стороны трудно себе представить, насколько бедными на события были мои детство и отрочество. Сам Зальцбург – скучный городок, но во сто крат скучнее была жизнь во дворце. Всякая светская литература запрещалась; мы не видели никаких газет, кроме католических; нам не позволяли посещать художественные выставки, а на концерты или в театр нас вывозили очень редко. В сущности, мы жили как в монастыре; сходство с монашеской обителью усугублялось постоянным присутствием священнослужителей в наших покоях, а наши коллекции четок и молитвенников сделали бы честь какому-нибудь церковному музею.

Вся дворцовая атмосфера была пропитана религиозным духом. Реальной властью в Зальцбурге, как и во многих католических странах, обладали иезуиты. На этих страницах невозможно передать в полной мере все влияние и всю власть священников. Они участвовали во всех семейных делах, и их по-настоящему боялись, хотя их влияние не всегда использовалось во благо. В силу их призвания иногда забывают, что они, в конце концов, всего лишь люди, и потому их советы, которые довольно часто касаются самых интимных вещей, часто приводят к плачевным результатам.

У меня нет желания нападать на священников, хотя я сильно пострадала от их рук. Из многих священников в силу их характера вышли бы святые или мученики, но есть и другие, которые пользуются своим положением и говорят вещи, противные хорошему вкусу и порядочности. Часто на исповеди молодым принцессам приходится отвечать на самые нескромные вопросы. Если принцесса хотя бы намекнет, что ей не нравятся такие интимные вопросы, исповедник грозит ей тем, что сообщит ее родителям: он, к сожалению, видит признаки извращенной натуры, и потому самым лучшим местом для нее будет монастырь.

Дворцовая жизнь – настоящая система мелкой тирании, где каждый терзает другого и пытается кем-то управлять. Придворные как будто считают, что их цель в жизни – приказывать и во всем подражать своим хозяевам. С раннего детства я понимала: во дворце широко распространены зависть, ненависть и злоба, а подлинно христианские добродетели там встречаются редко.

Глава 3

Все о моих родственниках. Мои дяди. Герцог Карл Пармский. Его коллекция часов. «Редкая птица». Вставная челюсть. Гардероб герцога. «Все развевается». Визиты и визитеры. Вена. Императрица Елизавета. Как ее причесывали. Долгая прогулка. Императрица награждает меня орденом Звездного креста

Несмотря на то что моя бабушка по отцовской линии не обладала ярко выраженной индивидуальностью, отец и его братья выросли самыми интересными и необычными личностями.

Мой дядя, эрцгерцог Людвиг-Сальватор, – человек в высшей степени оригинальный, одаренный и образованный. Всю свою жизнь он посвящает всевозможным научным изысканиям. Он – признанный авторитет в географии, естественной истории и ботанике. Ему принадлежит красивая вилла на острове Майорка, которая называется «Мирамар» в честь замка австрийского императора; там он ведет то, что считает идеальной «простой жизнью». Суть такой жизни в том, он делает только то, что ему хочется. Он живет как крестьянин, носит сандалии и свободные льняные брюки; он щеголяет темно-бронзовым загаром и неустанно трудится на своих виноградниках и в садах. Он безгранично любит природу; его взгляды можно назвать совершенно языческими. Наверное, правильнее было бы считать его солнцепоклонником.

Мой дядя Людвиг поддерживает прекрасные отношения с сельскими жителями, зато чужаки для него подобны проклятию. Он был большим другом покойной императрицы Елизаветы, которая время от времени навещала его в горном убежище. Их можно назвать родственными душами. Эрцгерцог любит свою яхту, которая всегда содержится в готовности на тот случай, если ему захочется выйти в море. Однажды он потерпел кораблекрушение у побережья Африки; тогда ему и его экипажу чудом удалось избежать пленения одним из враждебных племен. О своем приключении он написал книгу, которую озаглавил «Кораблекрушение, или Сон в летнюю ночь», и в ней охарактеризовал свою яхту как единственное место, которое может назвать своим домом.

Наверное, мне отчасти передалась его любовь к уединению, потому что я никогда не бываю так счастлива, как когда нахожусь наедине с Природой, «забыв о мире, миром позабыта».

Второй брат отца, эрцгерцог Карл-Сальватор, также испытывал неприязнь к придворной жизни. Он обожал ездить в омнибусах и трамваях, и его демократические пристрастия доставляли немало треволнений муниципальным властям. Он был превосходным ремесленником, и его «слесарные поделки» можно назвать чудом изящества и изобретательности. Его сын, эрцгерцог Франциск-Сальватор, который отличается большим умом, женился на дочери австрийского императора, эрцгерцогине Валерии. Мой дядя умер, не дожив всего девяти дней до рождения первой внучки.

Биография эрцгерцога Иоганна-Сальватора, самого младшего брата моего отца, который больше известен как Иоганн Орт, настолько живописна и романтична, что позже я расскажу о нем подробнее.

Сестры моего отца были не столь яркими, как их братья.

Мой прадед со стороны матери, герцог Карл Пармский и Луккский, был весьма занятным человеком и большим оригиналом. Устав от придворной жизни, он поселился в своих саксонских владениях. В Мейсене, где находился его любимый замок, он называл себя протестантом, а когда духовники его в том упрекнули, ответил: «Когда я поеду в Константинополь, я буду магометанином; более того, я всегда принимаю на время религию той страны, в которую еду, так как она позволяет мне больше соответствовать местному колориту». Он отличался большой рассеянностью. Говорят, однажды он принял приглашение на обед и обещал через двадцать минут приехать в дом своего хозяина, но внезапно передумал и, не сказав ни слова, вызвал карету и уехал в Парму, дорога до которой в то время занимала три дня. Его слуги никогда не знали, когда он приедет или уедет. Все в замке поддерживалось в состоянии постоянной готовности, и лишь грохот колес его дорожной кареты служил верным признаком того, что он вернулся из очередной длительной отлучки.

Он был большим почитателем прекрасного пола; в мейсенском замке есть окно, почти полностью расписанное автографами дам, которые там гостили. С женой прадедушка поддерживал вежливо-холодные отношения. С герцогиней ему было скучно до слез. Крайне преданная мужу герцогиня была очень некрасива; всякий раз, возвращаясь из поездки в Парму, он имел обыкновение восклицать: «Il faut absolument que j’aille me retremper auprès d’une jolie femme après ce tombeau de mon illustre compagne»¹⁴.

Со своим прадедом я познакомилась в Ницце, когда мне было двенадцать лет. Я живо помню нашу встречу. Мы ездили к нему с матерью, и первое, что меня поразило, когда я вошла, – тиканье бесчисленных часов. Герцог обожал старинные часы и собрал целую коллекцию, куда входило около шести сотен экземпляров. Все часы шли; все были красивыми и редкими образчиками часового искусства. Некоторые из них приходилось постоянно держать в заточении в замшевых футлярах, так как сюжеты, изображенные на них, были хотя и красивыми, но довольно рискованными образчиками стиля Людовика XV. Старого герцога часто спрашивали, почему он включил в свою коллекцию эти весьма фривольные экземпляры, и он неизменно отвечал:

– Я люблю природу; а поскольку природа была создана для того, чтобы ею восхищались, почему мне нельзя восхищаться ею на моих часах?

В то время, когда я с ним познакомилась, прадедушка был уже совсем стариком, хрупким и почти слепым. Он провел рукой по моему лицу и сказал:

– Ах, ты напоминаешь Марию-Антуанетту, только лицо у тебя веселее. – Затем, внезапно приободрившись, он продолжал: – Regarde moi bien, Louise, je suis une bete rare. Je suis ton arrière grand-père qui est maintenant vieux et dégoutant¹⁵.

Я посмотрела на него и решительно возразила:

– Прадедушка, должно быть, вы были настоящим красавцем!

– Да, да, – ответил он, – и я наслаждался жизнью, и ты, малышка, несомненно, тоже будешь ею наслаждаться!

– Надеюсь, дедушка, – сказала мама холодно, впервые подав голос, – что Луиза не пойдет по твоим стопам!

Старик рассмеялся, уловив намек на свою бурную молодость. При прощании он подарил мне на память красивую шкатулку, украшенную драгоценностями. Прежде чем сменить тему, должна рассказать о нем еще кое-что. Как я уже говорила, он очень любил красивые лица, и однажды его пригласили на ужин, где должны были присутствовать несколько признанных красавиц. Тогда герцог был уже довольно старым и, к сожалению, беззубым, так как упорно отказывался носить искусственные зубы. Однако возможность возобновить свои завоевания настолько его привлекала, что он отправился к дантисту, который изготовил для него вставную челюсть для памятного банкета. Вначале все шло хорошо; герцог смотрел на красоток и радовался, что может улыбаться, не смущаясь. Неожиданно заело какую-то пластинку, и герцог понял, что не в состоянии закрыть рот. В таком незавидном положении он провел несколько минут; гости забеспокоились, решив, что у него припадок. Наконец, разозлившись из-за неспособности закрыть рот, он вынул челюсть и в приступе ярости швырнул ее в дальний угол зала, где она и пролежала до конца ужина. Потом ее вымели слуги.

Мой дядя, герцог Роберт Пармский, сохранил в замке Вартегг весь гардероб своего убитого отца, и я никогда не видела такой замечательной коллекции одежды. Герцог Карл в свое время считался настоящим денди, и его страсть к красивой одежде была сродни страсти королевы Елизаветы Английской. В коллекцию входили многочисленные мундиры, красивые костюмы на все случаи жизни, а также английские костюмы, специально сшитые по причудливой молодежной моде того периода. Раз в году всю коллекцию доставали из шкафов и гардеробов и развешивали на веревках для проветривания в большом внутреннем дворе и замковом парке. Я побывала в Вартегге во время одного из таких ежегодных проветриваний. Зрелище было незабываемым. Дул сильный ветер; все брюки и мундиры развевались и напоминали полк раскачивающихся безголовых тел, страшно похожих на настоящие.

Впервые я отправилась в путешествие в 1876 году, когда все мы ездили в Париж. Помню, какой волнующей стала поездка; наверное, мы, дети, доставляли много хлопот, потому что настаивали, чтобы нам разрешили взбираться на багажные полки, где мы и укладывались с большим трудом. В Париж мы прибыли вечером, и я знаю, что на вокзале нас встречали многочисленные родственники, но помимо того мои воспоминания о Париже смутны.

Став старше, я часто сопровождала отца на охоту и благодаря его урокам научилась довольно метко стрелять и могла без большого труда подбить серну. Я любила наши охотничьи вылазки. Бодрящий горный воздух, общество любимого отца – все дарило мне вкус свободы, и я жалела, когда наступало время возвращаться в Зальцбургский дворец, управляемый священниками. Постоянной летней резиденции у нас не было; иногда мы ездили в Богемию, иногда в Линдау, а время от времени гостили у бабушки в окрестностях Гмундена – на «Вилле Орт», которую построил ей мой дядя Иоганн в стиле виллы в Помпеях. Там было красиво; внутренний двор накрывала стеклянная крыша. На вилле в изобилии были представлены произведения искусства, среди которых имелось много настоящих шедевров.

В другой части Зальцбургского дворца жил отец австрийского императора, эрцгерцог Франц-Карл. Помню, как в шестилетнем возрасте я ужинала вместе с добрым стариком и видела императрицу Марию-Анну, жену императора Фердинанда, который в 1848 году отрекся от престола в пользу своего племянника Франца-Иосифа. Императрица выглядела довольно странно; она не отказалась от кринолина и юбок с воланами в стиле пятидесятых годов. Поскольку ее шляпки также относились к тому периоду, вид у нее был достаточно старомодным. Фердинанд страдал эпилепсией; сильный припадок случился с ним в первую брачную ночь. Моя мать однажды встретилась с ним за ужином, когда приехала в Градчанский замок из Карлсбада. Тогда он был невменяем, но, поскольку считался безобидным, ему позволили познакомиться и повидаться с родственниками. Мама знала, что, хотя ему для проформы предлагали все блюда, он получил строгий приказ отказываться от того, что врачи считали вредным для его здоровья. Когда мама положила себе орехов, император долго смотрел в ее тарелку, но сам орехов не взял. Вдруг он сказал:

– Ладно, если мне не разрешают их взять, возьму сам! – и вдруг, к маминому ужасу, схватил с ее тарелки все орехи.

Время от времени в Зальцбург приезжали с визитами члены августейшей семьи. Помню кронпринца Рудольфа Австрийского и его невесту, принцессу Стефанию Бельгийскую, которые приехали навестить эрцгерцога Франца-Карла. Их сопровождали Леопольд, король Бельгии, и принцесса Клементина. В то время Клементина была маленькой девочкой; помню, меня восхитило ее красиво вышитое платье, повязанное розовым кушаком, и длинные темно-русые волосы, которые ниспадали ей на плечи. Для Зальцбурга то был довольно торжественный визит, и в замке царило большое волнение, а вечером устроили салют.

Кроме того, я видела королеву Португалии Амелию, когда она проезжала через Зальцбург вместе со своей матерью, графиней Парижской. Я восхищалась ею от всего своего юного сердца, потому что она показалась мне очень милой и очаровательной; в своем сшитом на заказ дорожном костюме она выглядела настоящей красавицей.

Посещал Зальцбург и персидский шах, и он произвел на меня огромное впечатление, когда верхом скакал по улицам на белом коне с гривой, выкрашенной в красный цвет, а слуга держал над ним большой зонтик. Персы оказались весьма нечистоплотны в своих привычках. Они резали животных и жарили их целиком на мозаичном мраморном полу; все очень радовались, когда визит окончился.

В одиннадцатилетнем возрасте я ездила в Вену с довольно прозаической целью «заботы о зубах». Никогда не забуду своего первого впечатления от столицы Австрии. Она меня совершенно захватила! В Зальцбурге время словно остановилось, а в Вене я впервые увидела трамваи и электрическое освещение. Во время моего пребывания там состоялось торжественное событие: открытие памятника моему кумиру, Марии-Терезии. По такому случаю собрались почти все Габсбурги. Событие произвело на меня огромное впечатление; я подробно описала его в послании брату Леопольду. Мы часто ездили в Хофбург, где однажды я мельком увидела императрицу Елизавету¹⁶. Она плавно шла по коридору и напоминала красивое привидение.

Она всегда странно привлекала меня; возможно, нас сближало своего рода сходство между ее прошлыми и моими будущими несчастьями.

Императрица была очень красивой женщиной, а ее волосы казались мне образцом изысканности. Когда они не были уложены в прическу, просто окутывали ее. Императрицу причесывала специально отобранная служанка. Прическу делали довольно необычно. Ковер в гардеробной покрывали белыми льняными простынями; императрица садилась на низкую скамеечку посреди комнаты. Служанка, одетая во все белое, расчесывала и укладывала роскошные пряди и заплетала их в сложные косы. Самое же любопытное начиналось потом. Служанка должна была собрать и сосчитать все волоски, которые оставались на щетке и расческе; после тщательно обыскивали ее платье и ковер – не выпали ли еще волосы. Затем количество сообщали императрице, которая бывала крайне недовольна, если считала, что потеряла во время «укладки» слишком много волос, и служанке впоследствии предстояло пережить mauvais quart d’heure¹⁷.

У императрицы было много причуд; почти все они становились известны широкой публике. Рассказывают, что однажды, остановившись в Линце, она затеяла довольно изнурительную эскападу. Она имела обыкновение брать с собой «греческого чтеца» на прогулки в красивый лес и парк, окружавший замок, но редко выходила за его пределы. Однажды вечером она отважилась пойти дальше, но, поскольку на нее напал приступ молчаливости, чтец вынужден был тоже молчать, и целых восемь часов императрица бродила вокруг Вены, погруженная в печальные и мрачные мысли; она пришла в себя, лишь когда забрезжил рассвет и она обнаружила, что оказалась за пределами своих владений в обществе крайне терпеливого чтеца, который стер ноги в кровь.

Я видела императрицу Елизавету в мае 1889 года, после трагедии в Майерлинге, когда отправилась получать из ее рук орден Звездного креста. Этим орденом всегда награждают австрийских эрцгерцогинь по достижении ими совершеннолетия; орден служит знаком их официального представления к венскому двору. Я отправилась в Хофбург вместе с матерью, и императрица удостоила нас особой аудиенции. Она носила глубокий траур. Ее лицо, под складками плотной черной вуали похожее на бледный подснежник, свидетельствовало о том, что она постоянно плакала; кроме того, то и дело нервно вытирала платком уголки губ.

Она была очень добра ко мне, когда я поблагодарила ее за награждение орденом; я почувствовала резкий контраст между собой, в расцвете юности, и этой печальной матерью – она совершенно отошла от роскоши и радости жизни, пропуском к которой служил мой орден Звездного креста.

Больше я ни разу не видела ее при жизни. Когда я стояла у ее гроба в усыпальнице Габсбургов или склепе капуцинов, мне показалось, что она наконец-то обрела счастье; мне нравится воображать, как ее дух беспрепятственно бродит по Елисейским Полям, обмениваясь мыслями с Гейне, и как она воссоединилась с любимым сыном Рудольфом.

Немногие понимали императрицу по-настоящему, а ее крайнюю застенчивость часто ошибочно принимали за деланость или гордыню. Многочисленные беды заморозили ее эмоции, и она стала жертвой духа беспокойства; однако Елизавета Австрийская не знала себе равных как красивая женщина и любящая мать.

Глава 4

Брачные перспективы. Почти одно и то же. Дом Педру. Мой первый визит в Саксонию. Замок Морицбург. Союз с Кобургами. «Кофейная мельница». Беседа на повышенных тонах

В вопросе поиска мужей для своих дочерей матери во всем мире ведут себя одинаково, хотя в матримониальных делах членов королевских семей встречаются трудности, с которыми не сталкиваются подданные.

К счастью для многих принцесс, их внешность, в общем, не имеет особого значения. Вероисповедание и крепкое здоровье, необходимое для будущего материнства, – вот главные составляющие будущего брака. Разумеется, желательными дополнениями стали бы взаимное расположение, близость взглядов и любовь; к сожалению, в королевских браках их очень часто недостает.

Я вовсе не хочу сказать, что принцессу вынуждают принять первое же предложение руки и сердца. Она может выбирать будущего мужа в определенном кругу, но, поскольку большинство принцев и королей очень похожи, выбор в конце концов не составляет большого труда. В ходе нашей подготовки нас учат без лишних вопросов принимать все, что готовит нам судьба. И хотя каждая принцесса, несомненно, в какое-то время мечтает об идеальном Прекрасном Принце, в жизни она редко такого встречает и обычно выходит замуж за человека, который довольно сильно отличается от героя ее девичьих грез.

В детстве я часто спрашивала своих замужних кузин, были ли они влюблены и проявляют ли их мужья нежность и преданность в уединении á deux¹⁸, но всегда получала один и тот же ответ:

– Ах, Луиза, как ты можешь об этом спрашивать? На такие темы не принято говорить!

Мое любопытство оставалось неудовлетворенным. Я полагала вполне естественным, что и я однажды выйду замуж, и искренне надеялась, что мама и папа подберут мне мужа, к которому я буду питать расположение.

Мама начала строить матримониальные планы на мой счет, когда мне исполнилось шестнадцать лет. У императрицы Бразилии, моей двоюродной бабушки¹⁹, имелся племянник, дом Педру, и она решила, что он станет самым подходящим мужем для меня. Она поделилась своими замыслами с мамой, которая, не теряя времени, повезла меня в Баден-Баден, где тогда проживали императрица и дом Педру. Я понятия не имела, зачем мы приехали с визитом к двоюродной бабушке, но мне все время казалось, что меня подвергают тщательному осмотру. Более того, братья дразнили меня: скоро окажется, что меня уже продали неизвестному мужу. Намеки братьев приводили меня в ярость. Дом Педру показался мне довольно славным юношей, хотя мы не осуществили матримониальных надежд наших родственников. Он относился ко мне просто как к забавной девочке; мы с ним почти все время вместе шалили в парке. Бедный дом Педру! Через три года после нашего знакомства он сошел с ума и теперь содержится под присмотром в каком-то австрийском замке.

Летом 1887 года мы с родителями и двумя моими братьями отправились с визитом в замок Пильниц; во время той поездки в Саксонию я впервые увидела моего будущего мужа, принца Фридриха-Августа.

Братья, как всегда, дразнили меня по поводу замужества.

– Вот увидишь, Луиза, – говорили они, – когда-нибудь ты окажешься королевой Саксонии!

В глубине души я уже тогда знала, что меня невозможно к чему-либо принудить, например, выйти замуж за того, кто мне не понравится. И все же я решила быть начеку и выяснять все что можно по поводу планов относительно меня.

Королева Карола отнеслась ко мне очень мило и устроила бал в мою честь. Я сильно разволновалась, ведь то был первый настоящий бал, на котором я побывала. Естественно, большим вопросом стал мой туалет. В конце концов я выбрала платье из розового mousseline de soie²⁰с крошечным декольте и очень короткими рукавами. Я одевалась целых два часа и помню, какой счастливой была тогда и какое невинное тщеславие испытала, посмотрев на себя в большое зеркало. Мои темно-русые волосы заплели в косы и увили розовыми розами; мама одолжила мне по такому случаю некоторые свои красивые драгоценности, и они украшали мое изысканное платье.

Принцу Фридриху-Августу было всего двадцать один год; в своем синем с золотом мундире он выглядел настоящим красавцем и был очень галантным. Мы несколько раз танцевали вместе; помню, когда он положил свой кивер на кресло, я сказала ему:

– Какая красивая ваза для моего котильонного букета! Я поставлю туда цветы.

Так я и сделала; постепенно кивер заполнился букетами! Я решила, что Фридрих-Август – само обаяние. Впрочем, во время той поездки в Саксонию все и вся меня приятно поражали.

Большое впечатление на меня произвели величественные замки, принадлежащие королю Саксонии, особенно охотничий замок Морицбург. Он расположен посреди озера и окружен со всех сторон лесом. Замок, который раньше принадлежал Августу Сильному, курфюрсту Саксонии, представляет собой внушительное здание с четырьмя круглыми башнями. Морицбург можно назвать настоящей сокровищницей, полной картин, гобеленов и старинной мебели. Стены во многих парадных залах обиты изысканной кордовской кожей, а большая столовая украшена спортивными и охотничьими трофеями. Здесь держат знаменитый кубок, изготовленный из оленьих рогов, из которого, по освященной временем традиции, должен выпить каждый гость Морицбурга.

Рог наполняют шампанским, но выпить все до конца, как требует обычай, очень трудно.

Вино заполняет все извивы и ответвления рога; про тех, кому удается выпить лишь часть, говорят, что они добрались до «Малого каскада». Про тех, кому повезло больше, кто наклоняет рог под нужным углом и выпивает все его содержимое без происшествий, говорят, что они соизволили добраться до «Большого каскада». В замке на протяжении ста лет ведется весьма любопытная книга, в которую записывают имена гостей, пивших из рога. Рядом с каждым именем делается пометка, достиг ли тот или иной гость «Малого» или «Большого» каскада.

Морицбург славится своими охотничьими угодьями. В лесах, окружающих замок, в изобилии водятся кабаны и олени; кроме того, там огромные заповедники дичи. В парке есть красивая вилла, которую курфюрст Август подарил графу Марколини, своему любимому министру. Вилла обставлена очень красивой мебелью XVIII века, а в одной комнате имеется коллекция чучел птиц всевозможных видов.

Нам виллу показывал очень оригинальный хранитель, большой поклонник таксидермии. Показывая нам чучела птиц, он то и дело говорил:

– Взгляните на того фазана – там он еще птенец, там становится старше, а вот он вырос! Разве он не великолепен в своем оперении?!

Прежде чем покинуть Саксонию, мы посетили военные маневры. Правда, принца Фридриха-Августа я в тот раз больше не видела: по какой-то причине на него напал сильный приступ застенчивости, и он нас избегал. Мы получили удовольствие от нашего визита, хотя из него не вышло ничего матримониального, и в следующий раз речь о моей свадьбе всерьез зашла лишь через четыре года.

Зимой 1891 года я отправилась с папой с визитом в Вену; родные хотели, чтобы там я вновь встретилась с Фердинандом Болгарским²¹. Мы с ним познакомились за несколько лет до того на одном из семейных ужинов. Тогда меня, четырнадцатилетнюю девочку, посадили за столом между Фердинандом и его братом, Филиппом Кобургским. Весь вечер два принца не обращали на меня никакого внимания и переговаривались друг с другом поверх моей головы. Они беседовали на венгерском языке, который я прекрасно понимала. Их разговор в основном состоял из «послеобеденных историй» и весьма фривольных отчетов об их разнообразных любовных интрижках – подобные темы совершенно не годятся для детских ушей. Почти до самого конца ужина я сидела молча, но под конец, повернувшись к Фердинанду, бегло произнесла по-венгерски:

– Вам не кажется, что довольно неблагоразумно рассказывать о своих интрижках на иностранном языке, не убедившись предварительно, что ваша соседка ничего не понимает?

Мои слова ошеломили Фердинанда. Я же поспешила его успокоить:

– Не волнуйтесь, я никому вас не выдам!

После такого замечания оба брата расхохотались, а Филипп воскликнул:

– Браво! Она чудесная девочка, давай с ней подружимся!

– Нет ничего полезнее, – парировала я, – чем дружить с человеком, которого вы боитесь.

Фердинанд смерил меня оценивающим взглядом и многозначительно заметил, обращаясь к Филиппу:

– Не знал, что в Зальцбурге выращивают такие красивые цветочки!

После того случая он всегда называл меня «Ma petite cousine polyglotte»²² и всегда живо интересовался моими делами. Всякий раз, как он и его мать, принцесса Клементина, приезжали в Зальцбург, Фердинанд не упускал случая перекинуться со мной несколькими словами.

Мой отец вполне поддерживал идею моего брака с Фердинандом, князем Болгарии. Зато мать решительно возражала против союза с кем-то из Кобургов; она питала сильное отвращение к этой семье. Если бы меня так не привлекал принц Фридрих-Август, о котором я часто вспоминала, возможно, я не отказалась бы стать княгиней Болгарии. Фердинанд был красив, богат и довольно занятен в общении.

Заговоры и контрзаговоры родителей вызывали мой живейший интерес; мне казалось, что все их замыслы, как всегда бывает в подобных случаях, видны невооруженным глазом. Как-то раз папа, которому не терпелось познакомить меня с принцессой Клементиной Кобургской, пригласил меня поехать с ним кататься, а потом довольно смущенно предложил:

– Луиза, что, если мы навестим тетю Клементину?

– С удовольствием, папа! – ответила я, с трудом скрывая улыбку. Конечно, я сразу разгадала его уловку; он всегда очень радовался, когда ему удавалось одержать верх над мамой.

Мы прибыли в роскошный дворец Кобург; нас провели в красивый салон, полный цветов и дорогих безделушек. Папа очень нервничал, я же оставалась совершенно хладнокровной. Вскоре к нам вышла тетя Клементина. Принцесса показалась мне низкорослой и толстой; вместе с тем ее никак нельзя было упрекнуть в отсутствии изящества. Она была самой настоящей гранд-дамой. На ее лице выделялись пронзительные голубые глаза и крупный нос. Кроме того, она отличалась поистине мужским складом ума и резкостью суждений. К сожалению, тетя Клементина с возрастом почти оглохла и вынуждена была пользоваться большой слуховой трубой, которую мы непочтительно называли «Кофейной мельницей». Более того, в нашей семье «Кофейной мельницей» прозвали саму Клементину, а поскольку она любила злословить, мои братья уверяли, что на своей «кофемолке» Клементина перемалывает в порошок чужие репутации.

Подойдя к нам, принцесса Клементина добродушно, но внимательно осмотрела меня и сказала папе:

– Elle est bien jolie, et je serais contente de 1’avoir comme fille²³. – Затем она взяла папу под руку и повела его в соседнюю комнату, где начался их дуэт на повышенных тонах. Папа громко кричал в слуховую трубу о своих надеждах и планах относительно меня, а тетя Клементина так же громко отвечала о своих матримониальных планах для Фердинанда. Таким забавным способом я узнала их самые сокровенные замыслы.

Папа не очень хорошо говорил по-французски, а принцесса Клементина почти не говорила по-итальянски, поэтому всякий раз, как они не понимали, что сказал собеседник, оба еще сильнее повышали голос. Наконец их пронзительные крики стали действовать мне на нервы. Захотелось самой громко завизжать, чтобы сбросить напряжение. К счастью, я не поддалась искушению и довольствовалась тем, что переставляла лилии в вазе, стоящей рядом со мной на столе.

По пути домой я вопросительно посмотрела на папу; после столь необычных вокальных упражнений он сильно охрип. В ответ на мой взгляд он улыбнулся. Я сжала его руку и, смеясь, сказала:

– Я никому не выдам твою тайну и маме не скажу ни слова, но почему ты не взял мегафон, если хотел поговорить с «Кофейной мельницей»?

В начале лета 1891 года я снова поехала в Вену с мамой, которая хотела совершить паломничество к церкви Святой Марии в Целле. Видимо, она считала, будто Богоматерь Целль-ская благосклонно отнесется к ее брачным прожектам. Как бы там ни было, когда мы обедали на крошечном постоялом дворе по пути в Целле, маме вручили телеграмму, в которой говорилось, что 19 июня в Линдау приезжают принц Георг Саксонский и его сын принц Фридрих-Август, и нам следует отказаться от паломничества, чтобы навестить принцессу Клотильду и ее брата принца Фердинанда.

Телеграмму принесли 11 июня; мама так и не совершила своего паломничества. Как и большинство религиозных намерений, оно отступило перед мирскими делами. Наши мысли обратились к свадьбе и скорой встрече с двумя кандидатами в мужья.

Мама решила, что нам лучше вернуться в Вену и вначале нанести быстрый визит принцессе Клотильде. Вот почему через день или два мы поехали в Будапешт, а оттуда отправились в Алькут, где находился величественный замок принцессы.

На станции нас встретила карета, запряженная четверкой; кучер в живописном венгерском костюме размахивал огромным хлыстом. Мы сели в карету, и началась бешеная скачка. Мы мчались два часа по пескам и полям, в отсутствие всяких дорог. Невозможно даже представить, на что это было похоже! И все же, несмотря на тряску и качку, мне удавалось любоваться сельскими пейзажами и пасторальными деревнями, где на крышах домов гнездились аисты, а крестьяне щеголяли в красивых костюмах. Было очень жарко, и мы обрадовались, увидев наконец впереди замок и цивилизацию. На мне было розовое кембриковое платье и красивая розовая соломенная шляпка, обильно украшенная пармскими фиалками; помню, всю дорогу я мучилась вопросом, удастся ли мне произвести благоприятное впечатление на принцессу Клотильду. Она, вместе с мужем и дочерьми, приняла нас весьма сердечно.

Вскоре появился Фердинанд. Мне и сейчас кажется, что театр потерял в нем большого комического актера, потому что выглядит он так, будто ему самое место на сцене; ему наверняка понравится петь о себе и красиво ухаживать за актрисой, играющей принцессу. Поскольку считалось, что Фердинанд будет ухаживать за мной, он нарядился весьма живописно. Светло-серый костюм дополняла шикарная панама. Он то и дело постоянно размахивал холеными руками и демонстрировал дорогие кольца, которыми были унизаны его пальцы. Он принимал театральные позы, как Нарцисс, и продолжал рисоваться, пока не решил наверняка, что на меня произвели должное впечатление его великолепная фигура, его кольца и, последнее по счету, но не по значению, красивые желтые сапоги. Тогда он предложил прогуляться в парке при замке, и, конечно, я с готовностью согласилась составить ему компанию. Мама отправилась с нами из уважения к приличиям, но было очень жарко, и вскоре мы обогнали ее, сердитую и встревоженную, и маме пришлось оставить меня наедине с мужчиной, к семье которого она питала отвращение.

Фердинанд срезал несколько цветков и, сложив букет из красных и белых роз, заметил, указывая на них:

– Знаете ли вы, что эти розы и их листья составляют национальные цвета Болгарии? Разве не прекрасное сочетание?

– Очень красиво, – ответила я, напустив на себя притворную скромность.

– Кузина Луиза, хотели бы вы посетить Болгарию?

– О да, если она не слишком нецивилизованная.

– И это все, что вы можете сказать? – взволнованно воскликнул Фердинанд. – В таком случае говорить буду я! Я знаю вас достаточно давно, чтобы ценить ваши достоинства, я вами восхищаюсь… и мне так одиноко!

– Так женитесь, – легкомысленно посоветовала я.

– Я уже думал о женитьбе, но до последнего времени безуспешно, – ответил Фердинанд, – что и хорошо, потому что теперь я знаю, что только вы – та, кого я смогу полюбить.

– В таком случае, – ответила я с напускной серьезностью, – лучше будет сразу же заверить вас в том, что я вас не люблю, не смогу полюбить и не буду счастлива, став вашей женой.

– Ах, Луиза! – взмолился он. – Я сделаю для вас все, что угодно!

– Никакого толку из этого не выйдет, – ответила я.

– Но я вас так сильно люблю! – упорствовал он.

Я потеряла терпение.

– Кузен, – сказала я, – поймите же раз навсегда, что я никогда не смогу вас полюбить!

– C’est la première fois qu’une femme me dit cela²⁴, – воскликнул он. – Луиза, проявите же благоразумие! Вы только представьте себе все, что в моей власти вам дать!

– Я вполне сознаю ваши мирские преимущества, но вы никогда не сможете сделать меня по-настоящему счастливой. Послушайте, Фердинанд, – серьезно продолжала я. – Не сомневаюсь, вы хотите жениться на мне только потому, что я – австрийская эрцгерцогиня; слово «эрцгерцогиня» в вашем лексиконе подменяет собой любовь. Кроме того, вы обещали своим министрам вернуться в Болгарию помолвленным с одной из нас. Но я… за вас не выйду. Вам лучше обратиться к герцогу Пармскому и попросить руки моей кузины, Марии-Луизы. – Я развернулась и ушла, оставив его воплощением отчаяния.

Даже сейчас я живо представляю себе Фердинанда, которому предстояло объясняться со своими министрами; он стоял в саду, освещенном солнцем, среди розовых кустов, ломал свои большие белые руки и восклицал:

– Oh, Mon Dieu! Mon Dieu!

Позже в тот же день он умолял маму, чтобы та уговорила меня передумать, но мама ответила, доказав, что прекрасно знает меня:

– Если Луиза что-то вбила себе в голову, переубедить ее невозможно ни Богу, ни дьяволу.