Kitabı oxu: «Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина»

Серия «Против течения»

© Сяошэн Л., 2025

© Кашуба Г., перев. на рус. яз., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Глава первая

В нашем общем большом дворе проживало семь семей. Дядя Лу в нем был старожилом. Наша семья и пять других как мигранты съехались сюда в последнее время из самых разных мест. Накануне Нового 1966 года все жители собрались в этом дворе и совместно отпраздновали Новый год – праздник весны. Это заложило основу для мирных дружественных отношений между нами. В тот год мне исполнилось 17 лет. Учился я в девятом классе соседней школы.

Дядя Лу был у нас «старшиной двора», как старожил он не стал отказываться и взял на себя ответственность руководить нашим большим коллективом. В десять вечера закрывал на задвижку общие ворота, в шесть утра открывал их, довольно справедливо распределил для каждого дома площадь под тамбуры для домов и навесов для угля; прогонял безнадзорных детей, приходивших по двор поиграть; опрашивал подозрительных незнакомцев, забредавших во двор; при внезапном исчезновении электричества тщательно доискивался до причин; не упускал ни единого случая для утверждения своего авторитета.

Ему было 37 лет, это значит, что он был на год старше, чем я теперь. Но тогда в моем сознании он был человеком старшего поколения. Лу участвовал в войне в Корее и совершил незначительный подвиг. После демобилизации стал работать милиционером, сопровождающим железнодорожные поезда, был доволен своим положением. От природы обладая ослиным нравом, он часто упрямо спорил по всяким пустякам, постоянно навлекая на себя гнев начальства. В конце концов был освобожден от должностных обязанностей всего лишь из-за «связи с женщиной», которая возникла по взаимному влечению. Не потрудившись изучить закон, он подал апелляцию, полагая, что, согласно закону, он ничего противоправного не совершил, не успев «войти в гавань». Его застали в ее объятиях, и не больше. Вышестоящие апелляцию отклонили и сняли с должности. Основание совершенно незаконное, зато нравственное. И ему еще повезло, что не успел «войти в гавань». А если бы вошел, то не только был бы освобожден от должности, а еще и приговорен к наказанию. Та женщина имела отношение к его непосредственному начальству: была молодой женой старого начальника отдела. Куда он только не обращался с объяснениями происшедшего в надежде найти сочувствие. Два года шумел, с трудом дело пересмотрели и его реабилитировали. Ничего не поделаешь, еще хорошо, что кое-что унаследовал от своего отца – корявого Лу – умел собирать старье под бой барабана.

Он много получил уроков у жизни, выдержал массу всяких баталий, однако сгубили его объятия женщины, в которые он попал и не смог благополучно выбраться. «Черт возьми, ведь всего-навсего побывал в объятиях! Но в объятиях именно женщины!» – часто говорил он, рассказывая об этом печальном «любовном романе», приключившемся с ним в свое время. Повторяя эту мысль, он постепенно трансформировал ее: «Черт возьми, она первой соблазняла меня. Она жена начальника отдела, не завлекай она меня, разве я осмелился бы подбить ее на преступную связь? Черт бы ее побрал, когда началось дельце, она, обливаясь слезами, сделала встречный ход. А теперь уже стала начальником отдела!» Он до зубного скрежета ненавидел женщину, испортившую ему репутацию, лишившую его перспективы на будущее. Но после каждого проклятия всегда произносил такую фразу: «Она была по-настоящему очаровательна, брови вразлет, какой мужчина не растает, будучи холостяком!» Очевидно, у него еще тлело старое чувство, которое трудно забыть.

К счастью, его жена тетя Лу относилась к нему крайне великодушно, никогда не придавала значения этому приключению, не упрекала мужа. А ему тот тяжелый урок прибавил мудрости и проницательности: «Хотя домашние цветы не так ароматны, как дикие, зато они свои, когда захотел, тогда и сорвал. Срывать дикие цветы очень рискованно».

Хотя заработок старьевщика и небольшой, но в сравнении с зарплатой полицейского, сопровождающего поезда, вполне приличный. Правда, круглый год, все триста шестьдесят с лишним дней, и в доме, и во дворе валялись груды старья. Однако для тети Лу это не было помехой, она не испытывала неудобств. «Деньги получаем тогда, когда удается сбыть сырье. Важно, чтобы они пошли на дело. В нашей семье тратят их в любое время. А разве мэр города не один раз в месяц получает зарплату?» – такой рассудительной позиции придерживалась тетя Лу.

В те дни, когда дядя Лу приносил хороший барыш, она как заправский повар производила полную калькуляцию и накупала всякой всячины, семья досыта наедалась разнообразных вкусных и привлекательных блюд. Случались дни, когда дядя Лу по лености своей не хотел выходить из дома зарабатывать деньги, тогда в большом котле варили гаоляновую или кукурузную кашу, которую ели целыми днями. Женщины всего двора говорили: в семье дяди Лу на желудки не жалуются, и взрослые, и дети. Однако моя мать не считала правильным такой образ жизни, когда в первый день месяца человек умирает от переедания, а на пятый день – от голода, но вслух свои замечания не высказывала.

Дядя Лу после пережитого из-за неудачи на поприще любви больше уже никогда не питал страсти к «диким цветам». Стал преданнейшим мужем. Излишки денег, полученные от сбора старья, пускал на шахматные игры и вино. Если к водке у него были хотя бы соленые овощи, то двумя бутылками «старой гаоляновой» его не споишь. Он сам бахвалился, что способен выпить очень много. Однажды опьянев, он взял радиоприемник и завалился на самое горячее место кана послушать пекинскую оперу. Это было проявлением седьмой стадии опьянения. Когда у него дело доходило до восьмой и девятой стадий, он громил всё налево и направо. Когда наступала последняя стадия, он вытворял жуткие вещи. С кухонным ножом или топором в руках прыгал по крыше дома и выкрикивал ругательства в сторону улицы, кого-то вызывал на смертный бой, другому высказывал крайнюю ненависть и нежелание жить с ним под одним небом. В большинстве случаев тот и другой просили прошения и извинялись, боясь связываться с ним. На этой улице жили в основном старики и дети, посмел кто из них бы драться с ним или заявить, что тоже не желает жить с ним под одним небом? «Старший брат, не сердись! Это я спьяну, мы братья! Ты мой старший брат! Как я могу ссориться с тобой?..» – оправдывались они. После таких слов у него наступало облегчение, и он успокаивался, подтверждая этим, что даже при сильном опьянении у него остается толика разума.

Еще до того, как жители нашего двора съехались сюда, он уже получил два прозвища: первым пользовались открыто, второе произносилось в его отсутствие. Открыто его называли Лу Эр Е, что содержало в себе почтительный смысл.

За глаза – Лу Эр Люй. Когда мы переехали сюда, он пытался обнародовать только первое свое прозвище, умалчивая о втором. Но в жизни получается так, что тайное всегда становится явным.

Сначала мать остерегалась его, наказывала нам: «Ни в коем случае не задевайте его. Если его затронешь, он ворвется в дом с ножом или с топором и учинит расправу. Ваш отец далеко отсюда, а мать разве может справиться с ним? Или может быть вы одолеете его?» Материнские предостережения действовали. Когда мы встречались с ним, то всегда опускали голову и обходили его подальше.

Однажды, когда на улице шел снег, он, напившись до чертиков, разделся, взобрался на крышу своего дома, потом перелез на нашу и, прыгая по ней, разразился на кого-то яростной бранью. Держа в руках лопату, он с безудержной яростью прыгал по крыше, пока часть ее не провалилась. Ругал мать и нас за то, что мы прятались дома, не осмеливаясь выйти наружу. Потом мать ходила к нему домой, прибегнув к самым убедительным аргументам и веским словам, убеждала его стать человеком.

Он растрогался и сказал матери: «Уважаемая невестка! Мне тошно! Я единственный здесь человек, который занимается сбором старья, я один здесь совершил ошибку, из-за которой снят с должности, понижен на три ступени. Из-за этого стал пить, мучаюсь от несправедливости».

На следующий день он купил две банки консервов и принес матери, чтобы загладить вину.

После этого мать сказала нам: «На самом деле вам нечего его бояться. У него незлое сердце, только ишачий характер, гладь куда шерсть лежит. Гладь по шерсти, и он будет благоразумным».

Наверно, благодаря тому, что мать хорошо поняла, как с ним лучше общаться, он с тех пор стал относиться к ней очень уважительно, называл не иначе, как «уважаемая невестка». Она вела дело к тому, чтобы мы постепенно сближались с ним.

Он очень хорошо играл в шахматы. До того, как его сняли с работы, он одержал победу в соревнованиях, организованных профсоюзами на уровне провинции. То была его самая блестящая победа.

Обычно по вечерам, когда на улице под электрическим столбом он с видом человека, равных которому нет, раскладывал свою самшитовую шахматную доску и фигуры из сандалового дерева (приз первенства), он был похож на Бонапарта, готовившегося к битве и решительной победе. Фигуры снимал важно, потерю фигур воспринимал спокойно. Он с честью носил звание главы местной шахматной общины, на улице был королем шахмат. Он не имел себе равных. Не обходилось и без саморекламы, это видели все.

Самым первым установил с дядей Лу дружеские отношения дядя Цзян. Он был рабочим небольшого завода коллективной собственности, на котором трудилось всего триста с лишним человек. Новый партнер дяди Лу по шахматам, имевший счастье войти в его компанию, считал для себя это большой честью. Два человека благодаря шахматному партнерству стали друзьями. С этих пор связи между их семьями стали очень тесными.

Соседом слева у дяди Цзяна был дядя Чжан. Чжан являлся «ответственным товарищем», работал в одном районном учреждении, которому подчинялись несколько мелких магазинов, хотя к числу официальных кадровых работников не относился. В нашем большом дворе он слыл человеком, обладающим властью. Когда остальные жители двора не могли купить товары типа электролампочек, спичек, мыла, соевого соуса, соды, они нередко ходили к нему через «черный ход». Он с радостью открывал двери «черного хода» своим соседям.

Правым соседом Цзяна была семья дяди Суня. В то время Сунь был начальником мебельного цеха единственного в Харбине завода деревянных изделий «Лунцзян». В глазах многочисленных соседей общественное положение Суня в сравнении с Чжаном, естественно, было более высоким. Этот человек принадлежал к официальным властям. Широкий лоб, круглый подбородок. Он не любил разговаривать. Ни во дворе, ни на улице. Если вы по своей инициативе не поприветствуете его, он никогда сам первым не откроет рот. Все соседи считали, что он напускает на себя вид по меньшей мере начальника отдела, что на самом деле соответствовало его сущности.

Соседом дяди Суня через стену была семья Лоу. Дядя Лоу был токарем на заводе по ремонту дорожных машин. Этот завод еще меньший, чем тот, на котором работал Цзян, на нем всего 80 с лишним человек. Дядя Лоу и дядя Ма, который жил напротив него наискосок, были дружны, составляли небольшой музыкальный дуэт: у Лоу была труба, а у Ма – кларнет. По вечерам часто играли вместе. Почитателями их игры были дети нашего двора.

Не считая моего отца, самым старшим по возрасту среди мужчин во дворе был дядя Ма. В тот год ему исполнилось 50 лет. Говорили, он мечтал о среднем образовании, работал бухгалтером в угольной компании, то есть конторским работником, по внешности его считали в нашем дворе представителем интеллигенции. Сам он тоже старался выдавать себя за интеллигента. У него было четыре дочери и один сын. Сын – мой одногодок, и мы оба тогда учились в 9 классе средней школы первой ступени.

Наибольшие трудности в жизни среди обитателей двора испытывала наша семья. Многочисленные соседи часто помогали нам. Мать, будучи признательной, с благоговением относилась к ним. Хотя отец наш работал далеко в Сычуане, дома висела его почетная грамота, свидетельствуя о том, что мы – его семья – чтим славные семейные традиции.

Глава вторая

На нашей классной доске наклеен портрет Мао Цзэдуна. Слева и справа от него большими иероглифами красного цвета написаны слова: «Думай о Родине, обращая взор на весь мир». Они как бы утверждали, что мысли и познания учащихся этой школы ясные и имеют очень далеко идущие цели.

Я в то время был семнадцатилетним юношей, только что пережил «стихийное бедствие» девятилетки. Ростом не дотянул даже до 160 сантиметров. Отечность, образовавшаяся у меня от употребления подножного корма, уменьшилась, но голод оставил свои отпечатки на коре головного мозга. Мои хилые, похожие на девичьи, плечи несли на себе созревшую по моим понятиям голову. В ней отложились знания по всему Китаю и даже по всему миру. Предполагалось, что она по вдохновению или душевному порыву будет выдавать все, что в ней заложено:

«Чэнь Цзяцюань установил мировой рекорд на стометровке»;

«Многотысячные массы людей из всех штатов США проводят демонстрации перед Белым домом в поддержку справедливой войны вьетнамского народа против Америки»;

«Учиться у Су Янхая!»;

«Учиться у Ван Цзе!»;

«Учиться у стального солдата Май Сяньдэ»;

«Учиться у товарища Цзяо Юйлу!»;

«Учиться у сына вьетнамского народа Жуань Вэнь Чжуя!»;

«Учиться у дочери вьетнамского народа Чжэнь Цзу»;

«Принимайте участие в митинге против японо-корейского договора»;

«Принимайте участие в митинге по случаю пятилетия создания фронта национального освобождения Южного Вьетнама»;

«Посетите музеи «Шоу цзу юань»;

«Искренне вспоминая о тяжелом прошлом и думая о сладком будущем, получайте классовое воспитание»;

«Учитесь у Дачжая!»;

«Учитесь у Дацина!»;

«Учитесь у Армии постоянной готовности к нанесению удара по американским империалистам»;

«Учитесь у Ли Сувэня!»;

«Будьте образцовыми бойцами в изучении трудов председателя Мао»;

«Вьетнам и Китай – близкие родные товарищи и братья»;

«Пекин – Тирана, Китай – Албания – героические города, героические страны»;

«Началось извержение латиноамериканского вулкана, приходит конец американскому империализму»;

«Я – негритянская девушка, моя семья живет в Черной Африке. Черная Африка, Черная Африка, черная ночь не поглотит тебя»…

Кругом лозунги, транспаранты, объявления, призывы. А мои мысли о том, что через три или пять дней мы получим великое и святое право громко петь.

На огромной афишной доске города вижу написанную маслом картину: стоящих рядом плечом к плечу председателя Мао и Энвера Ходжа; дальше картина, изображающая искреннее рукопожатие председателя Мао и Хо Ши Мина; за ними идут транспаранты с четко выписанными текстами: «Разобьем американский империализм», «Разобьем советский ревизионизм», «Китайско-албанской дружбе жить в веках», «Американский империализм будет разгромлен, Вьетнам победит»; «Никогда не забывайте о классовой борьбе» и другие.

Жуань Вэнь Чжуй и Чжэнь Цзу сменили дорогие нашему сердцу образы Зои и Шуры.

Я вместе со своей республикой пристально следил за обстановкой в мировом революционном движении пролетариата, за борьбой против империализма и ревизионизма. И совершенно не обращал внимания на то, что нам ежемесячно выдавали всего по кусочку мяса весом в 250 граммов; не обращал внимания на то, что норма продовольствия, которую установила мне наша республика в размере 14 килограммов на месяц, была совершенно недостаточна; не придавал значения тому, что в продовольственных магазинах покупали кукурузу пополам с ботвой, а в кукурузной муке часто пригревались насекомые; не придавал значения тому, что работу приходилось заканчивать при мерцании светлячков, так как купить электролампочку было не так-то просто; не обращал внимание на то, что не мог поесть пампушки из белой муки, потому что их не было в продаже; не обращал внимание на то, что наши новые дома построены женщинами во время «большого скачка», когда призывали за один день осваивать 20 лет. В них зимой холодно как в ледниках, все стены, подобно холодильной камере, покрыты инеем, а летом через крышу протекал дождь, на поверхности стен выступала сырость; не обращал внимания на всё, что касалось наших бытовых условий. Наша форма воспитания в сравнении с тяжелым прошлым, показываемым в музее «Шоу цзу юань», была более конкретной и глубокой. Если добавить другие виды учебы по методу «воспоминаний о тяжелом прошлом и думах о сладком будущем», то у меня не оставалось никаких оснований для каких бы то ни было обид на республику, на свое рождение под красными знаменами, я не имел никаких сомнений насчет счастья вырасти в Новом Китае.

Меня, ученика начальной школы, а затем и средней школы, всегда ждало участие в движениях, которым не было конца. Живые и мертвые герои, образцовые личности, передовики всегда требовали от меня идти плечом к плечу вместе с ними на учебу, которой тоже не было конца. Я не переставал радоваться. Считал, что в меня вселяется истинный смысл человеческой жизни. За время учебы в начальной школе, с первого по шестой класс, из всех движений, которые врезались в память, я участвовал, например, в движении за большую сталь – я тогда отнес в школу малый семейный котел, после чего мать в одном котле и варила, и жарила всю пищу.

Участвуя в коммунистическом движении, я и мои однокашники организовали агитационную группу, в автобусах и экспериментальных магазинах мы убеждали людей, что самообслуживание – это первый шаг к претворению в жизнь коммунистических начал. Мы задерживали и подвергали критике и воспитанию тех, кто выходил из автобуса, «забывая» опустить деньги в кассу, или, набрав в магазине продуктов, уходил из него, не торопясь расплатиться. Я ненавидел таких людей. Из-за их очень низкого сознания мы пятились назад от коммунизма, осуществление его мало-помалу становилось проблематичным. Вскоре эти экспериментальные автобусы и магазины полностью исчезли, так как наше население, радовавшееся тому, что, входя в автобус, не видит кассира, продающего билеты, радовавшееся тому, что из магазина можно принести то, в чем нуждаешься, тем не менее не хотело приобретать хорошую привычку самим опускать деньги в кассу в отсутствие контролера. Несмотря на то, что мы не покладая рук пропагандировали эту привычку, способную привести их в идеальное коммунистическое царство, они в большинстве своем по-прежнему не хотели становиться сознательными. Замечательную идею создать коммунизм пришлось объявить безвременно скончавшейся. Все мы – и я, и мои однокашники – из-за этого страдали, разочаровывались, плакали от переживаний.

Движение по ликвидации куколок насекомых, в котором мы участвовали, было сражением из серии «народных войн» за искоренение «четырех зол». Все учащиеся школы, построившись в колонны, под звуки гонгов и барабанов с песней «Истребим четыре зла» огромной массой вливались в школьный сад; построенные по классам, окружали общественные туалеты и начинали «бой на уничтожение». Призыв звучал громко и воинственно: «Истребить одну куколку – равносильно искоренению глубоко укрывшегося классового врага». Это был великий призыв. Поскольку он вмещал гибкую изменчивую формулу. К примеру, если ты в письменной работе написал не тот иероглиф и сам отыскал ошибку, да еще и исправил ее, то это приравнивалось к тому, как если бы ты обнаружил классового врага и притом еще и уничтожил его. Или приравнивалось к тому, что ты уничтожил американского дьявола и тем помог вьетнамскому народу в его освободительной борьбе. Позже, когда учащихся школ направляли на работу в деревню, с ним произошла следующая метаморфоза: он призывал уже искоренять сорные травы и приравнивался к истреблению классового врага. С другой стороны, если ты срубал тяпкой рассаду, это, естественно, равнялось тому, что ты на поле боя нечаянным выстрелом убил боевого друга.

Одно такое событие ярко запечатлелось в моем мозгу. Однажды во время работы в деревне одна близорукая ученица срубила тяпкой ростки рассады. Ее одноклассники устроили собрание ее критики. Она, заикаясь, объясняла: «Я была невнимательна, не сосредоточилась…» Услышав такое объяснение, все соученики наперебой стали возмущаться: «А почему ты не сосредоточилась? То, что ты сделала, равносильно убийству боевого друга в своих рядах! Ты преступница! Твоя тяпка обагрена кровью боевого товарища!» Довели ее до того, что она два дня не ела. Держа в руках те ростки, она, обливаясь слезами, твердила: «Я была невнимательна, простите меня. Я была невнимательна, простите меня»…

Впоследствии, в годы «культурной революции», поступкам, к которым приводило такого рода мышление, не было конца. Я и сейчас помню, что верил в возможность «вырастить» поколение людей почти одной модели, для этого надо отгородиться от внешнего мира, всех детей, родившихся, например, в 1987–1988 годах, подвергнуть «специальному» воспитанию в любом каком-либо избранном направлении, и через 20 лет получим поколение людей, искренне верящих в то, что им привили. И в этом не будет ничего удивительного.

К моему стыду, я, учащийся средней школы, очень интересовавшийся делами своей страны и всего мира, весть о «великой пролетарской культурной революции» получил от сборщика старья дяди Лу. В тот день он переступил порог нашего дома и, расплывшись в широкой улыбке, без всяких предисловий выпалил:

– Эй, слушайте, надо снова браться за дело!

Мать, я, двое младших братьев и сестра как раз сидели за столом на кане и ужинали. На столе, как обычно, у каждого была пиала кукурузного зерна, пампушка, тарелка соленых овощей, блюдце с соевым соусом, головка лука.

Мать с пиалой в руках, подняв голову, взглянула на дядю Лу, неторопливо спросила:

– За какое? Опять за санитарию?

Несколько дней назад нам из психиатрической больницы прислали счет с просьбой быстрее внести плату за лечение брата – триста с лишним юаней. Часть денег мать заняла, но нужной суммы еще не набрала; несколько дней сильно переживала, ходила хмурая, расстроенная, сама не своя.

Что касается меня, то я как школьник был занят проблемами оказания помощи вьетнамскому народу в его борьбе против Америки, а также взял на себя заботы по переустройству домашнего очага семьи Цзяо Юйлу из Ланькао после его смерти. В то же время я был на перепутье, раздумывал, как мне быть дальше: продолжать учебу в школе или прервать ее и поступить на временную работу, помогать семье. Я знал, что мать совсем без энтузиазма воспринимала требования уличного комитета о ежегодных весенних санитарных проверках.

– Уважаемая невестка, я говорю о желании многоуважаемого председателя Мао начать новое движение! Во всех больших делах в Поднебесной то, что давно едино, надо разобщить, а то, что давно разобщено, надо объединить, – безапелляционно, в высшей степени торжественно, как крупный политик, заявил Лу.

– Не болтай, если люди услышат, то подумают, что распускаешь ложные политические слухи, вносишь смятение в души людей! – предостерегла его мать.

– Эх, уважаемая невестка, я человек, которого сняли с должности за ошибки, неужели я осмелюсь еще и распускать политические слухи? Я сегодня собрал кипу газет, среди них «Бэйцзин жибао» с большой критической статьей. Разве движение 57-го года начиналось не с газет?

– А-а-а, – мать протяжно вздохнула, рассеянно ответила, – если снова надо начинать, то многоуважаемый председатель Мао должен об этом позаботиться. Если он считает, что надо начинать, то пусть он и начинает… – помедлив, она спросила, – дядя Лу, ты можешь помочь мне, занять денег? Надо уплатить твоему племяннику за лечение.

– Это, – Лу остановился в нерешительности, потом успокаивающе сказал, – я помогу тебе найти способ. Не беспокойся, когда телега уперлась в гору, надо искать дорогу… Я вижу, что деревушка Саньцзяцунь попала в тяжелое положение! От судьбы не уйти!

– В деревне снова стихийное бедствие? – мать опять вздохнула, с печалью в голосе спросила, – в ЦК так много кадровых работников, и что, некому внести предложение многоуважаемому председателю Мао, чтобы не начинал движение? Сначала надо справиться с бедствием!

– Да не о бедствии в деревне я говорю. Когда я говорю о деревне Саньцзяцунь, я имею в виду деревню Унаньсин, – это был кивок в мою сторону. – Какая еще звезда? Разве компартия не выступает против суеверия? А может быть ты говоришь об астрологии? – разъяснение дяди Лу еще больше сбило мать с толку, напустило туману. Она с тревогой посмотрела в его сторону, полагая, что он снова хватил лишнего.

Дядя Лу действительно выпил, но я видел, что он не пьян.

– Как бы долго ты ни слушала, все равно не поймешь. Унаньсин – это человек, он написал книгу под названием «Посиделки в Яньшане». Газеты критикуют ее, считая, что она пропагандирует буржуазную идеологию… – дядя Лу пытался втолковать моей неграмотной матери, чтобы она поняла и поверила, что пора начинать такое серьезное политическое движение.

– «Посиделки в Яньшане» написаны не Унаньсином, а Дэн То, – поправил я дядю Лу.

Я уже прочитал «Посиделки в Яньшане». Читал также и «Саньцзяцуньские записки». После издания этих двух сборников публицистических статей и опубликования сборника «Найти жемчужины в океане культуры», подготовленного Цзи Циньму, они привлекли внимание учащихся средних школ, вызвали множество споров, ими зачитывались, передавая друг другу. Статья «Нищета», пользовавшаяся популярностью среди учащихся, как выяснилось, принадлежала перу Ху Фэна. Но я тогда еще ничего не знал об их авторах. Не знал, что Дэн То начальник отдела пропаганды Пекинского горкома, также, как не знал, что «Унаньсин» – это псевдоним трех писателей: Дэн То, У Ханя и Ляо Моша. Я даже считал, что Дэн То и Унаньсин – это два разных писателя.

– А ты, дитя, чего вмешиваешься в разговоры взрослых? – возмутился дядя Лу из-за того, что я указал ему на его неточность.

Я не стал с ним спорить, бросил еду и, сжав кулаки, выскочил во двор. У его дома я увидел кучу старых газет и среди них ту самую «Бэйцзин жибао», о содержании которой дядя Лу поведал нам с матерью.

Прямо на первой полосе я увидел два заголовка: «Саньцзяцуньские записки» и «Посиделки в Яньшане», две больших статьи вольготно раскинулись на целых три полосы.

Это была газета за 16 апреля.

Я моментально пробежал глазами обе статьи. Не зная, когда дядя Лу уйдет из нашего дома, я стоял перед окном дядя Цзяна, потом громко позвал его:

– Старший брат Цзян, ты читал «Бэйцзин жибао» за 16 апреля?

– Я выписываю только «Харбин вань бао», как я мог прочитать «Бэйцзин жибао»? – послышался из окна ясный ответ дяди Цзяна.

– У меня она есть, возьми прочитай!

– Нет времени!

– Старший брат Ма, старший брат Ма! Ты дома? – к окну подходил дядя Лу.

– Что там у тебя? Чего кричишь на весь двор? – тощая фигура Ма появилась у окна своего дома.

– Ты такой интеллигентный и грамотный человек, наверно, интересуешься политикой? Читал «Бэйцзин жибао» за 16 апреля?

– Читал, – спокойно ответил Ма.

– И какое же у тебя мнение? Наверно снова надо начинать какое-то политическое движение? – дядя Лу рассчитывал найти человека, который возможно разделяет его мнения. Он сел на подоконник дома Ма. Дядя Ма разочаровал его:

– Имею честь объявить вам, что вопросы политики я не обсуждаю. Дядя Лу тактично спрыгнул с подоконника. Из двери своего дома во двор неторопливо вышел дядя Чжан, шутливо спросил:

– Чего это ты, Лу Эр Е, так заинтересовался политикой?

Лу захохотал:

– А что тут такого? Что, если я старьевщик, то не могу интересоваться политикой? Если я, Лу Эр Е, благодаря заботам многоуважаемого председателя Мао после потери работы все же смог в нашей социалистической семье выжить, то не интересоваться политикой крайне неблагодарно!

Дядя Чжан продолжал шутить:

– Не прикидывайся активистом, если снова развернется какая-нибудь кампания, то тебя обязательно будут исправлять!

– Исправлять меня? – повысил голос дядя Лу, – если даже теперь я, Лу Эр Е, не считаюсь рабочим по форме и по существу, то все равно никогда не исключался из рядов рабочего класса. По крайней мере, каждый должен признать меня люмпен-пролетарием! Достаточно того, что я все еще ближе всего подхожу к рабочему классу. Многоуважаемый председатель Мао без сомнения не станет безжалостно выправлять мою голову!

– Хорошо, в твоих словах есть резон! – захохотал дядя Чжан. А вот уже и тетя Лу вышла во двор. Она взяла за руку дядю Лу и потащила домой, приговаривая:

– Пойдем домой! Пойдем домой! Выпил и слоняешься от дома к дому, ведешь пустые разговоры. Разве не докучаешь людям?

Дядю Лу увели, а я, оцепенев, стоял, как вкопанный, с газетой «Бэйцзин жибао» в руках и с досадой бормотал сам себе: «Не одного его, весь наш двор интересует политика. Хорошо еще, что наш двор назвали «двором хорошего содержания».

Дядя Цзян вслед ему крикнул:

– Ладно, хватит! Говорить о политике, не говорить о политике. Как будто ты член Политбюро! Ты бы не напивался, да не лазил по крышам домов с ножом да с топором, вот тогда был бы самым выдающимся политиком! Неси шахматы, сегодня я сражусь с тобой, и не уверен, что не выиграю у тебя!

– Выиграешь у меня?! Ты, Цзян, слишком молод! – настроение дяди Лу сразу поднялось, он воспрянул духом.

И тогда они сели за шахматную доску.

В это же самое время из дома Ма полилась музыка кларнета и трубы: исполнялась ария из фильма «Пришелец с ледника» – «Почему такие красные цветы?»

А мое сердце наполнилось беспокойством за мать, сидевшую во дворе в компании женщин и искавшую у них успокоения и сочувствия.

Я, по-прежнему держа в руках «Бэйцзин жибао», сел на кучу старых газет дяди Лу и размышлял: что на самом деле представляет собой эта критическая статья, сигнал к действию? Выходит, приближается серьезное политическое движение? Я не совсем верил предсказаниям старьевщика дяди Лу. Газета – за 16 апреля, сегодня – уже 21 апреля. И за эти дни ничего не случилось?

А ария «Почему такие красные цветы» продолжала звучать. То квартет Ма и Лоу доигрывал свою самую лучшую арию.

Что касается писателей Дэн То и У Ханя, то я тайно в душе досадовал на них. Я сравнительно раньше других узнал имя У Ханя, так как читал написанные им «Рассказы о Чуньцю» и «Рассказы о воюющих царствах». Судя по тем статьям, критика в их адрес обоснованна и аргументирована, трудно возразить. Две книги, которые я прочитал, по существу пропагандировали буржуазное мировоззрение и образ жизни. Я досадовал не только из-за того, что они ошибались, но и из-за того, что я сам оказался обманутым.

– Мат! Ты безнадежно проиграл! – вдруг послышался радостный голос дяди Лу, довольного достигнутой победой. Дул легкий весенний ветерок. Слабо покачивались ветки вяза, отягощенные сочными зелеными плодами. Не обращая внимания на людей, светила луна, щедро разбрызгивая на наш большой двор свои лучи, подобные водяным струям. Мужчины, женщины и дети двора после зимней тоски в этот прекрасный вечер, похоже, больше не хотели сидеть дома.

Двое шахматистов снова расставили фигуры. Дядя Чжан, ожидая своей очереди, стоял рядом, выкрикивал подсказки.

Со стороны женщин донесся ясный благодушный смех матери. Я давно не слышал, чтобы мать смеялась.

Даже дядя Сунь, обычно не находивший общего языка с людьми, перешагнул порог своего дома. Сказав скорее всего самому себе: «Сегодня вечером очень весело во дворе», – снова зашел в дом и вскоре вернулся со стулом в руках. Поставив его у двери своего дома, сел, держа в руках приемник с наушниками, не зная, что бы послушать.

Два моих младших брата, младшая сестра и другие дети двора собрались у окна семьи Ма и спокойно слушали слаженную игру кларнета и трубы.

Мелодия песни «Почему такие красные цветы» привольно растекалась по двору.

Тогда мне и в голову не приходило, что тот вечер будет последним, проведенным совместно. Мирным, дружеским, спокойным, радостным вечером для всех жителей двора, проведенным совместно.

Тот незабываемый вечер до сих пор стоит в моей памяти…

Глава третья

Учителем китайского языка и литературы у нас была женщина по фамилии Лун, получившая образование на факультете китайского языка в Ляонинском университете. Ей было за 40 лет, по комплекции она была несколько полноватая. На следующий день, придя на урок, она первым делом сказала:

– Поднимите руки, кто читал газету «Бэйцзин жибао» за 16 апреля.

Я посмотрел по сторонам, все сидели без движения, в нерешительности я поднял руку.

Ее взгляд остановился на мне, задержался надолго. Похоже она молча выжидала, не выявится ли еще кто-то.

Прошло несколько минут, но больше никто так и не поднял руку.

– Опусти! – наконец сказала она мне.

Лун сняла очки, вынула носовой платок и долго вытирала лицо. Глядя на коробку с мелом, задумалась. Ее лицо выражало беспокойство. Как будто она предчувствовала какую-то опасность, но еще не знала, как защититься от нее.

Ее необычный вид удивил нас. Учащиеся, сидевшие рядом со мной, уставились на меня.

Наконец, она подняла голову, посмотрела на всех и тихим голосом проникновенно сказала:

– Ребята, сегодня я прежде всего хочу перед вами покаяться, признать свою ошибку. На прошлой неделе для того, чтобы дать вам направление в подготовке к написанию сочинений по публицистическим статьям, я в классе прочитала вам некоторые статьи из «Посиделок в Яньшане» и «Саньцзяцуньских заметок». Сейчас эти два произведения подвергаются критике как пропагандирующие буржуазные идеи. Те несколько статей, что я вам цитировала, являются самыми серьезными в эти двух изданиях. Я… я уже передала руководству школы письменное самокритичное признание… мое идейное сознание невысокое, у меня очень низкий уровень познания и критические способности, вплоть до того, что… на занятиях в классе непосредственно распространяла вредные идеи… Я чувствую необходимость извиниться перед вами… ощущаю угрызения совести. Я буду приветствовать, если мои ученики серьезно раскритикуют меня! Я… я гарантирую, что в будущем никогда не допущу ошибки подобного… характера. На сегодняшних занятиях публицистические сочинения писать не будем, напишите пересказ, тема любая… по вашему выбору.

Когда она закончила свой монолог, на лице выступил пот, она снова вынула носовой платок и вытерла лицо.

Когда все погрузились в написание сочинений, она потихоньку подошла ко мне и едва слышно сказала:

– Ты выйди, учителя хотят поговорить с тобой.

Я следом за ней вышел из класса, она плотно притворила дверь и сказала:

– Из всего класса лишь ты один прочитал те статьи в газете «Бэйцзин жибао» за 16 апреля, ошибка учителя очень серьезная и если у тебя есть еще какое-то мнение по поводу сегодняшней самокритики учителя, надеюсь ты сможешь сказать непосредственно учителям…

Мои успехи в языке и литературе всегда были довольно хорошие и я был одним из любимых ее учеников.

– Нет, нет! – без тени сомнения покачал я головой. Она тем не менее продолжала:

– Так уж и нет? Ты напрямую скажи учителям, все взвесь и скажи. Как бы остро ты не высказался, учителя в глубине души могут быть признательны тебе…

– Нет, учитель, честно! – от волнения я покраснел. Я никак не мог понять, почему она придавала такое большое значение своей ошибке. Об этом я узнал лишь позже. Она принадлежала к тем, на ком висел и с кого был снят ярлык «правый».

– Возможно… учителя подумают, что ты допустил ошибку… – она, видимо, почувствовала, что оказывает на меня давление, с сожалением горько улыбнулась и замолчала.

Сельские населенные пункты вокруг Харбина охватило серьезное бедствие, вызванное саранчой. Через два дня все учителя и учащиеся нашей школы отправились в северную часть реки Сунгари. Зерновые уже достигли высоты больше одного чи, только что начали наливаться колосья. Зеленые личинки саранчи толщиной с карандаш и длиной со спичку, боясь солнца, в дневное время прятались под листьями растений, но продолжали пожирать их. Боже мой, как жаль!

На тыльных стенах сельских избушек, обмазанных глиной, известью написаны лозунги: «Главный путь подъема сельского хозяйства заключается в его механизации», «Добьемся высоких и устойчивых урожаев, выполним план третьей пятилетки», «Учиться у Дачжая» и другие подобные призывы. Из-за непрерывных наводнений здесь в течение двух лет не собирали никакого урожая, в этом году производственная бригада дошла до того, что уже не могла купить ядохимикаты. Имевшийся у нее старый разбитый распылитель настолько обветшал, что им уже нельзя было пользоваться. Единственная надежда на помощь в борьбе с бедствием возлагалась на нас – учащихся средних школ.

Метод борьбы у нас насколько простой, настолько и варварский. Надеваешь перчатки и давишь их пальцами. Сколько на земном шаре этих зеленых тварей! К счастью, китайцев тоже немало. Поддерживать деревню – долг учащихся.

Вначале мои соученики не осмеливались даже приближаться к месту бедствия. Особенно боялись перейти рубеж девочки. В перчатках на обеих руках они, рассредоточившись, стояли на краю поля, как на кромке обрыва, съежившись от страха. Учительница поторапливала их. Делать нечего, перепуганные насмерть, они переступали межу поля и в страхе приседали, дрожащими руками переворачивали листья. Зеленые личинки вдруг являлись их взору, приводя в трепет. Одна за другой они вскрикивали до потери голоса, подпрыгивали и убегали. Некоторые дрожали в ужасе. Другие с испугу побледнели, обливаясь холодным потом.

Мальчишки, обычно претендовавшие на храбрецов, здесь не захотели проявить свою отвагу.

Учительница тоже боялась. Но подавляя свой страх, она показала ученикам, «пример». «Пример» не имел никакого эффекта. Тогда она, посадив нас на краю поля, организовала обучение мужеству на примерах павших бойцов революции.

– Подумайте каждый, разве повел бы себя так Май Сяньдэ, если бы сейчас был вместе с нами? – Мои однокашники стыдливо опустили головы. – Подумайте еще раз, павшие революционеры не побоялись смерти от штыков контрреволюции, а мы сегодня испугались даже личинок, уничтожающих посевы. И вам не стыдно?

Наши головы склонились еще ниже, но по-прежнему не нашлось ни одного смельчака, готового подать пример.

Наконец учительница выразила свое отношение к происходящему совершение четко:

– Как бы то ни было, а этот участок поля закреплен за нами. Раньше уничтожим саранчу, раньше вернемся в школу и начнем занятия. В сравнении с другими средними школами первой ступени мы и так уже отстали, и не пеняйте потом на учителей, если вы не перейдете на высшую ступень.

Все стали поднимать головы. В душе мы лучше учителя понимали, что для нас означает перспектива не попасть на высшую ступень средней школы.

И тогда мы молча направились в поле, которого боялись.

То была «война» человека с миллионами личинок саранчи. Не знаю в какой еще стране мира, кроме Китая, в шестидесятые годы ХХ столетия такими способами боролись с саранчой. Так же, как не знал тогда, сколько еще было на земле нашей республики площадью в 9 600 000 квадратных километров таких же деревень, которые не могли купить ядохимикаты и опрыскиватели. И тем более не знал, что права нашего поколения на продолжение учебы уже были ликвидированы.

Во время еды многих учеников постоянно рвало. Одной самой боязливой ученице в штанину залезло несколько личинок саранчи. Укрыться было негде, чтобы снять брюки и вытряхнуть их оттуда, она так перепугалась, что упала в обморок, забилась в судорогах. Но ради того, чтобы быстрее возвратиться к занятиям в школе, каждый с величайшим мужеством преодолевал страх.

Однако шаг за шагом надвигалась «Великая пролетарская культурная революция». Мы были обречены ею на одурачение, как говаривал старьевщик дядя Лу, от судьбы не уйти.

В деревне на севере реки Сунгари провели первомайский праздник. После завершения сельского труда три дня отдыхали.

В тот день, когда мы должны были снова сесть за парты, звонок на первый урок звенел очень долго, а учителя не показывались. Они находились у руководства школы, проводили какое-то «экстренное собрание».

Неожиданно из громкоговорителя, установленного справа от двери, донесся голос директора школы: «Всем учащимся школы! По решению руководства и всех учителей сегодня занятия отменяются. Слушайте главный громкоговоритель. После его передач состоится общешкольное собрание!».

Что случилось? Может быть, американские самолеты и военные суда вторглись в священные пределы нашей республики? Или в войне с Америкой вьетнамский народ достиг крупных побед? Или ревизионистская группа Хрущева снова подняла антикитайскую шумиху? А может Чан Кайши опять направил на континент своих шпионов? Или представитель зарубежного ведомства нашей страны снова сделал некое торжественное заявление или решительный протест?

Весь класс шепотом на ухо друг другу пытался предугадать, что же произошло. Включили громкоговоритель. Суровый мужской голос начал штурмовать наши барабанные перепонки: «Откроем огонь по черной антипартийной и антисоциалистической банде. Председатель Мао всегда предупреждал нас: после ликвидации вооруженного врага невооруженный враг все еще будет существовать, он обязательно будет вести с нами борьбу не на жизнь, а на смерть. Мы ни в коем случае не можем игнорировать этого врага…»

Я сразу же вспомнил предвидение старьевщика дяди Лу: «Многоуважаемый председатель Мао снова намерен начать движение». После пережитого во время уничтожения саранчи я стал нервным, по ночам часто видел сны, во сне по мне ползала масса личинок саранчи и грызла меня. Да, рано было забыто предсказание дяди Лу в тот незабываемый вечер.

В конечном счете все шло так, как предсказал дядя Лу. Тот же суровый голос продолжал звучать, каждое слово все громче, каждая фраза все сильней, наполняясь чувством справедливости, всеподавляющей воинственностью. Он заставлял мое сердце стучать сильнее, а тело – наполняться волнением… Почти каждое слово, каждая фраза вызывали в моем сердце трудно сдерживаемое беспокойство.

«Классовый враг не только извне, но и изнутри изо всех сил подрывает нас, атакует нас. Главным объектом нападок всех антипартийных и антисоциалистических элементов являются наша партия и социалистический строй.

Дэн То является хозяином воровского притона «Саньцзяцунь», основанного им вместе с У Ханем и Ляо Моша, он главарь горстки антипартийных, антисоциалистических элементов… выпускает массу отравленных стрел, бешено нападает на партию, на социализм…

Дэн То и компания в такой обстановке начали действовать открыто… Дэн То и его компания, охваченная лютой ненавистью к партии и социализму, клевещут на диктатуру пролетариата, изо всех сил подстрекают против социализма… безрассудно кричат о том, что партию пора быстрее отправлять на отдых…

Нет! Вы еще не отказались от своей позиции, она очень шаткая, она основывается на буржуазной платформе. Вы нисколько не ослабили классовую борьбу, классовой борьбе вы придаете серьезное значение, но борьбе только против пролетариата…

Вы первыми открыли огонь против партии, против социализма… Мы никак не можем позволить вам это, ни за что не позволим распоясаться всякой нечисти, мы непременно откроем огонь по черной антипартийной, антисоциалистической линии, доведем до конца социалистическую культурную революцию, не достигнув полной победы, мы не сложим оружия».

Радиопередача закончилась, комната, казалось, наполнилась пороховые дымом. Полная тишина, ученики без движения сидели на своих местах. Лица лишились обычной естественной живости, на них появилась суровая, застывшая в своей неподвижности серьезность, мы сидели как изваяния.

Этим историческим днем было 11 мая.

То боевое воззвание, явившееся прологом к полномасштабному развертыванию «культурной революции», было опубликовано в газете «Цзефан цзюнь бао».

В класс вошла классный руководитель с этой газетой в руках. Она была еще незамужней, старше нас всего лет на 7–8. В тот год, когда я сдавал экзамены для поступления в среднюю школу низшей ступени из начальной школы, она как раз по распределению прибыла в нашу среднюю школу из Харбинского педагогического института. Она была из семьи чистокровного рабочего кандидата в члены Коммунистической партии Китая.

– Товарищи, – ее голос от волнения дрожал, – Великая социалистическая культурная революция началась! В этой суровой борьбе по искоренению буржуазной черной линии мы отстаем. Мы должны смело броситься вперед! Прорваться в первые ряды! Сейчас я прочитаю вам передовую из газеты «Цзефан цзюнь бао» за 18 число «Высоко держа знамя идей Мао Цзэдуна, активно участвовать в Великой социалистической культурной революции»…

В этой статье подчеркивалось: «После ликвидации этой черной линии может появиться следующая черная линия, и тогда снова надо бороться». «Эта борьба будет трудной, сложной и длительной, она потребует десятков и даже сотен лет напряженного труда». «Является делом перспективы революции в нашей стране, а также делом, касающимся перспектив мировой революции».

Позже мы узнали, что это были слова председателя Мао.

– Товарищи, – сказала классный руководитель после прочтения передовой, – через некоторое время на стадионе школы для всех учителей и учащихся начнется собрание по принятию присяги для активною участия в «Великой культурной социалистической революции». – Она окинула взглядом весь класс и, наконец, остановилась на мне. – Лян Сяошэн, ты подготовь речь, выступишь от имени нашего класса, – взглянув на часы, напомнила мне, – всего на 15 минут. Не пиши очень длинную, надо коротко. Главное – вырази четкую позицию и твердую решимость! Сегодня очередность устанавливаться не будет, наш класс – класс «четырех хорошо», поэтому обязательно надо постараться выступить первым!..

Мои мысли получили крылья. Сев верхом на классовую борьбу и борьбу линий, можно свободно парить в небесах, сделать головокружительную карьеру. Вовсе не обязательно класть это на линованную бумагу.

Единственно, чего я боялся, это того, что за 15 минут не успею написать соответствующую речь, похороню возможность для нашего класса «четырех хорошо» первым выразить с трибуны свою решимость вести пламенную классовую борьбу, а потом придется просить слова, и оправдываться. В это время в класс вошла учительница китайского языка и литературы.

«Учительница Яо, – обратилась она к классному руководителю, – можно мне занять несколько минут с учащимися? Есть чрезвычайно важное дело!»

Классный руководитель нахмурилась:

– Что вы им хотите сказать?

– Я… я еще раз хочу покритиковать себя перед учащимися… за серьезную ошибку – чтение им на занятиях «Посиделок в Яньшане» и «Саньдзяцуньских заметок». Нет! Не за ошибку, за преступление! Я… – учитель языка и литературы, речь которой всегда лилась свободно, в критической ситуации стала заикаться.

– Да-а-а… у нас осталось совсем мало времени! – возразила классный руководитель.

– Учительница Яо, я… я умоляю тебя! – в голосе учителя языка и литературы появились плачущие нотки.

– Подожди окончания общешкольного собрания и поговоришь с учениками! – классный руководитель заняла твердую позицию, не соглашаясь на обсуждение.

– Но я обязательно должна поговорить с ними до начала собрания! Учительница Яо, предоставь мне такую возможность!.. – она заплакала по-настоящему.

Классный руководитель неохотно отошла к окну, молча согласившись.

– Товарищи, – сказала учитель языка и литературы, вытирая платком слезы, – товарищи, моя самокритика перед вами в прошлый раз была неглубокой! Во время прошлой самокритики я еще считала, что Дэн То, У Хань, Лао Моша всего лишь пропагандируют буржуазную идеологию, не осознавала их антипартийную и антисоциалистическую сущность… нет, они – черная банда, они – контрреволюционеры с головы до пят, я тоже одна из деревни «Саньцзяцунь». Нет, нет, не принадлежу к ним, однако я… но я… – чем больше она волновалась, путаясь как сказать, кто же она есть на самом деле, тем непонятней говорила. Ее речь никогда не была такой.

Я сидел в первом ряду, совсем близко от нее. Мне отчетливо были видны ее глаза, из которых непрерывно лились слезы. Носовой платок, в который она вытиралась, был весь мокрый, у меня в носу защекотало. В душе я втайне переживал за нее. Я понимал, что она не преднамеренно прочитала нам в классе антипартийные, антисоциалистические черные статьи. Она просто хотела дать нам несколько образцов статей, и не больше. Я тогда еще не знал, что она давно отмежевалась от правых, из-за этого ее муж разошелся с нею, забрал единственную дочь и долго не разрешал им встречаться. Потом ее отправляли на четыре года в колхоз на перевоспитание, и только два года назад с нее сняли ярлык «правой», под совместное поручительство многих ее взяли в школу на воспитание. Я считал, что могу не только болеть за нее, но и сочувствовать ей.

Сколько душевных сил она потратила, чтобы поднять уровень сочинений учащихся нашего класса! Этого не мог отрицать никто.

– Лян Сяошэн! – вдруг позвала меня классный руководитель. Я от неожиданности невольно встал с места.

– Ты не успеешь написать! – с некоторым раздражением сказала она. Я тут же сел, выхватил из портфеля бумагу и ручку, но нудные мысли не приходили, в голове все перепуталось.

– Учительница Лун, нельзя больше отрывать время учащихся. – Тон классного руководителя был недовольным и жестким.

– Я… я… – Учительница Лун больше не смогла сказать что-либо связное.

Не в силах сдержать своих чувств, я поднял голову, чтобы взглянуть на нее, но увидел лишь спину. Она уходила из класса. В двери обернулась, еще раз окинула взглядом учащихся нашего класса. Она до конца осознала, что на ее голову свалился злой рок. В расстройстве, похоже, продолжала что-то объяснять нам, защищаться от чего-то. Постояв в проеме двери, она, не поворачиваясь, медленно вышла.

Все ученики смотрели на дверь класса. Воцарилась мертвая тишина.

С этого времени она больше не вела у нас уроки.

– Ли Юаньчан, – позвала классный руководитель старосту, – когда начнется общешкольное собрание, ты будешь руководить провозглашением лозунгов нашим классом.

– Провозглашать… какие лозунги? – спросил староста, запинаясь.

– Те, что я напишу, – сказала классный руководитель, подходя ко мне. Она вырвала лист из моего блокнота и стала торопливо писать. Набросав текст, через учащихся передала в руки старосты и снова скомандовала:

– Ли Юаньчан, сейчас же выводи класс на стадион! Лян Сяошэн, а ты оставайся в классе, пиши речь.

Из коридора донесся топот ног. Какой-то класс уже отправлялся на стадион.

– Быстрей, быстрей! – с раздражением в голосе торопила классный руководитель.

И тогда учащиеся, как рой пчел, бросились из класса. В коридоре снова раздался топот.

Ровно через полминуты опять зазвучали шаги множества ног.

Под их грохот я написал строку: «Откроем огонь по черной антипартийной, антисоциалистической линии!»

Я оторопело стоял несколько секунд, глядя на эту строку и припоминал, где слышал такие слова. Ба, да это же заголовок газетной статьи, объявлявшей открытую войну, точная копия. Раздосадованный, я дважды перечеркнул строку, снова написал: «На кого направлен удар тех, кто выступает против партий, против социализма?» И опять замер в изумлении. В моем мозгу вертелись слова, полные воинственности, и все они из тех двух статей, что напечатаны в газете «Цзефан цзюнь бао», ни одного собственного слова. Я никак не мог сосредоточить мысли, собрать воедино нужные слова, подготовить речь.

Наконец, во всем здании школы наступила тишина.

Моя учительница языка и литературы по-прежнему занимала мысли. То, что только что произошло с ней, отзывалось болью в моем сердце.

Ручка, которую я держал в руке, была подарена мне ею. Однажды, когда мы писали сочинение, она увидела, что я пользуюсь обычной ученической ручкой, обмакиваемой в чернила, и удивленно спросила:

– Ты почему не пользуешься авторучкой?

– Потерял, – ответил я.

– Тогда купи другую.

Я одну за другой утерял две авторучки и не хотел снова просить деньги у матери. Трудно было говорить о сокровенном, выкладывать сердечные тайны, да и не хотелось объясняться, поэтому я, склонив голову, усердно писал, не отвечая.

Она видела, что я не привык к такой ручке, черточки получаются то толстые, то тонкие, и молча положила мне на парту эту ручку с золотым кончиком.

После занятий я зашел в учительскую вернуть ей авторучку.

– Я слышала от учеников, что у вас в семье есть трудности. Это так? – спросила она.

Я кивнул головой.

– А этой ручкой писать удобно?

Я опять кивнул.

«Тогда дарю ее тебе. Я всегда писала ученической ручкой и привыкла к ней, авторучкой пользуюсь редко. У меня есть еще шариковая», – сказала она.

– Это же ручка с золотым кончиком, как я могу…

Она прервала меня:

– Быстро бери и уходи, не отнимай у меня время. Мне надо проверять сочинения.

Возможно из-за того, что эту ручку подарила мне она, я больше их не терял.

– Лян Сяошэн, ты почему сидишь здесь как отрешенный? Учителя скоро обозлятся на тебя до смерти! – в класс влетела запыхавшаяся ученица, выкрикнула и исчезла как ветер.

Беда! Общешкольное собрание уже началось! Снаружи в класс долетали звуки выкрикиваемых лозунгов:

Разгромим Дэн То! Разгромим У Ханя! Разгромим Ляо Моша!

Разгромим черное гнездо «Саньцзяцунь»!

Разгромим антипартийную, антисоциалистическую нечисть!

Хотя я написал всего лишь заголовок выступления, я не посмел медлить ни минуты. Не долго думая, вырвал листок с заголовком и стремглав выскочил из класса. В один момент слетел с третьего этажа на первый и что есть силы помчался на стадион. Только там перевел дух.

На стадионе стояло несколько столов, служивших временной трибуной. За столом чинно сидело руководство школы, а учащиеся по классам сидели на земле, сложив ноги по-турецки. Представитель одного из классов как раз, держа в одной руке микрофон, в другой – текст выступления, громко с пафосом произносил речь. Несколько десятков выступающих, плотно прижавшись друг к другу, стояли в затылок выступающему, как бы боясь, что кто-то втиснется между ними. В тот день дул сильный ветер, неся песок по стадиону и покрывая всех песком и пылью.

Неожиданно передо мной возникла классная руководительница, на лице крайнее разочарование и немедленный вопрос ко мне:

– Что ты делал в классе? Написал текст выступления?

Я не посмел сказать ей, что, кроме заголовка, ничего нет, небрежно ответил:

– Написал.

Она поверила и подтолкнула меня в сторону «трибуны»:

– Иди быстрее, в речь побольше эмоций вкладывай!

Когда очередь дошла до меня, я прежде всего выкрикнул череду призывов из серии «разгромим», потом громко, быстро затараторил: «Мы, революционные учащиеся, будем решительно бороться в первых рядах классовой борьбы. Мы торжественно клянемся председателю Мао, что встанем в строй добровольцев, идущих на верную смерть в первых рядах на фронтах классовой борьбы! Нам не страшны сотни, тысячи, десятки тысяч схваток в борьбе с черной антипартийной, антисоциалистической бандой! Пока мы живы, до тех пор будут существовать социалистические завоевания! Победа будет за нами, потому что мы владеем идеями Мао Цзэдуна – этим острым оружием классовой борьбы! Работая в деревне, мы своими руками уничтожали саранчу, а сейчас этими же руками удушим черную банду, несущую угрозу нашей партии и социализму!»…

Вот такую речь я с трудом сочинил в критический момент, пока в течение 20 минут ждал своей очереди для выступления. Хотя у меня и не было написанного выступления, эффект получился очень хороший, а настроение поистине стало прекрасным. Вот таким путем создавалась боевая атмосфера и ненависть к общему врагу, я уже начал полностью верить, что Дэн То, У Хань, Ляо Моша безусловно являются антипартийными, антисоциалистическими элементами черной банды, что кроме них существуют и другие антипартийные, антисоциалистические элементы разных мастей, которые пока не раскрыли свое контрреволюционное лицо. Если бы не это, то зачем бы председатель Мао стал разворачивать «Великую социалистическую культурную революцию»? Зачем газета «Цзефан цзюнь бао» одну за другой публикует критические статьи, наполненные запахом пороха? Народно-освободительная армия Китая уже отмобилизована, перешла на боевую готовность. Как мог я – человек, родившийся в новом Китае, выросший под красными знаменами, учащийся средней школы, безгранично горячо любящий партию и социализм, член Коммунистического союза молодежи – остаться в стороне от движения, касающегося жизни и смерти нашей партии и государства?!

Когда я возвратился в класс и сел, я был по-прежнему крайне взволнован. Во время моего выступления песок слепил глаза, но тогда мне было не до того, чтобы вытирать их, а здесь против моей воли слезы градом хлынули из глаз. Из-за спины подошла классная руководительница и села рядом со мной, подала мне свой носовой платок.

– Очень хорошо. Ты выступил очень хорошо. Твой энтузиазм тоже что надо! Правда, учителя рассердились на тебя, но ты не обижайся. – Она, наверно, подумала, что слезы мои идут от чрезмерного сердечного волнения.

Директор школы в своем выступлении, между прочим, отметил: «В своей речи представитель восьмых-девятых классов сказал: «Работая в деревне, мы своими руками уничтожали саранчу, а сейчас этими же руками удушим черную банду, несущую угрозу нашей партии и социализму!» Это – чувство горячей любви к нашей партии и социализму, это наш пролетарский справедливый гнев против антипартийной, антисоциалистической черной банды!»

В истории нашей школы это был, пожалуй, первый случай, когда ее директор процитировал слова своего ученика.

Классный руководитель тепло, сердечно улыбаясь, смотрела мне в глаза. Я ощущал безграничное чувство своей значимости, бесконечной гордости, наивысшего удовлетворения.

Рядом с директором школы появилась учительница китайского языка и литературы, с выражением крайнего уважения и почтения она склонилась к нам и сказала: «Уважаемый директор, я в нескольких классах прочитала учащимся ряд статей из «Посиделок в Яньшане» и «Саньцзяцуньских заметок», и хотя я уже написала письменное признание своих ошибок, однако покаялась неглубоко. Разрешите мне воспользоваться этим собранием, выступить с самокритикой». Она говорила вблизи микрофона и мы слышали ее просьбу. Директор школы, не взглянув на нее, продолжал свое выступление: «Эта Великая социалистическая культурная революция в будущем обязательно из Пекина распространится на всю страну, из общества перекинется в наши школы»…

Учительница языка и литературы склонившись стояла подле него, надеясь дождаться конца речи, чтобы попросить слова.

Закончив выступление, директор школы даже не взглянул в ее сторону. Она снова лишилась возможности открыто перед лицом школьников самокритично признать свои «ошибки».

Когда несколько учащихся перетаскивали в здание школы столы, стулья и радиоаппаратуру, она в растерянности все еще стояла там… Начали громить словом, продолжили пером и кистью.

Все классы направили своих учеников в общую канцелярию за бумагой, чернилами, тушью и кисточками. Начали писать крупными иероглифами боевые воззвания, клеймящие «черную банду», или рисовали карикатуры.

Наш класс прежде всего написал огромный лозунг: «Решительно станем на сторону председателя Мао, поклянемся довести до конца смертельный бой с антипартийной, антисоциалистической бандой!» – и вывесил по обеим сторонам входной двери школы. Он всему обществу четко заявил, под каким флагом выступают революционные учителя и учащиеся нашей школы, а также компенсировал то, что наш класс «четырех хорошо» не смог первым выразить свою решимость на общешкольном собрании.

«Боевые воззвания» рождались исключительно экспромтом. Я написал слова: «Дэн То, У Хань, Ляо Моша», другой сразу же добавил: «Они втроем одна семья», а третья фраза родилась еще быстрее: «Они выступают против партии, против народа». Четвертую строку кто-то придумал заранее: «Ты спроси, надо убивать?» И все вместе подобрали хорошо подошедшую конечную рифму: «О чем еще спрашивать? Надо убивать!» Слова «надо убивать» решили повторить дважды. И еще добавили: «Дадим им расчет и отправим домой!!!»

Многие, стоявшие рядом, давали советы, свои дополнения. В конечном счете в коридоре приклеили свежее, с еще невысохшей тушью «боевое воззвание»:

 
Дэн То, У Хань, Ляо Моша,
Они единая семья,
Они против партии, против народа.
Спроси, ты, надо убивать?
Убивать надо! Убивать надо!!
Дадим им расчет и отправим домой!!!
 

Вскоре стиль стихосложения в виде «боевых воззваний» стал популярным, из школы выплеснулся за ее пределы, миллионы девочек, прыгая со скакалками, пели «революционные песни». От одних девочек они передавались другим, не смолкая долгие годы, их пели примерно до 1976-го.

Когда меня нашла классный руководитель и привела в учительскую, там уже все учителя тоже жонглировали кистями и тушью.

– Ученики говорят, что у тебя есть «Посиделки в Яньшане» и «Саньцзяцуньские заметки» – эти две черные книги, это правда? – спросила она.

У меня они были, но мне было непонятно, какой смысл вкладывала классный руководитель в свой вопрос. И, как всякий учащийся, я по врожденному инстинкту стал защищаться, сразу же отрицательно покачал головой:

– Нет, нет! Ученики ошибаются.

– А я уверена, что есть! Учителя хотят, чтобы ты пожертвовал их для учащихся. Пусть пользуются ими как материалом для критики, – сказала она.

– Может и есть… я точно не помню, когда вернусь домой, поищу, – ответил я уклончиво.

Учительница, как раз писавшая «боевое воззвание», держа в руке кисть, сказала:

– Учительница Яо, если он найдет, пусть позже передаст нам, учителям химии, мы тоже используем для критики. Никто из нас до сих пор еще не читал их, – она снова вернулась к своему занятию.

Я успел разглядеть написанное ею: «В этих двух черных книгах «Посиделки в Яньшане» и «Саньцзяцуньские заметки» заключена реакционная сущность, острие их атаки направлено на партию и председателя Мао».

В нашей школьной библиотеке этих двух «черных» книг тоже не было. Спрашивается, сколько же тогда учителей и учащихся всей школы прочитали их? Никто не знает!

Сколько человек по всей стране в таком случае прочитало их? Один из тысячи? Один из десяти тысяч? Или один из ста тысяч?

Но рабочий класс критиковал, крестьяне-бедняки и низшие слои середняков критиковали, бойцы Народно-освободительной армии критиковали, ученики и учителя младших, средних и старших классов критиковали, деятели культуры и искусства критиковали, кадровые работники учреждений критиковали. Критиковали домохозяйки, дети, старики и старушки и даже неграмотные. Каждый человек страны принялся оглушительно критиковать.

По пути из школы домой между моими приятелями сам собой возник откровенный разговор.

– Завтра и послезавтра я, пожалуй, не смогу пойти на занятия, – мрачно сказал Хань Суншань, – пропускаем так много уроков, кто потом ответит за нашу учебу, за поступление в высшие учебные заведения?

Он в нашем классе выделялся недюжинными математическими способностями, всегда живо говорил о своих высоких устремлениях: «Если не поступлю в первую, третью или шестую среднюю школу, то убегу на Сунгари!» Он очень хотел попасть в одну из главных харбинских школ высшей ступени. Зная о его уме и успехах в учебе, никто не считал это бахвальством. О харбинской средней школе высшей ступени в те годы говорили: «Поступление в 1-ю, 3-ю или 6-ю школу обеспечивает прямой путь в Харбинский промышленный университет «Цинхуа». Учителя тоже признавали, что двери этого университета для него распахнуты.

Мой хороший друг Ван Вэньци осуждающе заметил:

– Ты хочешь сказать, что приход этой «Великой социалистической культурной революции» принесет тебе вред? Что важнее? Жизнь или смерть партии и государства, или твое поступление в среднюю школу высшей ступени?

Ван в сущности шутил, однако из-за того, что он был заместителем комсорга и в будущем определенно мог стать членом экзаменационной комиссии, Хань Суншань принял это всерьез, сердито выругался:

– Катись ты к чертовой матери!

Злой, с покрасневшим лицом, он готов был наброситься на него с кулаками.

Чжао Юньхэ сообщил:

– Говорят в этом году в среднюю школу высшей ступени и в институты будут принимать прежде всего тех, кто проявил активность в политике, балл будет играть второстепенную роль. Конечно же, имеется в виду в первую очередь участие в этом движении. Тех, кто не проявил активности, даже при высоком балле отправят «немного передохнуть».

Родители Чжао Юньхэ работали в отделе образования, поэтому все догадывались, что в этих словах, видимо, много истины. Никто больше ничего не спросил, но каждый крепко зарубил себе это на носу.

Хань Суншань по-дружески, как и ранее, схватил Ван Вэньци за плечо, по-свойски сказал:

– Не сердись, я пошутил!

Вдоль улиц и дорог города все заводы, магазины, учреждения, школы, народные комитеты были облеплены «признаниями», «решениями», «клятвами»; а также «письмами с выражением преданности Центральному комитету и председателю Мао». Они появились с высокого одобрения многоуважаемого председателя Мао и благодаря положительной их оценки «дацзыбао».

Все предприятия, все их филиалы, все китайцы боялись, чтобы о них не подумали, что они пассивно или совсем безучастно отнеслись к классовой борьбе, названной «Великой социалистической культурной революцией». Народ всегда готов объявить войну еще одной «черной банде», которую укажут Центральный комитет партии и председатель Мао. Громить ее словом и пером. Так как народ абсолютно верит, что Центральный комитет партии и председатель Мао ни в коем случае не могут несправедливо обидеть любого хорошего человека. Как, естественно, не могут потворствовать плохим людям. Следуя тезису об «абсолютной вере», можно было предположить, что если в газетах появятся сообщения о том, что видели как Дэн То, У Ханя и Ляо Моша взяли под стражу и под конвоем увели к месту казни, а там расстреляли, то на следующий день народ, разожженный страстями, обязательно хлынет на улицы и будет восторженно приветствовать великую победу в классовой борьбе.

Народ настолько привык к мысли о единстве Центрального комитета и председателя Мао, что был уверен в единстве их убеждений, допускал безразличное отношение к происходящему лишь со стороны одиночек. Эта «Великая социалистическая культурная революция» началась с опубликования двух статей не в газете Центрального комитета «Жэньминь жибао», а в газете «Цзефан цзюнь бао». Народ никак не мог предположить, что через несколько месяцев председатель Мао разделит Центральный комитет партии на два штаба: пролетарский и буржуазный, предоставив возможность каждому партийному, государственному и военному руководителю, каждому китайцу четко выразить свою позицию, т. е. определиться: на стороне какого штаба – пролетарского или буржуазного – он стоит.

Глава четвертая

Мать все ж таки не смогла взять взаймы недостающие деньги, и я вынужден был забрать старшего брата из психиатрической больницы. Как только брат возвратился домой, сразу не только наша семья, но и все жильцы двора почувствовали беспокойство. Возможно, под воздействием общественных явлений болезнь брата усугубилась, форма депрессии перешла в форму бредовых политических фантазий.

Уже в тот день, когда мы шли с ним из больницы домой, я, внимательно понаблюдав за ним, заметил признаки такого рода изменений. Брат, проведший несколько месяцев в психбольнице, был так рад, как будто его выпустили из-за решетки. Только мы перешли мост, как на нас обрушился политический шум города. Звуки гонгов, барабанов, выкрики призывов и всякий другой шум лез в уши. Весь город был в лозунгах и дацзыбао. Машины, пропагандирующие идеи Мао Цзэдуна, и большие передвижные автомобили по борьбе с «черной бандой» курсировали по городу. Люди с красными знаменами и портретами председателя Мао на листах фанеры шли к горкому или провинциальному комитету партии с петициями и какими-то протестами, только успевала пройти одна колонна, тут же надвигалась другая. Агитотряды просвещенцев из институтов, средних и начальных школ на улицах и площадях города давали представления по разгрому «саньцзяцуньцев».

– Для чего все это? – спросил брат, вертя головой налево и направо.

– По всей стране началась «Великая культурная революция» – ответил я. – Вот появился отряд, провозглашающий призыв: «Разгромим Дэн То, У Ханя, Ляо Моша, клянемся вывести на чистую воду «саньцзяцуньцев» из Харбинского горкома!»

– Очень хорошо, очень хорошо! – говорил брат сам себе, непрерывно кивая головой, глаза его сияли. Не представляя ради чего, он пристроился в хвост колонны. Мне стоило больших усилий увести его на тротуар.

Придя домой и увидев мать, брат бросил первую фразу:

– Ма, я буду участвовать в «Великой культурной революции!»

Мать оторопело уставилась на брата. Потом обернулась ко мне с вопросом:

– Здоровье твоего старшего брата улучшилось? Что говорят врачи?

– Врачи не сказали, что ему стало лучше.

– А мне кажется – лучше. Иначе как могло появиться желание принимать участие в «Великой культурной революции»? В этом люди разобрались.

– По пути домой он уже хотел примкнуть к колонне демонстрантов.

– Слава богу, слава небу! Слава богу, слава небу! Мой старший сын не зря находился в больнице, узнал, что надо защищать председателя Мао, – с радостью на лице сказала мать.

– Ма, найди мне кисть, найди бумагу, я буду писать дацзыбао! – восторженно выкрикнул старший брат из внутренней комнаты.

– Да-а-а, мать слышит! – она достала из кармана один цзяо и передала мне, потихоньку шепнула:

– Сбегай купи.

– Ма, как ты так можешь?! – упрекнул я ее. Мать глянула в сторону внутренней комнаты и, взяв меня за локоть, ущипнула.

– Тебе говорят иди купи, значит, иди и купи! – мать понизила голос, боясь, что услышит брат.

Я против своей воли сходил в магазин, купил ему кисточку и несколько больших листов белой бумаги. Мать стала растирать для него тушь, а брат, разложив на столе большой лист бумаги, начал писать. Он еще с начальной школы и вплоть до института непрерывно тренировался в каллиграфическом написании иероглифов, получал призы на соревнованиях в средней школе. Иероглифы писал очень красиво.

Вот он написал предложение, я сразу прочитал матери. Потом еще. Мать с каждым предложением все больше радовалась. Наконец, растроганная от радости заплакала. Потому что написанное братом было очень революционным.

Написав дацзыбао, брат подписался и обратился ко мне:

– Брат, сходи в город, расклей их!

– Не пойду, – сказал я.

– Почему не пойдешь? Ты такую занимаешь позицию по поводу моего участия в культурной революции?! – искренне спросил он.

Мать в замешательстве вытолкнула меня в наружную комнату.

Оттуда я услышал, как она советовала брату: «Сынок, по мнению матери лучше приклеить их дома. Если войдет посторонний человек, сразу увидит, что наша семья стоит на стороне председателя Мао». Брат ответил ей лишь одним словом: «Хорошо».

Мать тоже вышла в наружную комнату, открыла продовольственный ящик, достала из мешочка муки и насыпала в маленькую алюминиевую миску, сварила клейстер.

Только успела приклеить, как пришла староста улицы:

– Уважаемая семья Лян, после обеда в вашем дворе будет проходить собрание всей коммуны по выражению преданности многоуважаемому председателю Мао. Ты уважаемая хозяйка – истинный пролетарий, несколько поколений вашей семьи принадлежали к крестьянам-беднякам и низшим середнякам. Ты должна выступить в числе первых!

Мать разволновалась.

– Нет, не пойдет, я – домашняя хозяйка, к тому же неграмотная. Хотя и немало прожила на свете, но никогда не выступала ни на каких собраниях, неужели больше некому?

– Что, если домохозяйка, то нельзя критиковать буржуазию? Если неграмотная, то не смей критиковать? – вопрошала староста улицы. Лицо ее со следами трех банок на лбу посуровело. В это время появился мой брат, прямо в упор глядя в глаза старосты. Она, не в состоянии сдержать страх, отступила на шаг назад.

– Разгромим «черную банду»! – неожиданно воскликнул брат.

– Правильно, правильно! Черную банду… конечно, надо разгромить… не оставить ни одного! – староста улицы предусмотрительно спряталась за спину матери, заискивающе улыбаясь.

– Идеи Мао Цзэдуна непобедимы! – выпалил брат еще один лозунг.

– Да, да… – срывающимся голосом подлаживалась староста.

– Староста, вы прислушайтесь, мой сын стал внятно говорить, не правда ли? – сказала мать.

– Внятно, внятно! – староста осмелела и, мельком взглянув на дацзыбао, спросила меня:

– Ты написал?

Не успел я ответить, как мать перехватила разговор: – Это написал мой старший сын, тоже хочет участвовать в культурной революции.

Староста, всмотревшись в написанное, всплеснула руками, поздравила мать:

– Это же действительно большое счастье! Написано здорово. Почему не вывесили во дворе? Приклейте там. Пусть все жители двора подпишутся. А во время собрания это будет создавать атмосферу классовой борьбы. Я как раз сокрушалась, где бы найти такие дацзыбао. Иероглифы выписаны превосходно!

– Революция себя оправдает! Критика буржуазии будет успешной! – глаза брата опять зажглись необычным блеском.

– Будет успешной, будет успешной! Будет очень успешной! – староста, вдруг осмелев, приблизилась к брату, чтобы похлопать его по плечу. Она была низкого роста и до плеча брата не дотянулась, лишь постучала ему в грудь:

– Студент истинно пролетарской семьи, отныне будешь в составе нашего народного комитета участвовать в культурной революции, нам как раз не хватает человека способного хорошо писать, – повернулась к матери и добавила, – это действительно большое счастье!

Только было непонятно, в чем она видела счастье: в том, что присмотрела человека, способного писать дацзыбао, или радовалась за мать, у которой «выздоровел» сын. Мать, конечно же, поняла в ее высказывании вторую мысль.

– Это счастье явилось благодаря многоуважаемому председателю Мао! Люди поддерживали уверенность матери в выздоровлении сына, а мать от этого ощущала радость.

Я тоже про себя думал: «Старший брат действительно выздоровел, я миллионы раз кланяюсь Вам в ноги, председатель Мао, всю жизнь буду признателен за «Великую культурную революцию», развернутую Вами».

Уходя из нашего дома, староста напомнила матери:

– Ни в коем случае не забудь расклеить дацзыбао во дворе! Все жители двора должны поставить свои подписи, и скажи им, что это мое личное распоряжение.

Надо же, такая мелюзга дерзнула опрометчиво употребить слово «распоряжение». Мне казалось, что она просто вызовет всеобщее осуждение, что это оскорбляет многоуважаемого председателя Мао.

Я не стал призывать ее к ответу за оскорбление и выдворять из дома.

Что касается личного распоряжения старосты, то мать сделала «решительно так, как она велела».

Я крайне неохотно помог матери приклеить дацзыбао на дверь угольного сарая Ма. Мать позвала соседок выйти во двор поставить свои подписи.

Женщины с большой радостью сделали «решительно так, как было велено». Но они вписали не их собственные имена, а по привычке – имена хозяев домов – их мужей.

Во двор вышел старший брат, внимательно присматриваясь к их «революционным» действиям.

Из мужчин дома был только дядя Лу – этот люмпен-пролетарий. Он одобрительно сказал матери:

– Мой старший племянник приезжает как раз вовремя, вернется и сразу даст нам завоеванное звание двора «четырех хорошо».

Неожиданно старший брат на полном серьезе изрек такое, что может привести любого человека в растерянность:

– Ты на чьей стороне стоишь?

Сердце дяди Лу сильно запрыгало. Он долго молчал, подбирая слова, наконец, ответил:

– Я… стою на стороне многоуважаемого председателя Мао, – посмотрел на одну женщину, на другую… добавил, – неужели я мог стать на сторону «черной банды»? – подняв руку, он указал пальцем на тачку, с помощью которой собирает старье, – смотрите все!

На еще не разгруженной тачке было написано: с правой стороны – «клянусь не сосуществовать с «черной бандой!», с левой – «клянусь в единодушии с председателем Мао!»

– Обе клятвы я тщательно обдумал, а не просто так написал, – дядя Лу заподозрил, что его хотят очернить.

– Ложное есть ложное! Маскировку надо сорвать! – снова хладнокровно «наступал» на него брат.

– Это… это… ты почему такое говоришь? – дядя Лу попал в сложное положение.

– Брат, уйди домой, – подтолкнул я его.

А тетя Лу уводила домой дядю Лу, успокаивая:

– Ты же знаешь, что у тебя – настоящее. Если он что-то сказал, это еще не значит, что тебя причислят к «черной банде».

Вырывая руку, дядя Лу кричал:

– На чьей я стороне, решат люди нашего двора!

Женщины в один голос отвечали ему:

– Да, да, в душе мы очень хорошо понимаем, что к чему!

Мать с улыбкой на лице тоже сказала ему:

– Ты «за», ты «за», если кто-то будет проверять, все мы во дворе подтвердим это.

Закрыв дома брата, я пошел к дяде Лу извиниться за него. Тоном обиженного дядя Лу ворчал:

– Странно, какими зелеными глазами он смотрел на меня.

Возможно, это потому, что когда прошлый раз отправляли его в больницу, ты, дядя Лу, помогал связывать его? – сказал я.

– В следующий раз, когда будете помещать его в больницу, я помогать не стану. Чтобы из-за неприязни не стать в его глазах антипартийным, антисоциалистическим элементом, – сказал дядя Лу.

– Уважаемый дядя Лу, не принимай это близко к сердцу, он только наполовину понимает, что говорит… – сказала мать и лицо ее сразу омрачилось. Беспочвенный оптимизм матери насчет выздоровления старшего брата выявится позже.

– Уважаемая семья Лян, уважаемые Ляны, выходите! – неожиданно послышался во дворе боевой клич старосты улицы.

– Пошли, пошли… – мать суетливо повернулась и покинула дом Лу. Не поняв, откуда донесся яростный крик старосты, я вышел вслед за нею. Как только староста увидела мать, она, сразу топнув ногой, закричала:

– Ты, ты, как ты выполнила мое распоряжение?

– Староста, в чем моя ошибка? – осторожно спросила ошеломленная мать.

– Ты еще спрашиваешь! – староста указала на дацзыбао, – почему только мужские имена? Мое распоряжение выполнено непродуманно, вами допущена ошибка! Наверно, в руководстве вами по привлечению к участию в «Великой культурной революции» я не все сделала.

Женщины двора, заслышав шум, тоже стали выходить из домов, с встревоженными лицами смотрели то на старосту, то на мать.

К старосте подошла тетя Цзян и вместо матери объясняла:

– Раньше при проведении тех или иных мероприятий разве недостаточно было имен глав семей? Мы сделали по установившейся традиции.

– Раньше?! Какие раньше были дела? Учитывали состав семей, раздавали продовольственные карточки, могут ли они сравниться с участием в политическом движении? Могут ли ваши мужья вместо вас выразить свою преданность председателю Мао? Может ли глава семьи отразить политическую позицию всей семьи? Муж не заменит жену. Родители не могут ручаться за детей, никто не может отвечать за другого. Собрание, которое мы намерены провести, будет собранием, где домохозяйки отдельно выразят свою преданность многоуважаемому председателю Мао. Придет секретарь коммуны, выступит перед вами. Быстрее найдите пол-листа бумаги, заклеим мужские имена и впишем ваши собственные! – распорядилась староста начальственным тоном. Женщины на какое-то время пришли в замешательство.

– Вы все еще не вышли из оторопи! Все еще не торопитесь сделать то, что я сказала! Не хотите отстоять славу двора «четырех хорошо»?

– Я схожу принесу бумаги, – согласилась мать и торопливо бросилась в свой дом.

То, как староста раздраженно отдавала приказы, словно своим слугам, вызвало у меня неприязнь к ней, и я, воспользовавшись отсутствием матери, язвительным и предостерегающим тоном сказал ей:

– Советую вам впредь не говорить о своих распоряжениях и прекратить давать указания – это прерогатива единственного человека – председателя Мао.

Староста широко раскрыла рот, да так ничего и не сказала. Как будто хотела икнуть, но не получилось.

Мать принесла бумагу, но забыла клейстер. Я не позволил ей больше бегать туда-сюда, сам сходил за клейстером.

С помощью женщин я оторвал половину дацзыбао с именами жильцов и на это место приклеил столько же чистой бумаги. Потом снова пошел в дом, принес кисть и тушь. Женщины поочередно вписали туда свои имена иероглифами-каракулями,

Домохозяйки всей бригады, включая старушек с маленькими ножками, одна за другой, неся в руках табуретки или прижатые под мышкой складные стульчики, собрались в наш двор, человек 70–80.

Наконец, пришел секретарь коммуны. Он молча обозрел дацзыбао и, выразив большое восхищение ими, обратился к женщинам:

Домохозяйки этого двора являются образцом для всего комитета домохозяек! В «Великой культурной революции» должны активно участвовать не только рабочий класс, бедняки и низшие середняки, освободительная армия, революционные кадры и учащиеся, но и домохозяйки! Надо мобилизовать на это каждый двор этого нашего комитета жильцов, укрепить их настолько, чтобы они стали политическими бастионами!

Староста улицы постоянно находилась впереди, поднимая руку для провозглашения лозунгов.

Вечером ко мне пришел Ван Вэньци. Он вытащил из ученической сумки прошлый номер журнала «Чжунго циннянь», подал посмотреть заднюю сторону обложки. На ней были изображены молодые члены кооператива – мужчины и женщины с мотыгами на плечах – энергично шагавшие по морю золотисто-желтой пшеницы. Тема картины – «Члены кооператива стремятся к солнцу». Я удивился, почему у него появился интерес к этой картине, и в то же время не хотел испортить ему настроение, поэтому ответил банально:

– Нарисовано хорошо.

– Хорошо для задницы! – неожиданно ответил он.

Я немало встревожился и долго с недоумением смотрел на него.

– Вэньци, это очень революционная картина, как ты посмел так сказать о ней?

– Очень революционная? Да, изменяющая судьбу, чтоб ей провалиться!

Я решил, что у него не все в порядке с нервами. Такая жизнь, культурная революция мало-помалу напитывают людей этим состоянием, все китайцы находятся как бы в горячечном бреду, включая меня самого.

Ко мне подошел старший брат и, тоже уставившись в картину «Члены кооператива стремятся к солнцу», стал ее рассматривать. Его взгляд не был похож на те, которыми оценивают картины, наоборот, он был похож на обозрение орудия уничтожения со следами крови.

Я поднял голову, приблизился к глазам брата и не смог сдержать холодную дрожь, пробившую меня изнутри.

Тогда я посмотрел в глаза своему хорошему другу и соученику и почувствовал, что выражение его глаз не такое, как у моего брата. Это меня немного успокоило.

– Ты почему изучаешь меня? Изучай эту картину, – встревожился он.

– После уничтожения врагов с оружием в руках все еще останутся враги без оружия! – неожиданно произнес брат и с холодной улыбкой удалился.

– А зачем в конце концов надо хорошо изучать эту картину? Я не вижу ее названия.

– Эта картина реакционна. В ней спрятаны контрреволюционные лозунги.

– Контрреволюционные лозунги? – я был ошарашен.

– Чан, Кай, Ши, Вань, Суй! – громко, раздельно каждый иероглиф произнес он.

– Ты с ума сошел! – прорычал я вполголоса, – у нас окно открыто, ты хочешь принести несчастье моей семье?

– Похоже ты испугался. В этой картине спрятаны те самые контрреволюционные лозунги, и конкретно «Да здравствует Чан Кайши!» – ответил он спокойным и неторопливым голосом.

Хорошо, что брат ушел в другую комнату, иначе его надломленная психика обязательно в ответ на это среагировала бы в высшей степени импульсивно.

Я взял тот журнал «Чжунго циннянь» и, внимательно всматриваясь, стал тщательно его изучать, но не находил ни малейших следов контрреволюционных лозунгов.

– Ай, твоим глазам их все равно не отыскать, – не выдержал мой друг и стал один за другим подробно анализировать иероглифы, – посмотри на этот пшеничный колос, он расположен горизонтально. Почему горизонтально?

– Потому что дует ветер. Посмотри, короткие волосы этой девушки, колыхаясь на ветру, тоже стали горизонтально, – сказал я.

– Неправильно! Что такое пшеница? Это травянистое растение. Здесь колос символизирует верхнюю часть иероглифа «трава». В иероглифе Чан фамилии Чан Кайши – что сверху? Трава. Теперь посмотри на этот стебель. Он выражает собой вертикаль, этот – тоже. Добавь пшеничный лист, вертикальную изогни. Получился иероглиф Чан. Смотри дальше. Сверху две вот таких черты: одна – откидная влево, вторая – откидная черта вправо. Плюс две вертикальные. Получился иероглиф Кай. Правильно? Или ты считаешь, что неправильно?

Хотя он все это показал мне на картине, я все равно чувствовал, что не смогу воспринять все эти пшеничные колосья, стебли, листья в виде иероглифов. В общем, что-то в этом было надуманное и ложное.

– Что ни говори, а не очень похоже, – сказал я сам себе.

– Ты все еще говоришь, что непохоже? Да? Непохоже? – он, разложив картину, продолжал просвещать меня, указывая на каждую черту предполагаемого иероглифа. – Посмотри еще раз на эту мотыгу: сама мотыга – это иероглиф «рот», рукоятка – горизонтальная черта над ней…

– А где откидная черта влево? Где? Откидной нет, но предполагается?

– Мазков кисти здесь немало. Надо только всмотреться и найдешь то, что надо, – продолжал он мне показывать их, давая пояснения. Я долго стоял молча, потом спросил:

– Ты сам обнаружил?

– Думаешь у меня такие проницательные глаза? На агитационно-пропагандистской доске на центральной улице все могут увидеть эту картину в увеличенном размере, как конкретный пример воспитания в духе классовой борьбы. Я тоже, получив урок, разглядел… – сказал он, и, помолчав, добавил – в нашем мозгу струна классовой борьбы натянута еще недостаточно, слишком мало у нас умственных способностей.

Мне стало немного стыдно, поэтому я сказал ему:

– Да, да, это хорошо, что ты сегодня зашел ко мне и сказал об этом. Иначе я остался бы в неведении; когда-нибудь пошел бы на центральную улицу, да у той доски, возможно, вступил бы в дискуссию с кем-нибудь, потом пришлось бы раскаиваться из-за того, что не успел просветиться.

В связи с возвращением домой старшего брата и прекращением занятий по случаю революции я уже больше десяти дней не появлялся в стенах школы и испугался, что отстал от стремительно развивающейся «Великой культурной революции». В будущем аттестате могут записать: «Не проявил себя в пролетарской политике». Подумав об этом, я условился с ним, что завтра же вместе пойдем в школу.

В ту ночь пошел сильный дождь. Вся семья как раз сладко спала и была разбужена стуком в окно и голосом, который звал:

– Второй брат, второй брат! Быстрее вставай, помоги моему отцу! Надо укрыть дацзыбао! – это звал младший сын дяди Лу.

– Сяоэр, быстрей вставай! – мать сразу же толкнула меня в бок.

Почти священный долг подхватил меня с постели в одних трусах и понес во двор. Дождь действительно был проливной, шел как из ведра. Двор наполовину заполнился водой.

Дядя Лу, как и я, в одних трусах, стоя неподвижно, обеими руками держал пластмассовую крышку, защищая дацзыбао от дождя, который безжалостно хлестал его по спине.

Я быстро бросился в дом дяди Лу в поисках молотка, гвоздей и какого-нибудь материала из дерева. Его дом уже заливало водой. Я хотел сначала помочь тете Лу остановить поток воды, переливавшийся через порог, однако она сказала мне:

– Это не беда, что нас подмочило, сначала иди помоги дяде Лу защитить дацзыбао. То, что написал твой старший брат, – святыня нашего двора.

Дядя Лу и я сбили простую раму, прикрепили ее к карнизу навеса семьи Ма, сверху приколотили пластмассовую крышку, а под нее – дацзыбао.

Дядя Лу, смахнув с лица дождевую воду, как бы для меня, но похоже сам себе сказал:

– В конце концов, чтобы стать на чью-то сторону, надо посмотреть на действительное поведение человека и тогда определиться.

Невзирая на дождь, мы провозились довольно долго, но я так и не смог понять, в чем состоял смысл содеянного. Дядя Лу подтвердил, что его осмотрительность до нелепости смешна. А я слепо следовал за ним.

В этой «культурной революции» нелегко было выбрать правильную позицию, чтобы оказаться на стороне председателя Мао.

Глава пятая

Движение в школе было похоже на пожар, на бедствие, его мощь стала неудержимой. Обе стены всех коридоров с первого до третьего этажа были обклеены несколькими слоями дацзыбао, толщина которых уже равнялась примерно толщине доски. Кроме того, было протянуто множество веревок, на которых тоже висели дацзыбао. Люди, как в лабиринте, бочком пробирались между ними.

Дацзыбао, критикующих «Саньцзяцуньцев», уже не было. Учащиеся с помощью дацзыбао начали разоблачать учителей, учителя тоже с их же помощью разоблачали друг друга. Уже осталось совсем мало учителей, чьи имена и фамилии не попали в дацзыбао. Один учитель математики по фамилии Ай имел трех сыновей, получивших имена Ай Го, Ай Минь, Ай Дан. Один умник из числа учителей политики провел анализ, согласно которому получалось, что если к фамилии Ай (любить) добавить чистые имена сыновей Го, Минь и Дан, то получится «любить Гоминьдан». Рядом с этой дацзыбао висела другая, которая была подписана десятками учащихся нескольких классов и критиковала уже учителя политики: «Посмотрите на полностью обуржуазившуюся душу, он уже оделся в западный костюм, имеет сверкающий лаком велосипед марки «летящий голубь». В конце недели он со своей разряженной в свободное цветное платье вонючей старухой отправляется на танцы. Под стеклом на его рабочем столе вместо портрета председателя Мао лежит цветная фотокарточка той же вонючей старухи». В конце поставлены вопросы: «Может ли такой человек давать уроки пролетарской политики? Может ли он и дальше оставаться в социалистической школе? Может ли он занимать место в красной аудитории социалистической школы, базирующейся на марксизме-ленинизме и идеях Мао Цзэдуна?»

Еще одна дацзыбао всего из трех строк. Каждый иероглиф величиной с пиалу. Написано: Ян Юйфэнь, ты почему всегда опрыскиваешься одеколоном? Серьезно требуем от тебя – отвечай! Отвечай!! Обязан ответить!!! Подпись: революционный учащийся. Тот же революционный учащийся как бы специально для учителя, к которому он предъявляет требование, оставил пол-листа чистой бумаги. Учитель, похоже, понял смысл, и на той же половине листа красивым почерком кайшу написал: «Мне очень стыдно. Из-за того, что от меня исходит запах пота, я перед тем, как идти на уроки к учащимся, опрыскиваюсь одеколоном».

Возможно, из-за того, что эта дацзыбао по своему стилю отличалась от других, она привлекла особое внимание людей. Даже промежутки между крупными иероглифами были заполнены записями, сделанными авторучками, карандашами, кистями.

Я остановился и стал внимательно просматривать их. Вот они:

Доводы убедительны – можно простить.

Что касается нас, то нам запах пота не страшен, а вот запаха одеколона, который ты приносишь в класс, – мы его боимся.

Отповедь изумительна!

Осторожно, не охлаждай энтузиазм! Стань на обратную сторону движения!

Направления, которые сдерживают большое движение, надо ежеминутно исправлять, чтобы не погрязнуть в мелочах!

Для внесения ясности надо дискутировать по всяким мелочам.

У меня зачесались руки, и я вынул ручку из кармана.

– Что ты хочешь делать? – спросил Ван Вэньци.

– Я тоже кое-что припишу ему, – ответил я, – и тут же написал: «Все наелись до отвала!» Только хотел поставить свою подпись, как Ван Вэньци схватил меня и потащил прочь.

– Дурак! Произойдет чудо, если тебя не схватят после того, как ты поставишь свою подпись!

– Я отношусь к известной пятой категории, кто осмелится перевести меня в другую? Схватить меня – это значит повернуть вспять основное направление борьбы! – сказал я безразличным тоном, однако внутри почувствовал холодок. Осмотревшись по сторонам, я никого не увидел и только тогда по-настоящему успокоился.

В тот день людей в школе было мало, и я спросил у Ван Вэньци, что это значит. Он сказал, что все ушли в народ разжигать пламя борьбы. Вместе с ним я поднялся с первого этажа на третий, потом с третьего спустился на первый, бегло разглядывая дацзыбао.

Я вспомнил про учительницу китайского языка и литературы, спросил у Вана о ней:

– А как учительница Лун?

– Как? Считай, что у нее положение серьезное. Школа направила ее материалы в группу руководства движением городского отдела образования. Сейчас она отбывает наказание трудом, – сказал Ван Вэньци, а я увидел, как из туалета вышла женщина. Это была учительница Лун. В резиновых сапогах, в одной руке метла, в другой – ведро. Она сразу же увидела нас.

Не знаю почему, я сразу остановился. Ван Вэньци – тоже. Мы молча смотрели на нее. Она молча смотрела на нас. Вдруг она повернулась и снова зашла в туалет.

Ван Вэньци дернул меня за рукав, сказал:

– Быстрее пошли отсюда.

Мы поспешно, по-воровски удалились от туалета. Каждый из нас почувствовал в душе смятение, но не мог в этом признаться, даже самому себе. Отчего смятение? Страх перед нею? Она никогда не была строгой, не говоря уже о том положении, до какого ее опустили сейчас. В общем, трудно сказать. Пугало отсутствие малейшего здравого смысла.

Выходя из здания школы, мы увидели несколько десятков учащихся, собравшихся на стадионе и приготовившихся куда-то идти. Двое наших знакомых крикнули нам:

– Быстрей пополняйте наши ряды!

Когда мы проходили мимо них, Ван Вэньци спросил:

– Куда вы идете?

– В управление общественной безопасности!

– В управление общественной безопасности?.. Идете разжигать пламя? – Ван Ваньци на какое-то время задумался. Он, как и я, в душе не хотел показать отсталость в движении в сравнении с другими соучениками, не хотел также остаться на рубеже действий, граничащих со скольжением за революцией или контрреволюцией.

– Я обнаружил контрреволюционный лозунг и организовал друзей пойти в управление общественной безопасности решительно потребовать арестовать действующую контрреволюцию, – довольный собой заявил ученик 8 класса по прозвищу Шао Гэньсян.

– Контрреволюционный лозунг? В нашей школе? – испугался я.

– Нет, у меня дома!

Я испугался еще больше, предположив, что он хочет разоблачить своих отца, мать или кого-нибудь из членов семьи, чтобы получить известность человека, не остановившегося ни перед чем ради идеи. Но, судя по его довольному виду, было что-то другое.

– На календаре в нашем доме, – он вынул из школьной сумки месячный календарь и дал мне посмотреть.

На нем был изображен старик с седой бородой, обучающий девочку 5–6 лет соединению звуков в слоги. Он озвучил ей четыре слова: «Председателю Мао десять тысяч…».

– А почему он не произнес слово «лет»? – спросил Шао Гэньсян тоном следователя.

Я пожал плечами. Откуда я мог знать, почему автор не дорисовал произнесение слова «лет»? Изобразил только «десять тысяч» и не дорисовал «лет».

Я тоже считал, что как это не объясняй, а для такого великого вождя все равно недостаточно уважительно. Однако, если взглянуть на картину, то видно, что для этого иероглифа не хватило места. А может быть был какой-то расчет не написать?

– Почему? – снова спросил Шао Гэньсян, пронзительно глядя мне в глаза, как будто я был автором картины.

– Наверно, автор, рисуя картину, не замышлял так много? – неуверенно предположил я.

– Нет! – Шао Гэньсян был абсолютно уверен в себе. Следует заметить, что в ходе углубления «Великой культурной революции» в разговорной речи учащихся появились слова и выражения типа «заставлять», «со всей серьезностью заявляем», «последняя дипломатическая нота», «можно стерпеть, но кто потерпит», «сообразительность Сыма Чжао всем известна», «разве вытравишь волчью натуру», «мысли пьяного старца совсем не о вине» и многие другие, употреблявшиеся раньше при построении предложений или как обороты речи лишь в письменной форме, теперь же на каждом шагу они вылетали из уст людей. Многие учащиеся как будто стали стыдиться обычного «нет», вошло в привычку «нет» с более жестким звучанием, употреблявшееся на письме.

– Ты пока помолчи, дай мне посмотреть, – Ван Вэньци считал, что у него уже есть богатый опыт изучения картины «Члены кооператива стремятся к солнцу», и он готов распознать «суть картины». С видом человека, имеющего готовый план в голове, он взял календарь из рук Шао Гэньсяна.

Бесстрашным взором он долго изучал картину, глядя на нее и прямо, и сбоку, но его так и не осенило, и Ван смущенно возвратил календарь Шао Гэньсяну.

– Не к тебе претензии, а к твоим глазам, – презрительно сказал Шао Гэньсян, – Где заковыка?! Ты посмотри на косу этой девочки. Это – горизонталь. А вот это – вертикаль. Здесь узелок. Неужели не похоже на иероглиф «убить»?

И похоже, и нет. Меня никто не просветил так, чтобы я смог увидеть такую схожесть, а сам я никак не мог по ассоциации представить себе слово «убить». Но когда меня просветили, сказали, что там иероглиф «убить», я уже не осмелился сказать, что не похоже.

– Похоже, похоже! – совершенно определенно выразил свою позицию Ван Вэньци.

Я неопределенно промычал.

– Есть только иероглиф «убить», что не проясняет вопрос, – снова выразил сомнение Ван Вэньци.

– Разве вопрос не ясен? Неужели недостаточно контрреволюции в словах «убить председателя Мао»? Непременно надо найти слово «разгромить» и тогда можно считать контрреволюцией?!

– У этой дряни совсем нет чувств к председателю Мао. Это были реплики, которые высказали соученики в ответ на сомнения Ван Вэньци.

– Однако я имел в виду другой смысл! Я имел в виду другой смысл! Мой смысл… Нет у меня никакого смысла!.. – совсем растерялся Ван Вэньци.

Шао Гэньсян поднял руку, остановил беспорядочные выкрики и заговорил тоном знающего дело политика:

– Некоторые наши соученики из-за того, что длительное время в их мозгу не были натянуты струны классовой борьбы, став лицом к лицу с классовой борьбой, всегда сомневаются. Пусть они в процессе этого движения воспитывают самих себя.

Втайне я невольно стал восхищаться его познаниями, тем, что этот вечный второгодник поумнел, что в его голове натянулись струны. По тому, как к нему неожиданно стали относиться другие, я увидел, что он приобрел уважение. И все это благодаря тому, что обнаружил контрреволюционный призыв, чего не увидели другие.

В душе я немного завидовал ему.

Шао Гэньсян хлопнул по плечу Ван Вэньци:

– Иероглиф «дао» здесь есть. Его нет у тебя в голове, поэтому не видят твои глаза. (Мне тогда показалось, что в этих его словах заложен философский смысл.) Сейчас я тебе покажу. Здесь нить волос этой девочки – это четко обозначенная вертикаль. Почему эта связка тонко выписана с завитком? Это откидная черта влево. С этой стороны эти несколько нитей волос изображают горизонталь, вертикаль и отвесную черту с крюком…

Следуя широко раскрытыми глазами за движением его пальца, я на чем свет стоит ругал себя за свое скудное воображение. В то же время кое-кто в контуре провинции Хэйлунцзян Китая видит парящего в небе лебедя с распростертыми крыльями. Но можно ли говорить о реальности такого воображения? Это скорее романтизм. Политический энтузиазм народа во время «Великой культурной революции» рождал небывалый во всем своем блеске романтизм.

– Иероглиф «убивать» я тебе показал, иероглиф «сокрушать» – тоже, что ты еще можешь сказать? – Шао Гэньсян не терпел, когда ему перечат.

– Мне нечего сказать… Чего ты нападаешь на меня, не я же рисовал картину!.. – Ван Вэньци старался сохранять сдержанный тон.

Шао Гэньсян повеселел, положил в сумку календарь, да с таким видом, как будто приобрел патент на изобретение, а затем серьезно сказал:

– Все мы собратья по революции, заяц не ест траву у своего логова, не будем обострять отношения. Вместе с нами в управление общественной безопасности должны идти те, кто сам пожелает. Так?

– Я иду, я иду… – Ван Вэньци подтвердил свое согласие еще и кивком головы и посмотрел на окружавших его соучеников, ждавших, какую он займет позицию. Неожиданная благосклонность изумила его и дала немного радости.

Возможно, один я разглядел, насколько он был неискренним.

– Ты тоже иди! В революционном движении прибавится еще один человек, – обратился он ко мне наставительным тоном.

Я безучастно позволил ему присоединить к революции еще одного человека и непринужденно сказал:

– Конечно же, я тоже хочу пойти.

Шао Гэньсян поднял руки и скомандовал:

– Вперед! Цель – городское управление общественной безопасности! Мы строем мужественно покинули школу.

На картине «Члены кооператива стремятся к солнцу» спрятан контрреволюционный лозунг «Да здравствует Чан Кайши», в календаре замаскирован призыв «Разгромим председателя Мао». Похоже классовая борьба действительно обостряется и осложняется. Помимо воли человека струна классовой борьбы в его мозгу натягивается сильнее. Я машинально вспомнил выдержку из высказывания председателя Мао: «Использование литературных произведений против партии – это большое изобретение». Получалось, что теперь сюда, пожалуй, можно включить и живопись.

Позже я ездил в Пекин на прием к председателю Мао, просматривал дацзыбао в Центральном институте изобразительных искусств и убедился, что мои тогдашние мысли имели под собой реальные основания. Немалое число художников было причислено к контрреволюционерам из-за их картин.

А еще позже, в 1975 году, жизнь еще больше подтвердила, что я был прав. «Дело о черной контрреволюционной живописи», продемонстрированное в зале Всекитайского собрания народных представителей, еще раз сказало людям о том, что тезис об «антипартийной живописи», использовавшийся против художников, тоже был великим изобретением.

Орел с кошачьей головой, с одним открытым и вторым закрытым глазом, нарисованный Хуан Юнюем, разве не являл собой реакционную аллегорию, направленную «против реализма, выражавшую пренебрежение к тому, что видишь собственными глазами»?

Картина Хуан Чжоу «Два ослика» отражала революционную тему – нести большую ответственность длительное время. Но разве, несмотря на это, не содержала реакционную аллегорию, скрывающую мысль «смотреть в перспективу и не видеть выхода»?

Есть еще картина какого-то автора «Тигры гневаются», разве она не аллегория, имеющая отношение к Линь Бяо?

Не буду подробно описывать весь разнообразный энтузиазм движения, который мы видели на своем пути. Остановлюсь лишь на некоторых.

Проходя мимо райкома, мы наблюдали, как перед специальным разделом дацзыбао революционные массы избивали человека. У него уже беспомощно болталась голова, а его тянули и толкали то в одну сторону, то в другую. Было ясно видно, что били его долго, он полуживой, едва держался на ногах.

Все сразу остановились посмотреть эту сцену. Немного понаблюдав за происходящим и послушав разговоры, мы уяснили суть происходящего. Стало ясно, что его били за несколько рисунков, находившихся в специальном разделе дацзыбао за его спиной.

Это были рисунки под названием «Новое издание путешествия на запад».

С виду нарисовано очень добротно, потрачено, видать, немало времени. Исполнено скрупулезно, блестящий замысел, рисунки исполнены тушью. Основной смысл: «В наши дни восторженно встречают Сунь Дашэна, но причина его прибытия на сей раз двусмысленна и туманна». Царь обезьян Май на всем своем пути борется с негодяями и нечистью, выступающей против партии и социализма, в многочисленных схватках добывает «трудные победы». Потом отправляется к мудрейшему высочайшему бесконечному будде Амитабе получить три совершенных канона, чтобы углубить тактику борьбы, после этого «Золотая обезьяна ощутила прилив энергии к карающему мечу. Космос очистился от пыли».

Содержание вроде бы революционное. Среди рисунков один такой: Будда Амитаба с огромным животом, важно восседая на почетном месте цветка лотоса, передает царю обезьян Май три тома совершенного канона, назначая его на важный пост. На корешке каждого тома блестящими золотом иероглифами написано: «Собрание сочинений Мао Цзэдуна».

– Ты псевдореволюционер, на самом деле ты порочишь председателя Мао!

– У тебя собачья смелость, взял да и изобразил нашего великого вождя председателя Мао в виде пузатого хохочущего будды! Да ты же заслуживаешь тысячу смертей!

– Ты думаешь, что революционные массы – дураки, не разглядят твои реакционные аллегории?

Настроение масс возбуждено, их возмущение трудно унять. Тот человек, как бы его ни пинали, не смел даже рот открыть. Это был еще один конкретный пример использования живописи против партии в классовой борьбе.

Я тогда еще раз в глубине души стал размышлять: у революционных масс глаз острый, душа открытая, как стремительно они выросли на практике классовой борьбы. Этот тип – настоящий контрреволюционер. Нам все понятно, что он замыслил, пусть не думает, что он такой хитрый.

– Ну и поделом тебе! Так и надо! Кто позволил тебе так нагло поносить председателя Мао!

Ван Вэньци тем не менее тихо сказал мне на ухо:

– Возможно он излишне горячо излил свой революционный пафос и не нашел пути для выхода из затруднительного положения?

– Как ты можешь говорить такое? Посмотри на каком месте он это затеял, кивнул я в его сторону.

То, что я увидел и услышал в первой половине дня, основательно пополнило мои знания о классовой борьбе, в моем сознании произошел большой скачок, теперь я уже сам мог наставлять других.

– Хватит смотреть! Нет тут ничего интересного! Столько увидели и еще не насмотрелись? Быстрей пошли! Пошли быстрей! – шумел Шао Гэньсян, собирая свой рассыпавшийся отряд.

Мы снова построились и двинулись в городское управление общественной безопасности.

Когда мы подошли к перекрестку с Центральной улицей, встретили заслон незнакомых людей. Склонившись, они стали разглядывать нашу обувь, смотрели так, что нам стало не по себе.

– Ты!.. – один из вожаков показал пальцем на Шао Гэньсяна, приказал ему, – снимай обувь! – тон был настолько строгий, что, казалось, сделай малейшую попытку не подчиниться, и тебя сразу начнут колотить.

– Зачем? Что вы хотите делать? Мы тоже революционеры… – Шао Гэньсян, полагаясь на то, что нас больше, надменно кося глазами, ответил на приказ того человека.

– Пустые слова, приказывают разуться, значит разувайся!

– А если не разуюсь, тогда что?

– Посмеешь не снять свою обувь? Да на ней же контрреволюционный лозунг!

– На… обуви?!

– На обуви тоже появились контрреволюционные лозунги!

Таким образом реакционный азарт перешел всякие границы. Контрреволюционные методы действий дошли до крайностей.

Мы бестолково тратили время, глядя на то, как эти парни чистят подошвы обуви Шао Гэньсяна.

Он в нашей школе кандидат в баскетбольную команду. На нем были высококлассные красивые баскетбольные туфли новой марки «Хуэйли», недавно появившиеся в продаже.

Шао Гэньсян был человеком, который превыше всего ставит воздействие на человека палкой и окриком, он походил на решительного глиняного божка с тупым взглядом.

– Быстрее снимай! – противоположная сторона проявляла нетерпение.

– Вы несете чушь! – сквозь зубы жестко процедил Шао Гэньсян.

– Этот ребенок не слышит, чему его учат!

– Революция всегда права!

Двое парней из противоположного лагеря, споря с ним, засучили рукава, бесцеремонно опрокинули его и насильно сняли туфли.

Мимо проходила группа очень рослых босоногих китайцев, один из них с горькой усмешкой сказал Шао Гэньсяну:

– Даже нас, провинциальную баскетбольную команду, разули такие же вот пацаны. Юный друг, зачем упрямишься? Здесь не разуют, так на другом перекрестке задержат, рано или поздно придется разуваться, так уж лучше раньше.

Члены баскетбольной команды провинции вприпрыжку прошли мимо нас. Яркое полуденное солнце жгло макушки голов. Асфальтовое покрытие от жары размягчилось. В некоторых местах битум расплавился. Следом за баскетбольной командой на улице остались глубокие следы очень крупных ног.

– Я считаю до трех и, если после этого добровольно не снимешь туфли, то потом пеняй на себя, мы не станем с тобой церемониться, – выставил Шао Гэньсяну «последнюю дипломатическую ноту» предводитель противной стороны.

– Раз.

– Снимай, снимай! Быстро снимай, чего опешил! – Ван Вэньци взял на себя инициативу поторопить Шао Гэньсяна.

– Как же я пойду по улице босым? – пробурчал Шао Гэньсян.

– Два.

Как только последовало «три», Шао Гэньсян мгновенно нагнулся и торопливо начал снимать обувь.

– Возьмите! – Шао Ганьсян, держа в руках туфли, со злостью повернулся к насильникам.

– Положи на землю, – ответили ему небрежно. Плечи Шао Гэньсяна выпрямились, на миг застыли, пальцы рук постепенно расслабились и пара туфель упала на землю.

Один из противной стороны, присев на корточки, взял один из них, нашел мягкое место на асфальте и, как бы ставя печать, обеими руками с силой прижал туфель к нему, выдавил оттиск подошвы и, глядя в лицо Шао Гэньсяну, сказал:

– Надеюсь тебе понятно, что на подошве есть иероглиф «Мао», – и сразу же выхватил из кармана зажигалку, брызнул на туфли бензина и поджег.

Их «революционное» действие закончилось, они ушли с независимым видом.

Мы молча смотрели как от пары туфель поднимался густой дым, скрывая языки пламени. Едкий запах горящей резины медленно расползался вокруг.

Шао Гэньсян уныло повесил голову, как будто находился на скорбной траурной церемонии по случаю кремации человека.

Жизненные условия в его семье были ненамного выше наших. Я понимал, что в душе ему очень жаль утраченные туфли. Он наверняка обул их не больше чем три дня назад. Цена пары таких туфель в тот год для учащихся была высокой – больше 12 юаней, это была известная марка «Хаохуа».

Когда туфли сгорели, все окружили кучку пепла и, присев на корточки, обсуждали какие же черты иероглифа были на них. Решили, что больше всего они походили на иероглиф «Мао». Это было странное умонастроение. Каждый прежде всего в душе решил, что на следе подошвы несомненно есть иероглиф «Мао», а потом уже стал воображать те черты, которые составляют иероглиф «Мао». Гении фантазии могут сочинить что угодно, однако провести четкую грань между сходством и несходством очень трудно.

– Да пропади он пропадом, похож на задницу! – выругался Шао Гэньсян.

Все головы в этот момент поднялись. Все взоры обратились в сторону Шао Гэньсяна. Настроение людей вмиг изменилось, все сразу же притихли, нахмурились.

Иероглиф «Мао» из фамилии председателя Мао он назвал похожим на задницу!

Струны в голове каждого из нас рефлекторно натянулись, сообразно обстоятельствам.

Струны в голове Шао Гэньсяна в этой ситуации натянулись еще сильнее. Он потерял дар речи, был в панике и растерянности, заикаясь упрямо твердил:

– Я не говорил! Я не говорил, что похож на… Всё равно не произнес тот иероглиф! – теперь это был совсем другой человек, не имеющий ничего общего с тем, который в школе мне и Ван Вэньци довольный собой демонстрировал на календаре иероглифы «убивать» и «сокрушать».

Его жалкий вид тронул наши души. Ван Вэньци примирительно сказал:

– Никто не подтвердит, что ты произнес какой-то иероглиф. Но ты, мальчик, будь внимательнее, когда говоришь, прежде чем что-либо сказать, сначала подтяни струны в голове.

Шао Гэньсян с видом несчастного человека подобострастно, как перед владыкой, твердил:

– Да-да, так точно, совершенно верно…

Несколько дней назад в целях внедрения пролетарской идеологии и искоренения буржуазной на оживленных улицах устроили перехват женщин в обуви на высоких каблуках. Снятую с них обувь тут же сжигали, мужчины, наблюдая за проходившими босыми женщинами, потешались над ними, давая волю языкам и получая утеху для взора. Женщины в свою очередь вознаграждали их советами немедленно сходить к психиатру для обследования на полноценность.

На двух улицах впереди нас происходило крупномасштабное сожжение. Густой дым поднимался на высоту 3–4-этажных зданий. Резкий неприятный запах гари лез в нос.

Люди, которые видели это, рассказывали, что в числе только что купленной в специальном магазине и еще не распакованной обуви обнаружили несколько сот пар «контрреволюционной обуви» с иероглифом «Мао» на подошве, все они были облиты бензином и сожжены.

– А можно ли было не жечь? Что ни говори, а несколько сот пар! Сколько же они стоили? Сто миллионов юаней тоже сожгли. Видите ли, никак нельзя было позволить, чтобы каждый день тысячи и тысячи человеческих ног топтали председателя Мао, – сказал торопливый пешеход и быстро удалился.

В тот день в городское управление общественной безопасности мы не пошли.

С тех пор Шао Гэньсян ни разу не поднимал вопрос о контрреволюционных лозунгах, обнаруженных в его домашнем календаре. С каждым днем, даже с каждым часом одни новости сменялись другими. Сам он о своей находке не напоминал, другие тоже об этом деле забыли.

В тот день я вернулся домой лишь в пятом часу дня. Мать только что приготовила в котле паровые пампушки и с еще не вымытыми руками стала рассказывать мне о новости, которую обсуждали соседские невестки. Они говорили, что дело о защите мною и дядей Лу революционных дацзыбао стало известно в коммуне. Коммуна об этом доложила в районный комитет. А райком специально присылал человека, чтобы выяснить этот вопрос на месте. Так как меня дома не было, он пригласил дядю Лу и беседовал с ним. Сказал также, что об этом они информируют городские власти, возможно, как пример, опубликуют в газете под заголовком: «Новые люди – новые дела в «Великой пролетарской культурной революции».

Когда мать говорила мне об этом, на ее изможденном лице широко разливалась радостная улыбка.

С тех пор как вчера вечером у нас побывал Ван Вэньци, мои нервы сильно возбудились и напряглись, я совершенно обессилел. Поэтому выслушав мать, я, не говоря ни слова, завалился на кан, закрыл глаза, пытаясь заснуть, но сон никак не шел. В моем полусонном мозгу все время всплывало красное солнце. Краски зари пронизывали мое подсознание. Мне смутно виделось, что наш дом превращается в большую литейную печь. В моем сердце накапливалось и росло тревожное чувство. Как вода, прорвавшая плотину, оно сразу заполнило кровеносные сосуды моего тела, бурно билось внутри. Мне хотелось изо всех сил рвануться вперед и выскочить из дома, но что-то причиняло боль, что-то звало, что-то в этом мире разбилось вдребезги, произошло страшное дьявольское дело, которое следует оплакивать горючими слезами. Казалось, только когда все это полностью рассеется, только тогда в мою душу вернется покой…

– Эръе, проснись, к тебе пришел дядя Лу! Мне совершенно не хотелось даже пошевелиться.

– Слышишь?! У дяди Лу есть к тебе разговор, – голос матери посуровел. Я всего лишь потянулся.

Сев на край кана, дядя Лу достал из кармана сигарету и, закурив ее, спросил меня:

– Тебе мать уже рассказала? – Я кивнул головой.

– Все, о чем они меня спрашивали и что я отвечал, я доподлинно повторю тебе, – необычно торжественно сообщил мне дядя Лу.

– Не повторяй, ведь мать рассказала же мне.

– Твоя мать не могла рассказать подробности. Я повторю еще раз в деталях, чтобы избежать недоразумений между нами по этому делу.

Я, не понимая смысла его слов, тем не менее ни разу не перебил его, пока он говорил.

– Приходила женщина, она из районной группы по руководству движением – дядя Лу затянулся сигаретой. Не знаю по какой причине, но его руки подрагивали. – Она опросила меня, что я в то время думал, то есть в тот момент, когда пластмассовой крышкой прикрывал дацзыбао. Я сказал, что дацзыбао являются гордостью всех женщин нашего двора «четырех хорошо», включая также товарища У Шучжэнь. Моя жена занимает революционную позицию поддержки и уважения многоуважаемого председателя Мао. Днем секретарь коммуны выступал с докладом в нашем дворе по мобилизации домашних хозяек, призывал, чтобы они сделали свой вклад в дело «Великой культурной революции», наш двор привел в пример всей улице, рассказал, как сильный дождь промочил меня до нитки. Ну, как я ей ответил? Пойдет?

– Пойдет, ответил очень хорошо.

Он взглянул на меня, еще раз затянулся сигаретой и только после этого продолжил рассказ:

– Кроме того, она спросила меня: «Почему у вас такие глубокие чувства к председателю Мао?» Я сказал ей: «Товарищ, вы не думайте, что я один сделал это, нас было двое. Вторым был учащийся средней школы из нашего двора. Защищая эти дацзыбао, он поранил себе руку. И если ставить в пример наши действия, то надо одновременно называть нас обоих. Почему у нас с тобой такие глубокие чувства к председателю Мао? Потому что без председателя Мао не было бы коммунистической партии, не было бы нового Китая». Вот так я сказал, ничего другого. Хочешь верь, хочешь нет. При этом присутствовала староста улицы, если не веришь, спроси у нее…

Мать, резавшая на кухне овощи, в этот момент, высунувшись наполовину, сказала:

– Вот такое произошло событие.

Дядя Лу хотел непременно пересказать мне сам, долго волновался, боясь, что если об этом напишут в газете и будет названо только его имя и не будет моего, или о нем упомянут больше, а обо мне меньше, то я в душе могу подумать о нем как о корыстном человеке, присвоившем себе заслуги других.

– Дядя Лу, на самом деле ты явился зачинателем. Заслуга прежде всего должна принадлежать тебе – восстановил я справедливость. Я был очень признателен дяде Лу за то, что, разговаривая с работником группы руководства движением райкома, он особо подчеркивал мою роль.

– В действительности самая большая заслуга принадлежит твоему брату, – поскромничал дядя Лу.

Из маленькой комнаты доносился громкий храп, мой старший брат в это время как раз спал беспробудным сном. Не знаю сколько снотворного дала ему мать.

– Я, честно говоря, не думал, что о таком мелком эпизоде могут написать в газете. Я – снятый с должности, сегодня сборщик старья… и вдруг мои фамилия и имя появятся в газете… ха-ха… Теперь некоторые больше не посмеют смотреть на меня свысока, да? – спросил меня дядя Лу, раскатисто захохотав.

Я видел, что внутренне он очень взволнован, поэтому рука, державшая сигарету, слегка подрагивала.

– Конечно! Кто теперь станет презирать тебя, это равносильно третированию настоящего пролетарского революционера, – сказал я.

– Сестрица Лян! Сестрица Лян! – к нам с напряженным выражением лица рвалась тетушка Мэй. Прежде всего спросила, – у тебя есть крышка для котла?

– Хочешь взять попользоваться? – спросила мать.

– Ай! Да не нужна она мне! Идет молодой человек, проверяет каждый дом, каждый двор: есть ли у людей крышки на котлах. В других дворах уже проверил. Моя девочка показала мне жестами, что на крышке вашего котла, сверху, есть иероглиф «Мао». Не вздумай затопить котел. Люди, которые придут, с удовольствием расскажут об этом другим… О боже, да у меня же в котле тушатся овощи!.. – не договорив, тетушка Мэй повернулась и мигом вылетела со двора.

Пока она бежала домой, успела бросить еще несколько фраз:

– Чтоб они подохли, эти контрреволюционеры. Чем только могут стараются навредить председателю Мао. Они не удовлетворили свою ненависть к нему тем, что топтали его ногами! Теперь еще захотелось попарить его над котлами!

Матерью овладело душевное смятение. Глядя на клубы пара, она стояла в оцепенении.

– Быстрей снимай котел, – сказал дядя Лу.

– Дядя Лу, как Сяоэр может не верить?!

– Еще не готово, вот-вот закипит, – всполошилась мать.

– В такой ответственный момент ты еще говоришь о какой-то готовности! Если они сейчас придут, я займу их разговорами во дворе, а ты быстрей снимай котел! – сказал дядя Лу, торопливо уходя из дома.

– Начнем с этой двери и так пойдем по порядку.

Во дворе переполох. Молодой человек действительно явился быстро.

– Ма, ты еще не убрала котел, не разрешай им врываться в дом, посмотри, над котлом как раз поднимается пар, – всполошился я.

Мать в это время сняла крышку котла, да неудачно справилась с ней, и пар обдал ее руки. Она тем не менее не выпустила крышку из рук, посмотрела, вокруг и, не видя, куда ее можно спрятать, в самый критический момент увидела открытый чан с водой, быстро сунула ее в чан и закрыла; взяла нарезанные овощи, свалила лопаткой в воду на дне котла и перемешала.

Когда пар только успел рассеяться, три или четыре человека ворвались в дом.

– Где ваша крышка от котла? Дайте нам взглянуть на нее!

– Старую выбросили, а новую еще не купили!

Мать боялась поднять голову и все время помешивала в котле.

– Правда?

– Стала бы врать?

Они глазами ощупывали маленькую кухню.

– Какое у вас происхождение?

– Я из низших середняков, сейчас мы по положению рабочие.

– Извините за беспокойство, – вежливо извинились они и тут же удалились.

– Наш двор – двор «четырех хорошо»! Все в нем из рабочих. Мы все организовали первую революционную дацзыбао. И как это у нас могли быть туфли или крышки котлов с контрреволюционными лозунгами? – во дворе заверил их дядя Лу.

– Учиться у революционных масс двора «четырех хорошо»! Привет революционным массам двора «четырех хорошо»!.. – искренне выкрикнули они несколько призывов и, наконец, ушли.

Мать вошла в комнату, села на край кана и схватилась руками за грудь, лицо ее стало серым.

Я с чувством беспокойства за нее спросил:

– Ма, что с тобой?

– Сердце… сильно колотится. Ох, если бы они извлекли из чана… пропаренного и опущенного в воду председателя Мао… как я взяла на себя такое прегрешение, – сказала тихо мать.

На ее руках вскочили волдыри.

На следующий день в городе широко развернулись лозунги «разгромим Ню Найвэня».

Ню Найвэнь был начальником отдела пропаганды городского комитета Харбина. В эти дни непонятно каким образом из продажи исчезли сигареты «Харбин». Покупать их бросились даже некурящие. Пачки с сигаретами тут же вскрывали и рассматривали на них три иероглифа, составляющие слово «Харбин», поворачивая их так и сяк, просматривая на солнце. Лучи солнца просвечивали бумагу пачек, и можно было увидеть отражение иероглифов «Харбин», однако первоначально начертанных как «император Ню Найвэнь».

Тут люди само собой вспомнили о случае из истории, когда в чреве рыбы была найдена записка со словами «император Чэньшэ», являвшимися паролем к началу восстания.

Исторический опыт следует помнить. В истории Китая во всех династиях, во все эпохи мог быть лишь один владыка. И население Китая может признать лишь одного императора как «действительного владыку, ниспосланного небом».

Естественно, и новый Китай хочет иметь только одного вождя. Кто такой Ню Найвэнь? Если Ню Найвэнь император, то куда девать председателя Мао?

Дацзыбао разоблачали Ню Найвэня в том, что в разговорах с нижестоящими он всегда говорил им примерно такие слова: «Вы должны хорошо работать. Все, что вы делаете, я вижу. Запомните это. Я никогда не забываю вас».

В это время некоторые «революционные» интеллигенты стали рассказывать широким революционным массам о том, что перед восстанием Чэньшэ его единомышленники говорили: «Если станете богатыми и знатными, не забывайте друг о друге».

Вот тогда широкие революционные массы глубоко поверили, что действительно существует контрреволюционная клика Ню Найвэня, готовая на вооруженное восстание. Надо «двигаясь по плети, добраться до самой тыквы, выкорчевывать их одного за другим, брать за ушко да вытаскивать на солнышко, отправляя в дальнюю дорогу».

«Великую культурную революцию» отделяет от нас ровно 20 лет. Со временем я понял многие события тех лет. Формы и способы познания и анализа проблем китайцами в то время и логика их мышления были до смешного абсурдными. Позиция серьезного анализа, а также абсурдность происходивших тогда событий дали несравнимо богатый фактический материал нынешней китайской литературе для черного юмора и броского искусства. Единственно, что я по-прежнему не могу понять – это как можно объяснить с точки зрения физиологии и социологии проницательность китайцев почти по всем возникавшим «проблемам». Как бы я обстоятельно ни продумывал и ни взвешивал все это, все равно не могу докопаться до истины. Поэтому меня берет сомнение относительно конструкции сетчатки глаза китайца. Уверен, что она устроена не так, как у любого другого человека во всем мире.

Не буду говорить об иероглифе «Мао» на подошвах высококачественных баскетбольных туфель, как не стану рассуждать и по поводу этого же иероглифа на металлических крышках котлов, остановлюсь специально на иероглифах «император Ню Найвэнь», обнаруженных на пачках сигарет «Харбин». Как их только обнаружили? Оказывается, их можно найти путем трех процессов – переворачивания пачки обратной стороной, опрокидывания и просмотра в лучах солнца. Случайность? Не зная этой закономерности, можно сотни тысяч раз, миллион раз, а то и десять миллионов раз крутить в руках эту пачку и не наткнуться на эту случайность. Если только перевернуть обратной стороной и не опрокинуть, ничего вы не обнаружите. Если только опрокинете, но не перевернете, тоже ничего не найдете. Если и перевернете, и опрокинете, но не направите на солнце, опять-таки ничего не достигнете. И только в случае совокупного соединения вместе всех процессов можно обнаружить упоминаемые иероглифы.

Такое стечение обстоятельств возникает чрезвычайно редко.

Да, правильно. В жизни человечества есть несколько таких примеров. Яблоко упало на голову ученого, и ученый открыл земное притяжение. Ученый во сне увидел оригинальное изображение и, когда проснулся, его осенило. По ассоциации он придумал нечто Научное. Например, обнаружил «закон цепной конструкции». Но все это лишь случайности в истории самого человечества. Если яблоко должно не просто упасть на голову ученого, а упасть на лысую голову в определенный час, в определенную минуту, в один из ясных дней, такая случайность разве не станет арабскими сказками из «Тысячи и одной ночи»? Обязательно станет. В чьей голове вдруг родилось субъективное мнение о том, что на пачке сигарет «Харбин» есть контрреволюционный лозунг? Неужели существуют такие особые способности?

Не знаю, есть ли в настоящее время такого рода особые способности у китайца. Интересно, передаются ли они через ген по наследству в следующее поколение, а затем и в последующие за ним? Написав об этом, я невольно вспомнил слова писателя Лу Синя: «Берегите, берегите детей!»

* * *

Под предводительством Ван Вэньци я вместе с ним два дня шатался по городу. Везде мы видели зрелища «Великой культурной революции».

Первые несколько лет «Великая культурная революция» была исключительно бурной не только благодаря политическому энтузиазму китайцев, но еще и потому, что им нравилось смотреть на ее зрелища, как на развлечения. А зрелища любят не только китайцы, но и все человечество.

Гюго говорил: «Толпа привыкла к долгому ожиданию зрелища публичной кары».

Когда на Гревской площади Парижа проходила жестокая пытка Квазимодо, Гюго так ее описал: «Появление четырех сержантов с девяти часов утра у четырех углов дозорного столба сулило толпе не одно, так другое зрелище: если не повешение, то наказание плетьми или отсекновение ушей, – словом, нечто любопытное. Толпа росла так быстро, что сержантам, на которых она наседала, приходилось ее «свинчивать», как тогда говорили, ударами тяжелой плети и крупами лошадей… Толпа разразилась хохотом… Особенно весело смеялись дети и молодые девушки».

Прочитайте 258-ю страницу «Собора Парижской богоматери». Гюго пишет: «Простонародье, особенно времен средневековья, является в обществе тем же, чем ребенок в семье. До тех пор, пока оно пребывает в состоянии первобытного неведения, морального и умственного несовершеннолетия, о нем, как о ребенке, можно сказать: в сем возрасте не знают состраданья».

Если то, что написано в книге, немного изменить, то можно описать все те сцены, зрелища, которые я видел. Читаем в книге: «Во всей этой толпе не было человека, который бы не считал себя вправе пожаловаться на зловредного горбуна Собора Парижской богоматери». Применяем к нашей действительности: в толпе не было человека, который бы не считал себя вправе не проявлять жалости к «каппутистам», «правым», «реакционным авторитетам в науке», «чуждым классовым элементам»…

«Жестокая пытка, которой он подвергся, и его жалкое состояние после пытки не только не смягчили толпу, но, наоборот, усилили ее ненависть, вооружив его жалом насмешки».

Только замените слово «пытка» на слово «избиение» и достаточно. «Когда было выполнено «общественное требование возмездия», наступила очередь для сведения множества личных счетов».

Сейчас мы можем написать: когда закончилось избиение, наступил черед для сведения многочисленных личных счетов.

На площадках, где происходили избиения во время «Великой культурной революции», я не видел и не слышал, чтобы появилась хотя бы одна «Эсмеральда».

Не знаю, сохранилась ли до сих пор привычка у французской толпы наслаждаться публичными пытками. У китайцев такая привычка существует по сей день.

Еще недавно в газете прочитал: на улице в одном из крупных северных городов была донага раздета юная девушка, многие сотни собравшихся, окружив ее, в течение двух часов наблюдали это зрелище.

Что не вызывает у китайцев восторга, так это стриптиз, но они очень любят смотреть на женскую наготу.

Некоторые привычки порой делают толпу и народ страшнее шакалов и гиен.

Посмотрев два дня на зрелища, я почувствовал, что публичные избиения для людей почти не страшны. Их больше пугают молниеносные побои. Вы в тесноте идете по улице плечом к плечу с другими или среди множества людей, читаете дацзыбао и вдруг слышите, что кто-то громко выкрикивает ваше имя, потом грозным голосом вещает: «Ты буржуазный щенок!» Или что-нибудь в этом роде. И у тебя такое ощущение, как будто твое тело пронзило электрическим током в 120 тысяч вольт. Все окружающие тебя люди с шуршанием одновременно шарахаются от тебя во все четыре стороны, стараясь прежде всего отмежеваться и уйти подальше от греха, оставляя одного средь бела дня напоказ всем. Потом постепенно вокруг тебя образуется кольцо, взгляды всех обращены на тебя как на оборотня, принявшего облик человека и смешавшегося с толпой.

Может быть ты действительно «буржуазный щенок». А может быть вовсе и нет, ты, наоборот, самый что ни на есть красный. Но в тот час, в тот момент ты осмеливаешься поверить в свое прекрасное происхождение. У тебя может возникнуть сомнение в отношении самого себя. Относишься ли ты к пяти красным? Действительно ли ты уверен, что принадлежишь к пяти красным? Возможно, твое происхождение вовсе и не такое уж красное, как сам о нем думаешь? Если не так, то почему тебя назвали «буржуазным щенком»?

А тот человек, который так дико и яростно крикнул, наверно твой враг. Он всегда питал к тебе ненависть, но молчал, он лишь мечтал о том, чтобы свести с тобою счеты, неожиданно, застигнув врасплох, поставив тебя в затруднительное положение и осрамив перед лицом массы людей.

Вполне вероятно, что им может оказаться твой друг, сыгравший злую шутку, чтобы пощекотать твои нервы и сердце, получить наслаждение.

Возможно, он, выкрикнув дикое обвинение, тут же скрылся, а ты взглядом ищешь его по сторонам и не находишь знакомого тебе человека. Ты строишь предположения, что слова «буржуазный щенок», которые кто-то выкрикнул, к тебе не относятся, они принадлежат человеку одинаковой с тобой фамилии и одинакового имени. Но ты средь бела дня уже засветился вместо другого. Ты хочешь, не привлекая ничьего внимания, естественно, неторопливо уйти. Но ты окружен толпой, который бы «засветил себя», не обнаружился. Осмелишься ли ты после этого, не обращая ни на кого внимания, естественно, неторопливо исчезнуть? В такой ситуации разве не станет ясно, что это касалось тебя. И если, паче чаяния, ты захочешь уйти, снова услышишь яростный выкрик: «Ты куда собрался уходить?!» Разве тебе не лучше остаться на месте в кольце окружения? Если ты тем не менее попытаешься ускользнуть, ты только подтвердишь, что у тебя рыльце в пушку.

Ты, возможно, чувствуешь абсурдность положения: как же так, твои родители относятся к разряду пяти красных, а их наследник – неизвестно к кому? Тебе хочется спросить об этом, пошутить, хочется шуткой выразить уверенность в том, что ты красный. Но в кольце окружения, на виду у всех разве ты осмелишься шутить? Лица всех окружающих тебя людей суровы или как минимум серьезны. Самые добрые лица, и те разве что не будут ничего выражать. Не будет даже испуганных выражений. Они измеряют тебя, изучают, разглядывают, таращат на тебя глаза. По выражениям их лиц видно, что каждый из них про себя надеется приблизиться к тебе и начать чесать об тебя кулаки, побрить твою подлую голову, надеть на тебя колпак позора, навесить ярлык, очернить, вынудить тебя согнуться, встать на колени и покаяться… Возможно, они, как и ты, тоже хотят только увидеть какое-нибудь зрелище. Такая атмосфера давит на тебя настолько, что ты уже сомневаешься, на самом ли деле ты принадлежишь к красным, где уж тут шутить?

Тебе хочется возмутиться. Но ты не осмеливаешься. Ты не посмеешь уйти, не посмеешь улыбнуться, ты можешь лишь, оцепенев, глупо стоять в кольце окружения – в неуверенности, страхе и растерянности. Твоя душа ушла в пятки, ждешь, что будет дальше. Если ты все же сможешь усилием воли взять себя в руки, не растеряешься, то докажешь, что ты очень волевой человек. А если ты человек слабой воли? Если ты не из красных, тогда из черных? Когда подвергаешься такому неожиданному нападению, когда ты попал в такое плотное окружение, скажи, ты сможешь взять себя в руки? Если не сможешь, то тогда ты обязательно волей-неволей проявишь себя как «истинный щенок». Лицо твое невольно побледнеет, также непроизвольно опустятся плечи, склонится голова, согнется поясница. Ты приготовился к тому, чтобы «честнейшим» человеком распоряжались как хотели. И тогда окружавшие тебя люди увидят в тебе именно «щенка». Они с радостью начнут избивать «щенка». Из-за отсутствия других зрелищ они очень обрадуются случаю «повеселиться». «Щенка» можно бить всегда и везде. А так как никакого более серьезного зрелища нет, то вытянут для развлечения тебя. Их поступки и действия защищены тем, что ты «щенок». А они «делают революцию». Поэтому бить тебя – значит делать революцию.

«Хороший человек бьет плохого, что ж, так ему и надо!» – говорил любимый заместитель главнокомандующего Линь. У тебя такой жалкий вид! Ты вызвал у них жалость к себе? Не тут-то было. Они совершенно не способны жалеть. Их взгляды, только что не имевшие выраженного содержания, в этой ситуации приобрели четкий определенный смысл. Их лица, только что не имевшие настоящего своего выражения, в этот момент приобрели его. По их лицам и по их глазам ты можешь заключить: для них ты не человек. Ты не вздумай пытаться защищать свое достоинство. Они вперили свои взгляды в тебя, чтобы растоптать твое достоинство. Они направили на тебя свои взоры, полные презрения к твоему достоинству. И тогда твои ноги начинают дрожать, отказываются держать свое тело.

Кажется, последствий не будет – это тебе еще повезло. Три минуты, пять минут, десять минут, даже двадцать минут никто угрожающе не кричит на тебя, вокруг мертвая тишина. Мало-помалу люди, окружавшие тебя кольцом, разошлись. И только один «щенок», мелкий персонаж остался, у них к тебе нет никакого интереса. Люди разошлись, а ты и не знаешь. Так как стоишь, согнувшись в пояснице, так как опустил голову. У тебя даже не вызвало удивления, почему вокруг тебя ничего не происходит. Почему никто не выкрикивает лозунги, почему сзади никто не выкручивает тебе руки, не давит на голову? Ты робко поднимаешь голову и только тут обнаруживаешь, что люди уже разошлись. И тогда ты торопливо спасаешься бегством. Ты прибегаешь домой, ты по-прежнему потрясен, не можешь успокоиться. Теперь ты понял, что такие же как ты «щенки» все еще прячутся по домам, не высовывая носа за ворота, где чувствуют себя в относительной безопасности.

Ты был абсолютно уверен, что ты «красный», а с этого момента у тебя возникли сомнения. Отныне в твоей душе поселилась тревога. Ты вновь и вновь спрашиваешь своих родителей насчет чистоты и незапятнанности биографии. Через родителей наводишь справки о дедушке и бабушке по линии отца и матери. Они, обращаясь к небу, дают тебе клятву в том, что в твоих венах течет только пролетарская кровь, и нет ни капли другой. Ты же не можешь легко поверить. Твое сомнение сильно повлияло на них, они также основательно усомнились в своей прекрасной биографии и происхождении. Так же, как и ты, они стали сомневаться в них. Даже если они не сомневаются в самих себе, то могут, как и ты, усомниться в них, усомниться в своем отце и своей матери. И тогда неизлечимое сомнение охватывает всех членов семьи, родственников, друзей. Теперь ты уже боишься выйти за дверь, среди бела дня рождается страх, в большой семье разыгрывается то, что произошло день назад. Спрятавшись дома, ты в невыносимом страхе проводишь целые дни. Ты боишься тех слов, которые слушал там, они каждый день, каждый час, каждую минуту, не давая опомниться, сотрясают твои барабанные перепонки.

Побывав несколько раз очевидцем «молниеносных избиений», возникавших по неожиданному кличу одного человека и подхватываемых «революционными массами», подливавшими масла в огонь, я тоже не избежал сомнений насчет своей родословной.

А безупречно ли мое «красное» происхождение? Можно ли утверждать, что мой отец, мой дедушка, мой прадедушка, дедушка отца прадедушки были трудящимися?

Одна моя одноклассница по фамилии Кун, самая честная ученица в классе, тоже была «красной». Отец рабочий, мать тоже рабочая. Неожиданно, в один прекрасный день была выведена на чистую воду. Оказалось, что ее дедушка по матери принадлежал к лавке конфуцианцев в каком-то колене. Еще в период «Маньчжоу-го» публиковалось немало статей, в которых автор высказывал восхищение Конфуцием, всячески ему поклонялся. После освобождения вплоть до последнего времени он много раз был членом Административного совета города. И хотя человек давно умер, однако написанные им статьи существуют. Написано черным по белому, а написанное пером не вырубишь топором. Из-за этого она стала живой мишенью для многих подруг.

Надо отметить, что девочки критиковали коллег своего пола более жестоко и беспощадно, чем мальчишки критиковали как женскую половину, так и мужскую. Когда женский пол слишком революционизируется, он становится страшным. Если женщинам однажды понравится смотреть «зрелища», понравится создавать их, то они становятся опаснее мужского пола в несколько раз. Что уж говорить о том возбуждении, какое подняло у них «высочайшее указание» о том, что революция – это не живопись и не вышивание, она не может быть такой изящной, такой деликатной, такой мягкой и вежливой…» Тем более, что еще во время учебы в школе они в большинстве своем были энтузиастами «политической деятельности», могли «быть грозой» и полностью поступиться «живописью и вышиванием». А также никогда не были изящными, деликатными, мягкими в обращении с людьми. А тем более, если говорить о «Великой культурной революции», то это не «деятельность», это «движение, связанное с изменением человека, изменением партийной окраски, с возможностью страны социализма навечно остаться красной».

Та ученица по фамилии Кун боялась ходить в школу. Они все равно не оставили ее в покое. Организовавшись, пошли к ней домой и побрили голову. Кроме того, специально для нее сделали белую дощечку, на которой написали: «Отпрыск Конфуция» и заставили носить на себе, довели ее до психического расстройства, только тогда объектом «революции» сделали другого человека.

Однажды вечером, когда братьев и сестер не было дома, у нас с матерью произошел серьезный разговор.

– Ма, в отношении происхождения моего отца нет никаких сомнений?

– Нет. Конечно, нет.

– А в отношении дедушки?

– Тем более нет. Батрак. Это еще ниже, чем бедняк.

– А у тебя?

– У меня?

– Да, со стороны бабушки по твоей линии?

– Я… считай происхожу из середняков.

– Считай? Считать ближе к беднякам или к кулакам?

– Это я и сама точно не могу сказать.

Точно не могу сказать… В душе моей сразу же стало как-то тускло. Я снова спросил:

– Наша семья имеет какие-нибудь родственные отношения с Лян Цичао?

– Лян Цичао? Для чего это тебе?

– Реформисты. Соглашательские элементы.

– Не слышала, чтобы твой отец упоминал о таких родственниках. А если даже и родственник, то, наверняка, очень дальний.

– А с Лян Чжуншу?

– Почему этот человек тебя интересует?

– Я имею в виду Лян Чжуншу из «Речных заводей». Разве Ян Чжи не оказался в безвыходном положении из-за того, что сопровождавшийся им для него мрамор был у него отобран?

– Откуда мне это знать? Да и надо ли притягивать то, что было несколько поколений до нас!

Я немного подумал, но так и не вспомнил людей по фамилии Лян из числа ныне живущих и исторических личностей, которые являются или были на стороне реакционеров и, возможно, могли иметь отношение к нашему роду, и немного успокоился.

Неожиданно мать сказала такое, что и в голову не могло придти, как будто окатила меня ушатом ледяной воды. Заикаясь и глотая слова, она сказала:

– В родословной твоего отца… нет ни сучка, ни задоринки. Правда, сам он входил в секту «Игуаньдао», два раза присутствовал на проповедях. Еще до того, как «Игуаньдао» стала реакционным нелегальным религиозным союзом… он оставил ее…

«Игуаньдао»! О боже, боже! Насквозь реакционный нелегальный религиозный союз!

У меня сразу закружилась голова.

«Лян Сяошэн! Ты щенок приверженца реакционного нелегального религиозного союза! Втерся в ряды «красных»! Склони свою собачью голову!..»

Эти звуки, слово за словом, все громче гудели в моих ушах. Я сосредоточенно смотрел на мать, долго не мог выговорить ни единого слова.

С того дня, нет, с того момента в моей душе поселилась тревога.

Я боялся ходить в школу. Боялся обратить на себя внимание самоуверенных «красных», разоблачения своей сущности как ложного «красного». Я боялся молниеносных потасовок. Боялся всего и вся.

То была неожиданная атака других на твою душу.

Однако у меня не было оснований совсем не посещать школу. Занятия прекратили ради участия в «революции». Я должен делать «революцию». Я не могу ее не делать. Если не участвовать в «революции», потом, когда она успешно закончится, я не смогу дать ей правильную оценку. Хорошо оценить – это очень-очень важно. Не важно чем ты будешь заниматься: ходить в школу или искать работу, она все равно очень и очень важна. Активность участия человека в «Великой пролетарской культурной революции» будет водоразделом между искренним участием и ложным. Именно такой призыв издал Красный штаб председателя Мао.

Водораздел!

Я все еще боялся ходить в школу, но ежедневно ходил. Участвовал в самых различных собраниях-потасовках. С независимым видом выкрикивал «разгромим» этого, «выведем на чистую воду» того-то, «сожжем» того-то, «зажарим в масле» того-то. Гордо выкрикивая призывы, до смерти пугался сам.

«Лян Сяошэн, ты щенок последователя реакционного союза. Ты…» Сколько раз я, казалось, наяву слышал эти возгласы.

В моих ушах они стали возникать как галлюцинации.

И только когда вместе с другими гордо выкрикивал призывы «разгромим», «выведем на чистую воду», «сожжем», «зажарим в масле», только тогда мог несколько справиться с тревогой, поселившейся в моем сердце.

Но избавиться от нее очень трудно. Ты придавишь ее, она снова выползает. Ты снова прижмешь, она опять высовывается. Каждый раз, когда она выползает, она заставляет тебя еще яснее чувствовать, что ты абсолютно никак не можешь победить ее.

Тогда я кричал громче других, с большим гневом, доказывая другим, что во мне нет тревоги.

Через несколько дней мы получили письмо от отца из Сычуани. Очень короткое, написанное неровным почерком на половинке листа, с заменой им иероглифов другими, созвучными с теми, которые должны были быть написаны.

«Сегодня я отправил письмо с единственной целью, чтобы уведомить вас о том, что я был выведен на чистую воду. Так как я вступал в секту «Игуаньдао». Я захотел честно признать вину, вы тоже должны честно за меня признать вину. Ни в коем случае не вздумайте сопротивляться движению. В заключение давайте провозгласим бессмертие многоуважаемому председателю Мао».

Когда я прочитал письмо матери, она как будто закоченела, как это бывает при морозе в 270 градусов.

Хотя мать не умела читать иероглифы, тем не менее отобрала у меня письмо и широко открытыми глазами стала внимательно разглядывать его, ее изможденное лицо побелело, она повторяла:

– Не вздумайте сопротивляться движению, не вздумайте сопротивляться движению, мать не будет сопротивляться движению, ты тоже не сопротивляйся, если хоть один человек из нашей семьи станет сопротивляться, вина твоего отца еще больше усугубится…

Матери не было необходимости говорить об этом, я и не смел противиться движению хотя бы в самом малом.

Я уже не смогу одолеть ту тревогу, которая тайно поселилась в моей душе. Она сидит во мне прочно. Ежеминутно точит мою грудь.

Я вынужден каждый день подбадривать себя, собираться с духом, делать вид отважно кричащего «красного» революционера, продолжать «делать революцию». Я перевидел все зрелища «Великой культурной революции» и пошел по второму.

К счастью, отец находился далеко в Сычуани, вести о его разоблачении не могли дойти до школы.

Я по-прежнему подло находился в рядах «красных», все еще никто не подозревал меня.

Под главенством рабочей группы мою учительницу китайского языка и литературы уже несколько раз избивали.

Считалось, что из числа учителей нашей школы выведено на чистую воду немного, однако каждый раз на общешкольном собрании их по одному под конвоем выводили на сцену, они становились в две шеренги, в общей сложности больше 30 человек. Хотя это и составляло половину учителей школы, однако по-прежнему твердили, что если разложить на всю страну, то получится всего 5 процентов. В некоторых школах было разоблачено две трети учителей, и тоже считали 5 процентов. Тогда где же те 95 процентов? Как будто не существуют. И в то же время как будто на самом деле существуют. А куда относить тех, кто был разоблачен ошибочно, или прошел проверку через «горнило классовой борьбы»? Множество революционных борцов сложило головы за революцию, пролили кровь, посидели на «тигровой скамье», им прикрепили к пальцам бамбуковые бирки, выражающие неизменную преданность. И куда теперь относить тех, кто оказался подлинным революционером, тех, кто был выведен на чистую воду ошибочно, несколько раз подвергался избиениям?

Основываясь на своем познании этой революции, учащиеся надеялись, что среди учителей, которых не удалось вывести на чистую воду, можно выискать отдельных для предъявления обвинений. Все еще не подвергшиеся чистке учителя понимали друг друга без слов, размышляли друг о друге. Они тоже надеялись вывести на чистую воду еще несколько человек из своей среды, разумеется, исключая себя. А для этого надо раньше других объявить, что остался отряд чистейших революционных учителей. И тогда можно чувствовать себя в абсолютной безопасности, успокоить сердце и душу, избежать возможной беды в будущем и, проникшись пафосом, менять судьбы других. Только такая революция наберет силу.

У 30 с лишним учителей, выведенных на чистую воду, даже в результате избиений не выявили новых обстоятельств преступлений, и наши революционные учащиеся поняли, что кроме старозаветных фактов они ничего нового не добудут, поэтому энтузиазм переделать этих людей понемногу угас. Многие учащиеся надеялись, что придет день, когда можно будет вытащить за воротник на солнышко директора школы и надеть ему колпак позора, повесить бирку, побрить наголо его дьявольскую голову, измазать лицо, не боясь ничего, вдоволь поколотить его. За все время участия в грандиозной «Великой культурной революции» я ни разу не видел, чтобы хотя бы самый ничтожный директор школы был выведен на чистую воду и избит. Слишком уж большим доверием они пользовались у многоуважаемого председателя Мао. Нам самим тоже совершенно нечем было гордиться! А рабочая группа доверяла директору школы. И не только доверяла ему, но и опиралась на него.

Каждый раз, когда проходило общешкольное собрание-избиение, директор всегда сидел в президиуме. Слева от него находился председатель рабочей группы, справа – заместитель председателя, рабочая группа представляла Центральный комитет партии, она как бы находилась под защитой двух сверхпрочных покровителей. Мы хотели что-нибудь сделать ему, но ничего не смогли. Революционный энтузиазм, который падал с каждым днем, мы должны были поддерживать, перенося его на общество в надежде, что на основе старого энтузиазма удастся разжечь новый.

Революционный энтузиазм настоятельно требовал стимулирования новейших целей. Постоянного наличия возбудителя. Только при революционном энтузиазме возможен непрерывный подъем. Утрата такого возбудителя отрицательно сказывается на состоянии революционного энтузиазма. Полная его утрата приводит к полному отсутствию энтузиазма. А в таком случае наша страна может начать новое политическое движение, так что, начинать снова? Или же наша партия может провести новую борьбу линий, так что, снова проводить борьбу линий? Наш народ потому всегда имел неослабевающий революционный энтузиазм, что всегда видел перед собой новейшие революционные цели.

Впоследствии изменения в «Великой культурной революции» привели к шагам, которые действительно не имели той цели, ради которой можно было бы продолжать революцию, поэтому стали призывать революционные народные массы к революции в самих себе. Говорили: «Революция вспыхивает в глубине души». Все революционные народные массы должны изо всех сил бороться с эгоизмом, частной психологией в собственной душе. Если даже гнусный эгоизм всего лишь мелькнул как мысль, его надо жестоко вырывать с корнем. Через сами революционные народные массы обобщать теорию революции народных масс внутри себя.

Приведу некоторые высказывания: «Эгоизм похож на вонючий доуфу: когда его понюхаешь, пахнет тухлым, когда станешь есть, ощущаешь аромат», «Чтобы определить настоящий ты революционер или мнимый, надо прежде всего посмотреть, способен ли ты изменить самого себя», «Для того, чтобы переделать себя, надо иметь дух, способный видеть множество красных кинжалов. Если ты не умер, то и я буду жить». Эти выражения впоследствии на сборищах по борьбе с эгоизмом приобрели значение «иметь смелость по-настоящему пойти против себя, вонзать белый кинжал, вынимать красный». Тогда появилось очень много настоящих храбрецов, способных вонзать в себя белые кинжалы, а извлекать красные». Потому что не такое уж простое дело на казенном бланке признать себя эгоистом, назвать себя алчным пащенком и грабителем. Горько рыдать и лить слезы, раскаиваться, публично клеймить себя.

Мало только горько плакать, мало только раскаиваться, мало также публично клеймить себя. Надо не только взять на себя смелость пойти против себя, надо еще быть способным взять на себя слишком много, высказать людям убедительные доводы. К примеру: если я, один человек, в течение одного месяца на казенной писчей бумаге напишу пять писем, в каждом из которых по два листа, тогда за месяц использую десять листов казенной бумаги. А за год? 120 листов. А если так же сделают все в учреждении? А если всё миллиардное население страны сделает то же, что и я? Сколько надо будет истратить казенной писчей бумаги? Сколько получится, если это пересчитать в деньги? Если на них купить машины, то сколько можно купить? И сколько каждая из этих машин может за 10 лет произвести продукции? Если же закупить не обычную технику, а производящую лекарства? Сколько можно будет вылечить людей? Сколько можно спасти людей от смерти и ран…

Каждый, кто сделает для себя такой анализ, может почувствовать, что он заслуживает тысячу смертей, что нет ему достойной кары! Только умение произвести для себя такой анализ или, как кто-то сказал – вскрытие, может заставить человека задуматься над вопросом: надо ли тебе «на самом деле идти самому против себя»?

Потом теория борьбы с эгоизмом, пришедшая из масс, снова перешла в массы, естественно призывая их «лучше бескорыстно сделать полшага к смерти, чем корыстно отступить к жизни».

И поэтому появился Цзинь Сюньхуа, он пожертвовал своей жизнью, защищая государственные лесоматериалы.

В общем, энтузиазм надо непрерывно возбуждать, имея при этом революционную цель. Наши огромные народные массы при наличии какого-нибудь революционного содержания могут мобилизовать колоссальный революционный потенциал. Поэтому председатель Мао учил нас: «Надо верить массам, доверять массам, опираться на массы, смело поднимать массы». Когда председатель Мао на трибуне площади Тяньаньмынь проводил смотр армии революционеров, он от одной крайности бросался к другой, часто махал рукой многотысячной армии «культурной революции», трижды восклицал: «Да здравствует народ!»

В обществе тоже не было новой цели, способной поднять нас на революцию. Некоторые личности среди нас, имевшие огромный интерес к избиениям, либо пользовались покровительством рабочих групп, либо оказывались разломленными в пух и прах. Будучи низвергнутыми другими революционными массами, они совершали огромные марши к объектам революции, мы же считали ниже своего достоинства сделать следующий шаг. Революционные действия, совершаемые вслед за другими, задевали наше самолюбие, да и не имели более или менее существенного смысла. Когда меняешь жизнь раньше других, тогда поднимается настроение.

То, что нужно было разгромить из четырех старых, раньше нас развенчали другие революционные массы.

Художественная резьба, сделанная на некоторых строениях в иностранном стиле, полностью срублена.

Все ламаистские священники и монашки в нескольких монастырях были избиты.

Книжные магазины «Синьхуа», библиотеки, читальные залы были конфискованы, все принадлежащие им книги сожжены.

Компания Чурина была переименована в магазин «Красная охрана». Кинотеатр «Азия» переименовали в кинотеатр «Защитим Восток». «Пестрый рынок» стал называться «Народные торговые ряды». Персиковый переулок, на котором до освобождения были сосредоточены публичные дома, переименован в «Веселый переулок» и по-прежнему вызывал в памяти бывших посетителей публичных домов их развлечения и наслаждения, а потом, во время второй волны революции, его снова переименовали в «Переулок бурь», что несло намек на предостережение.

Иностранные улицы, с первой по двенадцатую, стали называться революционными под теми же номерами. Воплощалась великая идея председателя Мао, выражавшаяся в словах: «Не надо полагать, что после осуществления первой, второй или третьей революции, революция на этом успешно закончится».

Даже в обществе ничего не осталось из «старины», такого, что можно было бы разрушить. У всех наступило разочарование.

Неожиданно мне пришло в голову, что вблизи нашего дома есть несколько маленьких улиц с аналогичными названиями: «Гуаньжэньцзе», «Гуаницзе», «Гуанлицзе», «Гуанчжицзе», «Гуансиньцзе». Иероглифы «Жэнь», «И», «Ли» «Чжи», «Синь», входившие в их состав, являлись названиями пяти крупных служилых сословий, определенных феодальным законом будды «Пять великих», которые прославлялись Конфуцием. Иероглиф «Гуан», имеющий значение «светлый», определенно возвеличивал смысл этих иероглифов. Так неужели не пора учинить им погром?

Все сказали: очень даже пора!

И тогда мы получили импульс, принесли кисти, бумагу, тушь, ведро клейстера и под моим водительством двинулись вперед.

Утром, проходя по этим улицам, я видел, что они еще не тронуты. Однако как потом стало известно, ближе к полудню, опередив нас, их разгромили. На улицах мы увидели таблички из черной бумаги с надписями красными иероглифами: «Гуанминцзе» (Светлая), «Гуанхуэйцзе» (Блистательная), «Гуанманцзе» (Острая), «Гуаняоцзе» (Ослепительная), «Гуанхуацзе» (Китайская).

Люди были удручены, настроение сразу как-то увяло, снова возвратились в школу ни с чем.

Один исключительно смекалистый учащийся нашей школы, не подозревая как далеко шагнуло его мышление, придумал красно-зеленый светофор.

Он говорил: «Красный цвет похож на истинную революцию, тогда что означает зеленый цвет? Естественно, настоящую контрреволюцию. Все транспортные средства на красный свет останавливаются, так неужели это не означает остановку революции, невозобновление движения вперед? Зеленый свет, наоборот, разрешает проезд, так неужели надо подчиняться контрреволюционному сигналу? Следует исправить: зеленый свет пусть делает остановку, а красный – проезд. Правильно?».

Люди смущенно переглянулись, подумали. Ведь есть резон. Тогда снова появился порыв. Принесли бумагу, кисти, тушь, клейстер и отправились менять красный и зеленый свет. Но под первым же красно-зеленым светофором были задержаны автоинспектором и обвинены в умышленном создании аварийной обстановки. Ага, не разрешает нам делать революцию?! Естественно, надо открыть революционную полемику. Тогда в это дело будут вовлечены революционные массы. Нашлись наши сторонники, но часть поддерживала автоинспектора. Мы окружили его, незаконно отвлекая от регулирования движения. В результате пассажирский автобус и грузовик столкнулись. К счастью, благодаря мгновенной реакции шоферов обе машины отделались легкими повреждениями. Разве что испугались пассажиры. Они привыкли жить по-старому и, когда пришла революция, неизбежно всего пугались. Из автоинспекции приехала легковая машина. Из нее вышел человек, по виду кадровый работник, вежливо сообщил нам указания премьера Чжоу Эньлая примерно следующего содержания: надо ли ликвидировать красно-зеленые светофоры? Я считаю, не следует. Они основаны на науке. В ночное время красный и зеленый цвета легче различить. Мысли маленьких генералов революционные, но надо уважать науку. Красно-зеленые светофоры нельзя уничтожать, и тем более железнодорожные.

Оказывается, даже красно-зеленые светофоры люди придумали раньше нас!

Раз уж это было сказано уважаемым премьером Чжоу, мы подчинились. Теперь нам ничего не оставалось, как повернуть назад, каждый чувствовал неудовлетворение и гнев. В сущности мы хотели делать революцию, но оказались осмеянными и почувствовали скуку. Еще хорошо, что слова премьера Чжоу сохранили репутацию революционных маленьких генералов.

По дороге разговорились. Все полагали, это больше не осталось объектов, на которые можно направить революцию, не осталось «четырех старых», которые надо было громить. И, пожалуй, «Великую культурную революцию» можно завершать. Потом заговорили об учебе, повышении образования, поисках работы, на тему определения пути в жизни. Все считали, что для того, чтобы устроиться в этой жизни, естественно, потребуется одно условие: активное участие в «Великой пролетарской культурной революции», при этом твердо стоять на стороне ЦК партии и председателя Мао, вести беспощадную борьбу со всеми антипартийными и антисоциалистическими элементами, со старой идеологией, старыми силами.

Когда я возвратился домой, мать с выражением страха на лице сказала мне, что старший брат, воспользовавшись ее невнимательностью, ушел из дома и уже больше трех часов не появляется.

Я без лишних слов развернулся и пошел на поиски. Такой большой город!

Где искать? Наугад долго бродил по разным улицам и возвратился ни с чем. А брат в это время уже был дома. Я спросил, куда он ходил, но он загадочно улыбнулся. Мать, обернувшись ко мне, только бросила красноречивый взгляд, и я больше ничего не стал спрашивать.

В десять часов погасили свет и все стали укладываться спать. Вдруг снаружи в окно ударил сильный луч света, со двора донеслись звуки гудка. Оказалось, во двор зашла легковая машина. Вслед послышался голос дяди Лу и слабый стук в окно:

– Тетя Лян, тетя Лян, спите? Быстрее выйди сюда… – Мать в страхе и растерянности села на кан, быстро оделась и вышла. Я тоже накинул на себя одежду и последовал за ней.

Во дворе стояли три незнакомца, среди них – седой пожилой человек. Дядя Лу представил матери:

– Они все из городского управления общественной безопасности. Этот пожилой человек – начальник городского управления общественной безопасности.

Услышав, что прибыли люди из городского управления общественной безопасности, да еще и сам начальник управления, мать задрожала.

Начальник управления сказал:

– Искренне прошу извинения за позднее посещение. Ваш сын при входе в управление общественной безопасности наклеил дацзыбао, в котором говорится, что в нашем управлении существует шпионская чанкайшистская организация, пытавшаяся подкупить его. Не сумев подкупить, применила к нему современную американскую шпионскую технику, чтобы принудить его. Дацзыбао привлекла к себе несколько сот человек, которые сейчас читают ее. Она призывает разнести в прах управление общественной безопасности… Я смею дать гарантии, что в нашем городском управлении ОБ нет никакой чанкайшистской шпионской организации, как и не было никакого к нему принуждения, – тон его высказывания вполне умеренный, выражающий сожаление за беспокойство.

Мать сказала:

– Это моя вина, это моя вина. Я виновата, что не усмотрела за ним. Мой сын психически больной.

Начальник управления общественной безопасности предложил:

– Тогда прошу вас проехать с нами в управление общественной безопасности, садитесь в нашу машину и сразу поедем. Вы четко объясните тем революционным массам, которые не знают подлинной сущности дела, и они разойдутся…

– Это… Это… – мать испуганно отступила назад.

Мать человек боязливый. Я знал, что она боится революционных масс. Боится больших сборищ революционных масс. Если эти революционные массы, все незнакомые люди, возбужденные, намеревающиеся предпринять какие-то действия, чрезмерно революционизированы, она еще больше испугается. После того, как мать получила то письмо, она в глубине души ясно осознавала, что уже не принадлежит к женщинам революционных семей и психологически приготовилась к исключению из числа революционных масс. Я смело сказал:

– Я поеду!

– Ты? – начальник управления взглянул на меня, задумался. Смысл его сомнении был понятен: ты, дитя, станешь объяснять толпе, способен ли ты ясно изложить суть дела? Могут ли революционные массы поверить тебе?

Дядя Лу поддержал меня:

– Он может! Он в сравнении с матерью больше подходит! Если поедет его мать и встретится лицом к лицу с такой картиной, она только испугается и не вымолвит ни слова!

– Тогда… ладно, – кивнул начальник управления. Соседи по двору тоже всполошились. Не зная, в чем дело, тихо спрашивали друг друга. Один за другим подходили к матери, не решаясь узнать причину появления трех незнакомцев.

Начальник управления ОБ разрешил мне сесть на переднее сиденье, сами они втроем втиснулись на заднее сиденье. Машина развернулась в нашем большом дворе и осторожно выехала.

Я в душе чувствовал угрызения совести и стыд за брата, одновременно понимал необходимость этой поездки, крайне скованный, чинно сидел на своем месте молча. Да и о чем я мог говорить?

Я впервые в жизни сидел в легковой машине.

Начальник управления общественной безопасности, очевидно, догадывался о моих чувствах. Вероятно, для того, чтобы ослабить мою напряженность, он первым заговорил со мной, спросил, отчего у брата психическое заболевание. Когда я сказал, что брат, студент Таншаньского железнодорожного института, целый год жил только за счет стипендии в 14 юаней, так как семья бедствовала из-за трехлетних стихийных бедствий, начальник управления общественной безопасности сочувственно вздохнул. Его вздох вызвал у меня симпатию к нему.

Потом он спросил, почему брат не в больнице. Я ответил, что у нас не хватает денег на оплату его содержания в больнице.

Одному из сидевших рядом с ним сотрудников он сказал:

– Завтра изучи этот вопрос в отделе гражданской администрации и психоневрологической больнице, возьми на себя задачу по устройству его брата в психиатрическую больницу, надо как следует уладить это дело. Я в душе почувствовал искреннюю признательность к этому человеку. К сожалению, вскоре он по неотвратимому злому року подвергся репрессии. Я видел дацзыбао, которые называли его имя и призывали к свержению. Но все равно не верил, что он может быть врагом народа, он представлялся мне человеком, который никогда в жизни не мог даже с кем-то поспорить.

Легковая машина подкатила к подъезду управления общественной безопасности и остановилась. Число революционных масс в сравнении с тем, о котором говорил начальник управления, беспрерывно нарастало. Дацзыбао брата были расклеены на большом протяжении. 7 или 8 дацзыбао на белой бумаге густо исписаны иероглифами. Каждый иероглиф, выписан изящно, строки ровные. Некоторые представители этой революционной массы протискивались к ним слева и справа, чтобы прочитать. Некоторые старательно переписывали их.

Взглянув на дацзыбао краем глаза, я выхватил лишь слова: «…скрытое шпионское преследование, выматывают кишки детектором лжи».

Я застыл на сиденье машины, сердце сжалось.

Начальник управления сошел с машины, открыл мне переднюю дверцу, и тогда я вынужден был выйти из машины.

Часть толпы, обнаружив нас, окружила плотным кольцом.

Кто-то выкрикнул:

– Приехал Ван Хуачэн! Начальник управления Ван Хуачэн приехал! Пусть он расскажет правду!

Тут уже толпа побольше окружала нас.

– Расступитесь! Дайте дорогу, – два сотрудника управления ОБ с силой расталкивали их, чтобы я и их начальник могли пройти.

Мы с ним с трудом смогли протиснуться к крыльцу управления.

– Не бойся, – сказал он мне вполголоса и, обернувшись к революционном массам, громко заговорил:

– Я начальник управления общественной безопасности Ван Хуачэн. Что касается этой дацзыбао, то этот маль… этот… революционный маленький генерал сейчас изложит вам чистейшую правду…

Переписывавшие дацзыбао приостановились, читавшие их перестали читать, все устремили взоры на меня, черного вороненка. Так их было много!

Набравшись смелости, я, едва шевеля губами, сказал в толпу:

– Эту дацзыбао написал мой старший брат, он психически больной! Голос у меня оказался слабым, услышали только всего несколько человек из первых рядов. Но по выражению их лиц было видно, что они не поверили мне.

– Говори громче! Мы не слышим! – выкрикнули из толпы.

– Эта дацзыбао написана моим старшим братом! Он психически больной! – выкрикнул я громко.

Революционные массы заволновались.

– То-то, чем больше я смотрю, тем больше чувствую, что все это похоже на фантастический роман! – выкрикнул один и, развернувшись, стал протискиваться из толпы. Другой тоже сообразил в чем дело и покинул сборище.

Большинство как бы не поняло моих слов или надеялось услышать что-нибудь еще. Немного поволновались, потом успокоились, с надеждой смотрели на меня.

Почему-то стоявшие позади ни с того ни с сего стали протискиваться вперед, несколько человек из передних рядов едва устояли на ногах. Толпой я был оттеснен назад и шагнул на одну ступеньку выше.

– Брехня! Как такую дацзыбао мог написать психически больной человек!

– Правильный вопрос! Это невозможно! Революционные товарищи, эта дацзыбао не выражает мыслей, в ней все шиворот-навыворот!

– Эй, ты, какие у тебя есть документы, подтверждающие, что ты младший брат написавшего дацзыбао?

– Покажи документы!

Несколько голосов ревели из толпы в мою сторону.

Документы… У меня не было с собой никаких документов, чтобы подтвердить, что я младший брат старшего брата, что он является моим старшим братом.

– Прошу у всех тишины! Вы не можете так относиться к мальч… к революционному маленькому генералу! – пытался начальник управления ОБ удержать положение в нормальном русле. Однако ту минутную тишину, что была только что, теперь уже трудно было восстановить.

– Закрой рот! Ты не имеешь права распоряжаться и приказывать нам!

– Революционные массы, не расходитесь, это, похоже, большой обманщик!

– Заговор!

– Откуда они привезли этого мальчишку, чтобы обманывать нас?

– Хотят замутить воду, заморочить нам головы! Не выйдет!

– Революционные массы, ни в коем случае не поддавайтесь обману.

– Будьте бдительны к замыслам врагов выиграть время и достичь цели.

Без остановки из толпы революционных масс доносились выкрики. Я растерялся. Глядя на эти революционные массы и то, что происходит, я вдруг понял, что в эту удушливую ночь среди них есть люди, которые, возвратившись домой, не смогут спать, не посмотрев какое-либо зрелище. Точно так же, как и я, и мои однокашники несколько дней назад слонялись по всему городу, чтобы тоже посмотреть какое-нибудь представление «культурной революции» с избиением. Вряд ли они не верят тому, что я сказал. Они не хотят верить мне. Потому что, если все поверят мне, тогда они не увидят никакого зрелища. Они разочаруются. Они почувствуют, что впустую провели несколько часов перед входом в управление ОБ. Зря разыгрывали возмущение, напрасно показывая свое негодование, пытаясь повлиять на других и возбудить их энтузиазм. Это не имело никакого смысла. Поэтому как они могли допустить, чтобы я, мальчик, сказал несколько слов и толпа так легко разошлась?

Что же касается большинства людей, то они еще не определились, надо ли верить моим словам или нет. Вроде бы есть резон верить и в то же время есть основание не верить. Так же как в случае со словами «Да здравствует Чан Кайши» в картине «Члены кооператива стремятся к солнцу», как сомнительно было наличие слов «Разгромим председателя Мао» в домашнем календаре, иероглифов «Мао» на подошвах обуви и крышках котлов, иероглифов «Император Ню Найвэнь» на пачках сигарет «Харбин», вроде бы да, и вроде бы нет. Поэтому самая правильная позиция – это и верить, и не верить. Верить – не верить, делать – не делать. Каждый человек может уходить или не уходить, все революционные массы могут только собираться вместе, но не могут расходиться.

Я крайне возненавидел тех нескольких человек, которые орали из толпы. Именно из-за их выкриков трудно было решить мою судьбу. И не только трудно решить, а, наоборот, пополнявшие место события люди с более сложным и богатым воображением придавали делу другую окраску.

Я почти лишился рассудка и начал кричать тем горлопанам матерные ругательства.

К счастью, начальник управления ОБ положил мне на плечо свою руку и, сохраняя полное спокойствие и самообладание, глядя на толпу, сказал мне:

– Не бойся.

Бояться? В этот момент я уже ничего не боялся. Я что есть мочи ненавидел эту революционную толпу черного воронья, маячившую перед глазами. Ненавидел до зубного скрежета.

До сих пор размышляю. Размышляю о нашей Родине, нашей нации. Не из-за того ли «Великая культурная революция» длилась ровно десять лет, что в рядах революционных масс было очень, очень много таких вот слишком горячо преданных революции людей?

Все из целого миллиарда стали критиками и политиками, в головах миллиардного населения была туго и надолго натянута струна классовой борьбы и борьбы линий. Как только государство смогло не погибнуть! Как смогла не прийти в упадок нация! Как не воцарился в Поднебесной бесконечный беспорядок?!

Пройдя через испытания «Великой культурной революции», я, как мне думается, получил намного более глубокие познания «народа» и «масс» в сравнении с прошлыми. Когда они свергали один строй и вновь создавали другие, они были Великими. Когда они раболепно падали ниц перед некими религиозными тотемами, они были ничтожными. Было прискорбно, когда они поступали как заблагорассудится по теории, оторванной от действительности. Когда делали это по собственному желанию и когда стремились, чтобы так же делали их соотечественники, они были отвратительны. Когда они отвратительны, они страшны, целый миллиард народа. В миллиардном народе всегда было две силы. Только народ, сбросивший с себя железные оковы древности, современных феодальных заблуждений, является поистине великим народом! Когда приходит такое время, дети такого народа могут из глубины души воскликнуть: да здравствует народ!

Мне подали тушь и кисточку. Один из двух сотрудников управления ОБ негромко сказал мне:

– Напиши подтверждение, есть только такой выход. Я, ничуть не колеблясь, жирно обмакнул кисть в тушь и на дацзыбао брата размашисто начертал:

Торжественное свидетельство

Мой старший брат является психически больным, всё, что он написал, абсурдно!

Учащийся 8 класса такой-то школы Лян Сяошэн.

– Не смейте уничтожать дацзыбао! – выкрикнул кто-то. Я резко повернулся и высоко поднял флакон с тушью. Среди революционных масс начался галдеж, беспорядок. Я с яростью бросил флакон с тушью на грязные ступеньки крыльца. Он разлетелся вдребезги, брызги туши заляпали одежду многих, попали на лица. Провались они, эти революционные массы!

Я бросился с крыльца, втиснулся в толпу и разъяренный побежал домой… Слезы катились из глаз. Позор…

Позор для семнадцатилетнего юноши… Позор для народа…