Kitabı oxu: «Королева Лир. Чудесные истории»

Name: Королева Лир. Чудесные истории
Author: Людмила Петрушевская
ISBN: 9785001397427

Людмила Петрушевская

Şrift:

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

В оформлении обложки использован автопортрет Л. Петрушевской

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Барановская, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глупая принцесса

Жила-была красивая, но удивительно глупая принцесса Ира, которая совершенно не соображала, где что можно говорить.

К примеру, соберутся у папы с мамой во дворце гости, а глупая Ира тут как тут и говорит:

– А правда, что вы все воры?

– А кто тебе это сказал, доча? – ласково спрашивают гости.

– А папа с мамой, – отвечает глупая Ира.

И тут же начинается война в газетах, разрыв отношений, требования вернуть старые долги и так далее, а королевство мизерное, доходы небольшие, войска пятнадцать человек, причём четырнадцать из них генералы.

Сами посудите, что делать в таких условиях?

Король с королевой извинялись перед всеми лично за свою глупую дочь, говорили, что во младенчестве Иру уронила нянька, всё в таком духе.

Короче говоря, Иру перестали пускать к гостям, кормили её с тех пор на кухне.

Но там Ира тоже набиралась разнообразных вопросов и по-глупому спрашивала, например, у королевы-матери:

– А правда, что у папы есть ещё одна мама?

– А кто тебе это сказал? – спрашивает ласково королева.

А Ира отвечает:

– Одна тётя на остановке трамвая.

– А кто это тебя, интересно, водил на остановку трамвая? – спрашивает ещё более ласково мать-королева.

– Это не меня водили, – отвечает опять глупая Ира, – это наша кухарка туда ходила и видела.

И дальше уже можно и не рассказывать, что повариху после долгого допроса выгоняли, а папу после долгого допроса прощали, потому что разводиться королям нельзя, дальше надо уже отказываться от трона, а этого делать тоже нельзя, поскольку впереди маячит как наследница трона всё та же глупая Ира: не оставлять же народ на Иру и на четырнадцать генералов и одного полковника!

Таким образом, Иру уже не пускали даже на кухню, и бедную глупую девочку переселили в пустую сторожку в самый конец парка, и Ира получала еду по королевской почте, и все вроде бы вздохнули спокойно.

Но тут же всплыли новые дела: Ира подцепила где-то больную собаку, щенка неизвестной породы, и королевская кухня, оказывается, работала на прокорм именно этой твари!

Собаку немедленно отобрали и вывезли вон, на помойку соседнего государства, и что же вы думали?

Ира вообще отказалась от пищи и три дня не пускала королевскую почту на порог.

Что делать, сенат посовещался и вынес решение купить глупой Ире карликового пуделя, так и быть.

Потратили на это дело полказны, приобрели и принесли Ире под дверь.

Но Ира продолжала голодовку, так что пришлось ехать снова за границу, послали делегацию искать Ирину собачку на иностранной помойке среди тухлой колбасы и рваных подушек.

Выбрали и привезли глупой, но капризной принцессе на выбор трёх собак, вымыли их, высушили, надушили.

Ира выбрала всех трёх, но и пуделя не отпустила, и теперь завтраки, обеды и ужины проходили у неё в весёлой обстановке: все её приближённые (собаки) сидели на полу, повязанные салфетками, и ели из тарелочек кто сколько хочет, в том числе и глупая Ира, и если кто к ней приходил, в частности мать с отцом, то им приходилось тоже садиться как собакам на пол, иначе глупая Ира не желала с ними разговаривать, а ведь иногда бывали важные государственные вопросы, к примеру, в какую школу отдавать наследницу престола.

В первой же школе Ира сказала учителю, что он дурак, раз спрашивает у детей, сколько будет один да один: самому надо знать!

Иру оставили в покое, тем более что население в её сторожке увеличилось, родилось пять щенков, а также Ира нашла в подвале очень толстую кошку и теперь с интересом ждала, будут ли котята.

Тогда у родителей лопнуло терпение, и они решили отдать свою глупую дочь в школу ветеринаров, куда Ира вскоре и переехала вместе с собаками, щенками и пузатой кошкой, которую везли в отдельном плетёном сундуке.

Там, в ветеринарной школе, Иру и оставили, и больше о ней не было ни слуху ни духу, пока она не выросла и не открыла собственную клинику для животных.

Мать с отцом, король с королевой, в те поры уже были люди немолодые, и пора было подумать о муже для глупой дочери, но все близлежащие и даже дальние женихи, принцы, графы, даже купцы, старшины и сержанты, даже продавцы, мойщики стёкол и рубщики мяса – все были наслышаны о глупости принцессы Иры, и никто не желал свататься: посватаешься, а она что-нибудь такое про тебя в результате ляпнет, что будет неловко перед народом.

К тому же пошли слухи, что у неё в клинике каждый владелец больного животного мог быть тоже госпитализирован, то есть имел право лечь в больницу вместе со своим нездоровым питомцем: вот как мать кладут в одну палату с заболевшим ребёнком, чтобы ухаживать за ним на полную катушку.

И к Ире в клинику полезли всякие шарлатаны, бездельники и проходимцы: принесут какого-нибудь полузадушенного лесного клопа и ложатся с ним на год в отдельную палату.

Кто приходил и с тараканом без одного усика, кто и посерьёзней, с лягушкой, у которой подозревалась водянка среднего уха, а кто прибегал с жалобой на полевую мышь: не ест мяса, и всё, чума, наверно.

И вот Ира одним прекрасным днём, запыхавшись, вела приём, и перед ней предстал хромой осёл и его хозяин, мрачный и злой, который назвался Петром, а про осла продиктовал, что его зовут Жених.

Пётр спросил, можно ли ему вылечить здесь осла Жениха за полчаса, потому что нужно срочно возить на нём воду.

Ира ответила, что нельзя, надо, наоборот, срочно оставить Жениха в клинике.

– Нет, – упёрся мрачный и злой хозяин, – тогда я его пристрелю, шкуру с него сдеру, продам, а из мяса сделаю докторскую колбасу и тоже продам. А из хвоста сплету кисточку для тюбетейки, а копыта и кости пойдут на холодец! И я заработаю на этом целых две золотые монеты!

Так заявил этот мрачный и злой Пётр.

Глупая же Ира тогда предложила, что если уважаемый хозяин хочет, то она купит у него осла Жениха за эти же две золотые монеты.

Злой Пётр, наоборот, не согласился и потребовал у Иры за живого осла две тысячи золотых монет.

Ира тут же ушла и вернулась с бусами из драгоценных камней.

Она сказала, что это стоит много дороже двух тысяч, но сейчас нет времени на продажу, так вот пусть почтенный Пётр пойдёт и продаст эти драгоценные камни, а сдачу пусть принесёт когда сможет, а то зверям нечего есть.

Злобный Пётр бусы не взял и сказал:

– Ну и дура же ты! Мне говорили, что ты глупая, но я не верил! У меня висит твой портрет из газеты, и я смотрел на него и думал: неправда, у такой девушки должна быть очень ясная голова! И вот теперь я вижу, что ты действительно глупа как пробка! Ты всем веришь! А я ведь купил этого хромого осла за три копейки, его уже вели на живодёрню! Мошенники живут у тебя со своими якобы больными блохами и клопами, а ты их всех кормишь!

– Ну что съест одно насекомое, – возразила глупая Ира, – каплю мёда, крупиночку хлеба! Разве жалко? А что съест его хозяин? Тем более что некоторым хозяевам приходится носить своих больных за пазухой и даже кормить их, например клопов и блох. Это же не всякий решится! Они же жертвуют собой! И всё это за три тарелки еды в день! Стираю я в стиральной машине, посуду мою вечерами, пол по утрам, обед варю ночью, и всё идёт по расписанию. А кони и куры вообще пасутся сами.

– Ну и дура ты! – опять закричал Пётр. – Тебя все обманывают! А когда ты станешь королевой? Ведь любой аферист женится на тебе, если сочинит сказочку о своей любви к тараканам и ты поверишь! Нет. Я на это не согласен. Надо тебя сдерживать. Я нанимаюсь к тебе сторожем, всё.

И Пётр живо навёл в клинике порядок, выписал вон всех пауков, жаб, мышей, тараканов и комаров, объявив, что они практически здоровы.

Что касается хозяев этих пациентов, то одному из них, который возражал против выписки, прижимая к груди любимого клопа, Пётр дал по шее, а остальные поняли всё сами и удалились, сильно качаясь, видимо, от горя.

Некоторые при этом громко пели печальные песни.

У принцессы пошла теперь лёгкая жизнь, она начала спать по ночам, а днём работала только с утра и до обеда, как все врачи; мало того, Пётр приноровился теперь брать с хозяев деньги за лечение животных, в короткое время клиника разбогатела, правда, Ира тут же пошла в город и купила у бургомистра оптом на все заработанные деньги бродячих собак города – и тех, которые шатались по улицам, и тех, кто ещё лежал под забором в новорождённом состоянии.

Всех этих красавчиков ей привезли на следующий день в собачьем фургоне, и целую неделю Ира и Пётр мыли, расчёсывали и лечили новое пополнение, а затем выпустили их всех жить в парк.

Собаки эти, даром что уличные, начали очень ретиво охранять территорию, то есть полностью оправдывали свой хлеб, не давая ловким людям вырубать деревья в парке, срезать цветы на продажу и выкапывать особенно полюбившиеся кусты для собственных нужд.

Из постоянных работников в клинике теперь жили только собаки, кошки-мышеловы и бывший хромой осёл Жених. Он поправился и возил на себе сено, которое косил Пётр для нужд рогатых пациентов клиники.

И немудрено, что, когда постаревшие король с королевой приехали в очередной раз уговаривать Иру встретиться с женихами (всё-таки и среди мужчин попадаются дураки, которых можно уговорить при помощи портрета красивой девушки), – Ира сказала:

– А у меня уже есть жених!

– А где? – спросили удивлённые родители.

– Пойдёмте, – гордо сказала глупая принцесса и повела короля с королевой на луг, где Пётр нагружал осла Жениха сеном.

– Вот, познакомьтесь, это Жених, – сказала сияющая Ира и ушла.

А обманутые король с королевой подошли к Петру, познакомились с ним, выяснили, что он герцог по отцу и маркиз по дяде, обрадовались и ушли из клиники очень довольные, провожаемые сворой бешено лающих собак.

И эти обрадованные король с королевой решили назначить свадьбу прямо на следующее утро, чтобы не откладывать, мало ли что.

Тем же вечером к Ире приехал портной и привёз ей белые одежды – платье, шляпу и перчатки, а заодно и туфли, фату и букет, а Петру привезли белую фрачную пару с белой рубашкой и белым галстуком-бабочкой, и глупая Ира целый вечер прохохотала, сидя с Петром: она думала, что ловко обманула родителей.

Наутро Ира, всё ещё смеясь до слёз, повела осла Жениха расписываться к бургомистру, а Пётр шагал рядом со своим ослом, как всегда серьёзный, в новом наряде.

Но когда принесли книгу и велели в ней расписаться, то Ира поставила свою подпись, а осёл Жених не смог, как она его ни уговаривала.

Тогда Ира сказала, что за Жениха пусть распишется Пётр.

Пётр расписался, все выпили шампанского, участники церемонии из бокалов, а осёл Жених из бадейки.

Потом принцесса Ира преподнесла ослу букет, и осёл тут же его съел на закуску, а папа с мамой поздравили Иру и поцеловали её и Петра.

И тут глупая Ира засмеялась от души:

– Мама и папа, мой муж ведь осёл! Поцелуйте его!

И привычные ко всему мама и папа воскликнули:

– Какова жена, таков и муж!

И ушли.

А серьёзный Пётр сказал Ире:

– Как всё-таки хорошо, что ты такая дура глупенькая! Тебя можно облапошить, как малого ребёнка! И хорошо, что это именно я тебя облапошил, а не какой-нибудь проходимец, и я теперь твой муж, а не какой-нибудь мошенник! И как хорошо получилось, что я тебя давно люблю и никому тебя не отдам!

Глупая принцесса Ира удивилась:

– Мой муж ты? А как же Жених?

– Жених остался Женихом, осёл ослом, а твой муж – я.

И Ира довольно быстро с этим смирилась, буквально через минуту.

Она сказала:

– А я ведь и не надеялась, что ты меня полюбишь, и с горя решила выйти замуж за твоего осла.

Так что наша история пришла к своему счастливому концу, как и полагается.

Сны девочки

Один человек позвонил принцессе и сказал:

– Я слуга колдуна. Мой хозяин хочет жениться на тебе.

Принцесса ответила, что не знает никаких колдунов и замуж выходить не хочет.

– А если ты не выйдешь за него, твой отец с матерью умрут. Отец сегодня, а мать завтра.

Но принцесса как воспитанная девочка сказала:

– Нам не о чем говорить, извините.

И положила трубку.

Тем же вечером её отец умер.

В доме все забегали, закричали, а принцесса подошла к матери с такими словами:

– Мама, сегодня я выхожу замуж.

Её мать, которая и без того плакала, всплеснула руками:

– Как ты можешь в такой момент об этом думать?

Тут же зазвонил телефон.

Принцесса схватила трубку. Звонил слуга колдуна:

– Ну что? Ты согласна?

– Если он оживит отца, то да.

– Приходи в гостиницу в десять вечера, она называется «Сикста», номер люкс, но хозяин рано ложится спать. Если не придёшь, твой отец умрёт снова. Смотри, ждём тебя.

Принцесса положила трубку и сообщила матери:

– Мой отец умер, потому что я не вышла замуж за колдуна.

Но в этот момент все во дворце снова забегали, закричали:

– Король жив! Да здравствует король!

Была большая радость, придворные ликовали.

Однако принцесса всё повторяла, что должна выйти замуж именно сегодня, а то все умрут.

Мать сказала принцессе:

– Никто не умер. Видишь, отец жив. Не придумывай лишнего. И вообще, сегодня принцессы замуж не выходят, поняла? Это только кошки и собаки женятся сию минуту, когда им приспичило. Раз – и свадьба. А у людей так не принято. Тем более что тебе ещё рано думать о замужестве. Кто этот колдун? Мы его знаем?

– Но я должна сегодня вечером в десять часов явиться к нему в гостиницу, иначе случай с отцом повторится. А завтра умрёшь и ты, он так сказал.

Но мать, не слушая, ответила:

– В гостиницу на ночь глядя не ходит ни одна порядочная девочка. Пусть я умру (тут королева явно поставила мысленный восклицательный знак), но не пущу тебя. Иначе я умру. Представь себе, тебя кто-нибудь сфотографирует ночью в гостинице! И принц Генрих увидит!

(Принц Генрих этот был восьмиклассником в соседнем королевстве, и принцесса его ненавидела после одной драки.)

Однако, поскольку принцесса всё ещё плакала и просилась к колдуну, к ней приставили доктора с валерьянкой.

И ровно в десять часов вечера опять повторилась суматоха, в коридоре закричали:

– Король умер! Да здравствует король!

Доктор извинился и выбежал, заперев дверь, а принцесса начала выламывать замок, кричать, плакать, сбила руки до крови, но ничего не вышло, а потом она сообразила и просто вылезла в окно, дотянулась до пожарной лестницы и глубокой ночью спустилась на улицу.

В гостинице у номера люкс её встретил слуга колдуна и сказал:

– Ну всё, теперь тебя не возьмут замуж, колдун уже заснул, будить его я не буду.

– Тогда я подожду под дверью, пока он не проснётся.

– Да кому ты нужна? – скривился слуга. – У тебя волосы дыбом, руки в крови, глаза красные, нос распух, ты что? Ты охрипла, и щёки у тебя полосатые, ревела, что ли? Мой хозяин видел тебя по телевизору, там ты была не такая. Мы любим аккуратных.

Принцесса, которая собиралась опять зарыдать, мгновенно высохла и спокойно произнесла:

– Проводите меня в ванную, мне необходимо привести себя в порядок.

Слуга пожал плечами и отвёл её в ванную комнату.

Принцесса умылась, причесалась пятернёй и села под дверь колдуна ждать его пробуждения.

Утром колдун вышел и лениво заметил:

– Ты пришла? Я ничего не знаю. Ты опоздала.

– Оживите моего отца, – попросила принцесса, – и не трогайте мою маму, тогда я буду вашей женой.

– Мне это не надо, я на таких не женюсь, – зевая, ответил колдун. – Я ошибся.

И он поднёс ко рту правую руку с драгоценным перстнем и подышал на камень.

– Я таких принцесс, – сказал он, – могу вызвать два вагона. Потру камешек – и готово. Видала?

Перстень сверкнул золотым огнём.

– Ну хорошо, не женитесь на мне, – ответила принцесса, – но тогда оживите моего отца. Я не виновата, я так рвалась к вам, меня заперли, я сбила себе все руки.

И она предъявила свои ссадины и царапины.

– Некачественный товар, – промямлил колдун и опять зевнул.

Принцесса собрала всё своё достоинство, присела с глубоким поклоном и посмотрела на колдуна по-королевски, то есть очень приветливо.

Колдун как-то засомневался.

– Принцесса, едрён батон. Ну хорошо, – решил он. – Я уезжаю на корабле через два часа. Если ты уж так настаиваешь, то можешь меня сопровождать. Ты будешь тридцать пятой девушкой, которая захотела ехать со мной по собственному желанию.

– Я еду, – сказала принцесса. – Разреши мне только позвонить маме, чтобы прислали мои вещи и драгоценности.

– Звони, – разрешил колдун. – Но не опаздывай! Корабль отходит ровно в двенадцать.

И он ушёл завтракать в ресторан.

Принцесса тут же позвонила домой:

– Мамочка, это я. Как папа?

– Он очнулся, он совершенно здоров. Это была ошибка доктора, как всегда. Но вот где шляешься ТЫ? Мы с отцом умрём от позора! Полиция уже поднята на ноги. Оцеплены вокзалы и аэропорты. Возвращайся домой! – закричала мать-королева.

Но принцесса уже положила трубку.

Она действовала быстро и решительно, продала гостиничной уборщице своё кольцо с пальца, получила немножко денег, купила в ларьке расчёску, мыло, полотенце, зубные принадлежности и шампунь для волос, а также одну булочку с маком.

Больше денег у неё не осталось.

Через два часа в полной готовности она с пакетом в руке пришла на пристань.

Колдун, толстый и маленький, сидел на капитанском мостике в пышном парике, а рядом с ним стояли девушки, все как одна испуганные, бледные, со слезами на глазах.

Принцесса поднялась на мостик, подошла к колдуну и сделала полный королевский реверанс:

– Как поживаете, ваше высочество?

Колдун сначала даже подавился, а потом ответил:

– Ах да, если я на тебе женюсь, я же буду принц! – Он визгливо засмеялся. – Но пока ещё я не высочество. Мне чужого не надо. А вот ты будешь у меня спать под нарами в трюме, мыть полы и есть объедки. Ты к этому готова, ваше высочество? Отвечай: всегда готова.

Она ответила:

– Всегда готова! А куда мы плывём?

– Мы плывём в страну мрака, ко мне на родину. О ней вы никто не знаете, она только вам иногда снится. У тебя ведь бывают страшные сны? Ну так вот, там мы и живём.

– А, я помню, – сказала принцесса. – Там ещё небо было чёрное.

– Да-да, – захохотал колдун.

– А земля горячая, серая.

– Милая родина! – воскликнул колдун.

– И я ещё проснулась и спросила у родных, как мне спастись от страшных снов.

– Ну и как?

– Они погладили меня по голове и поцеловали. Они не знают.

– Никто не знает! – радостно взвизгнул колдун. – Никто у вас не знает, как прекратить страшный сон.

– Да его и невозможно прекратить, – согласилась принцесса. – Мне это все говорили.

– О, вы же земля идиотов, – мирно ответил колдун. – Я забыл. У нас каждый дурак умеет. Как приснится страшный сон – ну, про ваши вишнёвые сады, про пшеничные поля, про ручьи в лесу или про морские волны тут, у вас, на земле, – надо сразу спросить у первого попавшегося прохожего: «Ты кто?» И сон кончится.

Тут принцесса подошла к колдуну близко-близко и спросила его:

– Ты кто?

И она тут же проснулась в своей кровати.

Была ночь.

Принцесса как была, в ночной рубашке, помчалась в королевскую спальню и увидела папу с мамой – они оба храпели у телевизора.

– Папа-мама, пора ложиться спать! – гаркнула принцесса.

Мало того, она принялась танцевать вокруг папиного-маминого трона.

Отец с матерью вздрогнули, вытерли набежавшие слюни и поплелись в ванную чистить зубы в сопровождении сонной стражи.

А по дороге папа заметил:

– Доченька, ты чего радуешься? Скажи мне, я порадуюсь тоже.

– Пусть сначала исправит тройку по алгебре, а потом радуется, – пробормотала мама-королева. – У принца Генриха одни пятёрки.

В другой раз принцесса бы выложила всё, что она думает об этом прыщавом восьмикласснике, но сейчас она только сказала:

– Спокойной вам ночи, папа и мама! Добрых снов.

И её старенькие папа и мама закивали в ответ:

– Добрых тебе снов, доченька.

Принцесса Белоножка, или Кто любит, носит на руках

Жила-была младшая принцесса, и все её любили. У неё были ручки как из лепестков роз, а ножки белые, словно лепестки лилии. С одной стороны, это было красиво, но, с другой стороны, уж очень младшая принцесса была нежная и чувствительная, чуть что – она плакала. За это её не ругали, но такого поведения в семье не одобряли. «Нельзя так распускаться, – говорили мама, папа, бабушка и дедушка-король. – Надо держать себя в руках. Ты уже большая».

Но от этих слов младшая принцесса обижалась ещё больше и опять принималась плакать.

Однако пришло время, и к младшей принцессе, как это и полагается, приехал принц.

Принц был высокий, красивый и ласковый. «Прекрасная пара!» – восклицали все вокруг.

Принц и принцесса много гуляли, даже танцевали, и принцесса – чего с ней никогда не случалось – плела на лужайке венки для принца и для себя, венки из васильков, которые были такие же синие, как глаза принца.

Принца и принцессу, как и полагается, обручили, то есть объявили женихом и невестой. На этом принц уехал в своё королевство.

А младшая принцесса осталась и принялась плакать. Все её осуждали за такое поведение, даже вызвали врача. Врач побеседовал с принцессой и неожиданно назначил ей не успокоительные капли, как полагается в таких случаях, а таблетки от боли, потому что оказалось, что младшая принцесса надорвалась на этих танцах и прогулках и стёрла свои нежные ручки и ножки до крови.

Время шло, приближалась свадьба, а невеста всё плакала и баюкала свои забинтованные руки и ноги, сидя в кровати. Она не могла ни ходить, ни держать в руках чашку с чаем, её кормила и поила старая нянька.

Однако врач бодро говорил, что всё до свадьбы заживёт, что просто младшая принцесса слишком нежная и чувствительная, плаксивая и несдержанная, а это, в свою очередь, является плодом неправильного воспитания в семье, а вот когда приедет принц – она вскочит и будет так же танцевать и шевелить руками, как и раньше. «Всё это психологическое», – говорил врач и кормил принцессу таблетками от боли.

Но старая нянька взяла фотографии младшей принцессы и отправилась к колдуну. Оттуда она привезла загадочную фразу: «Кто любит, носит на руках».

Фраза эта скоро стала известна всем, кто так любил принцессу с её младенческого возраста, когда она радостно улыбалась, показывая свои первые четыре зубика и две ямочки на щеках, а кудряшки у неё были как золотой шёлк, а глазки как незабудки.

Кто же не любил принцессу! Все её любили: и папа, и мама, и дед с бабкой, король с королевой. И они всё время вспоминали, какая она была чудесная малышка, какая приветливая, хорошенькая, с четырьмя зубиками. Когда пошли остальные зубы, картина немного попортилась, начался плач и капризы, и доехало до того, что теперь на вопрос: «Ну, мы уже перестали дуться на весь мир?» – принцесса вообще не отвечала, что было по меньшей мере невежливо, особенно если спрашивали король с королевой, да ещё по внутреннему телефону. По телефону надо отвечать!

Тем не менее, руководимые старухой-нянькой, к принцессе стали приходить и брать её на руки все по очереди. Что, конечно, было просто подвигом, особенно если учесть, что, например, бабушка-королева была дамой неопытной и ничего никогда не поднимала тяжелей бокала с вином. А мама-принцесса вообще не знала, с какого боку подойти к своей уже довольно тяжёлой дочери – хрупкая-то хрупкая, но всё-таки принцесса уже вышла из младенческого возраста, пятнадцать лет, шутка ли!

Но все, поднатужившись, приподнимали младшую принцессу, которая ничего не понимала сначала и даже капризничала, не хотела, чтобы её трогали, пока ей всё не объяснила старуха-няня. Но и тогда младшая принцесса продолжала лить слёзы и совершенно не оценила рекорда папы-принца, который поднял её на двадцать два сантиметра от постели! «Сюда бы слетелись все газетчики мира, – заявил папа-принц, – если бы мы не держали в тайне, что у нас дочь плакса-вакса-гуталин, на носу горячий блин».

После чего старая няня носила младшую принцессу на руках по спальне целых десять минут, как в детстве, чтобы утихомирить её, но при этом няня вспоминала и о своих обидах: что повар на кухне оставил ей не куриную ножку, а какой-то волосатый куриный локоть и что внуки одни бегают в деревне без присмотра, а тут живёшь, выкладываешься, как потный индюк, безо всякой благодарности.

– Но ты меня ведь любишь? – спросила младшая принцесса, когда няня, набегавшись со своей ношей, положила свою принцессу обратно на кровать.

– А как же тебя мне не любить? – ворчливо отвечала няня. – Если бы я тебя не любила, я бы за такое жалованье давно бы здесь не жила!

Стало быть, все носили младшую принцессу на руках, но она так и не вылечилась.

Тогда стали говорить, что колдун оказался плохим пророком и что, может быть, няня неправильно пересказала фразу. «И что это такое? – возмущался доктор. – Кто любит, носит на руках! Не будем говорить об отдельных случаях, но меня, например, никто не носит на руках! Даже королеву не носят!»

И все были согласны с таким мнением и начали говорить, что эту фразу надо понимать в том смысле, что сама младшая принцесса никого не любит, и намёк был на это.

А принцесса сидела в своей спальне, и няня всё время подбивала её позвонить принцу, но принцесса не соглашалась, а только плакала, почему принц сам не звонит. Наконец принц позвонил, и трубку держала сердитая няня, а сердилась она потому, что разговор продолжался два часа и няня проворонила обед, и ещё она сердилась потому, что младшая принцесса в течение всего разговора умудрилась ни разу не заплакать и даже много смеялась.

– Значит, ты придуряешься, – сказала, положив трубку через два часа, няня, – ты можешь же не плакать!

И няня отправилась пить чай и сообщила всему дворцу, что у младшей принцессы не всё так плохо, что она уже смеётся. Все поздравляли доктора, ему немедленно увеличили жалованье, и у младшей принцессы без передышки звонил телефон, няня брала трубку и подносила её к уху своей капризницы, но та в ответ на все вопросы типа: «Ну что, мы уже улыбаемся?» – только лила слёзы, не отвечая ни «спасибо», ни «начхать», как выразилась потом няня на кухне.

Разумеется, когда была назначена свадьба и приехал жених, все бинты были сняты, ни слова не было сказано ни принцу, ни младшей принцессе, и на вечер, как и полагается, был назначен бал.

Только для принцессы приготовили особо плотные перчатки и сапожки. И когда принцессу одели, она, разумеется, тут же перестала плакать и позволила себя причесать и вплести в косу белые розы.

– Ну, что я говорила? – вопрошала няня по всем коридорам дворца, и повар отвалил ей большой кусок торта на радостях.

Все улыбались, и только врач срочно уволился с работы и уехал со своими новыми семьюдесятью чемоданами.

– Уехал и уехал, – говорила няня после трёх досрочных рюмочек, – теперь он нам ни на что не нужен, тьфу! Это был врач? Любой санитар даст таблетку после еды три раза в день, и я не хуже могла бы за такие деньги.

Принц тем не менее пригласил принцессу на прогулку. Все понимали, что после гулянья младшей принцессе уже не удастся выстоять целую свадебную церемонию, и поэтому принцу сообщили, что принцесса предпочитает конную экскурсию. Принц понял это буквально и прислал младшей принцессе свою арабскую кобылку, удалось только сменить поводья на шёлковые. Выйдя во двор, принцесса попросила принца взять её на руки и посадить в седло.

– Для этого есть слуги, – улыбаясь, сказал принц.

– Я прошу только вас, – сказала младшая принцесса.

– Что за капризы? – спросил, улыбаясь, принц и позвал слуг, которые вознесли младшую принцессу в седло, как пушинку, и дали ей в ручку шёлковые поводья.

И они поехали.

Принц был мужественный спортивный юноша, презиравший всякие слюни, вздохи и сантименты. Кроме того, он уже отдалённо был наслышан, что младшая принцесса слишком избалована и вообще неженка, и он решил начать её воспитывать с нуля, ещё до свадьбы.

Младшая принцесса по дороге в лес рассказала ему как самому близкому другу всю свою историю болезни вплоть до слов колдуна. Что это не капризы, а просто способ лечения – взять на руки.

Принц не поверил ни единому слову.

– Всё это бабские глупости! – сказал он.

Тогда принцесса остановила кобылку и с большим трудом стянула со своей маленькой ручки перчатку. Принц увидел, отшатнулся и громко спросил:

– А почему? Почему меня не предупредили, что ты больная? У тебя, возможно, и дети будут больные! Больные наследники – это невозможно! Судьба государства, судьба королевства, нации, наконец!

И он, испуганный и взволнованный, так дёрнул поводья, что его конь взвился, сбросил с себя принца, а сам ускакал.

Принц лежал на лесной дороге без сознания, белый как мел, и изо рта его вытекала струйка крови.

Младшая принцесса слезла с лошади, уговорами и лаской заставила её прилечь на дорогу, а затем как могла приподняла принца и взвалила его на спину умной кобылки. После этого лошадь встала, неся на спине безжизненного принца, а принцесса взяла в руки поводья и повела лошадь обратно в замок.

У ворот замка часовые унесли принца и унесли младшую принцессу, а служанки сбегали подмели лесную дорогу, на которой принцесса оставила кровавые следы своих сапожек.

Принц вскоре выздоровел и собрался уже в обратную дорогу вон из замка, где его обманули, подсунув негодную невесту.

Выводя своего буйного коня из конюшни, он встретил знакомого священника, который шёл к воротам с чемоданчиком в руке. Священник поздравил принца с выздоровлением и сказал:

– А вы не остаётесь на похороны?

– Кто-то умер? – спросил принц.

– Наша младшая принцесса, – отвечал священник. – Я уже причастил её, там остаются какие-то минуты.

– Она была совершенно больная, – со вздохом произнёс принц, – даже врач от них, как говорят, отказался. Уехал.

– Вы тоже тяжело болели сейчас, – сказал священник. – Если бы она вас не подняла на руки и не взвалила бы на лошадь, сегодня отпевали бы вас.

– Да, каково мне было узнать, что я могу остаться калекой! Принцесса, конечно, спасла мне жизнь. Но она меня обманывала. Когда мы говорили с ней по телефону, она должна была плакать от боли, а она смеялась! Как вспомню эти её руки, так вздрогну.

– Да, возможно, она бы уже давно умерла, если бы не любила вас. Только из-за вас она оставалась на свете.

– Да, надо бы проститься, – смущённо пробормотал принц, отвёл коня в конюшню и поднялся в покои младшей принцессы.

Он вошёл в спальню своей бывшей невесты, увидел её, и сердце его дрогнуло от жалости. Принцесса лежала совсем маленькая, как спящий ребёнок, и рядом с ней сидела багровая от слёз нянька.

Принц сделал вид, что ничего не знает, решительно подошёл к ложу принцессы и сказал:

– Привет! Вот я и выздоровел! А ты что валяешься, притворяешься? А ну вставай, тебя тут держат как больную… А надо на солнце, на воздух, нужен спорт, движение!

Он отодвинул вскочившую злую няньку, схватил принцессу на руки, она оказалась лёгкая и тоненькая, и он понёс её как можно быстрее к окну, а сзади бежала и дёргала его за куртку нянька:

– Она умерла, ты что, глухой?

Держа принцессу на одной руке, принц отодвинул тяжёлую портьеру, быстро открыл окно и тут увидел, что младшая принцесса смотрит на него, широко открыв глаза.

– Что ты её трясёшь, ей уже глаза закрыли, – шипела нянька, добираясь до принцессы, но принц загородил спиной свою ношу и быстро поцеловал принцессу в губы – он где-то читал, что так можно оживлять принцесс.

– Поздно, поздно, – причитала нянька, – раньше надо было, дурак, упустил своё счастье, девочка была ласковая, послушная.

А принцесса внимательно смотрела на принца, широко открыв глаза, а потом моргнула и засмеялась. А нянька за спиной принца ахнула и зашептала:

– Кто любит, носит на руках, кто любит, носит на руках.

Разумеется, вечером сыграли свадьбу, на балу принцесса танцевала, а за столом ела сама, как полагается, ножом и вилкой, и безо всяких перчаток.

А колдуну послали огромный торт, бочку вина и цветную фотографию принцессы, как она надевает принцу на палец обручальное кольцо.

Маленькое зеркало

В витрине магазина было много зеркал: одно огромное, в резной дубовой раме невиданной красоты, затем десять средних овальных, каждое из которых могло служить прекрасным портретом для прохожих (вообще-то какова морда, таково и изображение; могли бы возникнуть трагедии, думали зеркала, – однако все без исключения граждане приостанавливались и любовались собой, никто не отворачивался и не плевался при виде собственного отражения).

И наконец, в витрине помещались 19 штук зеркал разнокалиберных, в том числе и самое маленькое, квадратное, которое пристроилось в глубине, – и, собственно говоря, его никто из проходящих не видел. Зачем его туда поставили, вообще было непонятно. То есть под вопросом оказывался сам смысл существования такого предмета в витрине!

Ведь оно было простое, темноватое, и даже слухи ходили, что изнанка у него оловянная!

Остальные-то зеркала просто красовались перед прохожими – плоские и слегка вогнутые по краям, выпуклые и впалые, горбатые и венецианские, с узорчатой стеклянной рамой.

Самое главное вообще называлось «Псише»!

И они не продавались.

Трудно сказать, то ли хозяин магазина особенно любил эти отражающие поверхности, то ли попросту хотел привлечь внимание к магазину в целях рекламы, но они стояли на витрине только для вида.

А может быть, дело было в другом.

Поговаривали, что старый владелец – просто обедневший брат короля, и, перед тем как покинуть родовой замок, он собрал всё, что в нём было, и открыл свою лавочку здесь, в городе, – мало ли, а вдруг кто-нибудь соберётся что-нибудь купить!

А зеркала он вывесил снаружи, чтобы в них не смотреться. Может быть, ему не хотелось себя видеть.

Во всяком случае, все наличные зеркала располагались именно снаружи.

На вопрос, почему они там стоят, хозяин отвечал строго и преувеличенно любезно:

– Оформление витрины.

Как будто хранил некоторую тайну.

Единственная сотрудница хозяина, дальняя тётка, солидная дама по прозвищу Кувшиня, раз в неделю посещала сообщество зеркал. У тётушки Кувшини имелись в хозяйстве щётки, тряпки и бутылочка со специальной жидкостью (как шептались в магазине, это был эликсир для протирки бриллиантов!).

Итак, прохожие тормозили на бегу и засматривались в зеркала. Главное показывало зрителя целиком, средние – по частям, то есть бюст до макушки или центральную часть туловища, а маленькие – вообще вразнобой, кто что ухватит – пуговицу, карман, большой палец. Ухо кошки. Растопыренную воронью лапу, промелькнувшую перед приземлением. Дребедень, короче.

В целом это было похоже на картину художника-авангардиста. Пикассо бы позавидовал такому кристально чистому, подробному, лучезарному и раздробленному на грани изображению. Бриллиант, а не витрина!

Всякое зеркало в ней имело своё точное место – от самого ничтожного, того самого маленького и квадратного, которое пристроилось в глубине неизвестно зачем, до центрального, завитого, как парик, в амурах и венках, стоящего слева по центру.

Хозяин строго следил насчёт еженедельных протирок, а по поводу самого маленького предупреждал об осторожности, чтобы с места не сдвигать!

Но в витрине царили свои порядки, свои мерки и законы.

Всё равно что в семье.

Дело в том, что когда нас оценивают наши близкие и родные, одноклассники и соседи, то вблизи никто никогда и не заподозрит, что имеет дело с выдающейся личностью! А то такую личность и локтем толкнут.

Только иногда и издалека доносится весточка о том, что, оказывается, ваш дальний троюродный дед известен всему миру как автор книги о супах или создатель теории брюк! А в семье его презирали, держали на старом диванчике и попрекали за дневной храп.

Так и в нашем случае: тусклое маленькое зеркало почему-то очень заботило хозяина, а сотоварищи по витрине дружно считали этот стеклянный квадратик ничтожеством, мелким и упрямым.

Почему бы тебе немного не подвинуться, тогда Второе Слева трюмо разместится не под углом, а прямо!

Но Маленькое упорно стояло на своём месте.

Ну и стой. Не обращайте на него внимания.

В витрине господствовало, кстати, такое мнение: ничего не принимать близко к сердцу, всё провожать лишь беглым взором, проводил – встречай следующее, но ни на чём не останавливайся! Это вредно для отражающей поверхности. Слишком много информации.

И то сказать – мелькали велосипеды, собаки, машины, дальние облака, дождевые потоки, вихри снега, воцарялись туманы. Мимо шмыгали школьники, неторопливо проходили люди в форме, долго громыхали мимо уборочные комбайны. Ползли, обращая на витрину робкое внимание, старушки. Тормозила молодёжь, взбивая или затягивая то, что у них было в данный момент на голове. Дамы задерживались, вертелись, якобы интересуясь выставленными антикварными объектами.

Происходили ночи, каждая в своём блеске фонарей, рекламных огней и еле заметных звёзд, наступали прекрасные рассветы, особенно глубоким летом, и это были настоящие спектакли – от чёрного бархата к синеве, к лиловой мгле и затем к сияющим розам.

Что говорить, мир, отражаемый зеркалами, был прекрасен!

Но эти пустые стёкла – они ничего не запоминали, ещё новости.

Маленькое зеркало в углу тоже получало свою долю света и тьмы, в нём мелькали клочки, блёстки и детали нижней части жизни – сверкающий обод велосипедного колеса, качающееся надутое днище сумки, порхнувшая из рук газета, быстрые каблучки, тяжело прыгающий резиновый колпачок костыля.

И то хорошо.

Мало, видимо, ему было надо.

Тем не менее какая-то тайна заключалась в том, что хозяин берёг это ничтожество и каждый раз предостерегал Кувшиню, чтобы она аккуратно обращалась именно с данным объектом. Чтобы ни в коем случае ничего не стряслось с тем в углу, с тем маленьким!

И он даже несколько раз лично протирал его, как глазик ребёнка, поджавши губы от усердия и заботливо скрючив руку. А Кувшиня покачивала головой: не беритесь за эту работу, ой не надо. Не для принцев это занятие.

Ясное дело, что толстая Кувшиня не очень любила данный мелкий предмет. Пшикнет жидкостью из флакончика, а протрёт кое-как – и зеркальце иногда слепло на неделю, особенно если хозяин уезжал по делам.

Но он возвращался и первым делом останавливался перед витриной, проверял, как протёрто и блестит ли содержимое его витрины – особенно то зеркальце заднего вида. И Кувшиня получала выговор и лезла протирать заново новоявленное сокровище, при этом она шептала что-то, пыхтя. Ей, понятное дело, было тяжело – аристократке и просвещённому человеку да заниматься уборкой! (Прежним королям она вроде бы приходилась десятиюродной кузиной.)

Конечно, среди обитателей витрины ходили всякие предположения.

Народ поговаривал, что Маленькое з. – это явно осколок какого-то большого и очень ценного зеркала. Может быть, царского… И что хозяин явно хочет его продать за большие денежки. То есть мало ли что в нём отражалось. Царицы, царевны! Убийства, мало ли.

Иначе что беречь такую мелочь!

Спрашивали Маленькое з. Оно не возражало, но и не говорило ничего конкретного. Напускало туману. Гордое слишком!

А то у кого-то рождалось мнение, что у него есть какие-то свойства. Что оно якобы древнее и, грубо говоря, волшебное. Магическое…

И не раз всё население витрины приступало к нему с вопросом: да или нет. Однажды получился ответ «Да».

– Да?!

А в чём заключается, осторожно стали спрашивать дальше. В чём?

Ответа всё не было.

Малого гордеца называли Гением, в шутливой форме, конечно.

– Эй ты, Гений! Опять ни шута не видишь? Не помыли тебя?

– Ах оставьте его, он Гений! Как он отразил резиновый сапог!

– Он у нас по подробностям. О, о, прославь собачий хвост! Смотри, пакет с мусором понесли! Это твоя тема!

И так далее.

Но однажды из угла витрины донеслось что-то.

– Алё, мы не слышим! Повтори, Гений!

Он проговорил что-то типа «Я могу остановить».

– Можешь остановить что? – последовал законный вопрос.

– То, что надвигается, – прошелестело из угла.

– Ну и что?

– И тогда я погибну, – тихо сказал этот Гений.

Гибели боялись они все, и каждый знал, что зеркала умирают. Пятнышко, второе, тёмная полоска – и дело пропало.

Все они при этом предчувствовали чужую кончину (и ревниво следили за приметами), однако совершенно не верили в свою.

Поэтому они развеселились и дружно сказали то, что обычно говорят в ответ на такие заявления:

– Ты ещё всех нас переживёшь!

– Маленькое живучее большого, – вздохнуло Среднее зеркало, которое претендовало на первенство, потому что было без единого изъяна, и считало, что рама ещё не значит ничего.

– Да ну! Гений, не бойся, тебе сделают новую амальгаму! И вперёд по кочкам! – сказало одно Среднее з. с пятнышком, которое верило в оживление с помощью операции.

Большое з. трагически молчало. У него имелась уже тёмная полоска. Но оно надеялось на свою прекрасную раму и на то, что мы достойны реставрации в первую очередь.

– Да нам всем тут без исключения должны сделать новую амальгаму! – сказало оно наконец.

– Да, и тогда нас наконец купят! – вырвалось у Среднего з. с пятнышком.

(Витрина подозревала, что никто и никогда не интересовался ценой на зеркала, потому что они все были старые. Старое никому не нужно! Сейчас мода на новое!)

– Да некоторым и новое покрытие не поможет, – проскрежетало одно кривоватое зеркало по прозвищу Дядя Свист.

Все довольно посмеялись, имея в виду самого Дядю Свиста, и замолчали, отражая мокрую ночную мостовую, сверкающие лужи, мелкие снежинки и тёмные дома.

Зеркала, разумеется, чувствовали, что если бы не хозяин, то никто бы и не поглядел в их сторону. Это только он обожал старые вещи, свою коллекцию древностей. И он ценил именно знаки времени, муть, пятна, царапины.

Ещё бы, это ведь были следы жизни его предков-королей!

Но он один был таковский, подслеповатый чудак.

И у него не было денег на реставрацию. Видимо, поэтому он не раз говорил, что в старой вещи всё должно быть подлинно.

Ведь некоторые покупатели отдавали вещи в реставрацию – купленные тёмные картины, фарфоровых кукол с сомнительно поцарапанным цветом лица и со слегка побитыми носами, потёртую мебель.

Такая была мода – улучшать. Чтобы было старое, но новое. А хозяева города вообще не церемонились с древними домами и сносили всё подряд.

Всё выходило из рук ремонтников в возмутительно новеньком виде, якобы старые здания с пластиковыми скульптурами, блестящие, светлые, как облитые клеем картины, куклы с абсолютно розовыми лицами в цветущем состоянии, чисто как витринные манекены.

Это была трагедия, которую могло исправить только время в виде трёхсот последующих лет. Или немедленное землетрясение (или приезд на дачу на летние каникулы пятерых внуков с друзьями).

Но мы ещё не сказали о главной любви зеркал.

Рыжая Крошка была внучкой хозяина. Её ещё звали Маленькая Принцесса. Родители её, врачи, трудились в дебрях Африки, а девочка жила с дедом. Она бегала в школу, трудолюбиво ходила в музыкалку со скрипочкой и огромной папкой – и каждый раз мимо витрины. Зеркала любовно повторяли её золотой шлем, машущие веера розовых пальчиков, блеск синих глаз.

– У нас, когда я жил у старых хозяев, у королей, был огромный сад, – говаривал Дядя Свист, любовно провожая всей своей поверхностью вихрь по имени Рыжая Крошка, – и этот сад было видно в окно. Там зрела малина.

– Ну и что ты этим хочешь сказать? Где логика? – вопрошало придирчивое Кривоватое зеркало.

– У неё рот как ягода, вы обратили внимание? Как три ягоды малины.

– Ну ты поэт, Свист! – хихикало Кривоватое з. – Влюбился?

– У меня нет души, – серьёзно отвечал Дядя Свист. – А то бы да.

Вообще все зеркала любили Рыжую Крошку, но страсти достигли накала в особенности в тот момент, когда она выпросила у деда одно старое венецианское зеркало и его долго снимали с крюка, переполошили всю витрину, оно плакало от счастья, запотело. Его провожали общими криками зависти, которые звучали как «Ну, старик, поздравляю!» и «Мы тебя ждём всегда, имей в виду!». Последнее напутствие было такое: «Когда разобьёшься, всё равно возвращайся – склеим!»

Венецианца унесли наверх, в прекрасную домашнюю жизнь, отражать принцессу, Рыжую Крошку, все закаты и рассветы её шестнадцати лет.

А у зеркал появилась робкая мечта когда-нибудь тоже пригодиться девочке. Они иногда видели сны о втором этаже, о маленькой спальне с фортепиано.

– Ну и вот, и снится мне второй этаж, – как обычно, начинал Дядя Свист, а его перебивали.

– Где его там повесили, ты не рассмотрел?

Они спрашивали его якобы заботливо, а на самом деле завистливо:

– В прихожей? Там же темно!

Рыжая Крошка была всю свою жизнь, от колясочного периода, когда они видели разве что её крутой лобик и золотую кудрявую макушку, и то эту честь имели только маленькие зеркала понизу, – итак, она всегда была любимейшим объектом изображения тридцати стеклянных живописцев и их общим сокровищем, даже тогда, когда она начала взрослеть и предпочла им всем мутноватого венецианского аристократа.

Итак, однажды вечером толпа зеркал молчала, провожая позднее такси.

Шестьдесят стоп-сигналов были трудолюбиво отражены и исчезли.

Вдруг витрина вздрогнула.

Ничего не отразилось в ней, только какой-то сгусток непрозрачной тьмы смазал сверкающие поверхности, убрал в этом месте ночной блеск, мокрую мостовую, свет фонарей.

Одно мгновение – и всё вернулось.

Что это было?

Большое зеркало по прозвищу Псише, ощущая боль в старом затемнении и зуд на том месте, где возникало ещё одно, новое, сказало:

– Никто ничего не заметил.

– Я, – ответил из угла Гений, хотя его никто не спрашивал.

– Ему видно всё, – откликнулся Дядя Свист. – Но частями.

– Ты тоже ничего не видел, – повторило Псише. – Понятно?

Все помолчали.

– А что, что-то произошло? Случилось? – вмешалось Кривоватое з.

Средние заверили, что ничего.

Гений сказал:

– Это прошло одиночество. Я его знаю триста лет.

– Да, – поддакнул Дядя Свист. – Прошла гибель.

Гений тихо продолжал:

– Оно вышло на охоту.

– Я боюсь, – сказало Среднее з. с пятнышком.

– Оно охотится за живым существом, не бойся, – отметил Дядя Свист. – Мы неживые.

– Мы не мёртвые, – откликнулось Псише, – но нас это не касается никак. Мы ничего не принимаем во внимание.

Дядя Свист помолчал и вдруг заволновался, чего с ним раньше не было:

– Сто лет назад оно выбрало ребёнка. Знаменитое исчезновение девочки. Судили невинного прохожего и казнили. Мои хозяева оставили газету на столе. Я висело против окна и всё отражало. Я могло бы быть свидетелем, но мы не храним отпечатки.

– Не надо, не надо об этом, – залепетали зеркала.

Дядя Свист продолжал:

– Девочка шла по улице с няней, одиночество пролетело. Ребёнок исчез навсегда. Няню тоже судили и отправили на каторгу. Хозяева потом говорили, что няня там умерла.

– А что ему надо? – спросило Среднее с пятнышком.

– Ему нужно самое лучшее. Оно то, что берёт навеки и никогда уже не отдаёт.

– У него много имён, – откликнулся Гений.

– Зависть к живому, – пояснил Дядя Свист.

– Смерть? – бесстрастно спросило Кривое з. с пятнышком.

– У него много имён, тебе сказано, – повторил Дядя Свист.

– Мы не должны ничего запоминать, – громко произнесло Псише. – Нас ничего не касается. Дядя Свист, мало тебе одного пятна?

Но Дядю Свиста было уже не остановить:

– Ты, Гений, я что-то слышал о тебе.

– Да, – откликнулись из угла.

– Я слышал о тебе примерно в то же время. Что только ты один мог. В тот самый момент.

– Да, – прозвучало снова.

– А где ты был?

– Меня отдали в ремонт и положили лицом вниз.

– Понятно, – задумчиво сказал Дядя Свист. – Погоди. Ты был на «Титанике»? Когда одиночество налетело на корабль?

– Нет, я был далеко.

– Хотя да, если бы ты там был… Тебе что-то вообще удавалось?

– Не думаю. Не уверен.

– Ты не хочешь говорить, да?

Молчание было ответом.

– Конечно, если тебе удавалось кого-то спасти, то спасённые так и не узнали, что им угрожало. Погоди, но ведь ты тоже должен был бы погибнуть?

– Примерно так, – еле слышно откликнулся Гений.

– Но ты здесь. Значит, ты никого не спас.

Что-то неразборчивое прошелестело в углу.

– Что ты сказал? Меньше? – переспросил Дядя Свист. – Ты становился меньше?

Гений не отвечал.

– Мы зеркала, – произнесло Псише как заклинание. – Мы отражаем, и мы ничего не пропускаем внутрь. Мы ни на что не реагируем.

Прошёл бездомный старик с большими сумками. Он еле волок свои истощённые ноги. Зеркала подробно его проводили к ближайшей помойке и отпустили с миром.

– Маленькое трусливенькое, – сказал Дядя Свист неизвестно кому.

Вскоре началось представление под названием «Восход солнца», и вся сияющая компания за стеклом витрины дружно отпраздновала это событие, чтобы затем провести сеанс под названием «Утро городской улицы».

– О, если бы мы могли записывать всё, что видим, – мечтательно произнесло Кривоватое зеркало, – а затем воспроизводить запись. Как это было бы полезно!

– Конечно! – встрял Дядя Свист. – У тебя все башни – пизанские! Все люди – косые инвалиды! Мастер кривых полурож!

– Это юмор или ты не соображаешь? – возразило Кривоватое. – Это мой тип отношения к жизни. Я всё вижу слегка не так. А вот большое зеркало – оно очерняет действительность. У него тёмные пятна! А Гений вообще ничтожество, у него и собственного взгляда нет.

И потекло обычное заседание Отражателей Реальности: перекрёстные обвинения, слово для защиты, попытка примирить стороны. Но внешне всё выглядело очень достойно – зеркальный блеск, движение улицы, повторенное до тридцати раз, никому нет отказа, каждый прохожий имеет право видеть себя, а для цветовых эффектов мимо проезжают разнообразно окрашенные машины.

И вдруг всё прекратилось. Зеркала временно ослепли, изображения на них смазались, стёрлись, превратились в ничто. Никто этого не заметил, кроме самих зеркал.

Псише сказало:

– Оно ищет.

Кривоватое з., оскорблённое всем предыдущим разговором, ляпнуло:

– Оно ищет, наверное, Рыжую Крошку.

– Ты! – прикрикнул на него Дядя Свист, но было уже поздно.

Невидимое придвинулось. Снова будто вазелином мазнули по стеклу. Потом всё восстановилось. То невидимое, что уничтожало изображение в зеркалах, оно не могло, как видно, долго стоять на месте.

Стало быть, начались новые времена.

В округе шныряло голодное Одиночество, и нельзя было вслух произносить имени Рыжей.

Все обрушились на Кривоватое зеркало, которое от обиды хихикало и притворялось дураком.

– А пчу? А пчему нельзя её называть? А если я хочу? У нас свобода слова! Террористы вы!

Пока наконец Дядя Свист не сказал:

– Оставьте его в покое. Кривое не такое дурное, как кажется.

– Прям, – на последнем взлёте гордости возразило Кривое, однако замолкло наглухо.

– Оно караулит, оно караулит, – всё равно шелестели ему зеркала. – Не надо, не надо было произносить.

Кривое наконец запотело и потекло слезами.

И тут в самый разгар трагедии из дверей магазина выскочила Рыжая Крошка, тряся своими тёмными кудрями.

На ней была клетчатая школьная юбка, короткий пиджачок и новые огромные ботинки, которые делали её похожей на длинноногую муху.

Псише с удовольствием повторило этот незабываемый образ в полный рост (Рыжая Крошка всегда охотно ему позировала), а остальной зеркальный хор подхватил сюжет, и его участники воспели кто что мог – кто подошвы, кто пиджак, кто скрипку, разложив её на десять граней.

Гению обычно доставалось откликнуться на нижнюю часть папки для нот, но на сей раз только край юбочки трепыхнулся в нём и исчез.

Крошка помахала деду сквозь витрину (целые россыпи розовых вееров отразились в зеркалах) и помчалась со своей скрипкой в школу.

От волнения зеркала немного дрожали (или это прогрохотал мимо очередной мусороуборочный танк).

И тут опять наступила слепота, которая длилась мгновение.

Это Одиночество просквозило мимо в своих жадных поисках.

Оно имело возможность найти жертву в любом месте, в том числе и здесь, – и витрина ничего не смогла бы с этим поделать, однако зеркала трепетали. Кривое з. плакало уже откровенно (жалело себя).

И в этот момент прозвучало:

– Рыжая Крошка прекрасней всего, что есть на свете!

Они едва не раскололись от ужаса.

– Кто? Что? Зачем? – зазвенели стёкла.

– Дурак! Гений – идиот! – рявкнул Дядя Свист.

– Ни Венеция, ни Венера, ни Нефертити, ни все красавицы мира, ничто не сравнится с Рыжей Крошкой!

Это вещал Гений. Это говорил он, тихоня, вечный молчальник.

– Зачем? – тоскливо забормотали зеркала. – Не надо, не надо произносить!

– Она скоро появится здесь, потому что, по-моему, она забыла ноты! – продолжал Гений своим громким глуховатым басом.

– О, о… Зачем?.. Предатель… Молчи, дурак, убьём… Что ты делаешь?.. Вот вам и Гений… А вы валили на меня… А я всегда знал, что он такой… Он сошёл с ума! – звенело в витрине.

– Она скоро вернётся! – трубил Гений.

Дважды промелькнуло взбудораженное Одиночество, дважды всё погружалось в мгновенный сон.

– Вот она идёт, я сейчас её отражу! – из последних сил крикнул Гений. Он весь дрожал. Стекло витрины звенело.

– Гений, это злодейство, – перебил его Дядя Свист. – Это предательство!

– Вот она! Смотрите! Вот! Тут! – хрипел Гений.

В этот момент Одиночество всей своей безымянной массой встало в зеркалах витрины и даже как бы нагнулось всмотреться, откуда идёт этот голос, – и жизнь ушла, как бы выпитая со стеклянных поверхностей. Не было ничего.

Однако прошло время – и зеркала стали оживать. В них снова заиграл свет, снова отразились машины, люди, облака.

Крошки не было. Она исчезла.

Зеркала всё поняли.

Они запотели, по их стёклам, драгоценным, старинным, поплыли дорожки слёз. Жизнь затуманилась, перестала двигаться и сверкать. Порча надвигалась на хрусталь, на деревянные резные рамы. Старые зеркала источали влагу.

В витрину изнутри заглянула встревоженная Кувшиня, позвала хозяина. Они вдвоём стали вносить зеркала в дом, потом пытались заделывать какие-то подозрительные щели в оконном стекле.

Зеркала неудержимо плакали. Кувшиня протирала их, выжимала тряпочку и снова протирала – и всё без толку.

Пока вдруг у витрины на улице не остановился хрупкий силуэт, осенённый кучей тёмно-красных кудрей, и пять длинных пальцев не выбили на стекле лёгкую дробь!

– Деда! Привет! Чё случилось? Кувшиня, что с тобой?

– Не Кувшиня, а Графиня, – привычно поправил её дед.

Зеркала тут же быстро просохли, опомнились, у них закружились от счастья отражения – вот потолок магазина, вот стены, битком забитые шкафчиками и полками со всякой ерундой, вот дорогая Графиня, вот любимый хозяин, который радостно машет в сторону двери, вот принцесса Рыжая Крошка, которая ворвалась в магазин со своей скрипкой и завопила:

– А я ноты дома забыла! Играла по памяти!

Графиня ахнула:

– На экзамен без нот??? Сумасшедшая!

– Три с плюсом! Вот! Закончила, всё! Ур-ра!

– Жива, жива, – пели зеркала.

Все, кроме одного.

Гений остался лежать в своём углу кучкой пепла с крошечным кристалликом внутри.

Вскоре переселенцев протёрли насухо и повесили по местам.

Там-то всё и обнаружилось.

Большое Псише сказало, как отрубило:

– Гений не выдержал своего предательства.

– Да, да, – откликнулись, сверкая от счастья, остальные.

Ведь произошло чудо: о них позаботились, их приглашали в гости в дом – целое приключение!

А Дядя Свист после долгого молчания вдруг сказал:

– Ну нет. Ну уж нет.

– Почему нет? Да и да! – решительно ответило Псише.

– Я говорю нет, не предательство.

– Докажи! – вякнуло Кривое з. У него снова появилось право голоса. Рыжая Крошка спаслась!

– Гений остановил его. И погиб. Уменьшился до точки.

– Остановил кого? – спросило Кривое з. недоверчиво. – Мы, зеркала, вообще можем останавливать всех прохожих.

– Он остановил того, у кого много имён, – отвечал Свист. – Поймал его на приманку. Заставил стоять и смотреть. Заставил отразиться в себе.

– Подумаешь! Все останавливаются и смотрят. Я тоже могу заставить любого! – не унималось Кривое з.

– Тот, у кого много имён, должен быть всё время в движении. Таков закон. Он налетает, как вихрь, и не останавливается.

– Гений был такой маленький, он бы не смог поймать Одиночество, – возразило Псише. – Даже я не в силах было бы его отразить полностью. Есть, конечно, очень большие зеркала. В Зимнем дворце. Да и то сомневаюсь.

Все уважительно закивали. Царские дела!

– Гений знал свою силу. Он уже не раз использовал её и потому стал таким маленьким. А тут он отразил того, у кого много имён, и совсем погиб, – продолжал Дядя Свист. – Помните, он сказал: «Я могу остановить»?

– Мало ли кто что говорит! – ядовито ответило Кривое з. – Я тоже много чего говорю, но это ведь ничего не значит! У меня, ребята, не было никакого желания предавать Рыжую Крошку! Так просто, на язык попало! Я и ляпнуло! А вот Гений – это да. Он специально!

– Он неоднократно спасал, я теперь понял. И теперь исчез, – настырно твердил Дядя Свист.

Все на всякий случай закивали, но они быстро должны были обо всём забыть. Зеркала, они такие!

А Гений, обратившийся в тусклый холмик стеклянной пыли, лежал в витрине.

Дядя Свист потом молчал целую неделю.

Что может зеркало? Поплакать, и всё.

Семь закатов, шесть рассветов встретили и проводили бедные зеркала и несчётное число машин и прохожих отразили.

Кучка пыли и есть кучка пыли.

Так всё и оставалось до первой уборки, и Кувшиня вымела непрошеный мусор веником на совок, удивившись при этом, как этот пепел попал в витрину, если здесь убирают каждую неделю.

Про Гения она не вспомнила.

Затем путь его был таков: Кувшиня понесла пыль прямо в совке в бак для мусора в подворотню, но тут закрутилась маленькая буря, и с совка всё смело подчистую.

Крошечный кристаллик взметнулся вместе со стеклянной пылью и улетел.

Кувшиня пожала плечами и удалилась в магазин.

Облачко пыли полетело над улицей и было втянуто вентилятором в некоторое помещение, где работал стеклодув.

Там мастер как раз собирался варить стекло.

Облачко пыли остановилось около мастера, и тут мастер громко, из глубины души чихнул – и пыль, бешено закрутившись, осела в ёмкость, где уже было всё приготовлено. Последним, упав, тонко звякнул некий кристаллик, а мастер зажмурился, никуда не глядя и ничего не видя, и тут же загрузил ёмкость в печь.

И в результате три часа спустя он неожиданно для себя сварил ровную, как зеркало, плитку хрустального стекла.

Ему редко выпадала такая удача. Почти никогда.

Оставалось нанести на поверхность серебро, так называемую амальгаму, чтобы зеркало могло отражать мир.

Мастер покачал бородой и ударил себя кулаком по колену, так он был доволен!

Стекло и серебро – вот и засияло новое зеркало.

Это было новое зеркало, разумеется. Но оно было какое-то странное. Тёмное и глубокое, как старинное.

Квадратное и немаленькое. Тяжёлое.

Его непонятно почему купил один суровый старик, по профессии главный врач, и повесил в раздевалке своей детской поликлиники.

Там оно отражает бегающих детей и солидных подростков, а также младенцев, их курточки, шапки, щёки, носы; в зеркало также озабоченно заглядывают мамаши.

И когда-нибудь туда обязательно придёт одна рыжая молоденькая дама с младенчиком.

Зеркало знало, что эта встреча произойдёт зимой, на Рождество, и в вестибюле будет стоять нарядная ёлка, и всем будет некогда – но детей надо же приносить к врачу, когда им исполняется ровно месяц. Так полагается! Хотя бы просто чтобы показать, что у нас растёт за чудо.

И Рыжая Крошка остановится перед отражающим стеклом, стараясь одной рукой поправить кудри (другой рукой она будет крепко держать совсем маленького человека).

И зеркало радостно засияет.

Принц с золотыми волосами

Жил-был принц с золотыми волосами, вернее, он родился-то лысым, как большинство детей, и никто не знал, что к году у него появятся золотые кудряшки.

А когда они появились, королевская семья была оскорблена: откуда у мальчика рыжие волосы?

Были исследованы все королевские хроники, все портреты царствующей семьи отца (мать не принималась во внимание, мать, молоденькая королева, происходила из далёкого, за горами и морями, захудалого государства, оттуда и почту-то не брали и туда не передавали, а королеву привезли, как водится, по портрету в виде самой красивой девушки мира, что, в конечном итоге, ни к чему хорошему не привело, об этом давно предупреждали все дамы королевства: руби сук, да по себе).

Короче, рыжих в роду не было, рыжим оказался только королевский гонец, который однажды привёз с войны в подарок юной королеве полкило апельсинов от мужа, трофей.

Гонец побыл во дворце один день и одну ночь, а потом снова отправился на войну, везя королю ответный дар жены – кошелёк, сплетённый ею из собственных кудрей.

Этот рыжий гонец с войны так и не вернулся, то ли его убили, то ли что, а вот король благополучно пришёл домой с поля боя довольно скоро после апельсинов, и сынок у него родился вроде бы вовремя – и вот теперь, когда мальчику исполнился ровно год и его вынесли к гостям по случаю дня рождения, выяснилось, что наследный принц – рыжий, как тот королевский гонец.

Короче, никто не стал ничего скрывать, дамы сказали своё слово, что чёрного кобеля не отмоешь добела, и к юной королеве явился новый гонец, теперь уже лысый, и он прочёл ей какой-то документ с печатью.

А королева как раз кормила наследника престола и была так занята, что ничего не поняла, но её вытолкали взашей вместе с её пащенком и из дворца, и из города, хорошо не казнили, сказали дамы.

Короля нигде не было видно, и молоденькая королева пошла от городских ворот куда глаза глядят, вернее, по направлению к горам – там, за горами, лежало море, а за морем находился город Н., где остались жить престарелые родители изгнанницы, король с королевой.

Спускался вечер, и в сумерках волосики маленького короля засветились чистым золотом, и при этом слабом освещении королева несла своего ребёночка всё выше и выше в горы.

А когда она устала, то нашлась и пещера, где оказалось сухое сено, и там мать с сыном и заснули.

Ночью ей снились чудеса: то ли белки шмыгают вокруг, то ли зайцы, но она так устала, что не могла открыть глаз, а утром она, причёсывая сына, обнаружила, что у принца была отрублена прядка волос, один локон, причём очень грубо, как бы ножом.

Королева, девушка умная в свои семнадцать лет, быстро смекнула, о чём идёт речь, и сказала вслух:

– Если вы отрезали у моего сына три грамма золота, то по крайней мере дайте нам поесть!

Тут же из стены вывалился камень, и в образовавшейся дырке оказалась крошечная миска с горячим гороховым супом и в ней очень маленькая ложечка, как для соли.

Королева поблагодарила пещерных жителей, белок или зайчиков, за горячий суп, всё съела сама, сына покормила молоком и отправилась дальше с ребёнком через горные перевалы к морю.

Больше она не устраивалась спать в пещерах, предпочитала укладываться днём, а шла ночью, при свете золотых волос своего мальчика.

Она резонно опасалась, как бы неведомые горные жители не обрили налысо её ребёнка за мисочку супа.

Питалась королева ягодами и дикими грушами, которых много росло при дороге.

Когда они вышли к морю, был уже вечер.

Королева села на берегу, и они с принцем стали смотреть в синюю морскую даль и слушать рокот и плеск волн.

Королева рассказывала своему сыну о том, что на другом берегу их ждут бабушка и дедушка, а мальчик весь светился от золотых волос, чем ближе к ночи, тем сильнее.

На этот свет приплыл рыбак на лодке.

Рыбак во все глаза смотрел на маленького сияющего ребёнка и ничего не мог понять.

Он спросил у королевы, откуда они здесь, и королева ответила, что приходится ждать попутного корабля в город Н.

Рыбак предложил довезти их на лодке до ближайшего города А., где есть всё-таки пристань, и уж там можно будет найти попутку, а то здесь сидеть всё равно что ждать морковкина заговенья.

Королева согласилась, рыбак грёб два часа, неотрывно глядя на ребёнка, и уже в полночь, при свете золотых волос принца, мать с сыном были приведены в хижину рыбака и уложены спать на коврик в углу.

Утром рыбак убежал чуть свет и стал ломиться в полицейский участок, крича, что он нашёл ребёнка с сиянием вокруг головы и что надо немедленно его задержать вместе с матерью, а то будет как в прошлый раз, люди взбунтуются и решат, что пора всех судить последним судом.

Рыбак знал, что говорил, поскольку, когда один пришлый человек соорудил себе крылья и взобрался на башню, чтобы полететь, жители города приняли его за ангела, возвещающего Страшный суд, и начали, не ожидая этого события, громко жаловаться на судей, полицейских и членов королевского совета и потом, плача и крестясь, поползли на коленях почему-то к городской управе.

Рыбак-то был среди бунтующих, кричал о своих бедняцких обидах и получил два года каторги, где перевоспитался, потому что его обещали в следующий раз живьём подвесить за шею.

Также рыбак подписался под обещанием, чуть где появятся опять крылья, бежать в полицейский участок – что он и сделал.

Но тем временем мамаша рыбака, не подозревающая о его ночных приключениях (рыбак не рассказывал маме ничего, боясь её болтливого языка), – эта мать увидела утром очень красивую девушку с рыжим младенцем, которые умывались у бочки во дворе, и немедленно выгнала их из дому, так как не хотела, чтобы сын женился на бабе с ребёнком, – известно, что не свой сын может вырасти бандитом. Такие случаи бывали.

Она была мудрая.

У неё у самой сын вырос при постороннем папе и, как результат, посидел в тюрьме.

Короче, королева с принцем пришли рано утром на берег моря и там укрылись под скалой и целый день то спали, то мать купала мальчика, то они играли в песке, искали раковины; есть было нечего, однако вечером ребёнок засветился с новой силой, и мать спрятала его под скалой, чтобы с берега было не видать.

Однако с моря приплыла шлюпка с матросами, как на свет маяка, и к скале подошёл бравый капитан в фуражке.

Он осведомился, чего здесь ждут эти милые люди, услышал, что они хотят попасть в город Н., и предложил свои услуги, то есть собственный корабль.

Разумеется, капитан этот уже знал про то, что здесь по всему городу целый день искали пришедшего наконец судью в виде ребёнка, испускающего неземной свет.

И были подняты на ноги полиция, армия, авиация и морской флот, и именно капитан лично возглавил поиски со стороны моря.

Однако, увидев младенца и его мать, капитан решил пожалеть их и пока не выдавать; люди ведь гораздо умней, чем мы о них думаем, особенно когда речь идёт о деньгах.

Капитан погрузил драгоценных пассажиров в шлюпку, предварительно посоветовав матери накрыть голову ребёнка, имея в виду болтливость гребцов.

Затем пассажиры были помещены в хорошую каюту, к ним был приставлен матрос с пулемётом и слуга с горячим питанием, и после небольшого перехода корабль пришёл в соседний город Б.

Тут капитан отправился при кортике и орденах на переговоры в передвижной цирк шапито, откуда к вечеру приехал вполне закрытый фургон для перевозки тигров, снабжённый крепкой клеткой внутри.

И поздно вечером в сопровождении вооружённых до зубов матросов мамашу и её рыженького в платочке на голове перевели по трапу в фургон и там заперли.

Королева ничего не поняла, но в темноте принц по своей привычке освещать всё вокруг засиял, и обнаружилось сено в углу и большая миска с водой, а запах стоял как в свинарнике.

Королева села с ребёночком на сено, фургон тронулся, и началась какая-то дикая жизнь.

Сына с матерью в клетке поместили в слоновнике, туда им ставили миску с горячей похлёбкой два раза в сутки, а вечером подтаскивали другую клетку в виде повозки, на королеву накидывали белую простынку, укрывавшую все её лохмотья, а ребёнка, наоборот, требовали раздеть догола – и в таком виде их транспортировали на повозке по коридору прямо в шапито; на арену, где музыка начинала играть как бы мессу (вступал аккордеон), королеве шёпотом приказывали встать и нести (как бы) зрителям голого ребёночка, затем наступала полная тьма, и рыжий принц начинал, по обыкновению, лучиться светом, озаряя сиянием своих волос мать и часть повозки, и многие в публике начинали плакать и прижимать к себе своих детей.

Потом всю эту интермедию увозили до следующего вечера, а королева выполняла всё, что ей приказывали: она понимала, что, если сопротивляться, наймут другую мамашу, более способную играть эту роль.

Кормили её ужасно, тем же, чем кормили обезьян в соседней клетке, но лучше, чем слона в углу: тот питался сеном.

Королева, однако, заставляла себя есть эти размоченные в воде корки и горячие капустные листья, потому что она кормила принца своим молоком, и надо было держаться.

Ребёнок, кстати, подружился со всеми – и с обезьянами, и с попугаями, и даже с дальним слоном, и ночью в помещении было спокойно и радостно – из-за слабого сияния, исходящего от волос ребёнка, звери и птицы выглядели здоровыми и упитанными.

Так же они выглядели и на арене, и цирк процветал.

Но в особенности он процветал из-за последнего аттракциона с королевой и принцем.

Между тем пришло время убираться вон из города, потому что слух о светящемся младенце распространился повсюду, и в цирк начали стекаться совсем не те зрители – они не обращали внимания на танцы обезьян и шутки клоунов, не смеялись, не покупали мороженое, никому, идиоты, не хлопали, а только ждали момента, когда вывезут повозку с матерью и ребёнком.

Тут они начинали тихо петь и плакать, а что это такое, когда тысяча человек тихо поёт, – это же волосы встают дыбом у администрации.

Были построения в стройную процессию на коленях с попыткой выползти прямо на арену.

Начались также частые осады слоновника с принесением под его стены больных и с криками «благослови!».

Полиция поставила своего человека, который скоро разбогател, разрешая некоторым целовать доски стен слоновника.

Этот пост быстро стал постом номер один города, и полицейские по собственной инициативе сменяли друг друга каждые два часа, правда, эта смена караула происходила безо всякой помпы, потому что есть хочется всем и тут не до маршировки.

И когда цирк тронулся уезжать, были наняты лиловые береты с автоматами и броневик.

Директор и капитан корабля лично посетили слоновник и стали спрашивать мамашу рыжего ребёнка, какие города она бы хотела посетить, кроме А. и Б.

И нет ли у неё где знакомых и родственников, которые могли бы ей как-то помочь.

Королева быстро сообразила, о чём идёт речь, и повела разговор как настоящая партизанка или разведчица.

Она охотно рассказала, что дальше начинается её родина и в городах В., Г. и дальше по алфавиту у неё живут знакомые и друзья, а родственники просто везде, только в городе Н. никого не осталось: там только могилы, которые она и собиралась посетить, дедушкина и бабушкина.

Но очень хочется – теперь уже – оказаться среди родных и близких, они прекрасно знают и любят её и её сына, и у всех есть их фотокарточки и даже видеозаписи.

И цирк будет переполнен везде только за счёт знакомых, будут большие сборы. Но в городе Н. она этого не гарантирует.

Тут капитан и директор как-то понимающе кивнули, даже не глядя друг на друга, как будто им в голову пришла одна и та же мысль.

Короче, через несколько дней на рассвете цирк снялся с насиженной стоянки, оставив после себя спящих у кассы (теперь запертой) паломников с котомками, затоптанную землю, ямы на месте столбов и груды мусора, – и броневик в окружении конных лиловых беретов и клеток со зверями, а также фургонов с артистами погрузился на корабль, чтобы отправиться прямиком в город Н.

Королеву там снова поместили в наспех сколоченный слоновник, но она уже знала, что находится в родном городе, потому что, когда их повели по трапу на берег, она, несмотря на накинутую на голову простыню, умудрилась увидеть пляж под ногами с разноцветными камушками – агатами, аметистами и чёрным янтарём: такой пляж был только в её родном и любимом городе Н.

Здесь жили её старенькие сорокалетние родители, которые пролили много слёз, когда заморский король, угрожая войной и разорением их цветущему государству, потребовал отдать в жёны его сыну принцессу, поскольку о ней шёл слух как о самой большой красавице мира, а чем обычно занимаются короли – они улучшают и улучшают свой род, стремясь, видимо, вывести особую породу самых красивых, самых умных и самых богатых собственных детей.

Правда, по справедливости надо сказать, что к этому стремится весь человеческий род, все семьи надеются на выведение особо ценной породы детей.

И вот у стареньких родителей – королей города Н. – как раз и вывелась такая дочка, и воинственные соседние короли решили, что раз им самим не везёт (их сын родился слишком задумчивым), то надо снова и снова улучшать породу!

Что опять-таки не принесло счастья, родился почему-то вообще рыжий наследник.

Вот с такой историей замужества королева и вернулась в свой родной город Н.

Итак, наша пленная красавица сидела снова в клетке вся в лохмотьях и ела два раза в день корки и щи из капустных листьев.

А ребёнок ласково сиял, разговаривая с попугаями и обезьянами на их языке, чем очень веселил уборщицу, женщину тёмную и неуклюжую: она смеялась, только если видела, как кто-то упал и разбил бутылку или (что ещё лучше) корзину яиц, и ещё она смеялась над дураками, к каковым причисляла и маленького принца: «Ну, малахольный, – говорила она, – чистая обезьяна».

Всё жалованье этой несчастной уборщицы уходило на вино, а питалась она, отбирая лучшие куски из звериного корма и варя себе каждый день что-нибудь в котелке на костре.

Ворчала и ругалась она без передышки, и только при виде маленького принца она начинала смеяться, указывая на него пальцем, и даже иногда давала ему морковку или репку из своих запасов.

Причём главной мечтой уборщицы было перейти в тигрятник, в соседний сарай, уборщица которого ходила всегда домой с полной сумкой мяса, как подозревала слонятница.

Поэтому слоновская уборщица регулярно шастала к директору и жаловалась ему на воровство тигриной уборщицы, которая, однако, тоже была не промах и дружила с секретаршей директора, а эта секретарша любила своих детей тоже не хуже других и обязана была их тоже кормить мясом, мясом и мясом, как будто растила из них хищников.

Таковы были все эти закулисные интриги, и королева каждый день выслушивала уборщицыны крики и проклятия и искренне её не любила, хотя та и рассказывала ей в своё оправдание ужасающие истории о пропавшем муже, о том, как она одна воспитывала троих детей, и теперь им всем надо носить в тюрьму передачи.

Королева, хоть и не очень ещё взрослая, но много страдавшая, не выносила воров, хотя и понимала, что те крадут, потому что ничего другого не умеют делать, не способны.

А потом у них рождаются дети.

И приходится красть ещё и для детей.

И считается, что красть для детей – это святое.

Молоденькая королева решила составить план спасения.

Она понимала, что на арене цирка под белой простынёй никто её не узнает, тем более что директор приказывал каждый вечер до белизны пудрить её лицо мелом, а брови ей рисовать сажей, директор считал, что так и красивей, и дешевле, такой грим.

Поэтому никто в мире, даже мать с отцом, не смог бы узнать принцессу в этом белом, с грубыми чёрными бровями существе, похожем на привидение.

Надежда была только на единственного человека, который обслуживал королеву, – на уборщицу.

Однажды уборщица получила от королевы такое предложение: заработать себе на всю жизнь, то есть кучу золота, если она согласится принести карандаш с бумажкой и потом опустит в почтовый ящик письмо.

Уборщица долго терзалась, даже пошла было к директору, но секретарша, как всегда, её не допустила, и уборщица тогда решила: будь что будет.

Она купила на собственные деньги бумагу, карандаш и плюс конверт, всё это просунула в клетку и к вечеру опустила письмо в почтовый ящик, а сама, проклиная всё на свете, стала варить себе постные щи, предвкушая, как будет наказан директор, секретарша и тигрятница, дорвавшиеся до власти.

Однако результат оказался совершенно иной: во-первых, в цирк ворвалась королевская стража, мгновенно арестовала королеву с сыном, посадила их в фургон с надписью «Хлеб» и увезла в неизвестном направлении, а уборщица по глупости стала кричать про истраченные на карандаш и бумагу денежки.

И королева с ребёнком вместо королевского дворца были посажены в тюремный замок, в камеру без окна.

Во-вторых, уборщицу мгновенно выгнали с работы: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, особенно если это доброе дело делается без удовольствия.

Тюремщик, к которому попала королева с сыном, по своей лени принёс им обед только на второй день, да в первый день и не полагается, так как заключённые ещё не состоят в списках на питание.

Тем не менее тюремщик, войдя с фонариком и котелком в камеру, был поражён: в этом каменном мешке было светло!

Тюремщик, поставив на пол котелок с супом, уставился на эту странную парочку – ладно ещё девушка в белой простынке, худая и даже прозрачная, как привидение, это-то он видел неоднократно, – но вид золотой головы мальчика его просто потряс, тем более что тюремщик был, по обыкновению, пьян.

– Не волнуйтесь, – сказала ему королева, – просто такое дело, у мальчика волосы из чистого золота. Если у вас есть с собой нож, давайте я вам отрежу на пробу один клочок волос, отнесите его ювелиру, и вам хорошо заплатят.

Тюремщик, даром что пьяный, не решился доверить этой белой как мел девушке нож, а сам, собственноручно, криво и грубо отрубил у ребёнка большой локон, сунул его в карман и, шатаясь, убрался восвояси, не забыв запереть дверь.

Весь вечер он потом пил в кабаке, пропил все деньги, вырученные за золото, а наутро опять пошёл на работу в тюрьму очень злой.

Войдя в камеру, он обрезал у ребёнка с головы все его кудри, а поскольку мать начала кричать и плакать, он и у неё обрезал её длинную косу, бросил косу на пол и с проклятиями стал уходить.

Проклятия его были такие:

– Думаешь, тебе долго осталось жить? Да завтра тебя и казнят. Вместе с пащенком. Внизу, в львиной яме. Ты думаешь, тебя посадили по ошибке? Нет! Тобой занимаются очень важные люди, сама герцогиня! Её сын как раз троюродный племянник короля, он единственный наследник престола, а твои отец и мать больны, и они живут со скоростью год за один день, такие им дают лекарства, наш тюремный врач готовит, я всё знаю. Завтра же вас обоих казнят, а чего пропадать золоту? Я бедный заочник, студент университета, вынужден работать как каторжный, чтобы меня не отчислили. Работаю за одну зарплату в наше время, это надо подумать! Проклятая жизнь! И никогда не пиши писем королям, эти письма читают не они!

– Да ты что, студент, – сказала королева, – ты соображаешь? Тебе же привалило богатство на всю жизнь! У мальчика на голове волосы из чистого золота, ты сам убедился!

– Ну ладно. Мальчишку я не дам казнить, посажу его на цепь у себя в подвале, а вместо него возьму на улице первого попавшегося из коляски и выдам за твоего! Первый раз, что ли, – ответил пьяный тюремщик.

– Так дело не пойдёт, – ответила королева, – мой сын питается только материнским молоком, отсюда у него и золотые волосы. Ты это соображаешь, болван? Мы же короли!

– За болвана ответишь, – ответил тюремщик, качаясь в дверях. – Я и сам, придёт время, буду королевским судьёй, это я сейчас юрист-заочник. А то, что ты важная птица, это правда, слухи о вас ползут по всему побережью, даже готовится восстание в вашу защиту якобы от лица страдающего народа, но за всем этим стоит такой же, как я, заочник. И, может, вместо сына герцогини править будет этот лысый, они победят, и ваши кости вынут из львиной ямы вместе с костями других и соорудят мемориал…

Тюремщик качался, размахивал руками, и вдруг фонарик выпал у него из руки и погас.

Стало совершенно темно.

Мальчик если и светился, то очень слабо, как очень далёкое и маленькое созвездие Млечного Пути.

Тюремщик стал шарить, искать фонарик на полу, побормотал, лёг и вдруг громко захрапел.

Мама-королева схватила ребёнка, на прощание взяла горсть золотых волос из кармана стражника и пошла по коридору.

Мимо брели или маршировали какие-то люди, но никто никого не замечал, часовые лежали и храпели, то ли это был праздник, то ли обычное дело в городе Н., где король с королевой уже не правили, а герцогиня с сыном ещё не царствовали.

Ворота тюрьмы были приоткрыты, и королева вышла на площадь.

Стояла глубокая ночь.

Только в небе висела и светила маленькая, но очень яркая звезда, как лампочка на конце стрелы башенного крана.

Королева, разумеется, пошла к морю.

Звезда, как это водится, тронулась следом за ней. Звёзды всегда провожают человека ночью, куда бы он ни шёл.

По дороге они встретили маленькую процессию: два солдата, совершенно пьяных, вели в сторону тюрьмы мужчину и женщину.

Королева в свете звезды сразу узнала их: это вели её родителей. Отец с матерью шли как тени, худые и безмолвные, держась за руки.

Она решительно подошла к конвою и сказала:

– Ребята, хотите выпить?

Они остановились и замялись. Родители стояли дрожа.

– Я вижу, вы хорошие ребята, – продолжала королева, – идите в кабак, а я пока покараулю.

– А деньги, – хрипло сказал один, а другой откашлялся.