Kitabı oxu: «Омут небесный»

Şrift:

Глава 1

Степан Васильевич был не в духе. Утро началось с тяжелой головной боли, вызванной вчерашним обильным застольем и недосыпом. Свинцом давило в висках, бешено стучало сердце… «Не те уже года, — подумал он, — а ведь раньше мог целыми ночами…»

— Анна! — позвал он, стараясь придать голосу более жалостливый тон.

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появилась Анна Николаевна, дама лет пятидесяти в строгом домашнем платье, какое и подобало носить по чину жене уездного исправника.

— Аннушка, попроси врача приехать… Андрея Петровича. Скажи, дурно стало с утра, мигрень окаянная замучила, спасу нет…

— Еще бы она не замучила! Половину ночи сидели, гоготали да все былые свои дела вспоминали. Домашние вон не выспались все, глаза красные, как у крольчат. Все тебе, Степан, разгулья устраивать да меры не знать. Поостерегся бы уже в свои года с молодыми акцизными равняться…

— Да уж, не рассчитал сил своих, голубушка. Да и как откажешь, коли люди такие в гостях были?

— Не знаю, какие там люди у тебя были, еле спровадила, пока ты почивать изволил, развалясь в креслах. Сплошь подхалимы да пьяницы одни, лишь бы выгоду какую для себя получить да забот не знать!

— Ну, мы обсуждали дела славные, военные…

— Да знаю я, какие вы там дела обсуждали! Все твои истории знаю назубок, только бутыли успевали подносить... Думаешь, коли пару раз в атаку сходил да благодарности в Петербурге высочайшие получил, так можно всю оставшуюся жизнь на прежних заслугах почивать? Не сегодня-завтра все твои протекции прахом пойдут: либо в отставку тебя отправят, либо, не дай бог, душу Богу отдашь — думаешь, помнить кто будет? Это ты раньше лихой казак был, смерти не боялся, а сейчас чарку чаще поднимаешь, чем шашку! Чуть кольнет где — врача сразу подавай... Поди уже и на коне, чай, забыл, как ездить.

— Цыц, баба глупая! — стукнул по столу отставной старшина. — Молодой был, глупый, без роду без племени — вот и не боялся смерти, терять нечего было! Да вот давно поумнел — вон какое хозяйство нажил, любо-дорого посмотреть! — Степан Васильевич широким жестом указал на обстановку комнаты. — Энто я раньше с конем в поле под шинелькой ютился, а с годами уюта уже хочется: дом исправный, жену заботливую да детей толковых, чтоб нужды не испытывали... Дел стало больше, всякая малость хозяйского глаза требует да личного присмотра... А как смерти-то не бояться? Она ведь невовремя приходит — посему и держать все надо строго, в порядке! И не тебе решать и думать, что, где и как мне делать! Хоть и сменил я войсковую папаху на исправническую фуражку, а за службу свою по-прежнему отвечаю перед Отечеством!

— Чаркой ты отвечаешь, Степан Васильевич, да здоровьем своим! Все свои дела служебные давно свалил на тех, кто помоложе да порасторопнее, а сам на лаврах почиваешь. Так лавры-то твои уже примяты давно.

— Если бы не лавры мои, не были бы мы теми, кем сейчас являемся, и уважением никаким не пользовались бы среди…

— Какое уважение, посмотри на себя… Знаешь, как тебя люди за глаза-то кличут? Степан-самодур! Может, ты раньше и был примером, а сейчас просто старый пьяница с большим самомнением. Я вон давеча со своими лавками управилась — сто двадцать рублей билетами с аренды в шкатулку положила, а ты все никак пузо свое вином не зальешь.

— Ну ладно, не начинай… Виноват, спорить не стану. Да и ты меня пойми: служба такая, догляда требует, да и в грязь лицом ударить нельзя перед подчиненными.

— Так оно у тебя и так уже в грязи. Меры не знаешь. Только одни былые походы обсуждать можете, а нынешние дела где? Ради чего поставлен тут?

— Ой, мать, не кричи, и так голова как колокол… Пошли лучше Яшку на бричке за доктором… Ох, и как же тяжко мне, тяжко, — поглаживая грудь смиренно и морщась, молвил Степан Васильевич. — Да дай Яшке рубля два, чтобы не отказал доктор-то.

— А может и откажет — не первый раз уже ты его с утра пораньше к себе зовешь, совести у тебя нет…

— Ну, смилуйся, матушка, пошли Яшку, а я пока тут чаем себя в порядок немного приведу, чтобы уж совсем худо не выглядел. А где мой вицмундир?

— Да там же, где и уснул — на креслах вон лежит. Все фасону наводишь перед людьми, лучше бы о домашних думал больше, — вздохнула Анна. — Яшка!

В дверях вырос моложавого, щегольского вида кучер.

— Вот, Яшка, тебе деньга на дохтура, — сказала Анна Николаевна. — Езжай на бричке нашей к Андрею Петровичу. Поклонись в ноги, скажи: плохо Степану Васильевичу, раны старые дают о себе знать. Да пожалостливее, пожалостливее! Дескать, просит не отказать в визите. Понял?

— Слушаю-с, Анна Николаевна, сделаю в точности! Степан Васильевич, не извольте кручины знавать, я мигом: одна нога здесь, другая там, не извольте сумлеваться!

— Да ступай уже, без тебя и так тошно, — ответил исправник, садясь грузно в кресло и накидывая вицмундир с орденами…

Медленно и осторожно луч утреннего солнца, пробившись через запыленные окна со ставнями и кружевные, пожелтевшие занавески, игриво скользил по комнате, освещая самые темные ее уголки в надежде увидеть что-то новое, невиданное прежде.

Но, увы — как и все последние годы, в комнате все застыло по-старому: длинный стол из обструганных березовых досок, стулья с резными спинками, длинная потемневшая лавка возле двери, скрипучий дощатый пол да пара массивных сундуков с коваными петлями. Скользнув мимо полок с плошками, кружками и глиняными корчагами, минуя стоящие в тени кадки, утренний луч на мгновение задержался возле небольших потрескавшихся от времени масляных портретов на бревенчатой стене — свидетелей былого достатка.

В застывших позах ощущалась почти благородная стать: лихой мужчина лет тридцати пяти, с пронзительным и вместе с тем спокойным взглядом карих глаз, окладистой бородой да смоляным чубом, выбивавшимся из-под фуражки, в застегнутом на все пуговицы мундире, с перекинутой через плечо перевязью шашки в обтянутых кожей ножнах; на эфесе оружия горел знак „Анны за храбрость“ за степной поиск под Раимом. На втором портрете он же стоял рядом с сидящей на стуле молодой, обаятельной женщиной с миндалевидным разрезом глаз и густыми ресницами, в богато украшенной жемчугом сороке, суконном расшитом сарафане и небрежно накинутом на плечи шугае; а на руках у неё улыбался пухлый малыш с наивным ангельским взглядом и кучерявым пушком на голове, в белой крестильной рубашонке с шитым воротом...

Наполняя пространство, луч солнца беззвучно отгонял тени прошлого, уступая место настоящему — разгорающемуся рассвету…

Старик нехотя открыл глаза, пробуждаясь ото сна и нежных, согревающих лицо прикосновений утреннего солнца. Зевнув и покряхтев, прочищая горло, он медленно потянулся. Откинув лоскутное одеяло, полусидя перекрестился. Не торопясь и осторожно, он спустился с лежанки видавшей виды, но не ставшей от этого хуже добротной печи на покрытый местами пылью пол — доски привычно скрипнули, принимая босые ноги хозяина.

— Вот и наступило ещё одно славное утро, — подумал Савельич, наматывая онучи.

Разминая повреждённое давным-давно в молодости плечо, старик направился к кадке с собранной ранее дождевой водой, чтобы умыться после спокойной ночи.

Старик насухо утер лицо вышитым рушником, прошелся редким костяным гребнем по волосам, усам да окладистой бороде и неспешно сотворил утреннюю молитву перед образами. С тихой душой он вернулся к печи, отодвинул заслонку и привычным движением ухвата вытянул из горнила чугунок с упревшим за ночь на углях рассыпчатым картофелем. На столе его уже ждала простая снедь: ломоть свежего хлеба, крепкая луковица да миска капусты, заквашенной еще в минувшую седмицу.

Вывалив дымящееся содержимое чугунка на щербатую местами купеческую тарель, искусно украшенную изображениями фазанов, Савельич отрезал от луковицы небольшую дольку, макнул в щепоть крупной соли и с хрустом отправил в рот. Причмокивая от удовольствия, он замер в тихом уединении.

В проеме окна раздалось какое-то шебаршение. Старик, подбоченясь, повернул голову на шорох, который так внезапно прервал его покой.

— А вот и Васька, явился-таки, приблуда, — старик увидел в проеме окна хорошо знакомого темно-рыжего кота, который объявился так же внезапно, как и всегда. — Ну заходи, коли пришел. На вот, а то опять всю ночь сновал, как неприкаянный...

Звук наливающегося в плошку молока не оставил Ваське иного выбора, кроме как спрыгнуть с подоконника и, задрав хвост вверх, медленной, полной достоинства, чуть раскачивающейся из стороны в сторону походкой, словно делая старику одолжение, подойти к предложенному слегка тёплому угощению.

Наблюдая за тем, как Васька жадно, давясь и глотая, поглощает молоко, Савельич пытался вспомнить, когда же точно возник этот кот в его жизни: казалось, эта рыжая шельма коротала с ним одиночество почти вечность.... Помнил только, что во время сильной грозы, читая «Отечественные записки» в колышущемся от сквозняка пламени свечи, он расслышал жалобное мяуканье возле запертой на засов входной двери. Приоткрыв створку, он увидел, как внутрь пронесся набухший от дождя, трясущийся от холода рыжий комочек, оставляющий за собой петляющие мокрые следы.

— Ишь какой прыткий, — подумал Савельич. — Обсохнешь — выходи, не обижу... — продолжил он, обращаясь к незваному гостю.

Вернувшись за стол и уже делая вид, что продолжает читать, Савельич с интересом наблюдал за местом между печью и стеной, которое выбрал его поздний гость, изредка посматривая на старые настенные часы с кукушкой в массивном темном деревянном окладе. Большая стрелка медленно завершила очередной круг циферблата, следы на полу почти подсохли, а гость так и не собирался выходить. Осторожно, на цыпочках, стараясь сильно не шуметь, старик подкрался к скрытому убежищу. Растянувшись во всю длину, там мирно спал рыжий, местами еще грязный замарашка. Похоже, его всё устраивало: шерстка уже подсохла и тепло светилась густым янтарем в отсветах свечи.

— Ну и наглец же ты... — добродушно покачал головой старик. — Ну что ж, не выгонять же тебя обратно в такое ненастье.

Допив молоко из плошки, Васька начал, не торопясь, вылизывать шубку, тщательно наводя кошачий лоск, чувствуя себя при этом особой, весьма важной и достойной всяческого почтения.

Кот скрашивал будни старика уже долгое время, каждый раз радуя своим появлением, и старик платил коту за это добрым отношением, проявляя заботу о своем давнем знакомце.

— Ну что, Васька, может, тебе свежей рыбицы? — спросил Савельич, обращаясь к коту. — А то вон как поистрепался… Весь в каких-то репеях... В каких токмо оврагах тебя нелёгкая носит!..

Васька замер на мгновение, словно обдумывая услышанное. Переменив позу, он продолжил умываться, но уже с поднятой задней лапой.

— Убедил, шельма!.. — рассмеялся Савельич. — Как есть убедил. Тут уж отказать никак негоже, будет тебе от пуза.

Подкинув в печь пару поленьев и засунув за пазуху пару картофелин, обёрнутых в платок, старик накинул залатанный армяк, натянул поверх онучей разношенные смазные сапоги и прикрыл голову старой форменной фуражкой. Захватив из сеней пару уд, лопату да плетёную пестерь, Савельич направился к реке, надеясь порадовать себя свежепойманной рыбкой.

Разведенный на берегу небольшой костер, легкий стелящийся туман в утренних лучах солнца, пробуждающий ото сна зябкий осенний ветерок и тихое журчание реки с кружащимися над темной водой последними сухими листьями — всё дышало покоем и умиротворением...

— Есть ли у тварей сих душа? — размышлял Савельич. Придерживая крючок негнущимися пальцами искалеченной руки, он с привычным терпением насадил наживку. — Быть может, и теплится в них некая искра... Вот нарыл я тебя — поймал рыбу, рыбу Ваське дал, тот мышей словил — зерно сберёг, из зерна я хлебца испек — и вновь бреду с лопатой к земле, к сородичам твоим... Перевязано всё невидимою нитью, и неспроста ведь всё так устроено. Может, живёшь ты на белом свете, чтобы польза была от тебя: и мне, и земле, и другим тварям? Или божий промысел в том положен, чтобы отдала ты свою безгласную душу в пищу иным, во исполнение воли Господней и для общего прокорма? Хотя есть ли у тебя сей выбор, или неизбывен твой удел?.

Pulsuz fraqment bitdi.

Mətn, audio format mövcuddur
1,03 ₼
Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
16 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
50 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: