Kitabı oxu: «История изучения восточных языков в русской императорской армии»

© М. К. Басханов, 2018

© Издательство «Нестор-История», 2018

Посвящается Alma Mater – Военному Краснознаменному институту, его преподавателям и выпускникам.

Мы слишком близки к Востоку для того, чтобы интересоваться им только отвлеченно.

профессор И. П. Минаев

Из всех европейских армий только одна лишь русская армия соприкасается на огромном протяжении непосредственно с восточноазиатскими театрами войны, и она одна принуждена быть всегда наготове к борьбе с противником-азиатом, который так значительно отличается от каждого из противников-европейцев, и при том не в пользу господ европейцев. А эти условия ставят русскую армию в исключительное положение.

есаул П. З. Черепахин

Введение

Одной из наименее известных страниц истории русской императорской армии является организация изучения стран Востока и восточных языков. В русской армии интерес к подготовке военных специалистов со знанием восточных языков относится к периоду деятельности Петра Великого, когда была сформирована армия на регулярных началах. По мере расширения азиатских владений России и активизации ее колонизационной и оборонной политики на Востоке потребность в специалистах, знающих языки и страны Востока, непрерывно нарастала. Начало систематической подготовке военно-востоковедных кадров в русской императорской армии было положено учреждением в 1789 г. Омской Азиатской школы с целью подготовки административных кадров для пограничного управления Сибирской линии.

В первой половине XIX столетия развитие дела изучения восточных языков в русской императорской армии происходило под влиянием тех военно-политических задач, которые Военное министерство решало на Кавказе и в Средней Азии. Кавказская война и туркестанские походы имели важное значение для формирования у высшего военного руководства взглядов на необходимость знания восточных языков при ведении боевых действий на Востоке. С покорением Кавказа и Средней Азии и введением системы военно-народного управления потребность в специалистах со знанием восточных языков, религии, культуры, быта и обычаев местного населения еще более возросла. Для подготовки таких специалистов в военном ведомстве были открыты Неплюевское военное училище (1824 г.) и Новочеркасская войсковая гимназия (1850 г.): первое учебное заведение готовило переводчиков для русской военной администрации в Средней Азии, второе – для Кавказского края.

Середина XIX столетия совпала с началом Крымской войны (1853–1856 гг.), явившейся результатом обострения так называемого Восточного вопроса – борьбы европейских держав за военно-политическое и экономическое доминирование на Востоке. Война со всей очевидностью указала на возрастающие возможности турецкой армии и на способность Османской империи быть сильным противником, особенно при действиях ее в коалиции и при использовании европейского оружия. Опыт войны свидетельствовал о нарастании для России угроз и вызовов с Востока, и что для противодействия им русская армия должна быть в полной мере готова как в военном, так и в страноведческом и лингвистическом отношении. Ближайшим результатом переоценки Турции как военного противника стало открытие курсов турецкого языка в Императорской военной академии (1853 г.). Тем самым в России впервые была признана необходимость владения восточными языками для офицеров Генерального штаба, а сами восточные языки становились одним из факторов, которые подлежали учету при военном планировании.

Значительный прогресс в постановке изучения восточных языков в русской армии последовал после учреждения офицерских курсов восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел (1883 г.). С этого события подготовка военно-востоковедных кадров переносилась на качественно новый уровень, который характеризовался основательностью и системностью востоковедного образования, большей ориентацией на реальные потребности штабов военных округов, дислоцированных на русской границе в Азии.

Конец XIX в. ознаменовался в истории русского военного востоковедения началом подготовки языковых специалистов непосредственно на азиатской окраине империи, в региональных центрах военного востоковедения. В 1897 г. в Ташкенте открылись курсы языка индустани (урду) с целью подготовки специалистов по основному языку мусульманских народов Британской Индии. Деятельность курсов имела важное значение для оборонных задач России в условиях нараставшего англо-русского соперничества в Центральной Азии. В связи с активизацией русской внешней и оборонной политики на Дальнем Востоке руководство военного ведомства обратило внимание на подготовку специалистов со знанием языков дальневосточных соседей России. В результате в 1899 г. состоялось открытие офицерского отделения в Восточном институте во Владивостоке, благодаря чему в русской армии впервые появились квалифицированные офицеры-востоковеды¹ со знанием китайского, маньчжурского, японского, монгольского, корейского и тибетского языков.

Война с Японией (1904–1905 гг.) вскрыла многие недостатки в подготовке армии к войне на Востоке и в системе подготовки военно-востоковедных кадров. Новый тип войны, развернувшейся на суше и на море, с участием массовых армий и привлечением новейших средств вооруженной борьбы, потребовал от русской армии пересмотра многих положений военного искусства, стратегии и тактики по самому широкому диапазону вопросов. Война выявила новую стратегическую реальность на Дальнем Востоке и специфику вооруженного противоборства с армиями Востока. Результатом осознания этой реальности стала военно-востоковедная реформа (1905–1911 гг.) в русской армии, которая предусматривала совершенствование системы изучения армий и государств Востока и реорганизацию процесса изучения восточных языков. В ходе реформы была принята концепция перехода от подготовки офицеров-восточников с высшим востоковедным образованием к подготовке офицеров-переводчиков с целью насыщения языковыми специалистами строевых частей в мирное время и боевых порядков войск на войне. Короткий опыт применения этой концепции не позволил сделать однозначный вывод о ее эффективности и жизнеспособности.

Одним из центральных элементов военно-востоковедной реформы явилась разработка и введение в действие нового «Положения об изучении офицерами восточных языков» (1911 г.). Положение предусматривало создание окружных подготовительных школ восточных языков при штабах военных округов – Кавказском, Туркестанском и Приамурском. Школы готовили офицеров-переводчиков для штабов и строевых частей русской армии, расположенных по обширному периметру русской азиатской границы – от Азиатской Турции до Японии. Таков общий абрис истории изучения восточных языков в русской императорской армии, которая будет в деталях предложена читателю настоящей книги.

Всего в военно-востоковедных заведениях русской императорской армии за период с 1883 по 1914 г. было подготовлено около 300 военных востоковедов, которые в разное время изучали в общей сложности 15 языков народов Российской империи и сопредельных стран Востока. Язык урду изучался в императорской России только в военном ведомстве. Изучение языку пушту было возобновлено в России также силами военного ведомства спустя полвека со времени первых попыток академика Б. А. Дорна организовать его изучение на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета². Русские военные лингвисты также стали одними из первых в России, кто предпринял попытку научного изучения языков Памира и Гиндукуша – канджутского, шугнанского и читральского.

История изучения восточных языков в русской императорской армии – тема, которая долгое время незаслуженно оставалась в России как бы на периферии военно-исторических и востоковедных исследований. Причиной тому отчасти является тот факт, что тема междисциплинарна и лежит на стыке двух научных дисциплин – истории общего востоковедения и военной истории, что предполагает необходимость вовлечения в исследование принципов, методик и подходов, используемых как в востоковедных, так и в военно-исторических исследованиях. Между тем тема представляет несомненный интерес, поскольку позволяет существенно расширить наши представления об истории отечественного востоковедения и значительно дополнить сведения по одному из наименее известных разделов истории русской императорской армии. Новизна темы и отсутствие сколько-нибудь устоявшегося взгляда на вопрос потребовали не только установить исторические события, их последовательность и хронологию, но и представить вопрос в концептуальной форме, дать анализ господствовавших в русской армии основных идей, взглядов и подходов к изучению восточных языков в их эволюции и взаимосвязи. С этой целью в работе значительное внимание уделяется рассмотрению различных проектов, концепций и идей, которые помогают лучше представить тему изучения восточных языков в русской императорской армии.

Настоящая книга опирается на широкий круг источников – архивных, печатных, нарративных. Центральный массив сведений, представленных в исследовании, получен на основе изучения фондов Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), крупнейшего и уникального хранилища документов по русской военной истории. Наибольшую ценность представляют коллекции фондов высших и центральных военных учреждений и управлений, а также органов местного военного управления и подведомственных им учреждений: «Канцелярия Военного министерства» (Ф. 1), «Главный штаб Военного министерства» (Ф. 400), «Военно-ученый комитет Главного штаба» (Ф. 401), «Главное управление Генерального штаба» (Ф. 2000), «Главное управление военно-учебных заведений» (Ф. 725), «Николаевская академия Генерального штаба» (Ф. 544), «Штаб Туркестанского военного округа» (Ф. 1396), «Штаб Омского военного округа» (Ф. 1450), «Штаб Иркутского военного округа» (Ф. 1468), «Штаб Приамурского военного округа» (Ф. 1558), «Послужные списки офицеров» (Ф. 409). Весьма ценными для целей настоящей работы явились сведения из военно-востоковедных изданий императорского периода, хранящихся в научно-справочной библиотеке РГВИА.

Для разработки вопроса об истории офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД были широко использованы документы Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), прежде всего коллекция документов фонда «Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте» (Ф. № 153).

Для реконструкции истории офицерского отделения Восточного института и, особенно, событий военно-востоковедной реформы использовались документы личного архива известного русского военного востоковеда П. В. Шкуркина (Shkurkin Far East Archive. San Pablo, CA, USA (ShFEA)). Документы Российского государственного военного архива (РГВА) позволили уточнить ряд вопросов, связанных с подготовкой военных востоковедов на офицерском отделении Восточного института и их дальнейшей служебной деятельностью.

В настоящем издании все даты приведены по старому стилю; названия органов государственного и военного управления, а также воинские звания соотносятся с конкретными эпизодами в фиксированный момент времени и могут быть различны применительно к одному и тому же учреждению или лицу в зависимости от времени повествования. Географические названия, кроме общепринятых, приводятся в соответствии с традицией их использования в императорский период³.

Русско-японская война 1904–1905 гг. в тексте книги дается как «русско-японская война» (без обозначения дат), как для удобства подачи материала, так и по причине явного анахронизма использования дат в указании события, не имевшего повторов в дальнейшей истории.

В книге в качестве справочного материала в виде приложений приведены списки выпускников основных военно-востоковедных учебных заведений русской императорской армии, а также основные законодательные и нормативные документы, которыми регламентировалось изучение восточных языков как в императорской армии в целом, так и в отдельных военно-востоковедных учебных заведениях. Книга иллюстрирована редкими фотографиями эпохи и документами.

Настоящая книга не смогла бы состояться без участия и поддержки многих специалистов – историков, лингвистов, архивистов, библиографов, фалеристов и др., которые на всем протяжении работы автора над темой оказывали широкое содействие полезными советами, замечаниями и предложениями, а также в поиске и подборе документов, биографических и библиографических сведений, иллюстративного ряда. Автор считает своим приятным долгом выразить слова благодарности академику М. И. Стеблин-Каменскому, профессору А. А. Колесникову, профессору Е. А. Резвану, Р. С. Авилову, А. И. Андрееву, Л. С. Афанасьевой, С. А. Баубековой, А. М. Буякову, Т. А. Вавиловой, П. П. Вибе, С. Ю. Врадию, А. С. Дыбовскому, Д. Н. Максимову, О. А. Сыромятникову, Н. К. Тер-Оганову, А. К. Терентьеву, А. А. Торопову, С. Л. Шевельчинской, В. В. Шкуркину, Э. Якобсону. Автор также выражает благодарность руководству и сотрудникам Российского государственного военно-исторического архива за оказанное содействие в работе с фондами архива.

Глава I
Становление системы подготовки военно-востоковедных кадров русской императорской армии (1789–1874)

Омская Азиатская школа

Начало систематической подготовке в России военно-востоковедных кадров было положено в эпоху императрицы Екатерины II с образованием в Омске Азиатской школы. К эпохе правления императора Александра I относится появление в России еще одного военно-учебного заведения с преподаванием восточных языков – Неплюевского военного училища в Оренбурге. Школа и училище были учреждены для пограничных сношений с народами Западной Сибири, Казахской степи и Средней Азии. Этим определялся и основной контингент обучавшихся в них – выходцы из казачьего сословия. В более поздний период в этих учебных заведениях получили право учиться дети из офицерских и солдатских семей, а также дети мусульманских чиновников, находившихся на русской службе. Азиатская школа и Неплюевское военное училище положили собой начало традиции системной подготовки в военном ведомстве собственных востоковедных кадров для службы на Востоке.

Омская Азиатская школа⁴ была учреждена 25 апреля 1789 г. с целью подготовки кадров для пограничного управления Сибирской линии. Идея создания учебного заведения принадлежит командиру Сибирского корпуса генерал-поручику И. И. Шпрингеру, но непосредственно осуществлена несколько позже генерал-майором Г. Э. Штандманом. Деятельность школы регламентировалась Положением 1789 г., которое было переработано в 1792 г. Учебное заведение было основано на базе гарнизонной школы в Омске, в которой солдатские, драгунские и казачьи дети учились грамоте, арифметике и основам военного дела – «солдатской экзерциции». Первоначально школа имела в своем составе 25 учеников из детей чинов Сибирского казачьего войска. Позднее школа была преобразована в военно-сиротское отделение с классами топографов и съемщиков. Заведование отделением было возложено на смотрителя и его помощника. На содержание школы отпускалось в год 443 руб.

В Азиатской школе изучались татарский, монгольский и маньчжурский языки, как наиболее необходимые для сношений с коренными народами Западной Сибири и сопредельными Монголией и Западным Китаем. На маньчжурском отделении школы обучалось до 20 учеников при одном учителе, на маньчжурско-монгольском отделении – пять учеников и два учителя (монгольского и маньчжурского языков).

Выпускники школы занимали разнообразные административные должности по пограничному управлению – переводчиков и толмачей, участвововали в топографических работах, сопровождали с конвоями торговые караваны. В 1821 г. один из выпускников школы в качестве переводчика татарского языка состоял при помощнике смотрителя Омского военно-сиротского отделения Лещеве, которому было поручено с казачьим конвоем сопроводить до ущелья Джеты Огуз (южное побережье оз. Иссык-Куль) торговый караван, направлявшийся из Семипалатинска до китайского г. Кашгара⁵.

После 1821 г. на содержание Азиатской школы выделялись средства по линии министерств народного образования и иностранных дел. В 1821 г. последовало разрешение из числа учеников школы посылать шесть наиболее способных в Казанскую гимназию для дальнейшего совершенствования в восточных языках с оплатой обучения по 600 руб. в год до момента, когда эти ученики поступят в Казанский университет и перейдут на содержание университета. В 1823 г. в Казань для продолжения изучения восточных языков были направлены ученики школы Курбанаков и Бикмаев. Примерно с этого времени была расширена и учебная программа Азиатской школы, введены дополнительные предметы – Закон Божий, русский язык, география, история и основы математики⁶. В таком виде Азиатская школа просуществовала вплоть до своего закрытия в 1836 г.

В августе 1829 г. Азиатскую школу посетил известный немецкий ученый Александр Гумбольдт, почетный член Петербургской академии наук, совершавший в то время обширную научную поездку по Азиатской России. В Омске Гумбольдту был оказан торжественный прием. Одним из центральных событий стало посещение Азиатской школы, во время которого к Гумбольдту, известному полиглоту, по очереди четыре ученика школы обратились с приветственным словом на русском, французском, монгольском и татарском языках. Посещение школы произвело на Гумбольдта очень приятное впечатление, о чем он сообщил министру финансов Российской империи графу Е. Н. Канкрину⁷.

Училище Сибирского линейного казачьего войска

22 августа 1826 г. в Омске было открыто училище Сибирского линейного казачьего войска⁸. Директором училища был назначен полковник Н. Л. Черкасов. В октябре 1828 г. приказом командира Отдельного Сибирского корпуса генерала И. А. Вельяминова в ведение директора училища Сибирского линейного казачьего войска была передана Омская Азиатская школа⁹. Мера эта была вызвана стремлением «вывести названную школу из ничтожного состояния, в котором она до того находилась». При этом школа административно подчинялась руководству училища, но сохранила собственную учебную программу и специализацию. В самом училище в это время восточные языки не преподавались.

Начало преподавания восточных языков в войсковом училище относится к 1835 г., когда для казачьих детей французский язык был заменен на татарский. В 1836 г. последовало окончательное слияние войскового училища и Омской Азиатской школы с образованием на базе училища особого класса восточных языков, в котором было продолжено обучение татарскому, монгольскому и маньчжурскому языкам (последний вскоре был упразднен)¹⁰. Ввиду того, что из особого класса предполагалось выпускать не только переводчиков восточных языков, но и военных топографов, то учебная программа была частично расширена для обучения математике, основам геометрии и черчения. Общее количество учеников в особом классе составило 30 чел., которые занимались под руководством трех учителей на трех отделениях: топографическом (15 чел.), монгольского языка (5 чел.) и татарского языка (10 чел.). Срок обучения в особом классе составлял девять лет. Для обучения принимались дети от 10 до 12 лет, обладавшие хорошим здоровьем. На летнее время для речевой стажировки ученики отправлялись в близлежащие к Омску казахские аулы.

Сибирский кадетский корпус (Сибирская военная гимназия)

В 1845 г. училище Сибирского линейного казачьего войска было преобразовано в Сибирский кадетский корпус и подчинено Главному управлению военно-учебных заведений. В 1846 г. на отделении восточных языков Сибирского кадетского корпуса обучались 22 ученика. В январе 1847 г. отделение восточных языков в корпусе было закрыто, и его ученики переведены в специально учрежденное отделение восточных языков при Омском батальоне военных кантонистов¹¹.

В Сибирском кадетском корпусе после упразднения отделения восточных языков было продолжено преподавание татарского языка для детей из казачьего сословия. В 1853 г. было введено новое Положение о Сибирском кадетском корпусе. Срок обучения в корпусе составлял семь лет, обучение разделялось на периоды («классы»): подготовительный, общие (5 лет обучения) и специальный (офицерский) класс. По новому Положению, в учебной программе был оставлен татарский язык. В приготовительном классе изучение татарского языка заключалось в чтении печатных и письменных текстов, заучивании наиболее употребительных слов и выражений. В общих классах изучались основы грамматики и составление фраз (1-й и 2-й классы), переводы с татарского, ведение простых бесед и изучение идиоматических выражений (3-й), завершение изучения грамматики (4-й), несложные письменные сочинения и разговорные беседы (5-й). В специальном классе проводилась речевая практика татарского языка.

Изучение татарского языка продолжилось и после преобразования корпуса в Сибирскую военную гимназию (1866 г.) и велось вплоть до 1874 г. Вместе с тем преподавание татарского языка не предполагало подготовки переводческих кадров. Изучение татарского языка будущими офицерами было связано с задачами по военно-географическому изучению края и сопредельных стран Востока, а также с потребностями военно-народного управления. «Многонациональный состав населения региона, – справедливо указывает О. В. Гефнер, – делал актуальным для военнослужащих знание татарского языка, так как служба в Сибири и в Степном крае требовала от них умения общаться с инородцами»¹². Знание татарского языка, имевшего широкое распространение у народов Западной Сибири и Средней Азии, открывало большие возможности для выпускников Сибирского кадетского корпуса в их практической деятельности. Не случайно среди выпускников корпуса были такие выдающиеся исследователи Центральной Азии, как Г. Н. Потанин, Ч. Ч. Валиханов, Н. М. Ядринцев и др.

Особое отделение при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков (1850–1858)

25 августа 1850 г. состоялось Высочайшее утверждение «Положения об особом отделении при Омском батальоне военных кантонистов для приготовления переводчиков». Согласно Положению, особое отделение учреждалось «для приготовления на службу в Сибири переводчиков монгольского и татарского языков» (§ 1)¹³. На отделении предусматривалось обучение до 30 воспитанников. Отделение находилось под общим руководством командира Отдельного Сибирского корпуса и в непосредственном заведовании командира 5-й учебной бригады военных кантонистов. Прямое управление отделением осуществлял командир Омского батальона военных кантонистов.

Право поступления на особое отделение предоставлялось преимущественно детям обер-офицеров и служащих Сибирского линейного казачьего войска, а также детям зауряд-офицеров¹⁴, гражданских чиновников казачьего сословия и представителям коренных народов края («азиатцам»). На учебу принимались дети в возрасте от 10 до 14 лет «здорового телосложения и умеющие читать и писать по-русски». Прием в отделение производился ежегодно в августе месяце, решение о зачислении на учебу принимал непосредственно командир Отдельного Сибирского корпуса.

Курс обучения разделялся на два класса: нижний и верхний, в каждом из которых воспитанники обучались в течение двух лет. На отделении изучались следующие предметы: Закон Божий; русский, татарский и монгольский языки; арифметика и геометрия; краткая российская история; черчение ситуационных планов. В свободное от изучения основных предметов время воспитанники занимались строевой подготовкой. Преподавание татарского и монгольского языков возлагалось на учителей, состоящих на службе в Сибирском кадетском корпусе. В летнее время воспитанники отправлялись в ближайшие к г. Омску казахские кочевья для «практического разговора в обучаемых азиатских языках» (§ 18)¹⁵.

При переводе воспитанников из класса в класс производились «частные испытания». Воспитанники, окончившие обучение в верхнем классе, ежегодно в мае месяце сдавали экзамен («публичное испытание») в присутствии командира Отдельного Сибирского корпуса, военных и гражданских чиновников, родственников воспитанников. Для экзаменов по восточным языкам по распоряжению командира корпуса назначались «особые экзаменаторы». Воспитанники, показавшие на публичных экзаменах отличные успехи в науках, в знании восточных языков и при примерном поведении, выпускались в переводчики: окончившие с отличным результатом производились в старшие урядники, остальные – в младшие урядники. В случае отсутствия вакансий переводчиков, воспитанники, происходящие из казачьего сословия, поступали на службу в Сибирское линейное казачье войско, впредь до открытия вакансий переводчиков. Лучшие из воспитанников, выпущенные в званиях старших урядников, по ходатайству командира Отдельного Сибирского корпуса, могли быть произведены в звания хорунжих.

С языков и продолжилось обучение татарскому и монгольскому языкам. Одновременно в училище Сибирского линейного казачьего войска в дополнение к имевшимся 30 ученикам, предназначенным для подготовки в переводчики восточных языков, приняли на учебу еще 20 учеников («казачьих малолеток») для подготовки из них учителей в школы Сибирского линейного казачьего войска. В 1859 г. в школе числилось 33 воспитанника, из которых в дальнейшем семеро поступили на службу переводчиками, а пятеро отчислены «по неспособности к наукам». В период с 1859 по 1867 г. в школе ежегодно обучалось около 35 учеников (при комплекте в 40 чел.), средний ежегодный выпуск переводчиков был незначительный – около пяти человек¹⁶. В 1866 г. набор учеников в Омскую военно-начальную школу был приостановлен, и в 1867 г. она преобразована в Омскую военную прогимназию¹⁷.

При образовании Омской военной прогимназии комиссией Главного управления военно-учебных заведений, по представлению Западно-Сибирского губернатора А. П. Хрущева, было признано желательным создать отделение восточных языков на 30 учеников для подготовки переводчиков киргизского (казахского) языка для нужд войск Западно-Сибирского военного округа¹⁸. При этом указывалось, что «вместо отправления воспитанника в каникулярное время для практических упражнений в близлежащие аулы, полезнее иметь в отделении воспитателя, хорошо знающего киргизский язык»¹⁹. Программа обучения на восточном отделении в Омской военной прогимназии была идентична той, что была принята для Оренбургской военной прогимназии. Преподавание восточных языков в Омской военной прогимназии прекратилось в 1874 г. «ввиду изменившейся потребности в приготовлении переводчиков» для службы в Западно-Сибирском военном округе. Вместо восточных языков в прогимназии вводилось изучение французского и немецкого языков.

Неплюевское военное училище

К периоду царствования императора Александра I относится создание в Оренбурге Неплюевского военного училища²⁰, которое в течение продолжительного периода времени готовило военно-востоковедные кадры для нужд Отдельного Оренбургского корпуса, а затем и для Оренбургского и Туркестанского военных округов. Училище открыто по Указу императора Александра I от 9 февраля 1824 г. и получило имя бывшего начальника Оренбургской экспедиции²¹ Ивана Ивановича Неплюева (1693–1773), много сделавшего для развития Оренбургского края, в то время лишенного «самых примитивных условий общественного благоустройства» и находившегося в состоянии, которое вызывало «постоянную тревогу у русского правительства за безопасность разбросанных там поселений»²². Наследники Неплюева также пожертвовали крупные денежные средства (11 000 руб.) на создание первого в Оренбургском крае учебного заведения. 24 февраля 1824 г. первым директором училища был назначен подполковник Г. Ф. Генс.

2 февраля 1825 г. военный губернатор Оренбургского края генерал от инфантерии граф П. К. Эссен торжественно открыл училище. Новое учебное заведение существенно отличалось от прочих учебных заведений военного ведомства как по своим задачам, организации и финансированию, так и по учебной программе и составу учащихся. Цель нового учебного заведения заключалась в том, чтобы «способствовать сближению азиатцев с русскими, внушать первым любовь и доверие к русскому правительству и доставлять этому отдаленному краю просвещенных чиновников по разным частям военной и гражданской службы»²³. В училище принимались не только дети русских офицеров и чиновников, служивших в Оренбургском крае, но и «дети киргизов, казаков, башкир, мещеряков и разного звания татар». Одной из главных задач училища была подготовка военно-востоковедных кадров для нужд Отдельного Оренбургского корпуса и администрации края. «Училище сие, – отмечалось во время официальной церемонии открытия училища, – есть первое в своем роде. Преподавание восточных языков составляет один из главных предметов обучения. Образование переводчиков, офицеров для иррегулярных войск²⁴ здешнего корпуса и распространение просвещения между азиатцами есть цель сего заведения»²⁵.

При открытии училище было рассчитано на 80 учеников, но в первый год своего существования имело лишь 20 воспитанников, половина которых была из числа мусульман. Для последних в учебную программу дополнительно вводилось изучение Корана и правил мусульманского вероисповедания. Училище состояло из трех классов: нижнего, среднего и верхнего; продолжительность обучения в каждом классе составляла два года. Из восточных языков преподавались арабский, персидский и татарский²⁶. В нижнем классе преподавали грамматику восточных языков, в среднем – синтаксис и написание сочинений по грамматическим правилам, в верхнем – чтение литературных произведений восточных авторов на языке оригинала²⁷. Учебное время распределялось следующим образом: в нижнем классе на татарский язык отводилось шесть часов в неделю, на арабский и персидский – по три часа²⁸.

В качестве учителей восточных языков были приглашены носители языка, предварительно прошедшие аттестационный экзамен. Учителем татарского языка был назначен сотник 9-го Башкирского кантона²⁹ Хусейн Абдусалямов (преподавал в училище до самой своей смерти в 1828 г.). Преподавание персидского языка было доверено «находящемуся при мечети Менового двора» имаму Абдул-Гасан Сардакову³⁰.

Среди воспитанников Неплюевского военного училища и Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса особо следует отметить тех генералов и офицеров, которые оставили заметный след в истории русского военного востоковедения – генералы от инфантерии В. Д. Дандевиль и Н. Г. Залесов, генерал-лейтенант В. А. Карликов, генерал-майоры Д. А. Мельников, Р. Ш.-А. Сыртланов, А. К. Разгонов, полковник Д. И. Ливкин, подполковники М. А. Полумордвинов, Г. А. Панкратьев, Н. Н. Стромилов и др.

Среди выпускников Неплюевского военного училища были Мир-Салих Мирсалимович Бекчурин, Салих-Джан Кукляшев и Искандер Батыршин, которые затем преподавали в училище восточные языки. Бекчурин составил несколько учебников, среди которых наиболее известно «Начальное руководство к изучению арабского, персидского и татарского языков с наречиями бухарцев, башкир, киргизов и жителей Туркестана»³¹. Бекчурин также явился автором «Нового самоучителя татарского языка»³² и казахского букваря. Батыршин служил драгоманом в Оренбургской пограничной комиссии, в 1858 г. в качестве переводчика участвовал в составе военно-дипломатической миссии Генерального штаба полковника Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару. Кукляшев по окончании филологического факультета (разряд восточной словесности) Казанского университета был назначен в 1836 г. в Оренбургское Неплюевское военное училище преподавателем арабского и персидского языков. Продолжительное время служил в составе Оренбургской пограничной комиссии переводчиком восточных языков. Известен как составитель татарской хрестоматии и словаря³³.

Подготовка переводчиков и толмачей в Неплюевском военном училище продолжалась без особых изменений до преобразований, внесенных в деятельность училища Оренбургским военным губернатором П. П. Сухтеленом. В сентябре 1831 г. он поднял вопрос об изменениях как самого Положения об училище, так и его организации. В основу реорганизации были положены соображения, изложенные Г. Ф. Генсом в рапорте к П. П. Сухтелену (21 августа 1830 г.), в котором он считал программу училища несколько перегруженной и предлагал точнее сформулировать ее цели. Генс, назначенный 1 января 1825 г. председателем Оренбургской Пограничной комиссии (с оставлением в должности директора училища), высказался за расширение программы подготовки переводческих кадров для нужд Оренбургского края. Генс отмечал в этой связи: «Пограничная комиссия, имея их весьма ограниченное число, должна употреблять в сей должности людей разного сословия, недостаточного образования и, кроме всего, за редким исключением, магометан, на которых не всегда можно положиться, особенно в делах тайных»³⁴.

Основываясь на предложениях, высказанных Г. Ф. Генсом, П. П. Сухтелен в конце декабря 1831 г. направил в Совет о военно-учебных заведениях предложения по усовершенствованию учебной программы училища. Сухтелен предлагал сделать подготовку кадров более специализированной, в связи с чем считал необходимым разделить училище на два отделения – восточное и европейских наук. В первом отделении должны были обучаться «дети азиатцев и иноверцев», во втором – «русские, которые желают обучаться восточным языкам».

Новый проект училища и штаты были Высочайше утверждены 6 декабря 1840 г. По новому проекту, училище было выведено из подчинения Оренбургского генерал-губернатора и переподчинено Главному управлению военно-учебных заведений. Основные изменения затронули порядок преподавания европейских и восточных языков: было образовано два отделения – восточных и европейских языков. На восточном отделении при сохранении прежнего набора изучаемых языков произошло увеличение учебного времени, выделяемого для их изучения. В нижнем классе на изучение татарского языка отводилось в неделю двенадцать часов, в среднем классе – восемь и в верхнем (офицерском) классе – десять часов. Количество часов, отводимых на арабский и персидский языки, для всех трех классов было одинаковым – по пять часов в неделю. На отделении европейских языков вводилось преподавание французского и немецкого языков. На обоих отделениях преподавался русский язык, но на восточном отделении на него выделялось в два раза больше учебного времени. Кроме того, в программе восточного отделения отсутствовали такие предметы, как фортификация и артиллерия. Других существенных изменений учебная программа Неплюевского военного училища не претерпела и продолжала действовать вплоть до 1854 г., когда была введена новая программа. Окончившие восточное отделение прикомандировывались по линии пограничного управления в Оренбургском крае для занятия должностей, на которых было необходимо знание восточных языков.

С 1832 г. в училище татарский язык преподавал Мартиниан Иванович Иванов³⁵, который успешно совмещал преподавательскую деятельность с исполнением обязанностей переводчика при канцелярии военного губернатора. Иванов в качестве переводчика участвовал в Хивинском походе 1839–1840 гг., за свою деятельность во время похода был пожалован орденом Св. Станислава 3-й ст. В 1841–1842 гг. Иванов сопровождал в Петербург послов среднеазиатских ханов. Им были составлены «Татарская грамматика»³⁶ с «Татарской хрестоматией»³⁷ – лингвистические работы, способствовавшие распространению татарского литературного языка.

В апреле 1831 г. учитель арабского и персидского языков А. Сардаков вышел в отставку, и на его место был приглашен преподаватель Казанского университета П. И. Демезон (старший учитель в 1831–1836 гг.), впоследствии известный востоковед и исследователь Средней Азии. В 1836 г. Демезона, переведенного в Азиатский департамент МИД, сменил Салих-Джан Кукляшев.

В 1841 г. по инициативе директора училища Генерального штаба подполковника И. М. Маркова (вступил в должность в мае 1837 г.) в училище введены должности младших преподавателей восточных языков. Тем самым произошло подразделение преподавателей восточных языков на две категории – старших и младших. На должность последних были приглашены бывшие воспитанники училища, служащие Оренбургской Пограничной комиссии коллежские регистраторы Искандер Батыршин (татарский язык) и Василий Костромитинов (арабский и персидский языки). Костромитинов перед назначением на должность выдержал экзамен по восточным языкам в Санкт-Петербургском университете и был признан «способным к их преподаванию». В 1842 г. М. И. Иванов ушел в отставку по расстроенному здоровью, и место старшего преподавателя татарского языка занял В. Костромитинов. На должность младшего преподавателя арабского и персидского языков поступил М. Бекчурин.

В 1844 г. училище было преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. В 1848 г. в России программы кадетских корпусов подверглись существенному изменению. В соответствии с ними, Неплюевский кадетский корпус был разделен на два эскадрона – первый и второй, с разными программами обучения. Для первого эскадрона была установлена программа, существовавшая в «европейском» отделении, а для второго – программа «азиатского» отделеления с изучением арабского, персидского и татарского языков³⁸. В самостоятельные предметы были выделены физика, химия, механика, математическая и физическая география. Изменения коснулись и программ преподавания русской словесности и истории³⁹. Однако каких-либо изменений в программе преподавания восточных языков не произошло. В 1854 г. было введено новое Положение о Неплюевском кадетском корпусе, по которому кроме трех ранее существовавших классов вводился «приготовительный» класс с двухгодичным обучением. В целях «ближайшего применения курса Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса к мирным потребностям Оренбургского края и к специальному кругу службы кадет» преподавание европейских языков в первом «европейском» отделении было прекращено, а взамен введено преподавание арабского, персидского и татарского языков⁴⁰. Одновременно были увеличены штаты преподавателей восточных языков.

Летом 1857 г. в Неплюевский кадетский корпус был командирован из Петербурга чиновник штаба Е. И. В. главного начальника военно-учебных заведений статский советник В. Н. Семенов, в задачу которого входило изучение учебного процесса в корпусе и выработка необходимых рекомендаций по его совершенствованию. Необходимость улучшения учебной программы корпуса признавал и новый оренбургский и самарский губернатор генерал-адъютант А. А. Катенин, считавший необходимым приблизить ее к программам других военно-учебных заведений империи. При этом учитывалось и недовольство дворянства Оренбургской и особенно Самарской губерний действовавшей программой, тем, что обязательное изучение в 1-м эскадроне трех восточных языков – арабского, персидского и татарского, лишало их детей прав, которыми пользовались выпускники других подобных военно-учебных заведений, и они были вынуждены служить на пограничной линии и в башкирских кантонах, «где в удалении от общества, не находя для себя никакого умственного занятия, забывая все, чему учились, они поневоле коснеют в праздности»⁴¹.

В. Н. Семенов по возвращении в Петербург представил проект (официально утвержден 30 января 1858 г.), согласно которому в Неплюевском кадетском корпусе сохранялась прежняя эскадронная организация, но было предложено, что в 1-й эскадрон будут приниматься только дети потомственных дворян, а во 2-й эскадрон – дети личных дворян, чиновников, духовенства, почетных граждан, купцов и «азиатцев». При этом детям потомственных дворян, желавшим изучать восточные языки, разрешалось поступать на учебу и во 2-й эскадрон. В виде поощрения для слушателей 2-го эскадрона было оставлено право для наиболее успешных в науках и поведении переводиться в 1-й эскадрон (с разрешения начальника края). Ввиду перегруженности предметами учебной программы 1-го эскадрона из нее были изъяты арабский и персидский языки и оставлены французский и татарский языки, один из которых являлся необязательным. Из учебной программы 2-го эскадрона изъят арабский язык, как «крайне трудный к изучению и малопригодный воспитанникам в будущем назначении их». Нетрудно заметить, что при такой организации корпуса и постановке учебной программы сословные ограничения выходили на первый план и ставили кадет, изучающих восточные языки, в положение изгоев. Это, безусловно, негативно отразилось на качестве подготовки военно-востоковедных кадров.

В связи с изменением учебной программы и упразднением преподавания арабского и персидского языков в 1-м эскадроне преподаватели этих языков С.-Д. Кукляшев и М. Бекчурин остались за штатом. С целью дать им возможность дослужить определенный для пенсии срок, по распоряжению А. А. Катенина, их оставили в корпусе еще на два с половиной года «для практических занятий с кадетами восточными языками».

Оренбургская военная прогимназия

В 1860 г. главным начальником военно-учебных заведений стал Великий князь Михаил Николаевич, под руководством которого началась подготовительная работа к реформе кадетских корпусов. В декабре 1862 г. проект реформы был Высочайше одобрен, и в следующем году началось преобразование в системе военно-учебных заведений. Кадетские корпуса были упразднены и взамен их созданы военные гимназии. В 1866 г. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус был преобразован в Неплюевскую военную гимназию. Произошло изменение и учебной программы гимназии, в которой более не предусматривалось изучения восточных языков.

В докладной записке сотрудника Главного управления военно-учебных заведений подполковника И. С. Симонова «О преподавании восточных языков в Оренбургском Неплюевском и Сибирском кадетском корпусах» (1908 г.) указывалось, что в обоих корпусах «восточные языки преподавались со времени основания этих заведений до 1874 года»⁴². Здесь имеет место очевидная неточность, связанная с тем, что Симонов по какой-то причине не разделил деятельность военных гимназий и военных прогимназий, действовавших в Оренбурге и Омске в одно и то же время. Именно прекращение преподавания восточных языков с целью подготовки переводчиков в новых военных гимназиях и вызвало к жизни проект учреждения отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях, о чем речь пойдет ниже.

В докладе начальника Главного управления военно-учебных заведений генерал-адъютанта Н. В. Исакова в Военный Совет от 12 июля 1868 г. о проекте учреждения особых отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях содержится указание на то, что к тому времени в Оренбургской Неплюевской военной гимназии восточные языки не изучались. «В настоящее время, – отмечалось в докладе, – преобразованная из кадетского корпуса, Оренбургская военная гимназия не имеет уже назначения приготовлять переводчиков восточных языков, а потому оказывается настоятельно необходимым неотлагательно открыть для этой цели особое заведение»⁴³.

Прекращение подготовки военно-востоковедных кадров в Оренбурге не замедлило негативно сказаться на деятельности управлений вновь образованных Оренбургского и Туркестанского военных округов, а также в работе территориальных органов системы военно-народного управления. В конце 1867 г., в связи с преобразованием в России военно-начальных школ в военные прогимназии, Главное управление военно-учебных заведений направило командующим Оренбургского и Западно-Сибирского военных округов запрос о том, насколько соответствуют преобразуемые военно-начальные школы местным потребностям. В связи с этим командующий войсками Оренбургского военного округа генерал-адъютант Н. А. Крыжановский⁴⁴ распорядился создать особую комиссию для изучения вопроса о подготовке переводчиков восточных языков для нужд войск округа и администрации края. В феврале следующего года Крыжановский на основе заключения комиссии вышел с представлением на имя военного министра Д. А. Милютина о необходимости создать при вновь образуемой в Оренбурге военной прогимназии специального отделения для подготовки переводчиков восточных языков. Аналогичное предложение поступило и от командующего войсками Западно-Сибирского военного округа генерал-лейтенанта А. П. Хрущева.

Для рассмотрения предложений Крыжановского и Хрущева в Главном управлении военно-учебных заведений была создана комиссия под руководством действительного статского советника В. Авилова. В состав комиссии на правах эксперта вошел видный русский востоковед профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета В. В. Григорьев. Комиссия в целом согласилась с необходимостью учредить особое учебное отделение для подготовки переводчиков восточных языков. Было признано, что будущие переводчики должны пройти за время учебы полный курс программы военно-начальной школы, но «для большего сбережения времени на специальные занятия» из курса общеобразовательных предметов предлагалось исключить геометрию, рисование и чистописание⁴⁵. Комиссия признала невозможным ввод в программу подготовки переводчиков особого курса географии Оренбургского и Туркестанского края, на чем настаивал генерал-адъютант Крыжановский. Для привлечения на учебу в отделение восточных языков как можно большего числа способных учеников комиссия признала необходимым сократить для выпускников срок производства в первый офицерский чин. Комиссия согласилась с мнением профессора В. В. Григорьева о том, что для поощрения будущих военных востоковедов следует принять особое постановление, по которому «занимать места по администрации в покоренных азиатских землях и по дипломатическим сношениям с прочими могут только лица, обладающие знанием нужных для того языков»⁴⁶.

Комиссия Авилова также рекомендовала в новом Положении об отделении переводчиков восточных языков указать, что в него «предполагается принимать также детей казачьего сословия как офицерского, так и нижнего звания, равно как и детей мусульман из пределов по сию сторону Урала, из пределов же по ту сторону его – детей только тех, которые известны правительству своею преданностью и заслугами»⁴⁷.

По результатам работы комиссии Авилова состоялось представление начальника Главного управления военно-учебных заведений в Военный Совет⁴⁸, в котором излагалось состояние подготовки военно-востоковедных кадров в Оренбургском крае и Западной Сибири⁴⁹. В представлении отмечалась необходимость создания специальных учебных заведений для подготовки переводчиков восточных языков для нужд военного и административного управления и предлагался проект Положения об этих заведениях⁵⁰.

В соответствии с проектом Положения, отделения восточных языков учреждались для «приготовления переводчиков восточных языков для службы в Оренбургском, Туркестанском и Западно-Сибирском военных округах» (п. 1). Отделения были рассчитаны для обучения 40 учащихся в Оренбургской прогимназии и 30 – в Омской из числа тех, «которые уже говорят на местных восточных языках и изъявят желание готовиться в переводчики» (п. 2). Положением предусматривалось обучение в Оренбургской прогимназии персидскому и татарскому языкам, в Омской – киргизскому (казахскому) языку. Изучение восточных языков начиналось с третьего года обучения и продолжалось в течение всего четвертого года.

Программа первых двух лет обучения для слушателей восточных отделений совпадала с общей программой обучения, предусмотренной для остальных учеников прогимназий, за исключением таких предметов, как алгебра, геометрия, черчение, рисование и чистописание. По окончании четвертого года обучения слушатели восточных отделений оставлялись для продолжения образования на дополнительном курсе, который длился в Оренбургской прогимназии два года и в Омской – один год. В это время они должны были заниматься преимущественно изучением восточных языков, другие предметы из учебной программы были изъяты (за исключением Закона Божия и русского языка). Во время обучения на дополнительном курсе слушатели размещались отдельно от остальных учеников прогимназий и находились под «надзором особого воспитателя, говорящего на местном восточном наречии» (п. 3).

Для обучения восточным языкам предусматривалось иметь «особых преподавателей», а для практических языковых занятий – «специальных дядек», хорошо владеющих восточными языками и «из лиц надежной нравственности». Кроме того, в Оренбургской прогимназии одному из преподавателей восточных языков, выбранному директором прогимназии и утвержденному Оренбургским генерал-губернатором, за дополнительную плату поручалось «общее наблюдение» за ходом занятий в отделении (п. 4).

По окончании учебы переводчики получали аттестаты об окончании курса отделений и поступали в распоряжение штабов Оренбургского, Туркестанского и Западно-Сибирского военных округов. По выпуску из прогимназии переводчики получали по 100 руб. «в пособие на обмундирование» и «прогонные деньги» для проезда к месту службы (п. 5). Переводчики зачислялись на службу в военное ведомство вольноопределяющимися на нестроевые должности и получали соответствующий классный чин (п. 6).

В начале 1873 г. командующий войсками Оренбургского военного округа генерал-адъютант Крыжановский посетил с инспекцией восточное отделение Оренбургской военной прогимназии. По итогам инспекции он подготовил докладную записку, на которой стоит остановиться подробнее ввиду изложенных в ней взглядов крупного военно-административного деятеля на систему подготовки военно-востоковедных кадров и на предъявляемые к их деятельности требования. Документ интересен и в том отношении, что в нем указывается на необходимость привития военным востоковедам более широких и комплексных знаний (по географии, страноведению и пр.), а не только узкоспециального знания восточных языков. Мнение генерал-адъютанта Крыжановского диаметрально отличалось в этом вопросе от выводов комиссии Авилова, посчитавшей излишним курс географии в учебной программе отделения восточных языков. «При обозрении класса переводчиков, – отмечал Крыжановский, – я был неприятно поражен незнанием учениками самых простых вещей из географии Средней Азии. Невежество их особенно резко бросается в глаза, когда вопросы, им предлагаемые, касаются стран, можно сказать, только что сделавшихся известными в последние годы, а именно об тех-то странах первее всего придется им переводить разговоры, письма и бумаги. Названия различных пунктов, рек, озер, а также титулы управителей Коканда, Кашгара, Кульджи, Афганистана и пр. должны быть официальным переводчикам хорошо известны. Не надо забывать, что приготовляемые здесь переводчики будут употребляться не для разговоров обиходных, а для сношений политических. Они будут писать письма владетелям Средней Азии, переводить заключаемые с ними трактаты, излагать по-персидски Высочайшие повеления, переводить объявления, делаемые нашими начальниками различным азиатским племенам и народам, короче сказать, через их руки должны проходить дела, в коих одна ничтожная ошибка может иметь громадное влияние; и как же не предположить ошибок в переводе, производимом лицом, не знающим ни самых крупных событий последних годов, ни имен географических пунктов и лиц, связанных с этими событиями. По мнению моему, дело это столь важно, что география Азии должна составлять в школе переводчиков обязательный предмет и притом в таком объеме, какой для всей прогимназии не мыслим»⁵¹.

Следует обратить внимание на исторический момент, в который генерал-адъютант Крыжановский озаботился состоянием дел с подготовкой в вверенном ему военном округе переводчиков восточных языков – начало 1873 г., т. е. период активной фазы подготовки к Хивинскому походу, когда вопрос о переводчиках восточных языков приобрел особое значение. В марте 1873 г. при личном участии Крыжановского была составлена «Программа географии для отделения переводчиков Оренбургской военной прогимназии»⁵². Программа состояла из 13 пунктов и предусматривала изучение физической географии (включая орографию и гидрографию) Сибири, Киргизской степи и Арало-Каспийской низменности, административного деления русских владений в Азии с частным обозрением Уральской, Тургайской, Акмолинской, Сыр-Дарьинской и Семиреченской областей; общий взгляд на географию Южной Азии с упором на изучение горных систем (Гиндукуша, Болорских гор и пр.), перевалов и проходов в них. Отдельно ставились вопросы изучения этнографии Средней Азии – «пространство и народонаселение киргизских степей и Туркестанского края. Разделение киргизов на орды и племена, происхождение их; религия, этнография Туркестанского края: сарты, узбеки, таранчи и пр.; главные занятия жителей, торговля»⁵³. Программа предусматривала краткое ознакомление с географией среднеазиатских владений – Бухары, Хивы, Коканда, Кундуза, Кашгара, Афганистана, Персии и Белуджистана и путей в них из Русского Туркестана, а также Индостана, Китайской империи, Азиатской Турции и Аравийского полуострова.

В 1868 г. в период обсуждения программы восточного отделения Оренбургской прогимназии Главное управление военно-учебных заведений отклонило предложение Крыжановского о введении расширенного курса географии Средней Азии «за неимением ни одного [учебного] руководства по этому предмету». В 1873 г., когда военные действия в Хиве были уже в самом разгаре, позиция Петербурга стала иной – Главное управление военно-учебных заведений просило Крыжановского подыскать для прогимназии учителя географии, на содержание которого управление готово было выделить 300 руб. в год.

В 1873 г. состоялся первый выпуск переводчиков восточных языков из восточного отделения Оренбургской военной прогимназии – всего шесть человек. Характерно, что за четыре года их обучения на восточном отделении мало кто задумывался не только о месте их будущей службы, но даже над тем, какой аттестат им надлежит выдать по выпуску из отделения. В марте 1873 г. директор прогимназии доносил в Главное управление военно-учебных заведений, что «по неимению указания формы и содержания встречается затруднение в их изготовлении»⁵⁴. Вместе с рапортом директор представлял и копию образца аттестата, разработанную в прогимназии и согласованную с начальником штаба Оренбургского военного округа⁵⁵.

Точно не известно, принимали ли выпускники первого выпуска Оренбургской военной прогимназии участие в Хивинском походе. Отрывочные сведения имеются лишь об участии в походе преподавателя персидского языка прогимназии Александрова, который в качестве переводчика сопровождал Генерального штаба капитана Л. Н. Соболева при исследовании им дельты р. Амударьи и земель каракалпаков. Александров занимался составлением списков поселенных мест (более 110), изучением судебной системы в Хивинском ханстве, состояния туземных школ, вел полевые лингвистические сборы. Им было записано значение 300 наиболее распространенных каракалпакских слов с указанием фонетической транскрипции⁵⁶.

В 1874 г. в связи с изменением учебных программ военных прогимназий, преобразованных для подготовки выпускников к обучению в юнкерских училищах, восточное отделение Оренбургской военной прогимназии было закрыто. Общее количество переводчиков восточных языков, подготовленных в Оренбургской прогимназии, остается неизвестным.

Отделение восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии

В продолжение почти всей Кавказской войны в составе органов военного управления на Кавказе и в строевых частях кавказских войск отсутствовали профессионально подготовленные военные переводчики. Само количество штатных мест переводчиков турецкого и арабского языков в войсках Отдельного Кавказского корпуса в 1840–1850-х гг. было ограничено, и должности эти занимались по преимуществу из числа представителей кавказских народностей⁵⁷. По мере усложнения процессов административного управления Кавказом и боевой деятельности кавказских войск такое положение дел перестало соответствовать требованиям времени. В этой связи командование Отдельного Кавказского корпуса поставило перед Военным министерством вопрос о подготовке переводческих кадров для нужд корпуса в одном из учебных заведений Юга России. В качестве наиболее подходящего места для такой цели была выбрана Новочеркасская войсковая гимназия Донского казачьего войска, как расположенная в непосредственной близости к Кавказу.

История подготовки военно-востоковедных кадров на отделении восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии восходит к 1843 г., когда последовало повеление императора Николая I об учреждении при Новочеркасской войсковой гимназии специализированного отделения «для приготовления переводчиков для Отдельного Кавказского корпуса»⁵⁸. В повелении указывалось количество обучающихся на отделении переводчиков, их образовательный ценз, а также общий проект учебной программы. Предполагалось, что основу программы будет составлять изучение языков и наречий народов Кавказа, выбор которых определялся по усмотрению командира Отдельного Кавказского корпуса. Организация отделения и общее руководство им возлагалось на наказного атамана Войска Донского. Весной 1845 г. проект Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии был составлен в отделении по иррегулярным войскам Департамента военных поселений. 18 мая 1845 г. проект передан на рассмотрение Военного Совета⁵⁹.

Необходимость учреждения отделения восточных языков была связана с потребностью иметь в кавказских войсках собственный кадр военных переводчиков из числа русских офицеров. «Молодые люди из азиатцев, – отмечалось в докладной записке канцелярии Военного министерства, – воспитывающиеся в военно-учебных заведениях, могли бы со временем образовать для войск наших хороших переводчиков, но благодетельные виды правительства в отношении этих юношей не всегда достигают своей цели. Так как для военных управлений верность переводчика вместе с его знаниями составляют главнейшее достоинство, то признано удобнейшим переводчиков образовывать из русских»⁶⁰.

При разработке общей концепции деятельности отделения восточных языков было признано целесообразным в первую очередь готовить военно-востоковедные кадры для войск, действовавших на Кавказской линии и в Дагестане. Затем, по мере насыщения переводчиками войск на Восточном Кавказе, обратиться к подготовке переводчиков для войск Черноморской линии.

Одним из основных вопросов при разработке Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии стал вопрос об оптимальном наборе восточных языков, который бы наиболее полно отвечал потребностям кавказских войск. В Высочайшем повелении 1843 г. об учреждении отделения восточных языков указывалось на необходимость изучения арабского, татарского, аварского и абхазского языков⁶¹. Однако вскоре обнаружилось, что кавказские языки не имеют собственной письменности и их грамматика не разработана. Поскольку отменить Высочайшее повеление было невозможно, то в проект Положения об отделении восточных языков была внесена формулировка, что в нем «преподаются языки: татарский, арабский и – при отыскании учителей – аварский и абхазский» (§ 8 проекта Положения). В действительности изучение кавказских языков на отделении восточных языков так и не было организовано. Грамматики аварского и абхазского языков будут разработаны Генерального штаба полковником П. К. Усларом только накануне закрытия отделения, а на их издание потребуется еще почти двадцать лет.

26 апреля 1844 г. наказной атаман Войска Донского генерал от кавалерии М. Г. Власов в рапорте на запрос военного министра о восточных языках, предполагаемых к изучению в Новочеркасской гимназии, сообщал о целесообразности включения в программу нового отделения татарского, турецкого, персидского и армянского языков, а также одного-двух наиболее распространенных языков народов Кавказа⁶². Главнокомандующий Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютант князь М. С. Воронцов считал, что ввиду отсутствия письменных кавказских языков и неразработки их грамматик будет невозможно найти подходящих преподавателей кавказских языков. В связи с этим он предлагал ограничиться татарским, персидским и арабским языками⁶³. В качестве преподавателей Воронцов предлагал пригласить выпускников Казанского университета. По его же инициативе в качестве преподавателя татарского языка в отделение был рекомендован учитель Санкт-Петербургского батальона военных кантонистов унтер-офицер Т. Н. Макаров⁶⁴, который по Высочайшему повелению в 1840 г. был отправлен на Кавказ для изучения восточных языков.

Фактическое открытие отделения переводчиков произошло с задержкой в шесть лет, что явилось результатом межведомственных согласований по организационным вопросам и учебной программе. В июле 1850 г. проект Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской войсковой гимназии был повторно внесен на рассмотрение Военного Совета, который рассмотрел и одобрил представленный проект. 18 сентября 1850 г. последовало Высочайшее утверждение «Положения об отделении восточных языков при Новочеркасской гимназии»⁶⁵. В соответствии с Положением, отделение получало организацию и программу, отвечавшую «нуждам долгой и упорной войны за обладание Кавказом». На наказного атамана Войска Донского возлагалось общее руководство восточным отделением, он же обладал исключительным правом приема и исключения учеников. На руководство Новочеркасской гимназии возлагалась ответственность за то, чтобы «в военные переводчики Отдельного Кавказского корпуса не были выпускаемы молодые люди, недостаточно для сего подготовленные». Состоявшим при отделении преподавателям из числа как офицеров, так и гражданских лиц предоставлялись права и преимущества преподавателей военно-учебных заведений. В служебном отношении они наравне с прочими преподавателями подчинялись директору войсковой гимназии.

Общее количество воспитанников отделения определялось в 30 чел.: 20 воспитанников от казачьих детей Войска Донского, 10 воспитанников – от Черноморского казачьего войска. Подбор воспитанников осуществлялся строго по сословному признаку, выходцы из неказачьей среды не имели права обучаться на восточном отделении. Воспитанникам предоставлялись права наравне со студентами университетов. Наиболее отличившиеся в изучении восточных языков и обладавшие примерным поведением по выпуску награждались чином хорунжего⁶⁶, остальным присваивался чин урядника⁶⁷. По поступлению на службу военным переводчикам назначалось двойное жалованье против окладов офицеров казачьих войск. Окончившие курс восточного отделения были обязаны прослужить в войсках Отдельного Кавказского корпуса шесть лет. Оставшимся на службе по истечении этого срока делалось добавочное жалованье в размере половины оклада казачьих офицеров. Положение, таким образом, впервые в истории подготовки в России военно-востоковедных кадров указывало на необходимость материального поощрения специальных знаний у офицерского состава и предельно ясно это регламентировало.

Впоследствии этот подход будет широко применен при организации подготовки военно-востоковедных кадров в специализированных учебных заведениях русской армии.

Курс обучения на восточном отделении составлял четыре года и разделялся на «первоначальный» и «окончательный», по два года в каждом. В программу обучения входило изучение арабского, татарского и аварского, а в качестве дополнительного и абхазского языка. Программа предусматривала как теоретическое, так и практическое изучение восточных языков с тем условием, чтобы «воспитанники, свободно изъясняясь на изученных языках, могли соответствовать своему будущему назначению»⁶⁸. В соответствии с учебной программой предполагалось иметь пять учителей: по два преподавателя для арабского и татарского языков и одного для обучения аварскому языку. С тем, чтобы снизить нагрузку на воспитанников восточного отделения, директор гимназии получил разрешение исключить из учебной программы ряд предметов, обязательных для остальных гимназистов, – латинский и немецкий языки, высшую математику, сельское хозяйство и коммерческое практическое счетоводство. Посколько изначально отделение создавалось в виде «благородного пансиона», то в нем, по ходатайству директора гимназии, начиная с 1853 г., были дополнительно введены должности «инспектора» и «надзирателя». На содержание 30 воспитанников выделялась сумма в 5142 руб. в год. Всего же на содержание отделения, как воспитанников, так и чиновников, определялась в год сумма в 6808 руб. с тем расчетом, чтобы средства поступали от Донского и Черноморского казачьих войск пропорционально количеству воспитанников, определенных на учебу от этих войск. На Войско Донское приходилось две трети, а на Черноморское казачье войско – одна треть от общей суммы расходов.

Из гимназии востоковедная библиотека была передана в фонды гимназической библиотеки и продолжала там храниться до 1880 г., затем по просьбе Туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана была передана в Ташкент на формирование фондов Туркестанской публичной библиотеки. Всего в Ташкент было отправлено 54 наименования (112 томов) редких книг по Востоку и все 380 экземпляров «Учебника татарско-азербайджанского наречия», составленного преподавателем отделения восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии Абуль-Гасанбеком Визировым⁶⁹.

Церемония официального открытия отделения восточных языков затягивалась по причине неполучения гимназией средств, составляющих долю Черноморского казачьего войска⁷⁰. Наконец 1 февраля 1853 г. состоялась торжественая церемония открытия отделения восточных языков Новочеркасской войсковой гимназии. На торжество кроме официальных и именитых лиц Новочеркасска были приглашены и родители будущих военных переводчиков. В церемонии открытия приняли также участие все находившиеся в то время в Новочеркасске генералы и до ста штаб-офицеров. «В 11 часов утра, – отмечалось в официальном сообщении, – по прибытии войскового наказного атамана М. Г. Хомутова с архиепископом Донским и Новочеркасским Иоанном в дом⁷¹, занимаемый отделением, началось соборное молебствие <…>. Затем директор училищ Войска Донского полковник Золотарев прочитал предписание военного министра на имя войскового наказного атамана об учреждении по Высочайшему повелению при Новочеркасской гимназии отделения восточных языков, а также положения и штата отделения. По оглашению этих актов, старший учитель татарского языка Макаров произнес речь «О языках и наречиях, употребляемых на Кавказе»⁷². Затем воспитанники 1851 академического года продемонстрировали собравшейся публике свои успехи в изучении восточных языков – письмо под диктовку, чтение и перевод несложных восточных текстов.

Первый выпуск воспитанников восточного отделения состоялся в декабре 1856 г. После выпускных экзаменов аттестатов удостоились 12 слушателей. Право быть выпущенными со званием военного переводчика получили пять воспитанников: Гавриил Подхалюзин (за отличия в науках награжденный чином хорунжего), Василий Михайлов, Дмитрий Голубов, Петр Фицхелауров и Иван Ротов. Остальные семь воспитанников были оставлены на восточном отделении еще на один год – «дабы дать им возможность для пользы будущей их службы дополнить сведения их в восточных языках»⁷³.

Основные выпуски восточного отделения пришлись на годы окончательного покорения Кавказа, и участие первых выпускников отделения в боевых действиях было незначительным. Основная полезная их деятельность состоялась на ниве мирной жизни, по преимуществу на службе по линии военно-народного управления, в сфере судебной системы, образования и науки. По замечанию военного востоковеда полковника П. Г. Пржецлавского, бывшего приставом при имаме Шамиле, сделанному в конце 1860-х гг., – «При управлении в судах [в Дагестане] служат с большою пользою военные переводчики из уроженцев земли Войска Донского, воспитанники Новочеркасской школы восточных языков; они во всех отношениях стоят далеко выше большей части переводчиков из туземцев Кавказа <…>»⁷⁴.

Из офицеров первого выпуска наибольшую известность получил есаул Г. А. Подхалюзин благодаря своей педагогической деятельности в горской школе (затем в прогимназии и реальном училище) в Темир-Хан-Шуре⁷⁵. В горской школе Подхалюзин кроме прочих предметов преподавал и арабский язык. Он также известен как автор ряда переводов с арабского языка на русский – сочинения «Низам Шамиля» и работы Гаджи Али «Сказания очевидца о Шамиле». Известен своей деятельностью на Кавказе и А. А. Подхалюзин (брат Г. А. Подхалюзина), также выпускник восточного отделения Новочеркасской войсковой гимназии. В 1878 г. в чине подполковника он состоял на службе по линии военно-народного управления, занимая должность помощника начальника Казикумухского округа Дагестанской области, и был известен как человек очень энергичный, даровитый, хорошо знавший арабский и азербайджанский языки.

Подготовка военно-востоковедных кадров на восточном отделении Новочеркасской войсковой гимназии продолжалась без изменений вплоть до конца 1866 г., пока наказным атаманом Войска Донского генерал-адъютантом А. Л. Поповым в январе 1867 г. в письме на имя главнокомандующего Кавказской армии не был возбужден вопрос о закрытии восточного отделения «как несоответствующего требованиям настоящего времени»⁷⁶. Формальным основанием для закрытия послужило окончание Кавказской войны, для нужд которой отделение и было создано. Но имелась и другая причина, которая заключалась в том, что отделение восточных языков, существовавшее при гимназии, не соответствовало требованиям новой образовательной реформы, проводившейся в то время в России и предполагавшей усиленное и преимущественное внимание к классическим языкам и литературе.

В отзыве на запрос генерал-адъютанта А. Л. Попова Главнокомандующий Кавказской армии отмечал: «С изменившимися на Кавказе военными обстоятельствами совершенно справедливо освободить Донское Войско от обязанности содержать при Новочеркасской гимназии отделение восточных языков»⁷⁷. Была также выражена мысль о желательности «для образования военных переводчиков <…> учредить особую школу в пределах Кавказского края»⁷⁸. С этой целью предполагалось дополнительно рассмотреть вопрос и, выработав новый проект, представить его на Высочайшее рассмотрение⁷⁹. Впрочем, каких-либо практических действий в этом направлении не последовало, и проект «особой школы» так никогда и не был реализован. Также рассматривалась возможность подготовки военных переводчиков для Кавказской армии в проектировавшемся Азиатском институте для изучения восточных языков в Астрахани⁸⁰. Идея создания такого института получила Высочайшее одобрение в 1866 г.

31 октября 1867 г. последовало Высочайше утвержденное постановление Военного Совета о закрытии отделения восточных языков Новочеркасской гимназии по окончанию в нем курса остающихся 11 слушателей (7 чел. – уроженцы Войска Донского, 4 чел. – Кубанского казачьего войска). Из этого числа успели окончить курс со званием военного переводчика только семеро человек, остальные четверо покинули отделение до окончания курса. Последний, двенадцатый выпуск восточного отделения состоялся в августе – сентябре 1869 г. Со званием военных переводчиков были выпущены: Варфоломей Болдырев, Петр Власов, Георгий Иванков, Виктор Кирп, Никифор Пужай, Михаил Сидоров и Михаил Ульянов.

Из выпускников восточного отделения Новочеркасской гимназии известны по своей деятельности на Востоке дипломат Петр Михайлович Власов (1850–1905)⁸¹ и генерал-майор Иван Иванович Драчев (1843–?), специалист по турецкому языку⁸².

Деятельность военных переводчиков – выпускников Новочеркасской войсковой гимназии была столь успешна на Кавказе, что в военном ведомстве периодически возвращались к мысли о возобновлении в ней подготовки военно-востоковедных кадров. В период обсуждения в военном ведомстве вопроса об учреждении офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД на одном из документов военный министр П. С. Ванновский сделал пометку: «В Новочеркасске было училище инородческое, что ли? Все лучшие переводчики-офицеры на Кавказе из этого заведения. Надо навести справку, когда и зачем его упразднили. Подумать бы и возобновить»⁸³. Командующий войсками Кавказского военного округа генерал-адъютант князь А. М. Дондуков-Корсаков в 1884 г. в письме на имя начальника Главного штаба с большим сожалением указывал на закрытие восточного отделения в Новочеркасске, с деятельностью которого он был прекрасно знаком по своей службе в должности начальника штаба Войска Донского (1860–1863). «На Кавказе, – сообщал Дондуков-Корсаков, – со времени последовавшего в конце [18]60-х годов уничтожения существовавшего при Новочеркасской войсковой классической гимназии особого отделения восточных языков постоянно чувствовался вред от закрытия этого училища, дававшего для Кавказа очень хороших переводчиков и полезных для службы в крае офицеров, вполне знакомых с местным языком»⁸⁴.

Курсы турецкого языка в Императорской военной академии

В русском военнном ведомстве изучению Османской империи традиционно уделялось большое внимание, что было обусловлено рядом геополитических и военных факторов. Войны с Турцией дали русской армии значительный боевой опыт и оказали влияние на развитие русского военного искусства. Военные конфликты с Турцией указали на необходимость учитывать в военном планировании и боевых действиях специфику национально-психологических особенностей, традиций и ментальности армий восточного типа. Для войн с восточными армиями понадобились специалисты, знающие не только их специфику, но и восточные языки. Подготовка таких специалистов для русской армии была очевидна, но часто откладывалась до лучших времен. Крымская война представила турецкую армию в качественно новом состоянии – с иностранными военными инструкторами и европейским вооружением она стала более опасным противником. Осознание этого факта имело большое воздействие на русскую военную элиту. Образ турка в английском мундире при крупповском орудии, словно ночной кошмар, со времен Крымской войны неотступно преследовал русское военное руководство. Неудачи в Крымской войне привели к пересмотру взглядов русской военной элиты на необходимость системного изучения Турции и ее вооруженных сил. Ближайшим следствием этого нового подхода стало учреждение курсов турецкого языка в Императорской военной академии⁸⁵.

9 декабря 1853 г. военный министр князь В. А. Долгоруков в письме на имя директора Императорской военной академии сообщил о получении от профессора Санкт-Петербургского университета А. К. Казем-Бека предложения о безвозмездном преподавании турецкого языка офицерам Генерального штаба и слушателям академии. В письме также указывалось, что по Всеподданейшему докладу по этому вопросу император высказался «с удовольствием о похвальном предложении профессора Казем-Бека» и соизволил для окончательного принятия решения по этому вопросу получить заключение директора Императорской военной академии⁸⁶.

Предложение профессора Казем-Бека адресовывалось «русским офицерам, в особенности офицерам Генерального штаба и Военной академии, желающим изучить турецкий язык, как европейский, так и малоазиатский, в самоскорейшем времени». С этой целью он предлагал составить на русском языке учебное пособие «доселе не существующее», а также открыть «особенный бесплатный курс турецкого языка в одном из заведений ведомства Военного министерства». С ноября 1853 г. Казем-Бек приступил к сбору подготовительных материалов для написания учебного пособия (объемом в 15–20 печ. л.), которое он предполагал закончить к весне 1854 г. При этом Казем-Бек выразил готовность безвозмездно передать свой труд в полное распоряжение Военного министерства для использования в качестве учебного пособия для офицеров, изучающих турецкий язык.

Сам учебный курс турецкого языка, по замыслу Казем-Бека, должен был длиться четыре месяца и состоять из трех лекций в неделю. Число слушателей ограничивалось 50 офицерами, которые назначались Военным министерством. Посторонние слушатели на курсы не допускались. К занятиям Казем-Бек предполагал привлечь двух своих помощников – муллу Гусейн Фейзханова и каллиграфа Ибни-Ямина, которые должны были заниматься со слушателями во время практических занятий.

Казем-Бек представил также на рассмотрение Военного министерства план учебного пособия турецкого языка и план самого учебного курса. Учебное пособие состояло из четырех отделений: первое – очерк грамматики турецкого языка с указанием при необходимости на отличительные особенности малоазиатского диалекта, очерк дополнялся примерами для упражнений по всем основным частям речи; второе – языковые ситуации и тематическая лексика («разговоры») «о самонужнейших предметах офицерской полезной жизни во время похода, войны и мира, как то: о предметах окружающего нас мира; о распознании дороги; о путях сообщения; о местности; о разговорах с пленными; о нуждах жизни и пр.»⁸⁷. Третье отделение включало «избранные статьи на турецком языке» и предназначалось для офицеров, занимающихся по углубленной программе. Четвертое отделение состояло из двустороннего русско-турецкого и турецко-русского словаря, причем в первую часть входили общеупотребительные выражения и лексика, а во вторую – лексика, используемая в учебном пособии. Развитие лексического запаса и разбор хрестоматийных статей предполагалось осуществлять по принципу от простого к сложному. Диалектное различие в языке указывалось в скобках, произношение турецких слов давалось русскими буквами.

Учебная программа курсов делилась на два разряда: первый – «для начинающих и не имеющих никаких еще сведений в восточных языках», второй – «для тех, кто уже знаком с первоначальными элементами языка». Весь курс строился на основе 50 лекций продолжительностью по полтора часа каждая. В первом разряде четыре лекции посвящались изучению букв «в разных их положениях с правильным произношением», составлению слогов, слов, упражнению в чтении и письме на основе примеров. Восемь лекций отводилось на чтение и письменные занятия с изучением краткого очерка грамматики турецкого языка. Десять лекций предназначалось для продолжения занятий по письму и чтению, закреплению грамматики и для грамматического разбора при чтении и переводе с турецкого на русский язык самых простых статей. Остальные лекции составляли занятия по разговорной практике, переводу с турецкого на русский и с русского на турецкий язык. В течение всех лекций проводились упражнения по чтению и письму под диктовку. Во втором разряде шесть лекций отводились для занятий по чтению, письму и грамматическому разбору. Еще шесть лекций использовалось для перевода с грамматическим разбором с турецкого на русский язык. Остальные лекции посвящались разговорной практике и переводу с русского на турецкий язык.

12 декабря 1853 г. директор Императорской военной академии генерал-адъютант И. О. Сухозанет доносил военному министру о том, что имел личную встречу с профессором Казем-Беком для обсуждения деталей организации курсов. «Касательно распределения времени, – сообщал Сухозанет, – и порядка преподавания все уже условлено окончательно, и кафедра турецкого языка в академии будет открыта немедленно по получении распоряжения о сем»⁸⁸. Рапорт Сухозанета военным министром был доложен императору Николаю I, который лично интересовался развитием проекта. Вскоре князь Долгоруков уведомил Сухозанета о том, что «Государь император <…> с удовольствием Высочайше разрешил соизволить открыть кафедру турецкого языка в Императорской военной академии»⁸⁹.

20 декабря 1853 г. последовал приказ по академии, в котором указывалось: «Преподавание турецкого языка в Военной академии принял на себя безвозмездно ординарный профессор Императорского Санкт-Петербургского университета действительный тайный советник Мирза Казем-Бек. Лекции назначаются по понедельникам и субботам вечером от семи с половиной до девяти часов, а по четвергам от восьми с половиной до десяти часов утра в часы, назначенные для классных академических занятий. При таковых лекциях должен всегда находиться дежурный полковник»⁹⁰.

После отбора слушателей академии, предназначенных для изучения турецкого языка, выявилось еще 13 вакантных мест, которые были предложены для офицеров Генерального штаба. Вице-директор академии генерал-майор Г. Ф. Стефан в письме на имя вице-директора Департамента Генерального штаба генерал-лейтенанта Е. Е. Ризенкампфа просил сообщить, «не найдется ли желающих слушать лекции» из числа офицеров Генерального и Гвардейского Генерального штаба⁹¹. В ответном письме Ризенкампф представил список офицеров Департамента Генерального штаба, изъявивших желание изучать турецкий язык на учрежденных в академии курсах. Кроме того, Ризенкампф ставил в известность, что от Гвардейского Генерального штаба кроме пяти выделенных вакансий имеется еще пять офицеров, желающих изучать турецкий язык. В связи с этим Ризенкампф обращался к генералу Стефану с просьбой предоставить возможность еще пяти («или по крайней мере трем») офицерам заниматься на курсах.

Как следует из документов, для обучения на курсах турецкого языка от Гвардейского Генерального штаба рекомендовались: капитан Г. В. Мещяринов, штабс-капитаны П. Д. Зотов, И. В. Турчанинов и И. П. Новиков, поручик Ф. П. Веймарн. От Генерального штаба – полковник Н. Х. Агте, подполковник барон А. К. фон Штакельберг, капитаны А. П. Клачков, князь И. А. Мещерский, штабс-капитаны П. И. Мезенцов, М. А. Терне, И. Ф. Пейкер, причисленный к Генеральному штабу ротмистр А. И. Беренс. Позже штабс-капитан Пейкер отказался от курсов, и его место было предоставлено офицеру Гвардейского Генерального штаба⁹². Полный список офицеров-слушателей Императорской военной академии и офицеров Генерального и Гвардейского штаба, обучавшихся на курсах, остается неизвестным. Из офицеров Генерального штаба, проходивших обучение на курсах турецкого языка, отметим тех, кто получил известность своей деятельностью на Востоке. Александр Иванович Беренс плодотворно занимался педагогической и научной деятельностью в стенах академии: адъюнкт-профессор, профессор и заслуженный профессор военной истории и стратегии в НАГШ (1855–1875 гг.), генерал-майор (1868) и член ВУК Главного штаба; совершил в 1856 г. поездку в Алжир, автор ряда востоковедных работ⁹³. Петр Иванович Мезенцов также получил известность своей педагогической деятельностью, занимал должности адъюнкт-профессора в НАГШ (1856–1864), директора 2-й Московской военной гимназии (1864–1871) и Пажеского корпуса (18711878), генерал-лейтенант, член ВУК Главного штаба. Полковник Николай Христофорович Агте прославился своими путешествиями и исследованиями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке.

На издание учебного пособия турецкого языка, приспособленного к программе курсов, Казем-Бек испросил 1000 руб. серебром, но получил отказ военного министра по причине того, что «для изучения турецкого языка уже изданы разные учебные пособия»⁹⁴. При этом к ответу министра прилагался перечень имевшихся пособий, из которых две работы принадлежали русским востоковедам, а три были французскими.

В числе русских работ рекомендовались «Общая грамматика турецко-татарского языка», составленная самим Казем-Беком, и «Карманная книга для русских воинов в турецких походах»⁹⁵. О последней стоит сказать особо, как об одном из первых (если не первом) опыте военного разговорника на восточном языке для русской армии. Русско-турецкий военный разговорник «Карманная книга для русских воинов в турецких походах» предназначался для чинов действующей армии в период русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Разговорник составлен профессором Санкт-Петербургского университета О. И. Сенковским. Работа состояла из двух частей: в первой части имелось два раздела – «Разговоры российско-турецкие» и «Словарь российско-турецкий употребительнейших слов». Словарь явился одним их первых русско-турецких словарей и включал в себя около 4000 слов. Вторая часть – «Основные правила турецкого разговорного языка» – явилась первой в России грамматикой турецкого языка. Работу Сенковского выгодно отличала весьма точная транскрипция турецкого языка русскими буквами. «Карманная книга» оказалась столь успешно составленной, что была переиздана в 1854 г. в период Крымской войны⁹⁶.

В качестве компромиссного варианта было принято решение не издавать пособия по турецкому языку типографским способом, а издать лекции более дешевым литографическим способом. С этим согласился и сам Казем-Бек, который писал директору Императорской военной академии: «Взявшись за дело, удостоенное монаршим одобрением, я не щадя сил предался ему; как известно начальству Военной академии, я приготавливаю все нужные материалы для моего курса, эти материалы предварительно литографируются, и мои слушатели имеют все, что нужно для успешного продолжения курса; следственно, вопрос об издании учебного пособия, о котором я имел честь предложить Военному министерству, вовсе не касается до моих занятий в Военной академии. Мои слушатели здесь будут иметь все средства к продолжению курса мною начатого и не будут нуждаться в особых учебных пособиях, имея в руках своих «Материалы для курса турецкого языка в Императорской военной академии»⁹⁷. Первые литографированные лекции Казем-Бека были доставлены в Императорскую военную академию, Департамент Генерального штаба и в штаб Главнокомандующего Гвардейским и Гренадерским корпусами уже в конце декабря 1853 г.

Курсы турецкого языка при Императорской военной академии были полностью прочитаны профессором Казем-Беком в декабре 1853 – июле 1854 гг. и больше не возобновлялись. Отчасти этому помешали обстоятельства военного времени. Несмотря на свою краткую историю, курсы сыграли весьма важную роль в развитии в России системы военного востоковедения. Они были первой попыткой соединить высшее военное образование в России с классической востоковедной наукой. Кроме того, курсы положили собой начало подготовке военно-востоковедных кадров в Петербурге – военной столице империи. До их открытия языковые специалисты готовились на азиатских окраинах России – в Сибири, Оренбургском крае и на Кавказе. Большой успех курсов в среде офицеров Генерального штаба свидетельствовал об имевшейся уже в то время потребности у наиболее передовой части русского офицерского корпуса в изучении стран Востока и восточных языков, что было вполне естественно, принимая во внимание, что многие офицеры Генерального штаба проходили службу в Азиатской России и делали там успешную карьеру, а также тот факт, что первая половина XIX в. явилась для русской армии полосой непрерывных войн на Востоке – Кавказская война, вооруженные конфликты с Персией и Турцией, начало военных кампаний в Средней Азии. Курсы также явились примером удачного соединения академической востоковедной науки с практическими задачами военного ведомства на Востоке.

Санкт-Петербургский университет и военное ведомство

В 1860 г. при факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета кяхтинским купечеством были учреждены первые «частные» стипендии им. Н. Н. Муравьева-Амурского (Высочайше утверждена 3 октября 1860 г.) и Николая Игнатьева (Высочайше утверждена 4 апреля 1861 г.)⁹⁸. Стипендии учреждались для поощрения молодых людей к изучению китайского, маньчжурского и монгольского языков. Согласно положению о стипендиях, стипендиат по окончании курса на факультете восточных языков и получении ученой степени обязан был прослужить по указанию правительства в пограничных пунктах, установленных для ведения сношений с Монголией и Китаем. Стипендии по своим размерам (525 руб. в год) значительно превосходили правительственные (300 руб.). Именные стипендии не только признавали заслуги государственных деятелей, но и стимулировали процесс целевой подготовки востоковедных кадров для решения колонизационных и оборонных задач на русском Дальнем Востоке. Между тем выпускники факультета восточных языков с неохотой покидали столицу и отправлялись на восточные окраины империи. Еще осенью 1859 г. генерал-губернатор Западной Сибири генерал от инфантерии Г. Х. Гасфорт отправил в адрес руководства факультета запрос, «не желает ли кто из окончивших курс факультета занять вакантную должность старшего переводчика татарского языка при генерал-губернаторе». Желающих ехать в Сибирь не оказалось. Летом 1863 г. на факультет поступила аналогичная просьба найти кандидата на вакантную должность переводчика маньчжурского языка при военном губернаторе Амурской области, но и она осталась безответной.

В разные годы отдельным офицерам по личной инициативе в качестве вольнослушателей удалось получить востоковедное образование в ведущих учебных заведениях России: генералы Д. Н. Богуславский, П. Ф. Унтербергер и Генерального штаба полковник Н. А. Караулов закончили факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета, генерал М. А. Терентьев – Лазаревский институт восточных языков. Все они получили известность на ниве военного востоковедения и внесли в его развитие весомый вклад. Вместе с тем подготовка офицеров-востоковедов в этих учебных заведениях носила случайный характер, без какого-либо участия со стороны военного ведомства.

Главный штаб для подготовки офицеров-востоковедов со знанием китайского и японского языков для войск Приамурского военного округа рассматривал возможность обучения офицеров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета. С этой целью предполагалось ежегодно направлять на факультет восточных языков двух офицеров для изучения китайского и японского языков. Каждому офицеру предполагалось выдавать по 600 руб. в год на оплату лекций и учебные пособия. В 1895 г. Главный штаб испрашивал Высочайшее разрешение на выделение средств на университетскую подготовку военных специалистов: на 1896 г. – 1200 руб., 1897 г. – 2400 руб., 1898 г. и последующие – 3600 руб.⁹⁹ Такое разрешение последовало, и Главный штаб получил испрашиваемые средства.

Между тем проект так и остался нереализованным в связи с обращением временно командующего войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенанта Н. И. Гродекова в Главный штаб с просьбой разрешить использовать средства, выделенные для подготовки офицеров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета для устройства во Владивостоке офицерского курса китайского, японского и корейского языков. Генерал-адъютант Н. Н. Обручев счел возможным согласиться с предложением Гродекова в связи с тем, что «преподавание языков в университете более теоретическое, а на Дальней окраине нужны по преимуществу практические знания»¹⁰⁰.

В более поздний период в военном ведомстве также изучалась возможность подготовки кадров на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета, к примеру, известен проект генерала В. П. Целебровского (1901 г.), о котором будет сказано ниже. Однако дальше изучения возможностей военное ведомство не продвинулось, причиной тому, возможно, были опасения поместить офицеров в студенческую среду. В послемилютинский период в военном ведомстве на университеты смотрели как рассадники антиправительственной пропаганды. В известной мере такие опасения имели свои основания, об этом будет сказано в разделе, относящемся к истории офицерского отделения Восточного института во Владивостоке.

Лингвистические работы: словари, учебные пособия, разговорники

Важное значение для развития в русской армии традиций изучения восточных языков имела деятельность выдающегося русского лингвиста и кавказоведа Петра Карловича Услара (1816–1875). Получив образование в Инженерном училище и Императорской военной академии, П. К. Услар непродолжительное время служил в Отдельном Сибирском корпусе (1844–1846), дивизионным квартирмейстером 1-й Гренадерской дивизии, принимал участие в Венгерском походе 1849 г. В мае 1850 г. Услар был назначен на службу в Отдельный Кавказский корпус (с 6 декабря 1857 г. – Кавказская армия) и провел на Кавказе без малого четверть века¹⁰¹. В штабе Кавказской армии на Услара были возложены работы по военно-статистическому описанию Эриванской губернии и составлению истории Кавказа. С конца 1850-х гг. П. К. Услар принимается за изучение языков народов Кавказа и посвящает этому грандиозному делу всю свою последующую жизнь¹⁰². Изучение языков горских народов Кавказа Услар начал с западно-кавказской группы – черкесского, абхазского и убыхского. Результаты работ по изучению черкесского и убыхского языков (вместе с очерком сванской грамматики) были опубликованы уже после смерти Услара. В 1861–1862 гг. Услар работал над составлением грамматики и азбуки абхазского языка, изучение которого положило начало серии лингвистических работ по кавказским языкам. В 1861 г. Услар разрабатывает «Кавказскую азбуку» в качестве универсальной основы для записи бесписьменных кавказских языков. За основу он взял принцип грузинской азбуки с использование русских букв и букв осетинского словаря, созданного русским лингвистом А. М. Шёгреном. К разработке грамматик, букварей и словарей горских языков Кавказа Услар привлекал наиболее образованных горцев – носителей языка. В относительно короткий период времени ему удалось разработать кабардинскую азбуку и чеченскую грамматику. Отлитографированные монографии «Абхазский язык» и «Чеченский язык» Услар представил на конкурс Императорской академии наук и был удостоен за эти сочинения Демидовской премии.

С 1863 г. Услар приступает к изучению дагестанских языков – аварского, лакского («казикумухского»), арчинского, ураклинского («хюркилинского»), лезгинского («кюринского») и табасаранского. В этот период Услар много путешествовал по Кавказу, проживал в удаленных и не всегда безопасных местах края, встречался со многими просвященными горцами. В ходе многочисленных поездок Услар разработал основы методики полевых исследований в российском языкознании. Лингвистические работы Услара (за исключением грамматики табасаранского языка¹⁰³) были опубликованы уже после его смерти Управлением Кавказского учебного округа¹⁰⁴. Научное наследие Услара не ограничивается только лингвистическими работами, он также известен своими исследованиями в области этнографии и истории кавказских народов.

В 1894 г. штабом Приамурского военного округа была организована крупная рекогносцировка малоизвестных районов Уссурийского края силами нескольких рекогносцировочных групп. Одну из них возглавлял начальник строевого отделения штаба Владивостокской крепости Генерального штаба капитан С. Г. Леонтович. В его задачу входило исследование бассейна р. Тумнин, впадающей в Татарский пролив. Им был собран ценный географический и статистический материал, представленный в штаб округа в форме отдельной записки. За выдающиеся научные результаты рекогносцировки и «лишения, которые экспедиции пришлось испытать в дикой и негостеприимной стране» удостоен ордена Св. Анны 3-й ст. На основе лингвистических материалов рекогносцировки Леонтович составил «Краткий русско-ороченский словарь с грамматической заметкой»¹⁰⁵. За исполненную работу был избран в члены-сотрудники Общества изучения Амурского края.

До появления работы Леонтовича уже имелся небольшой словарь, составленный протоиереем Александром Протодиаконовым и изданный Православным миссионерским обществом¹⁰⁶. Леонтович обнаружил в словаре Протодиаконова, основанном на малораспространенном амурском наречии орочского языка, некоторые неточности и ошибки. На основе собранного в ходе рекогносцировки лингвистического материала Леонтович создал свой словарь орочского языка, в основу которого был положен тумнинский диалект, более крупный и распространенный в бассейне р. Тумнин. В словаре Леонтович рассмотрел также фонетические особенности и грамматику орочского языка, в котором на тот момент отсутствовала письменность. Словарь Леонтовича явился важным вкладом в изучение южной группы тунгусо-маньчжурских языков.

В середине 1880-х гг. Главный штаб приступил к реализации важного проекта по изданию разговорников на восточных языках, предназначенных для использования офицерами строевых частей и проходящими службу по линии военно-народного управления. В основу проекта легло предложение А. В. Старчевского¹⁰⁷, известного в России журналиста и историка русской литературы, передать безвозмездно Военному министерству подготовленные им разговорники с русского на восточные языки. Старчевский еще в 1878 г. по поручению военного губернатора Семиреченской области генерала Г. А. Колпаковского составил «Спутник русского человека по Средней Азии». «Спутник» состоял из словарей и кратких грамматических очерков узбекского, казахского, татарского и таджикского языков. Издание пользовалось спросом, и им были снабжены все офицеры и чиновники Степного генерал-губернаторства¹⁰⁸.

Предложение Старчевского было поддержано начальником Тверского кавалерийского училища генерал-майором бароном А. А. Бильдерлингом. В специальной записке, подготовленной для ВУК Главного штаба, Бильдерлинг указывал на неудовлетворительное положение в русской армии дела изучения иностранных языков и рекомендовал воспользоваться предложением Старчевского с тем, чтобы придать процессу изучения иностранных языков «практический, а не учено-филологический интерес». «Занятия эти (иностранными языками. – М. Б.), – отмечал Бильдерлинг, – в наших учебных заведениях идут крайне неудовлетворительно, и, несмотря на признанную всеми способность славянских рас усваивать иностранные языки, большинство нашей молодежи после восьмилетних занятий французским и немецким языками не говорит впоследствии ни на одном из этих языков.

Так, например, во время последней войны [с Турцией] парламентер выехал однажды на аванпостную цепь¹⁰⁹, занятую эскадроном вверенного мне полка. Несмотря на то, что высланный из армии Мегмета Али-паши¹¹⁰ турецкий офицер отлично говорил по-французски, ни эскадронный командир, ни его офицеры не могли с ним объясниться и просили меня выехать на аванпосты»¹¹¹.

Бильдерлинг отмечал, что собранный Старчевским богатый лингвистический материал еще не издан, сам Старчевский человек уже не молодой и что в случае его смерти накопленный полувековой работой материал может пропасть бесследно. Бильдерлинг считал, что «для целей военных, административных и коммерческих желательно, подобно тому как в Англии, иметь возможно большее число справочных книжечек, карманных переводчиков, словарей нужнейших слов для разных языков, на которых говорят наши соседи»¹¹². Записка генерала Бильдерлинга, имевшего влияние в ВУК Главного штаба и пользовавшегося личным расположением начальника Главного штаба Н. Н. Обручева, имела важное значение для успеха всего проекта по изданию разговорников восточных языков для нужд русской армии.

В феврале 1886 г. начальник Главного штаба докладывал военному министру, что Старчевский в течение 40 лет собрал до 700 тыс. «слов разных языков и наречий» и по разработанной им системе составил самоучители для десяти азиатских языков – «персидского, курдского, афганского, бухарского, тибетского, монгольского, маньчжурского, китайского, корейского, японского и подготовил материал для руководств турецкого, арабского, мадьярского, татарского, тюркского, индустанского и тунгузского языков»¹¹³. Все самоучители Старчевский снабдил разговорной лексикой (слова и фразы), а также необходимой военной лексикой и краткими словарями с русского на восточные языки. Старчевский предлагал Главному штабу издать на выбор пять самоучителей и просил выделить на издание каждого по 150 руб. и еще 100 руб. на «наем помощника для надзора за печатанием».

Генерал-адъютант Н. Н. Обручев предлагал воспользоваться предложением Старчевского и приступить к изданию самоучителей, начиная с персидского языка. «Предлагаемые Старчевским самоучители, – отмечал Обручев, – будут весьма полезны не только лицам, командируемым для исследования Азии, но и всем офицерам и чиновникам, служащим на окраине и в частях Империи, населенных татарами, киргизами, китайцами и пр., а также всем нашим купцам, ведущим торговлю с Азиею»¹¹⁴. Обручев предлагал в качестве первого шага издать до 1000 экз. самоучителей персидского, турецкого, сартовского и китайского языков. Поскольку сам Старчевский не был знатоком восточных языков, то в помощь ему были привлечены авторитетные специалисты – военный востоковед генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский для составления персидского, турецкого и сартовского самоучителей и известный китаевед, русский консул в Ханькоу П. А. Дмитревский для работы над китайским самоучителем. Предложения Обручева были встречены с полным пониманием военным министром П. С. Ванновским, одобрившим реализацию проекта.

В октябре 1886 г. Обручев докладывал Ванновскому, что изданные Старчевским «Переводчики»¹¹⁵ с персидского, турецкого, сартовского и китайского языков тиражом в 1000 экз. каждый доставлены в Главный штаб¹¹⁶. «Переводчики» Старчевского были отправлены в войска Кавказского, Туркестанского, Омского, Приамурского, Иркутского и Одесского военных округов, на офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД, в штаб войск Гвардии и Петербургского военного округа, Азиатскую часть Главного штаба¹¹⁷, Азиатский департамент МИД, в Николаевскую академию Генерального штаба, военным агентам в Константинополе и Пекине, заведующему обучением персидской кавалерии.

«Переводчики» Старчевского быстро разошлись по войскам и получили в целом положительную оценку офицеров, соприкасавшихся с восточными языками по роду службной деятельности. В апреле 1887 г. военный агент в Константинополе доносил в ВУК Главного штаба: «Пять экземпляров “Переводчика с русского языка на турецкий” Старчевского, полученные мной из канцелярии Комитета в Петербурге, розданы мною офицерам парохода “Тамань”¹¹⁸, занимающимся изучением турецкого языка. Ввиду встретившейся надобности для тех же офицеров и вновь ожидаемых имею честь покорнейше просить зависящих распоряжений для высылки мне еще десяти экземпляров упомянутого “переводчика”»¹¹⁹.

Старчевский еще в 1878 г. обращался в ВУК Главного штаба с предложением профинансировать издание подготовленного им «афганско-русского и русско-афганского словаря и разговорников (военных) и грамматического очерка языка»¹²⁰.

По отпечатании тиража Старчевский выражал готовность передать в распоряжение военного ведомства 200–300 экз. словаря и разговорника. Это лингвистическое пособие представляло значительный интерес для Главного штаба в связи с обострением военно-политической обстановки вокруг Афганистана и началом второй англо-афганской войны (1878–1880). Главный штаб обратился с просьбой к известному востоковеду И. П. Минаеву дать оценку работе Старчевского с научной и практической точки зрения. Минаев высказался резко против работы Старчевского, указав, что она во многом скомпилирована со словаря британского военного медика Г. Беллью¹²¹ и «не имеет никакого научного достоинства, и сомнительно, чтобы ею возможно было воспользоваться для практических целей»¹²². Вместо издания работы Старчевского Минаев предлагал переиздать в русском переводе сам первоисточник – словарь Беллью¹²³.

В рассматриваемый период разработкой военно-востоковедных лингвистических пособий плодотворно занимался Генерального штаба подполковник Н. А. Волошинов. В конце 1884 г. он был командирован с научной целью на Командорские острова и по делам службы провел полтора месяца в Японии. Находясь в Японии, он на собственном примере убедился в том, насколько сложно подыскать в Японии хорошего переводчика японского языка. Постоянные трудности в переводе испытывали и офицеры русских военных кораблей и судов, имевших зимнюю стоянку в Йокогамском порту. Это обстоятельство подтолкнуло Волошинова к мысли составить специальный русско-японский разговорник. «С этой целью, – доносил он в Главный штаб, – я взял с собой один экземпляр книжки “Военный переводчик с русского языка на турецкий, болгарский и румынский” издания Военно-ученого комитета Главного штаба 1877 года. Убедившись на практике в полной пригодности этой книжки при сношениях с турками, румынами, а также болгарами во время последней русско-турецкой войны и считая ее за наиболее краткий, но вместе с тем вполне достаточный сборник всего того, что нужно для сношений с иностранцами, я принял ее за образец»¹²⁴.

Волошинов обратился к переводчику Российского императорского консульства в Йокогаме Ханиуде с просьбой составить русско-японский переводчик. Ханиуда давно служил в консульстве, заведуя канцелярией и исполняя обязанности переводчика при официальных сношениях русского консула с японцами. Он изучил русский язык в русской школе в Токио и продолжительное время совершенствовал свои знания как разговорного, так и литературного языка, занимаясь переводами русской литературы на японский язык. Волошинов попросил Ханиуду исполнить работу как можно тщательнее, не торопясь с ее окончанием, с тем, чтобы избежать ошибок и неточностей. В конце 1885 г. Ханиуда закончил работу и прислал ее рукопись Волошинову в Хабаровск.

Неотложные служебные дела и недостаток шрифта не позволили Волошинову издать «Переводчик» в типографии штаба Приамурского военного округа. Находясь в ноябре 1886 г. в служебной командировке в Петербурге, Волошинов представил в ВУК Главного штаба рукопись работы и обратился с просьбой помочь издать «Переводчик». В докладной записке на имя военного министра начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев отмечал: «Эта книга по системе отличается от китайского переводчика, изданного г. Старчевским, но для военных целей она более пригодна, потому что в ней отдел военных фраз и военный словарь несравненно обширнее. Главное же достоинство “Японского переводчика” состоит в том, что транскрипция слов сделана на месте и природным японцем»¹²⁵. Обручев предложил издать «Японский переводчик» тиражом в 1200 экз., из которых 300 экз. безвозмездно передать подполковнику Волошинову «в возврат сделанных им затрат по заказу этой книги». Военный министр полностью согласился с мнением Обручева. 19 марта 1887 г. Обручев представил Ванновскому экземпляр изданного «Японского переводчика», первого в военном ведомстве издания на японском языке¹²⁶.

В докладной записке П. С. Ванновскому по поводу издания «Японского переводчика» Н. Н. Обручев также высказал мысль о желательности иметь аналогичное издание по монгольскому языку. Для подготовки такого пособия он предлагал обратиться к командующему войсками Забайкальской области с просьбой оказать содействие в подборе офицера, хорошо знающего монгольский язык, для работы над «Монгольским переводчиком». Н. Н. Обручев считал, что выполнить эту работу будет проще в Забайкалье, «где знание монгольского языка довольно распространено, чем в Петербурге, где трудно найти человека свободно говорящего по-монгольски и в то же время знающего русский язык». Найти такого специалиста в Забайкалье не удалось, и за разработку «Переводчика» взялся полковник Н. А. Волошинов. Основную работу по составлению русско-монгольского разговорника принял на себя видный русский монголовед профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета А. М. Позднеев¹²⁷.

В самом начале русско-японской войны Главный штаб в спешном порядке осуществил переиздание «Японского переводчика» полковника Волошинова и Ханиуды¹²⁸. Переиздание разговорника велось под руководством помощника начальника 7-го отделения (военная статистика иностранных государств) Главного штаба полковника М. А. Адабаша. В работе ему помогал мичман А. А. Де-Ливрон (Деливрон), выпускник Морского кадетского корпуса и юридического факультета Токийского университета (1903). Де-Ливрон в 1903 г. издал в Порт-Артуре «Русско-японский словарь», который в 1904 г. вышел вторым изданием¹²⁹.

Издание Адабаша вызвало критику со стороны чиновника Главного управления уделов В. П. Панаева¹³⁰, который в самом начале войны с Японией также издал русско-японский военный разговорник, составленный по его просьбе японцем Иосибуми Куроно¹³¹. «Как мог полковник Адабаш, – задавался вопросом Панаев, – редактировать столь ответственное издание, как разговорное пособие для военных, сам будучи совершенным невеждой в японском языке, является более чем непонятно. Но во всяком случае факт тот, что из-под его редакции вышел безграмотный японский переводчик, отнюдь не может хоть мало-мальски послужить намеченной цели. Однако, как об этом ни указывалось Панаевым Адабашу, какие доказательства он тому ни приводил, все было напрасно, и полковник Адабаш продолжал и продолжал наводнять армию десятками тысяч экземпляров своей макулатуры, благо это право было в его руках»¹³².

В начале русско-японской войны В. П. Панаев обратился в Главный штаб с предложением приобрести у него права на издание составленного им «Военного русско-японского толмача». Главный штаб отклонил предложение по причине как высокой стоимости – 40 000 руб., так и в связи с тем, что в феврале 1904 г. вышло второе издание «Русско-японского переводчика». После войны Панаев предпринимал энергичные усилия, чтобы добиться покупки военным ведомством его работы. С этой целью он не только обращался на имя военного министра, но и непосредственно к императору Николаю II. В настойчивых предложениях Панаева Главный штаб даже обнаружил признаки «предложения взятки»¹³³. После отказа военного ведомства от услуг Панаева последний обвинил Главный штаб в том, что при издании «Русско-японского переводчика» из работы Панаева были без его разрешения позаимствованы «таблицы числительных». Панаев пригрозил Главному штабу судебным разбирательством, но затем предложил мировую с условием, что его работа все же будет приобретена военным ведомством со скидкой.

В сентябре 1909 г. Генеральный штаб окончательно отказался от всяких переговоров с Панаевым по поводу его «Толмача». Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Ю. Н. Данилов отмечал в этой связи: «Отклонение покупки стереотипа было вызвано, во-первых, его непомерной дороговизной, совершенно несоразмерной с достоинством издания, а во-вторых, и это главным образом, отрицательными отзывами специалистов о выпущенном г-ном Панаевым “Толмаче”, причем достоинства “Толмача” были сравнены с изданным Главным штабом “Переводчиком”. Между прочим, это сравнение привело к заключению, что “Толмач” не отличается никакими преимуществами перед “Русско-японским переводчиком”, а приложенная к “Толмачу” “Таблица чисел”, которой издатель придает особенное значение, составлена крайне небрежно и поверхностно, не говоря уже о том, что она далеко не обнимает все необходимые и употребительные в японском языке категории числительных»¹³⁴.

В период русско-японской войны Главный штаб предпринял также издание русско-корейского словаря «Разведчику в Корее», предназначенного для частей войск, действовавших на Дальнем Востоке¹³⁵.

В 1887 г. выходит в свет один из первых в России военно-технических словарей на восточных языках, подготовленный директором Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазовым, – «Краткий военно-технический русско-французско-турецко-персидский словарь с русскою транскрипцией восточных слов»¹³⁶. Экземпляр словаря был подарен Гамазовым военному министру П. С. Ванновскому. При работе над словарем Гамазов пользовался широкой поддержкой Главного штаба. По просьбе Гамазова ВУК Главного штаба отдал распоряжение русскому военному агенту в Константинополе собрать и отправить в Петербург новейшие турецкие издания по военному делу. В марте 1886 г. состоящий при военном агенте Генерального штаба подполковник Н. М. Чичагов доносил управляющему делами ВУК генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману, что для Гамазова приобретены и отправлены в Петербург «турецкие руководства, принятые в училище генерального штаба в Константинополе». Среди отправленных наставлений и учебников оказались: «Тактическое учение», «Организация и устройство иностранных армий» (2 тома), «Курс тактики», «Курс полевой фортификации» (с атласом), «Курс топографии», «Курс артиллерии» (2 тома), «О порядке службы в военное время» (2 тома). Кроме того, как указывал Чичагов, в скором времени он надеялся дополнительно приобрести еще несколько изданий, из которых «наиболее интересными будут география и устройство турецкой армии»¹³⁷.

Глава II
Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД

Часть первая (1883–1901)

Втечение почти десяти лет с момента закрытия в 1874 г. отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях и вплоть до открытия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД в 1883 г. в русской армии отсутствовала какая-либо системная подготовка специалистов со знанием восточных языков, и наступил кадровый кризис, последствия которого не замедлили сказаться в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Реализация проекта специальных офицерских курсов восточных языков произошла на смене эпох в истории развития русской императорской армии – «милютинской» и «ванновской» и хронологически совпадает с крупными кадровыми перестановками в высшем руководстве Военного министерства, произошедшими после ухода Д. А. Милютина с поста военного министра. При военном министре П. С. Ванновском, в период деятельности которого быстрыми темпами происходило усиление военного потенциала России на Востоке, в руководстве Главного штаба образовалась влиятельная группа генералов, которую условно можно назвать «азиатским лобби». К ней относились начальник Главного штаба Н. Н. Обручев, управляющий делами ВУК Главного штаба Ф. А. Фельдман, генералы при Главном штабе А. Н. Куропаткин, Л. Н. Соболев, Н. М. Пржевальский, заведующий Азиатской частью Главного штаба Л. Ф. Костенко и др. Представители этой группы не только выступали за наращивание русского оборонного потенциала в Азии, но и придерживались той идеи, что Россия должна быть хорошо осведомлена о военно-политической обстановке в сопредельных странах Востока. Как ближайший результат деятельности «азиатского лобби», следует рассматривать реализацию программы военно-географических исследований в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, учреждение института военных агентов и негласной агентуры в сопредельных азиатских государствах, издание специализированных военно-востоковедных изданий. Эта новая концепция усиления русской армии на Востоке явилась тем благоприятным событийным и интеллектуальным фоном, на котором происходило создание офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД¹³⁸.

После учреждения в Министерстве иностранных дел России Азиатского департамента (1819 г.) при последнем в 1823 г. было открыто особое учебное отделение с целью «приготовления молодых людей к драгоманской службе при императорских миссиях и консульствах на Востоке»¹³⁹. Это отделение иногда неофициально именовалось Институтом драгоманов. Первоначально на учебном отделении велось преподавание пяти иностранных языков – арабского, персидского, турецкого, новогреческого и французского, а также отдельного курса мусульманского права. Знание французского языка при поступлении в учебное отделение являлось необходимым условием ввиду того, что преподавание арабского и турецкого языков велось на французском языке. Срок обучения на отделении в зависимости от потребностей Министерства иностранных дел составлял от одного до двух лет.

Руководил учебным отделением заведующий (затем – управляющий), который подчинялся непосредственно директору Азиатского департамента. С 1872 г. управляющим учебного отделения состоял известный востоковед М. А. Гамазов¹⁴⁰, которого в 1893 г. сменил И. А. Иванов¹⁴¹, которого, в свою очередь, в 1905 г. сменил В. А. Жуковский¹⁴². При руководстве учебным отделением этими лицами происходило становление и протекала основная деятельность офицерских курсов восточных языков. Профессорско-преподавательский состав отделения набирался из чиновников Министерства иностранных дел и специально приглашенных иностранных специалистов из числа «просвещенных туземцев Востока».

Штат учебного отделения был небольшой – кроме управляющего отделением имелись четыре преподавателя, секретарь и смотритель. Преподавателями на курсе состояли И. Г. Нофаль¹⁴³ – по арабскому языку и мусульманскому праву, М. К. Абединов¹⁴⁴ – по персидскому языку и А. Фардис¹⁴⁵ – по турецкому языку.

Сохранились довольно интересные зарисовки, что называется с натуры, портретов преподавателей учебного отделения, сделанные студентом отделения (19001902 гг.), впоследствии известным дипломатом С. В. Чиркиным. Мы намеренно приводим здесь пространное цитирование, чтобы лучше представить атмосферу учебного отделения и его основных деятелей. «Араб Нофаль, – вспоминал Чиркин, – был старый и больной человек, относившийся к преподаванию арабского языка совершенно индифферентно, что было в полном соответствии с отсутствием у студентов, хорошо знавших классический арабский язык, интереса к разговорному арабскому языку, без которого можно было отлично обходиться на службе. <…> При Нофале уроки сводились к болтовне на французском языке на разнообразные, большею частью фривольные темы, до которых и сам Нофаль, человек остроумный, много видавший на своем веку, был большой охотник. Изредка, в особенности в дни посещения класса И. А. Ивановым, о чем студенты знали заранее, брались за чтение арабской газеты. Квартира Нофаля находилась в доме учебного отделения, и он по болезненному состоянию (у него был не то хронический ревматизм, не то несросшийся перелом ноги), кажется, никуда не выходил. Он был единственным авторитетом министерства по арабскому языку, но в тех случаях, когда требовалось перевести какой-либо документ с арабского, работал у себя на дому»¹⁴⁶.

Весьма интересно представлен в описании Чиркина и другой преподаватель учебного отделения – М. К. Абединов: «Преподаватель персидского языка Мирза Казем-Бек Абединов не был настоящим коренным персом. Если не ошибаюсь, он был уроженцем Северной Персии, сродни нашим бакинским татарам. Это был уже пожилой, грузный человек, интересовавшийся главным образом состоянием биржи, готовый всегда дать справку о котировках тех или иных бумаг. Усовершенствование наше в персидском языке, самом легком и красивом из арабской группы, состояло в чтении и переводе на русский жалких тегеранской и тавризской еженедельных литографированных газет, провозглашавших благополучие и процветание нищенской и косной в то время Персии под мудрым правительством Каджарской династии»¹⁴⁷.

Учебное отделение располагалось в центре Петербурга недалеко от Министерства иностранных дел в особняке на ул. Большой Морской, д. 20¹⁴⁸. Слушатели отделения из гражданских лиц получали комнату в этом же здании и проживали на условиях пансиона. В распоряжении учебного отделения находилась отличная библиотека, в которой имелось немало ценных и редких восточных рукописей, книг и периодических изданий.

Несмотря на то что после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. настоятельная потребность в высшем учебном заведении для подготовки военно-востоковедных кадров сознавалась в Военном министерстве многими высшими должностными лицами, сам проект такого заведения возник достаточно случайно и не в правительственных кабинетах. Успеху дела, как это часто бывает, помог частный почин. В начале сентября 1881 г. к управляющему учебным отделением восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазову обратился генерал-майор А. А. Бильдерлинг с просьбой допустить к слушанию лекций в учебном отделении трех гвардейских офицеров¹⁴⁹. Генерал-майор Бильдерлинг, выпускник Пажеского корпуса, видный и влиятельный представитель сообщества гвардейских офицеров, не мог не посодействовать просьбе молодых офицеров, увлекшихся благородной мыслью об изучении восточных языков. В ответном письме Бильдерлингу Гамазов сообщил, что хотя в предыдущие годы отдельные офицеры и могли посещать лекции на начальном курсе, удовлетворить просьбу стало невозможным в связи с изменениями в порядке обучения – приемом на курс только закончивших изучение восточных языков в Санкт-Петербургском университете или в Лазаревском институте – и в связи с ликвидацией начального курса¹⁵⁰.

Вместе с тем Гамазов отнесся весьма сочувственно к идее организовать обучение офицеров на вверенном ему отделении, выдвинув условие, что такое обучение должно финансироваться Военным министерством. В письме к Бильдерлингу он сообщал, что ранее имел беседу с военным министром Д. А. Милютиным, и тот вполне разделял мнение Гамазова. «Если Военное министерство сознает пользу, по-видимому несомненную, – отмечал Гамазов, – иметь собственных специалистов восточных языков, то оно едва ли остановится перед незначительными для достижения этих целей расходами в размерах не многим более 2000 руб. в год»¹⁵¹.

Готовность к открытию курсов, выраженная М. А. Гамазовым, а также последующая активность, проявленная им в переписке с Главным штабом, со стороны могли показаться довольно необычными, принимая во внимание традиционную манеру ведения дел на Певчьем мосту и боязнь взять на себя дело новое и неизвестное. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и открыть курсы, Гамазов способствовал приему на учебу первых офицеров «без расхода от казны». Он же заявлял, что преподаватели отделения готовы трудиться на благо военного ведомства и интересы дела «ставят выше денежных расчетов».

В то же время в вопросе о создании офицерских курсов у управляющего учебным отделением могла быть вполне определенная мотивация, оставшаяся за кадром официальной переписки с военным ведомством. Дело в том, что к моменту описываемых событий учебное отделение переживало не самые лучшие времена. По штату в отделении имелись всего семь студентов и один-два вольнослушателя. Выпуски также были немногочисленны – обычно два-три, редко пять человек в год. Фактически отделение готовило «штучный товар», и подготовка таких специалистов обходилась достаточно дорого. Содержание самого учебного отделения обходилось министерству в приличные суммы, и на него начинали смотреть как на обузу и явный пережиток. Среди студентов отделение часто называлось «лавочкой» ввиду его общей бесполезности для тех, кто уже владел восточными языками. «Я думаю, – отмечал в этой связи С. В. Чиркин, – мало кто слышал о существовании учебного отделения восточных языков. Странное это было учреждение, существовавшее по инерции и совершенно ненужное для молодых людей с хорошей теоретической подготовкой по языкам Ближнего и Среднего Востока»¹⁵².

В условиях явно обозначившегося в учебном отделении кризиса интерес Военного министерства к учебному отделению был для М. А. Гамазова подарком небес; он быстро оценил ситуацию и постарался не упустить момент. Внезапно открывшийся проект позволял Гамазову значительно поднять авторитет возглавляемого им учреждения и вывести его из нараставшего кризиса. После открытия офицерских курсов число обучающихся в стенах отделения выросло более чем в двое. Начиная с 1887 г., количество офицеров, обучавшихся на учебном отделении, постоянно превышало количество студентов. С этой поры М. А. Гамазов значительно укрепил свое личное влияние, он стал вхож в высшие кабинеты Главного штаба, получил возможность инициировать через военное ведомство награждение своих сотрудников, добиваться выделения дополнительных средств на оплату лекций, издание пособий и пр.¹⁵³ Из захиревшей «лавочки» учебное отделение довольно быстро превратилось в солидный учебный центр, респектабельный и авторитетный.

Возвращаясь к событиям осени 1881 г., заметим, что решение вопроса о финансировании офицерских курсов было выдвинуто Гамазовым в качестве основного условия. В представленном им проекте сметы будущего курса расчет основывался на том предположении, что на курсе будут обучаться десять офицеров-слушателей, изучающих арабский, персидский и турецкий языки, и что лекции будут вестись три раза в неделю. В смете расходов по содержанию курса на выплату вознаграждения трем преподавателям предусматривалось 2160 руб. в год. В случае заинтересованности Военного министерства в изучении офицерами языков, распространенных в Средней Азии, предусматривалось приглашение дополнительного преподавателя с вознаграждением в 720 руб. в год. При большем комплекте обучающихся офицеров от Военного министерства потребовалась бы и дополнительная сумма на приобретение для офицеров-слушателей учебных пособий. В заключении письма к генералу Бильдерлингу Гамазов сообщал, что в случае интереса к этому предложению со стороны Военного министерства он готов обсудить вопрос с представителями Главного штаба.

Письмо Гамазова было переправлено генералом Бильдерлингом в ВУК Главного штаба. Оно инициировало рассмотрение вопроса об офицерском курсе в Военном министерстве. События при этом развивались достаточно стремительно, без традиционной канцелярской волокиты. Это было весьма необычно, принимая во внимание то обстоятельство, что для военного ведомства обсуждаемый вопрос не относился на тот момент к числу приоритетных. Не исключено, что к ускоренному решению вопроса об открытии офицерских курсов могли быть причастны влиятельные лица, в том числе и из царственных особ¹⁵⁴.

2 октября 1881 г. военный министр в отношении на имя министра иностранных дел просил сообщить, на каких условиях могло бы состояться обучение офицеров на подготовительном отделении восточных языков¹⁵⁵. В ответном письме управляющий МИД статс-секретарь Н. К. Гирс сообщил, что со стороны его ведомства «не встречается никаких препятствий к допущению офицеров к слушанию лекций»¹⁵⁶. В письме Гирс повторил те же условия обучения офицеров на подготовительном отделении, что были высказаны ранее тайным советником Гамазовым. Для решения конкретных вопросов по созданию офицерского курса Н. К. Гирс предлагал Военному министерству войти в сношения с управляющим учебным отделением.

Военный министр на основании письма Н. К. Гирса отдал распоряжение начальнику Главного штаба обсудить вопрос с управляющим учебным отделением МИД. Для выяснения деталей вопроса генерал-адъютант Н. Н. Обручев распорядился вызвать к нему трех гвардейских офицеров, с которых, собственно, и началась вся история с учебным отделением. По итогам рассмотрения вопроса Обручев докладывал военному министру: «Предварительно испрошения установленным порядком денежного ассигнования на устройство особых курсов для офицеров, желающих заняться изучением восточных языков с целью занятия впоследствии должностей агентов в пограничных азиатских государствах (подчеркнуто в тексте документа военным министром П. С. Ванновским. – М. Б.), приглашены были для личного объяснения заявившие такое желание офицеры.

При переговорах с ними, а равно с управляющим учебным отделением Азиатского департамента тайным советником Гамазовым выяснились, между прочим, размеры воспособлений, на которые рассчитывают упомянутые офицеры. Из числа их один только прапорщик Гольцгауэр ограничивается просьбою об освобождении его от обыкновенных служебных занятий, т. е. об откомандировании от полка на том же основании, как это положено для поступающих в военные академии. Остальные же офицеры, число которых возросло теперь до пяти, просят поставить их в денежном отношении в такое положение, которое не было бы менее выгодным, чем настоящее их положение в полку, где они пользуются, по гвардейскому окладу, полуторным содержанием, казенною квартирою и прислугою. На этом основании они просят о назначении им тех же добавочных окладов, которые положены для обучающихся в академии Генерального штаба. Один из этих офицеров просит сверх того о назначении суточных ввиду недостаточности денежного квартирного оклада¹⁵⁷.

Ссылка офицеров на права академистов представляется не вполне основательною, так как поступление в академию обставлено условиями экзамена, гарантирующими интерес казны от расхода, который может оказаться впоследствии бесполезным; поступление же на предполагаемые курсы последует без экзамена; предметы изучения в академии представляют во многом менее затруднения, чем изучение азиатских языков.

Тайный советник Гамазов разделяет мнение о том, что было бы желательно, по крайней мере в течение первого года лекций, пока не выяснятся успехи обучающегося, ограничить по возможности отпускаемые добавочные оклады, дабы назначаемые преимущества не послужили остальным поводом и целью поступления на эти курсы. Для уменьшения расхода тайный советник Гамазов предлагает снабдить обучающихся (но не более шести) учебниками из библиотеки отделения»¹⁵⁸.

На докладной записке военный министр оставил резолюцию, в которой распорядился определить продолжительность курса, число офицеров-слушателей, сумму на вознаграждение преподавателей. Также было указано на необходимость определить продолжительность срока, который офицеры-выпускники курсов обязаны были прослужить по специальности за полученное образование. Рассматриваемый документ интересен в том отношении, что впервые обозначил два важных вопроса – место языковых курсов в системе высшего военного образования в России и порядок последующего прохождения службы офицеров-выпускников.

21 ноября 1881 г. Главный штаб представил на Высочайшее утверждение первоначальный проект курсов. В документе указывалось на необходимость для армии иметь собственных специалистов со знанием восточных языков: «Со времени окончательного покорения Кавказа и упрочения нашего влияния на среднеазиатские владения весьма часто встречается необходимость в офицерах, на которых возможно бы возложить постоянные или временные поручения в пограничных районах. Назначения военных чинов допущены, начиная с 1878 года, даже на консульские должности, по примеру того, как это принято западными государствами. Одним из важных условий при подобном назначении является знание местного языка. На необходимость распространения знания турецкого языка в Кавказских войсках также указано было в Высочайше одобренных 25 января 1879 года предположениях Кавказского начальства»¹⁵⁹.

24 ноября 1881 г. проект создания офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД получил Высочайшее соизволение¹⁶⁰. В соответствии с проектом, офицерские курсы восточных языков открывались «в виде опыта». Срок обучения на курсах составлял три года. Право выбора и приема слушателей на курсы предоставлялось Главному штабу по согласованию с управляющим учебным отделением Азиатского департамента. Количество обучающихся ограничивалось десятью офицерами. На курсе предполагалось изучение арабского, турецкого и персидского языков. Слушатели курсов на период обучения считались в командировке от своих частей, не занимающими штатных должностей. Офицеры, обнаружившие слабые результаты в изучении восточных языков, по представлению управляющего учебным отделением, возвращались в свои части. По завершению курса наук офицерам выдавалось удостоверение об успешном окончании полного курса, засвидетельствованное управляющим учебным отделением. За полученное образование офицеры обязаны были отслужить в азиатских округах не менее трех лет по окончании курса.

После принятия решения об открытии офицерских курсов стало ясно, что приступить к занятиям можно будет не ранее сентября 1882 г. Как следует из докладной записки управляющего ВУК Главного штаба генерал-майора Ф. А. Фельдмана, для вызова кандидатов и «справедливого выбора» будущих слушателей необходим был запас времени¹⁶¹. Для того чтобы «выработать приемы преподавания», на вновь открытом курсе М. А. Гамазов предложил первоначально принять трех наиболее серьезных кандидатов. В качестве таких кандидатов ВУК Главного штаба предлагал Л.-гв. Московского полка прапорщика Гольцгауэра, Л.-гв. Семеновского полка поручика Петрова («говорящего по-турецки») и Л.-гв. 2-го Стрелкового батальона князя Химшиева («знающего несколько кавказских языков»).

По свидетельству выпускника офицерских курсов М. Г. Певцова, известие о учреждении офицерских курсов восточных языков было встречено в армейской среде с большим энтузиазмом. «Когда проникли в общество первые слухи, – отмечал Певцов, – что при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел учреждаются для офицеров курсы восточных языков, где будет даваться им и подготовка к дипломатической деятельности, к директору учебного отделения со всех сторон стали поступать просьбы от офицеров о принятии их в число слушателей.

Желание заявляли офицеры всех родов оружия – даже и моряки. Число желающих быстро росло и в течение первых же двух недель достигло семнадцати»¹⁶². Подавляющее большинство кандидатов (12) являлись офицерами Гвардии, лидером стал Л.-гв. Егерский полк, в котором оказалось шесть офицеров, желавших поступить на курсы¹⁶³.

В конце декабря 1881 г. по докладу управляющего делами ВУК Главного штаба выяснилось, что отпущенный военному ведомству кредит по статьям, из которых изначально планировалось выделить 2160 руб. для оплаты преподавателей, исчерпан. Генерал Фельдман отмечал в докладе руководству, что единственным ресурсом оставался наградной кредит. Прикасаться к этому деликатному фонду начальник Главного штаба не решился и на докладной записке об открытии курса поставил короткую резолюцию: «Повременить»¹⁶⁴.

В конце декабря 1881 г. ВУК Главного штаба разработал Положение о новом курсе – «Основания для курса восточных языков, учреждаемого для офицеров при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел»¹⁶⁵. За базовые положения «Оснований» были взяты докуметы, регламентирующие деятельность военных академий императорской армии. «Основания» включали в себя сведения о целях курса, порядке его управления, приеме офицеров, обучении, переводных и выпускных экзаменах. Отдельно оговаривались права и обязанности по выпуску и отчислению от курса. В связи с разработкой документа ВУК Главного штаба подготовил записку на имя начальника Главного штаба, в которой испрашивал разрешение на доведение до войск сведений о новом курсе и условиях приема на него. Начальник Главного штаба счел преждевременной эту меру и оставил на документе резолюцию: «Повременить до рассмотрения сметы на 1882 г.». Таким образом, открытие курсов вновь откладывалось по финансовым соображениям на неопределенное время.

«Основания» представляют собой любопытный исторический документ, в котором отразились взгляды и подходы Главного штаба в вопросе подготовки военно-востоковедных кадров. По этой причине остановимся на основных положениях документа подробнее. В разделе о целях курса отмечалось, что он учреждается «в виде опыта для офицеров, желающих изучить арабский, персидский и турецкий языки и подготовить себя для службы в восточных округах, в которых чувствуется недостаток в таких офицерах»¹⁶⁶. При этом обращает на себя внимание очевидный отход от первоначально заявленной цели курса – предоставить офицерам возможность, пройдя трехлетнюю курсовую программу, посвятить себя службе в качестве военных агентов в пограничных азиатских государствах. Ввиду того, что содержание «Оснований» не обнародовалось, эта замена целей курсов осталась незамеченной для офицеров, как желавших поступить на учебу, так и тех, кто уже приступил к занятиям в 1883 г. Фактически эти офицеры обучались на курсах, цели которого оставались им неведомы. О целях курсов официально было объявлено только в «Положении о курсе восточных языков», обнародованном в 1885 г.

Вторым важным моментом «Оснований» стало положение о порядке управления курсами. Интересной особенностью здесь было то, что заведование офицерами-слушателями было передано в руки управляющего учебным отделением, а не представителю военного ведомства. Это связано с относительно небольшим числом обучающихся на курсах (всего ок. 15 чел.) и нежеланием Военного министерства идти на дополнительные расходы. Как показала последующая практика, подобная организация управления доказала свою полную эффективность и во многом сблизила офицеров-слушателей с руководством и профессорско-преподавательским составом учебного отделения, что не могло не сказаться на общей атмосфере курсов и результативности процесса обучения. Общее служебное руководство офицерами, наложение на них дисциплинарных взысканий, решение служебных вопросов передавалось в ведение управляющего делами ВУК Главного штаба, который в отношении офицеров-слушателей наделялся правами начальника бригады.

Важное значение имела регламентация порядка приема и обучения на курсах восточных языков. Офицеры, изъявившие желание поступить на курсы, обязаны были получить от старших начальников «одобрительные аттестаты», подтверждающие их высокие моральные и служебные качества, и пройти предварительный экзамен при штабах дивизий. Вступительный экзамен держался при учебном отделении Азиатского департамента. К поступлению на курсы допускались офицеры всех родов оружия без ограничения времени службы в строю, но не старше звания штабс-капитана (штабс-ротмистра) армии или поручика Гвардии. Вольнослушатели на курсах не предусматривались. Обучение на курсе продолжалось в течение трех лет; обязательными предметами были арабский, персидский и турецкий языки. Предполагалось, что в течение трех месяцев (с начала июня по конец августа) слушатели будут освобождаться от языковых занятий для топографических работ и производства военно-глазомерных рекогносцировок¹⁶⁷. Руководство этими занятиями возлагалось на одного из делопроизводителей ВУК Главного штаба. Экзаменационные испытания должны были производиться два раза в год (после рождественских праздников и после летнего отпуска). В зависимости от результатов, показанных на выпускных экзаменах, офицеры распределялись на два разряда: к первому относились окончившие курс на «отлично», ко второму – на «удовлетворительно». Офицеры-выпускники за полученное образование обязаны были прослужить в войсках или штабах азиатских военных округов не менее трех лет. Отчисление с курса предусматривалось в случае «неодобрительного поведения», пропуска занятий и неудовлетворительных результатов в учебе.

С конца декабря 1881 г. в реализации проекта учреждения офицерских курсов наступила пауза, которая длилась до июля 1883 г. В конце июля управляющий учебным отделением М. А. Гамазов уведомил Главный штаб, что учебное отделение «находит возможным в виде опыта учредить у себя безвозмездно начальный курс языков арабского, персидского и турецкого для пяти знакомых с французским языком офицеров и предоставить им на время прохождения означенного курса и по мере надобности те учебные пособия, которые имеются в его распоряжении»¹⁶⁸. Это письмо вывело из оцепенения основные лица в военном ведомстве, к ведению которых относился проект создания курсов восточных языков.

Управляющий делами ВУК подготовил записку на имя начальника Главного штаба, в которой отметил, что получивший Высочайшее разрешение курс восточных языков не мог быть открыт по причине отсутствия свободных средств. В связи с предложением Гамазова, указывал Фельдман, появилась возможность вновь вернуться к проекту открытия курса на временных началах. С этой целью он просил разрешения вновь испросить Высочайшего соизволения на открытие курса, на который предполагалось допустить только офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа¹⁶⁹. Генерал-адъютант Н. Н. Обручев согласился с предложением управляющего делами ВУК Главного штаба. 1 сентября 1883 г. был сделан доклад по Главному штабу с предложением об открытии курсов «без всякого сверхштатного на этот предмет расхода», который получил Высочайшее соизволение¹⁷⁰.

Число желающих поступить на курсы восточных языков было в это время весьма значительно: от войск Гвардии – 26 офицеров, от армейских частей – 23 офицера¹⁷¹. Гамазов высказал Главному штабу просьбу зачислить на курс восемь офицеров с тем расчетом, чтобы после двухмесячного испытания отчислить тех из них, которые по недостатку знаний не смогут продолжить обучение. При этом предполагалось, что если все восемь офицеров покажут успешные результаты, то средства учебного отделения позволят оставить на курсе всех офицеров. В результате совместного рассмотрения кандидатур учебное отделение и ВУК Главного штаба остановились на восьми гвардейских офицерах: поручики Фидровский, Гиппиус, подпоручики Шлиттер, Шимкевич, прапорщики Гольцгауэр, Шах-Тахтинский, Божерянов, Абаковский. По докладу генерала Фельдмана генерал-адъютант Обручев сделал доклад на Высочайшее имя, который 8 ноября 1883 г. получил одобрение¹⁷². 19 ноября 1883 г. после молебствия в помещении учебного отделения Азиатского департамента офицеры приступили к слушанию лекций.

Занятия на курсе велись с понедельника по субботу и включали в себя лекции по арабскому, турецкому, персидскому языкам, международному и мусульманскому праву (последние два предмета читались в старшем классе). Продолжительность лекций составляла четыре часа в день с получасовым перерывом на чай между двумя лекциями.

Уже с первых дней выяснилось неудовольствие Гвардейских офицеров в связи с их материальным положением. Управляющий учебным отделением секретным письмом уведомлял генерала Фельдмана о сложившейся на курсе ситуации: «Гвардейские офицеры, слушающие в управляемом мною учебном отделении курс восточных языков, объяснили мне, что поступление на этот курс лишило их полугодового оклада, отпускаемого из капитала в 300 000 руб., Высочайше пожалованного гвардейским офицерам; что если, по существующему положению, слушатели военных академий также теряют право на получение упомянутой добавки к их содержанию, то взамен этого им производится усиленный оклад жалованья. Находя себя поставленными таким образом по сравнению как с товарищами их, находящимися в строю, так и со слушателями военных академий в невыгодное материальное положение, упомянутые офицеры просят меня представить об этом Военному министерству в той надежде, что, быть может, оно признает уместным принять какую-либо меру к улучшению оного.

Я тем охотнее побуждаюсь поддержать перед Военным министерством такое ходатайство господ офицеров, что не могу не опасаться, не охладело бы их расположение к избранной специальности вследствие того, что на все время приобретения оной они должны быть стеснены в материальном отношении, и не ослабило бы рвение, с которым они, все до одного, принялись за трудное дело изучения восточных языков; такой оборот не мог бы не затруднить и успешности преподавательской деятельности учебного отделения по отношению к его военным слушателям»¹⁷³.

В конце 1883 г. Главный штаб вновь поднял вопрос об учреждении в 18841885 учебном году постоянного офицерского курса при учебном отделении Азиатского департамента. Возник вопрос о денежном вознаграждении в связи с предстоящим увеличением числа офицеров-слушателей и количества лекций. На запрос Главного штаба о возможной сумме вознаграждения преподавателям М. А. Гамазов ответил, что преподаватели по ознакомлении с письмом Главного штаба заявили ему, что «честь трудиться для надобностей Военного министерства они, во всяком случае, ставят выше денежных расчетов» и оставляют решение вопроса на усмотрение военного ведомства¹⁷⁴.

Однако при организации постоянного отделения в 1884–1885 учебном году у Главного штаба вновь возникли финансовые сложности. Пытаясь найти средства на открытие отделения, начальник Главного штаба обратился к начальнику Николаевской академии Генерального штаба с просьбой рассмотреть вопрос о выделении в распоряжение Главного штаба 5000 руб. из сверхсметного кредита академии. В ответном письме генерал-адъютант М. И. Драгомиров сообщил, что выделить указанную сумму «без ущерба для дела» невозможно¹⁷⁵. В результате Главный штаб вновь отложил открытие постоянного отделения еще на один год. Таким образом, набор офицеров на 1884–1885 учебный год не был произведен.

В мае 1884 г. состоялся переводной экзамен офицерам-слушателям учебного отделения Азиатского департамента: 21 мая был принят экзамен по арабскому языку, 22-го – по персидскому и 23-го – по турецкому. Сдача экзамена осуществлялась по специальной программе учебного отделения. Экзамен должен был показать результаты, достигнутые офицерами за пять учебных месяцев (с ноября 1883 г. по май 1884 г.).

Как следует из отношения тайного советника Гамазова на имя генерала Фельдмана, экзамен строился исходя из объема знаний, которые должны были усвоить офицеры за пять месяцев обучения. За это время они получили следующие знания и навыки: по арабскому языку – «<…> начав, за исключением двух офицеров, с азбуки, прошли четыре главы Евангелия (в арабском переводе) и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на французском языке содержание прочитанного, сделать грамматический разбор арабского текста и составить изустно легкие задаваемые фразы, построенные из элементов прочитанного»; по персидскому языку – «[офицеры] прошли четыре главы Евангелия (в персидском переводе) и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на русском языке содержание прочитанного, сделать грамматический разбор персидского текста и составить изустно на персидском легкие фразы, построенные из элементов упомянутой части Евангелия и первых страниц Оллендорфа¹⁷⁶»; по турецкому языку – «[офицеры] прошли несколько первых страниц турецкого перевода Робзона¹⁷⁷ и могут на экзамене прочесть из этой части любое место, объяснить на французском языке содержание прочитанного, ответить на вопрос из первой части грамматики турецкого языка, перевести на этот язык заданное место из первых 45 параграфов французского текста Оллендорфа, составить задаваемые фразы по-турецки и, наконец, изустно и письменно перевести несколько фраз из “Военного переводчика”¹⁷⁸ с военными терминами»¹⁷⁹. Кроме того, в ходе экзамена офицеры должны были представить образцы каллиграфии канцелярских шрифтов, употребляемых в Турции и Персии.

На экзамене офицеры-слушатели показали достаточно высокие результаты. Наиболее высокие баллы получили Гольцгауэр, Шах-Тахтинский, Фидровский и Гиппиус, имевшие по 10 баллов за каждый из трех восточных языков¹⁸⁰. Шимкевич от сдачи экзамена был освобожден по причине нахождения в госпитале. От Главного штаба для проверки знаний офицеров был командирован генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский – известный специалист по восточным языкам, продолжительное время служивший драгоманом при императорском посольстве в Константинополе. Генерал Богуславский принес с собой на экзамен из своей библиотеки несколько книг на арабском, турецком и персидском языках, а также составленные им диктанты, совершенно незнакомые офицерам-слушателям. Фактически Богуславским был устроен дополнительный экзамен, который длился почти 7 часов¹⁸¹. Генерал заставил офицеров читать и переводить на русский и французский языки, а также писать под диктовку. Каждый офицер экзаменовался Богуславским более часа, и сам экзамен проходил «при трудной обстановке».

Как отмечал в письме на имя начальника Главного штаба генерал Ф. А. Фельдман, «все офицеры прекрасно выдержали экзамен, и генерал-лейтенант Богуславский остался весьма доволен их знаниями по всем трем языкам и успехами, которые они сделали в течение года по французскому языку»¹⁸².

В связи с тем, что процесс обучения офицеров на курсах восточных языков приобрел устойчивый характер и показал свою жизнеспособность, в Главном штабе пришли к мнению, что настал момент озаботиться о будущем выпускников. С этой целью в июне 1884 г. Главный штаб направил запросы командующим Кавказского и Туркестанского военных округов, как наиболее заинтересованным в специалистах с высшим востоковедным образованием, с просьбой указать, какие должности могут быть предложены выпускникам курсов и какие служебные перспективы их могут ожидать¹⁸³. При этом Главный штаб указывал, что пополнение слушателей курсов будет происходить преимущественно за счет офицеров войск Гвардии, как наиболее подготовленных и перспективных (чего в действительности не произошло). Полученные от командующих военных округов ответы не вселяли оптимизма в успех востоковедного проекта Главного штаба.

Командующие войсками, вполне сочувствуя идее учреждения курсов, вместе с тем указывали, что основной сферой деятельности выпускников курсов могла быть служба по линии военно-народного управления, но что даже такая служба требует определенной подготовки и знания местных условий, которые офицеры не могут получить в Петербурге. Кроме того, служба по военно-народному управлению не дает офицерам-выпусникам никаких благ и преимуществ и потому не может удовлетворить офицеров с высшим востоковедным образованием, и что едва ли офицеры Гвардии при всех своих достоинствах и выдающихся качествах будут подходящими для службы по военно-народному управлению.

Командующий войсками Кавказского военного округа вообще поставил под сомнение пользу приема на курсы офицеров Гвардии. «Считаю нужным со своей стороны сделать замечание, – отмечал генерал-адъютант князь А. М. Дондуков-Корсаков, – по поводу <…> этого проекта, согласно которому к приемному экзамену для поступления на этот курс постановлено допускать исключительно офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа и только в особых исключительных случаях представляется начальству отдаленных округов империи возбуждать ходатайство о командировании для этой цели офицеров из этих округов. По моему мнению, вопрос этот должен был бы быть поставлен совершенно обратно, т. е. что курс этот должен наполняться исключительно офицерами из азиатских округов, так как знакомство с краем и бытом, и нравами его населения играет несомненно в данном случае солидную роль, и если к этому знанию края и его жизненных условий присоединить обучение туземным языкам, тогда действительно получится отличный контингент офицеров для службы в азиатских округах. Если же курс этот будет наполняться исключительно офицерами Гвардии, то при всех несомненных достоинствах этих офицеров, в них не будет важного элемента – знакомства с особенностями, столь присущими отдаленным окраинным округам»¹⁸⁴.

И действительно, вскоре после первого выпуска офицеров-ориенталистов, служебная практика обнаружила полную их неподготовленность к административной деятельности. Полученная ими «лингвистико-дипломатическая» подготовка была излишней для административно-полицейской службы. Командующие войсками затруднялись принимать офицеров-ориенталистов, ссылаясь на отсутствие штатных должностей, которые подходили бы для офицеров со специальным высшим образованием. Для того чтобы быть назначенными впоследствии по военно-народному управлению, получать должности участковых приставов и уездных начальников, совсем не обязательно было иметь специальное высшее образование. Для подобной деятельности больше подходили строевые офицеры Кавказского и Туркестанского военных округов, продолжительное время прослужившие на местах и успевшие ознакомиться с языками и жизнью местных народов. Подобные офицеры могли быть эффективнее использованы для целей местной администрации, к тому же без дополнительных расходов от казны для их специальной подготовки. Кроме того, сама программа учебного отделения, составленная Министерством иностранных дел для подготовки дипломатических кадров на Востоке, не была приспособлена к подготовке военных специалистов, предназначенных для административно-полицейской деятельности. Военное министерство изначально также не планировало подготовку офицеров со знанием восточных языков для прохождения службы по линии военно-народного управления, о чем косвенно говорит и тот факт, что сам проект курсов разрабатывался и курировался Военно-ученым комитетом – структурой, ведавшей военной агентурой, а не Азиатской частью Главного штаба, отвечавшей за кадры военно-народного управления в азиатских военных округах.

В октябре 1884 г. ВУК Главного штаба подготовил проект Положения о курсе восточных языков, учрежденном для офицеров при учебном отделении восточных языков Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Проект прошел согласование в департаментах Военного министерства и был представлен на доклад военному министру генерал-адъютанту П. С. Ванновскому. Многочисленные правки и замечания, сделанные по тексту проекта, свидетельствуют о большом интересе военного министра к офицерским курсам восточных языков¹⁸⁵. Проект курсов также был направлен на согласование в Министерство иностранных дел. В письме на имя военного министра по проекту Положения Н. К. Гирс отметил, что со стороны Министерства иностранных дел «препятствий не встречается»¹⁸⁶.

24 января 1885 г. проект Положения был внесен на рассмотрение Военного Совета. В ходе слушаний Военный Совет согласился с необходимостью предоставить право поступления на курс не только офицерам – выпускникам военных училищ, но и получившим образование в других высших учебных заведениях. Военный Совет поставил точку в дискуссии о преимущественных правах офицеров войск Гвардии и Петербургского военного округа при поступлении на офицерские курсы восточных языков. Было признано «бесполезным сохранять относительно поступления на курсы преимущества, установленные для офицеров Петербургского военного округа, так как в восточных округах могут найтись офицеры из туземцев, знанием восточных языков более подготовленные к успешному прохождению курсов»¹⁸⁷. Этим решением упразднялась монополия Гвардии и войск Петербургского военного округа на право поступления на курсы и открывалась возможность для выбора кандидатов из более широкого круга офицеров.

11 февраля 1885 г. «Положение о курсе восточных языков» было официально утверждено и опубликовано в Приказе по военному ведомству 1885 г. за № 96¹⁸⁸. В марте 1885 г. Государственный Совет рассмотрел предложения военного министра о содержании курса восточных языков и постановил отпустить из смет Главного штаба на содержание курсов в 1885 г. 1980 руб. с последующим выделением на эти цели по 5760 руб. на 1886 и 1887 гг., а начиная с 1888 г. – по 6300 руб. в год. 16 апреля 1885 г. мнение Государственного Совета¹⁸⁹ получило Высочайшее соизволение. Тем самым была подведена прочная финансовая основа под учреждаемые курсы восточных языков.

В своих общих чертах «Положение о курсе восточных языков» 1885 г. основывалось на ранее разработанных ВУК Главного штаба «Основаниях для курса восточных языков» 1881 г. Положение 1885 г. избавлялось от излишней детализации ряда статей и в более системном виде определяло порядок прохождения курса от поступления до выпуска и дальнейшее прохождение службы. В частности, были уточнены правила приема на курсы – наличие строевого ценза (не менее трех лет в строю в офицерском чине), введены некоторые ограничения (не допускались к сдаче вступительных экзаменов офицеры запаса; офицеры, два раза экзаменовавшиеся, но не выдержавшие испытания; офицеры, бывшие под судом и им не оправданные). Принципиально новым моментом в Положении 1885 г. по сравнению с Основаниями 1881 г. стало изменение основных целей подготовки офицеров на курсах, отказ от обязательных летних топографических работ и рекогносцировок, увеличение продолжительности обязательной службы в азиатских округах с трех до четырех с половиной лет.

Отсутствие в Положении упоминания о подготовке офицеров для военно-дипломатической службы нанесло серьезный удар по ожиданиям в офицерской среде, разочарованию многих не было пределов. Особенно оно было заметно среди офицеров гвардейских частей, энергии и настойчивости которых курсы и были обязаны своим появлением на свет. Это не замедлило отразиться на составе второго набора курсов (1885 г.), в котором не оказалось ни одного офицера Гвардии, – в то время как в ноябре 1883 г. от войск Гвардии и Петербургского военного округа управляющему учебным отделением Азиатского департамента поступило 35 заявок офицеров, желавших поступить на учебу в 1884 г.!¹⁹⁰ Введение в действие Положения привело к резкому оттоку желающих не только в Гвардии, но и в офицерском корпусе в целом. Два последующих года при приеме на курсы восточных языков наблюдался некомплект кандидатов.

Изменение целей курса имело особенно негативное воздействие на офицеров первого набора, которых выход Положения застал во время учебы на среднем курсе. Ближайшим последствием этого явилась утрата мотивации и, как следствие, снижение интереса к учебе. Ситуация усугублялась еще тем обстоятельством, что офицеры стали как бы заложниками сложившихся условий, когда оставлять курс и возвращаться в свои части было уже поздно без признания факта напрасно потраченного времени и сил. В докладе в Главный штаб по итогам выпускных экзаменов управляющий учебным отделением отмечал: «Смело могу сказать, что гг. офицеры, с таким отличием окончившие курс восточных языков в нынешнем мае, вынесли бы из стен учебного отделения еще больший запас знаний, если бы, обескураженные незаманчивостью обстановки своей будущей служебной карьеры, не утратили в последний год посещения классов прежнего расположения к занятиям»¹⁹¹.

В мае 1885 г. состоялся переводной экзамен в старший класс для офицеров первого набора. Представителем от Военного министерства на экзаменах вновь присутствовал генерал-лейтенант Д. Н. Богуславский, а также директор Азиатского департамента МИД И. А. Зиновьев. Экзаменационная комиссия признала высокими результаты, достигнутые офицерами на втором году обучения. Ознакомившись с итогами экзаменов, военный министр П. С. Ванновский выразил благодарность М. А. Гамазову и профессорам учебного отделения.

В августе 1885 г. на курсы был сделан второй набор офицеров-слушателей. Среди поступивших не было ни одного офицера Гвардии. Особенностью этого набора слушателей явилось наличие офицера Генерального штаба (капитан Э. Х. Калнин), первого и единственного за всю историю офицерских курсов.

В 1885–1886 учебном году на старшем курсе начались лекции по международному и мусульманскому праву. Международное право читал профессор Ф. Ф. Мартенс¹⁹², признанный авторитет по вопросу международных правовых отношений. Лекции по мусульманскому праву читал Нофаль, который специально для слушателей курса восточных языков составил на французском языке руководство – «Мусульманское право». По представлению М. А. Гамазова, ВУК Главного штаба ходатайствовал перед генерал-адъютантом Н. Н. Обручевым об издании на средства военного ведомства труда Нофаля в русском переводе, обосновывая это тем, что «по этому предмету не имеется ни одного сочинения, а между тем в подобном руководстве встречается настоятельная надобность на всех наших азиатских окраинах»¹⁹³. Работа Нофаля в 1886 г. была издана на средства Главного штаба¹⁹⁴.

17 мая 1886 г. состоялся первый выпуск офицеров набора 1883 г., или, как его называли, «гвардейского» набора, ввиду комплектования исключительно офицерами Гвардии¹⁹⁵. Всего были выпущены шестеро офицеров – поручики Гольцгауэр, М. А. Шлиттер, А. И. Гиппиус, А. И. Абаковский, П. П. Шимкевич и А. А. Шах-Тахтинский. Обучавшиеся вместе с ними два других офицера – поручики Фидровский и А. В. Божерянов – курса не окончили. Фидровский сдал выпускной экзамен, но вскоре скончался от чахотки. Божерянов по причине болезни был отчислен от курса в свой полк.

Как и предполагалось, определение офицеров на службу происходило в танталовых муках. Только после долгой переписки со штабами Кавказского, Туркестанского и Омского военных округов для офицеров были найдены места по линии военно-народного управления. Поручики Шимкевич и Шах-Тахтинский отправились на Кавказ, где первый получил должность окружного начальника в Закаспийской области, второй – помощника Александропольского уездного начальника. Поручики Гольцгауэр и Шлиттер определены на службу в Туркестан: первый – комиссаром вакуфной комиссии¹⁹⁶ Ферганской области, второй – комиссаром поземельно-поданной комиссии¹⁹⁷ Сыр-Дарьинской области. Поручик Абаковский отбыл в распоряжение командующего войсками Омского военного округа для последующего назначения на должность.

Определение офицеров на должности военно-народного управления, к каковой службе их не готовили, и психологически они не были готовы сами, вызвало у офицеров полное разочарование в полученном востоковедном образовании. Неудивительно, что офицеры-выпускники курсов искали первой возможности, чтобы вырваться из тенет административной службы. Первым, сославшись на расстроенное здоровье, покинул Туркестан поручик Гольцгауэр, прослужив в Фергане всего несколько месяцев (с января по август 1887 г.). В том, что Гольцгауэр, один из инициаторов учреждения курсов восточных языков, стал первым офицером, покинувшим службу на Востоке, угадывалась тревожная тенденция, предвещавшая военному ведомству немало проблем. Внезапная смерть Гольцгауэра, последовавшая вскоре после отъезда из Туркестана, произвела тяжелое впечатление на всех офицеров курсов восточных языков. По прошествии положенных четырех с половиной лет обязательной службы на Востоке поспешили вернуться в строй Абаковский, Шлиттер и Шах-Тахтинский. Надолго задержался в Туркестане только поручик Шимкевич.

Наиболее удачно сложилась служба у поручика А. И. Гиппиуса, который был единственным из офицеров выпуска 1886 г., получившим назначение, полностью соответствовавшее полученному образованию. Около десяти лет Гиппиус занимал должность негласного военного агента в Ризе (Азиатская Турция), где плодотворно занимался изучением Турции и турецких вооруженных сил. Интересна характеристика А. И. Гиппиуса и его деятельности в Турции, данная другим выпускником офицерских курсов восточных языков, капитаном К. Н. Смирновым: «Гиппиус был из гвардейской артиллерии, окончил артиллерийскую академию, а потом пошел на восточный курс, который кончил с неприятностями с товарищами¹⁹⁸. Как академик, не в пример прочим, он скоро был командирован в Турцию, а работы его по изучению дорог Турции считались долго очень ценными. Он изучил Сивасский район и потом был назначен в Трапезунд. Здесь он не ладил с консулом. После Трапезунда он был откомандирован в Петербург, в Главный штаб, и впоследствии был военным губернатором в Туркестане. Там он сумел очень хорошо успокоить [туземное] население во время волнений [1916 г.], прочитав и растолковав им соответственное место из Корана, но, говорят, его методы (будто бы он надел однажды халат и чалму) в Питере не понравились, и он был отозван. Во всяком случае, на восточном поприще он достиг генеральских чинов. Конечно, Гиппиус <…> был большим знатоком Турции»¹⁹⁹.

В 1887 г. выпуска офицеров на учебном отделении не было. В этом году на курсы поступили штабс-капитаны Гутор, Кашуба, поручики Ломакин, Юрьев, Зельстрем. Последний в феврале 1890 г. был отчислен с курса «за неуспеваемостью»²⁰⁰.

Второй выпуск офицерских курсов восточных языков состоялся в 1888 г., выпускались четыре офицера – Генерального штаба капитан Калнин, штабс-капитан Корвин-Каменовский, поручики Сатов и Алексеев. По отзыву управляющего учебным отделением М. А. Гамазова, «по всем предметам результаты испытаний отличные; при этом с каждым годом офицеры оказывают все лучшие успехи, и объем их знаний расширяется; при выпуске почти все пишут под диктовку без ошибок на всех трех языках, хорошо переводят и довольно свободно изъясняются. Мусульманское и международное право офицеры усвоили себе очень хорошо и из первого предмета отвечали на изысканном французском»²⁰¹.

Выпускники были удостоены возможности представиться императору Александру III на церковном параде войск Л.-гв. Уланского и Конно-гренадерского полков. На представлении офицеры-выпускники офицерских курсов восточных языков следовали за выпускниками артиллерийской, инженерной и юридической академий. Эта маленькая церемониальная деталь несла в себе своеобразный иерархический код, который указывал на то, что офицерские курсы восточных языков по своему статусу относятся к военным академиям императорской армии и по своему значению замыкают их список. Когда в 1902 г. в газете «Русский инвалид» курсы назвали «самой маленькой академией» русской армии, то в этом не было преувеличения²⁰².

Все офицеры выпуска, за исключением Генерального штаба капитана Э. Х. Калнина, получили распредение по линии военно-народного управления на Кавказ и в Среднюю Азию. По просьбе военного агента в Турции Генерального штаба подполковника Н. Н. Пешкова капитан Калнин был командирован в Константинополь для работ по составлению карты Верхнего Босфора²⁰³. Срок командировки изначально определялся в шесть месяцев, но затем был продлен еще на полгода. В дальнейшем служба Калнина сложилась вполне благоприятно, чему во многом способствовало прекрасное образование, полученное на курсах восточных языков. В 1890 г. он был вновь направлен в Константинополь, затем служил на посту военного агента в Греции (с 1895 г.), состоял военным агентом в Константинополе (1899–1904), возглавлял генерал-квартирмейстерскую службу штаба Одесского военного округа (1904–1913). В русской армии Калнин по праву считался одним из авторитетных специалистов по Турции и турецкой армии.

По итогам вступительных экзаменов в 1888 г. в младший класс были зачислены поручики Туманский, Михайлов, Дмитриев, Белов и Ножин. Поручик Туманский стал первым гвардейским офицером, поступившим на курс после введения в действие Положения 1885 г. Положение оказало столь негативный эффект на настроения гвардейских офицеров, что на его преодоление потребовалось почти три года.

По согласованию с Военным министерством, программу курса учебного отделения в 1888 г. дополнили татарским языком. Как следует из докладной записки начальника Главного штаба, «опыт показал, что офицеры при поступлении по окончании курса на службу в азиатские округа для ознакомления с местными наречиями вынуждены приняться за изучение татарского языка. На этом основании полезно было бы дать им уже на курсе возможность ознакомиться с этими наречиями, чтобы лучше подготовиться к дальнейшей службе»²⁰⁴. Для чтения лекций по татарскому языку был приглашен коллежский регистратор Гатаулла Баязитов²⁰⁵. Содержание нового преподавателя отделения – 500 руб. – взяли на себя в равной части Военное министерство и Азиатский департамент. Документы, относящиеся к деятельности офицерских курсов восточных языков, содержат мало подробностей о постановке на курсах изучения татарского языка. Известно, что татарский язык изучался преимущественно в старшем классе. В архивных фондах имеются только две экзаменационные ведомости (1893 и 1894 гг.), в которых отражены результаты экзаменов по татарскому языку в среднем классе²⁰⁶. Первая экзаменационная ведомость, где указываются татарский язык и отметки по нему для офицеров-выпусников, относится к 1889 г.²⁰⁷ Отметка за татарский язык входила в общий подсчет баллов итогового экзамена. Предположительно, преподавание татарского языка было прекращено в конце 1890-х гг.

В 1888 г. М. А. Гамазов поднял перед ВУК Главного штаба вопрос о введении в программу старшего класса нового предмета – курса чагатайского языка²⁰⁸. Как отмечал Гамазов, изучение этого языка могло принести существенную практическую пользу ввиду то, что «турецкий язык, происходя от чагатайского корня, облегчает офицерам, по выходе из курса, усвоение местных татарских наречий Туркестана и стран, соседних с Кавказом, т. е. сартовского, киргизского, туркменского и пр. языков»²⁰⁹. Предложение не нашло поддержки у руководства Главного штаба, опасавшегося перегрузить учебную программу для офицеров дополнительными предметами, особенно после введения в программу курса татарского языка.

В 1886 г. профессор Ф. Ф. Мартенс прекратил чтение лекций по международному праву на учебном отделении. По рекомендации Мартенса курс по этому предмету в конце 1888 г. перешел к тайному советнику М. И. Муромцову. Расходы на ведение курса (500 руб. год) взяли на себя в равной части Военное министерство и Азиатский департамент.

В рассматриваемый период был сформирован бюджет офицерских курсов восточных языков, который в последующие годы практически не подвергался сколько-нибудь значительным изменениям. Ежегодно Главным штабом на содержание курсов выделялось 5760 руб., из которых 3600 руб. – на вознаграждение профессорско-преподавательского состава. На содержание офицеров-слушателей выделялось 2160 руб. из расчета по 15 руб. в месяц на слушателя для приобретения учебных пособий и канцелярских принадлежностей.

С 1888 г. на учебном отделении была введена практика привлечения офицеров-слушателей к выполнению самостоятельных научных работ. Слушатели приняли участие в литографировании на персидском и тюркском языках составленной русским консулом в Кашгаре Н. Ф. Петровским «Программы и вопросов среднеазиатским туземным разведчикам, посылаемым для собирания политических и других сведений»²¹⁰. Работа была издана Главным штабом в количестве 150 экз. и отправлена в штабы азиатских военных округов. По инициативе офицеров-слушателей для «Сборника материалов по Азии» был осуществлен перевод персидского историко-географического описания Афганистана²¹¹. Поручик С. А. Геппенер по материалам лекций преподавателя персидского языка М. К. Абединова составил «Краткий очерк персидской грамматики (этимология)», который был литографирован осенью 1888 г. По отзыву М. К. Абединова, составленная Геппенером грамматика была вполне удовлетворительна и могла служить хорошим руководством для начинающих²¹². Офицеры-слушатели также готовили для издания извлечение в русском переводе из грамматики турецкого языка, составленной на французском языке профессором Фардисом.

С целью пополнения библиотеки учебного отделения ВУК Главного штаба регулярно отправлял на имя управляющего свежие издания Главного штаба и военных округов на восточную тематику, географические карты Азиатской России и сопредельных стран Востока, выделял средства на приобретение периодической печати на восточных языках (150 руб. в год).

В связи с исполнявшимся 29 мая 1888 г. 65-летием учреждения учебного отделения Азиатского департамента управляющий отделением М. А. Гамазов обратился к министру иностранных дел Н. К. Гирсу с ходатайством об установлении для всех лиц, с успехом закончивших курс учебного отделения, особых академических знаков. Право ношения таких знаков Гамазов предлагал распространить и на офицеров – выпускников курсов. В служебной записке по этому вопросу Гамазов отмечал: «Ни воспитанники Министерства иностранных дел, ни военные слушатели отделения не получают от него по окончании курса ни дипломов, ни простых аттестатов, ни даже каких-либо внешних доказательств того, что они получили специальную подготовку к службе на Востоке и кому именно они обязаны этою подготовкою. Военные слушатели отделения не пользуются правами, соответствущими тем, которые предоставляются окончившим курс в военных академиях; а между тем приобретенная ими путем усидчивых трудов совершенно новая (подчеркнуто М. А. Гамазовым. – М. Б.) для них специальность и исключительность обязанного с нею рода службы обрекают их на нравственные и очень тяжелые жертвы провести, быть может, всю жизнь вдали от родины и привычной обстановки»²¹³.

В свою очередь, ВУК Главного штаба признал желательность введения такого знака для офицеров и просил генерал-адъютанта Н. Н. Обручева обратиться с ходатайством к министру иностранных дел распространить право ношения знака на офицеров. Обосновывая желательность введения знака, управляющий делами ВУК Главного штаба отмечал: «Офицеры эти не пользуются никакими преимуществами по службе, а по знаниям не только не уступают гражданским слушателям, но, может быть, даже превосходят их»²¹⁴.

Составленный по проекту Гамазова знак представлял собой серебряный академический значок, в центре которого располагался государственный герб в обрамлении лавровой и дубовой ветвей, с золотым восходящим солнцем в нижней части. Знак предназначался для ношения на правой стороне груди. Знаком удостаивались выпускники учебного отделения, получившие на выпускном экзамене не менее 10 баллов по каждому предмету учебной программы. 30 января 1890 г. знак для окончивших курс учебного отделения восточных языков Азиатского департамента получил Высочайшее утверждение²¹⁵.

Введение академического знака имело большое морально-психологическое значение для офицеров курса восточных языков, поднимало их авторитет в военной среде и являлось дополнительным стимулом для успешной учебы. В то же время мнение о полезности знака разделялась не всеми в русской армии, особенно в высшем военном руководстве. Вопрос о целесообразности награждения офицеров-выпускников специальным академическим знаком был поднят в начале 1900-х годов в ходе пересмотра в Военном министерстве программы подготовки офицеров на учебном отделении восточных языков. К этому сюжету мы еще вернемся несколько ниже.

В мае 1889 г. состоялись выпускные экзамены, на которых присутствовали директор Азиатского департамента тайный советник И. А. Зиновьев и русский консул в Астрабаде (Персия) Л. С. Кохановский. «Результаты экзаменов <…>, – отмечалось в докладе начальника Главного штаба, – были отличные. На всех трех восточных языках офицеры говорили, переводили и писали свободно, а на персидском языке они даже представили сочинения на темы, заданные тайным советником Зиновьевым. Из мусульманского права экзамен происходил на французском языке»²¹⁶. За труды по подготовке военно-востоковедных кадров, по представлению начальника Главного штаба, управляющему учебным отделением была объявлена Высочайшая благодарность.

Все выпускники получили назначение на службу по линии военно-народного управления Туркестанского края и практически всю жизнь провели в Туркестане, оставив о себе добрую память. С. А. Геппенер занимал различные руководящие должности в администрации Туркестанского края, известен своими работами по изучению Ферганской долины. Л. Л. Иессен, сын тайного советника Л. П. Иесена, руководителя дешифровальной службы при МИД, продолжительное время занимал руководящие должности в Ферганской области. А. А. Ломакин получил известность своими работами в области тюркских языков Средней Азии и преподавательской деятельностью. Продолжительное время преподавал тюркские и персидский языки в учебных заведениях Туркестанского края, в Ташкентской офицерской школе восточных языков.

В 1889 г. на курс восточных языков поступили пять офицеров: капитан Мышаков, подъесаул Ливкин, поручики Левшин, Иванов и Шамин.

В 1889 г. на офицерских курсах введена практика языковых и страноведческих стажировок в Турции и Персии. После 1889 г. такие стажировки больше не проводились вплоть до 1901 г., но они создали прецедент и доказали свою эффективность для повышения качества изучения офицерами восточных языков и стимулирования у них интереса к познанию стран и народов Востока. Как следует из докладной записки управляющего делами ВУК Главного штаба, в основу командировок выпускников был положен пример зарубежных стажировок гражданских выпускников учебного отделения до их назначения на штатные должности в Министерстве иностранных дел. В отношении трех офицеров-выпускников ВУК Главного штаба выражал мнение, что, являясь отличными офицерами, «они вполне заслуживают поощрения и могут, состоя при консульстве, собрать разные статистические сведения, которыми мы очень бедны, в особенности относительно Персии»²¹⁷. По согласованию с Министерством иностранных дел, офицеры сроком на четыре месяца командировались в русские дипломатические представительства: Ломакин – в Мешхед, Иессен – в Тегеран, Геппенер – в Трапезунд²¹⁸.

В период стажировки поручик Иессен получил предложение от заведующего обучением персидской кавалерии полковника А. Н. Кузьмина-Караваева занять место инструктора артиллерии в Персидской казачьей бригаде²¹⁹. Назначение поддержал и командующий войсками Кавказского военного округа, но по неизвестной причине место в бригаде Иессен не получил.

Поручик Ломакин доносил из Мешхеда о ходе стажировки: «<…> первое время по приезде в Мешхед я по совету г-на генерального консула занялся разбором рукописей, поступающих в Генеральное консульство, и таким образом имел возможность, во-первых, усовершенствоваться в чтении манускриптов, а во-вторых, ознакомиться с формою ведения переписки в консульствах. В настоящее время я главным образом занимаюсь практическим изучением персидского языка»²²⁰.

В 1889 г. был поднят вопрос о возможности продолжения образования офицеров – выпускников офицерских курсов восточных языков в Николаевской академии Генерального штаба. Руководство Главного штаба исходило при этом из желания иметь подготовленных к службе в азиатских округах офицеров Генерального штаба со знанием восточных языков. На это, в частности, указывал генерал-лейтенант Ф. А. Фельдман: «В числе офицеров, кончающих курс восточных языков, были и имеются в настоящее время выдающиеся молодые люди, изъявляющие желание поступить в академию Генерального штаба»²²¹. Как указывал генерал Фельдман, выпускникам офицерских курсов восточных языков представлялось затруднение при поступлении в НАГШ в связи с обязательным условием прослужить на Востоке не менее четырех с половиной лет (ст. 40 «Положения о курсах»). По мнению Фельдмана, за этот период офицеры «могут потерять привычку к занятиям или получить чин капитана, лишающий их права на поступление в академию»²²². В этой связи он предлагал разрешить офицерам держать экзамен в академию Генерального штаба по выслуге в азиатских военных округах одного года с условием, что после окончания академии в звании офицеров Генерального штаба они обязаны будут выслужить остающиеся три с половиной года на Востоке. В 1889 г. начальник Главного штаба не поддержал эту вполне здравую идею.

К этому вопросу вновь вернулись в мае 1891 г. В докладной записке на имя военного министра начальник Главного штаба указал на ненормальность положения, при котором выпускники офицерских курсов обязаны были прослужить на Востоке четыре с половиной года, прежде чем получали право на поступление в НАГШ. Это требование выглядело особенно нелепо в связи с тем, что все остальные выпускники академий обязаны были прослужить в строю по одному году за каждый год обучения и у них не было обязанности служить на Востоке. Создавшееся положение привело к тому результату, что во всей русской армии в то время имелся лишь один офицер Генерального штаба, профессионально подготовленный по восточным языкам, – капитан Калнин.

Генерал-адъютант Н. Н. Обручев предлагал решить проблему подготовки офицеров Генерального штаба со знанием восточных языков по двум направлениям: первое – допустить к приему на офицерские курсы восточных языков офицеров Генерального штаба до капитана включительно через два года после выпуска из академии²²³; второе – разрешить бывшим слушателям офицерских курсов восточных языков поступать в академию Генерального штаба по прошествию двух лет со времени окончания курса, чтобы они дослужили обязательный срок в Азии по выпуску из академии. Со вторым вариантом военный министр полностью согласился.

Новый порядок поступления в НАГШ для офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков был введен в действие с 22 мая 1892 г. В этом году поступил в академию состоящий в распоряжении командующего войсками Кавказского военного округа штабс-капитан И. С. Кашуба (вып. 1890 г.)²²⁴. За ним последовали состоявший в распоряжении военного губернатора Сыр-Дарьинской области поручик Д. М. Левшин (вып. 1892 г.)²²⁵, а также состоявший в распоряжении военного губернатора Самаркандской области поручик П. А. Рейхель (вып. 1894 г.)²²⁶. Тем не менее следует отметить, что открывшаяся в 1892 г. возможность к поступлению в НАГШ не оказалась востребована у выпускников офицерских курсов восточных языков. Это наглядно видно на примере офицеров-восточников, проходивших службу в Туркестане. Из шести офицеров выпусков по 1892 г. включительно, удовлетворявших условиям поступления в академию, желание получить академическое образование высказал только один офицер (поручик Д. М. Левшин)²²⁷. Бσльшая часть офицеров, поступивших на офицерские курсы восточных языков, оставляла строевую службу с желанием поступить на военно-агентурную и административную службу на Востоке. Получение дополнительного образования в НАГШ означало автоматическое возвращение в строй, с которым офицеры ранее простились вполне осознанно и возвращаться в который уже не желали. В этом можно найти объяснение низкого интереса у офицеров-восточников к академии Генерального штаба.

В конце 1890-х гг. офицерские курсы восточных языков продолжали пользоваться популярностью у офицеров, но поступить на курсы было крайне сложно из-за малого числа вакансий и довольно сложного предварительного отбора кандидатов. На протяжении всей истории курсов наблюдались попытки офицеров быть зачисленными на курсы хотя бы в качестве сверхштатных слушателей. Однако руководство Главного штаба в этом вопросе строго придерживалось законодательства (ст. 9 «Положения о курсах»), которое запрещало прием сверхштатных слушателей. При управлении Военным министерством генерал-адъютантом А. Н. Куропаткиным ввиду малого числа офицеров на среднем курсе (в 1900 г. числилось три вместо положенных пяти) было разрешено принять на младший курс двух сверхштатных слушателей, которых разрешалось зачислить в штатные слушатели среднего курса после сдачи переводных экзаменов²²⁸.

Одной из наиболее известных попыток попасть на курс в обход существовавших правил стало обращение поручика А. И. Термена (брата уже обучавшегося на курсе поручика Р. И. Термена) к министру народного просвещения графу И. Д. Делянову с просьбой оказать содействие. Просьбу он мотивировал тем, что два раза поступал на курс, оба раза выдержал экзамен, но зачислен на курс не был. Когда военному министру П. С. Ванновскому доложили о просьбе графа Делянова помочь поручику, который «страстно желает изучить восточные языки, чтобы посвятить себя службе в Азии», то последовал категорический отказ. В резолюции на документе военный министр указал, что «нельзя и нет надобности делать отступлений» и что офицеру предосудительно «обращаться не к начальству своему, а к министру народного просвещения»²²⁹. На документе также имеется и пометка помощника начальника Главного штаба генерал-лейтенанта Ф. К. Величко «вытребовать его (поручика Термена. – М. Б.) в Главный штаб, где я сам объясню п[оручику] Термену неправильность его шага». На следующий год поручик Термен все же поступил на курсы, но на общих основаниях.

Одно исключение из строгих правил приема все же было сделано. В апреле 1901 г. военный министр А. Н. Куропаткин представил императору Николаю II справку о русских офицерах-добровольцах, принимавших участие в англо-бурской войне. В документе упоминалось о подпоручике Августусе, «весьма предприимчивом и храбром», у которого была заветная мечта поступить на офицерский курс восточных языков. Однако этому мешала одна техническая деталь – Августус получил образование не в военном, а в юнкерском училище, что, согласно Положению о курсах, делало поступление невозможным. Узнав о желании офицера, император лично распорядился принять его на офицерский курс восточных языков. В резолюции на докладной записке на Высочайшее имя Куропаткин указал: «Государь высказал пожелание, что Августуса надо принять на курс восточных языков. Прошу исполнить это в исключение из правил теперь же»²³⁰.

В 1890 г. на офицерский курс восточных языков поступили: штабс-капитан Дандевиль, поручики Баумгартен, Войно-Оранский, Дельфин и Гриневский. Окончили курс штабс-капитан Гутор, поручики Давлетшин, Юрьев и Кашуба.

Из выпускников этого года наиболее заметный след в истории русского военного востоковедения оставил А. Давлетшин.

Абдулгазиз Давлетшин получил известность благодаря командировке в Хиджаз в 1898 г. с целью изучения военно-политической обстановки в Аравии. По итогам поездки он представил обстоятельный отчет²³¹, получивший высокую оценку военного министра А. Н. Куропаткина. Продолжительное время служил в Азиатской части Главного штаба, которую возглавил в 1917 г. По роду службы имел непосредственное отношение к организации и деятельности военно-востоковедных учебных заведений. Один из авторов нового Положения 1911 г. об изучении офицерами восточных языков в русской армии. О деятельности Давлетшина при разработке Положения и его роли в военно-востоковедной реформе будет сказано ниже.

В 1891 г. на курс поступили хорунжий Дитерихс, поручики Соколов, Рейхель, барон фон дер Ховен, подпоручик Зундблад. Окончили курс поручики Туманский, Михайлов, Дмитриев, Белов и Ножин. Они стали первыми из офицеров, удостоенных знака об окончании офицерского курса восточных языков. Все выпускники были распределены в азиатские военные округа. Наибольшую известность в этом выпуске получили А. Г. Туманский и Ф. А. Михайлов.

Одним из наиболее выдающихся выпускников офицерских курсов восточных языков является Александр Григорьевич Туманский (1861–1920), который, по мнению академика И. Ю. Крачковского, являлся «одним из редких в России ориенталистов по призванию, а не профессии»²³². В период учебы на курсах он отличался большими успехами в изучении восточных языков, имея по ним на переводных и выпускных экзаменах высшие баллы. После назначения на службу по линии военно-народного управления Закаспийской области он получил известность своими трудами по изучению секты бабидов. При поддержке известного русского ориенталиста барона В. Р. Розена²³³ занялся изучением их религиозного учения. Туманский перевел с арабского языка и издал сочинение «Кетебе Акдес» («Священная книга»), являющееся основой вероучения бабидов²³⁴. Для изучения вопроса о бабидах он в 1894 г. совершил поездку в Персию, откуда привез ряд документов и письменных источников по секте бабидов. Одновременно провел рекогносцировку Южной Персии и путей, ведущих от российской границы в Закаспии к Персидскому заливу²³⁵. Поездка Туманского вызвала большой интерес у британской разведки в Персии, которая внимательно следила за его работами в Южной Персии²³⁶.

В историю русского востоковедения Туманский вошел как первооткрыватель выдающегося памятника географической литературы X в. на персидском языке «Худуд ал-Алам» («Границы мира»)²³⁷. Рукопись была приобретена Туманским в Бухаре в 1892 г. и издана В. В. Бартольдом с расширенным предисловием в 1930 г.²³⁸ Рукопись также была переведена на английский язык профессором В. Ф. Минорским²³⁹. В 1893 г. Туманский окончил перевод известного исторического сочинения XVII в. «Родословное древо туркмен» хивинского государственного деятеля, военачальника и летописца Абу-л-Гази-хана (1603–1664). Он также занимался изучением работы «Китаби дедем Коркуд», выдающегося памятника древнетюркской словесности.

А. Г. Туманский состоял негласным военным агентом в Ване (1900–1905), совершил ряд рекогносцировок приграничных с Россией турецких территорий. Составил ценный военно-статистический очерк Эрзерумского и Битлисского вилайетов²⁴⁰. В 1908 и 1909 гг. командировался для выполнения ряда заданий в Персию. После открытия в 1911 г. в Тифлисе окружной подготовительной школы восточных языков назначен ее заведующим.

Весьма интересную характеристику А. Г. Туманского оставил его сослуживец капитан К. Н. Смирнов: «Александр Григорьевич Туманский был крупной личностью. <…> Он прекрасно окончил курс восточных языков и изо всех офицеров-восточников был единственным в своем роде по теоретическим знаниям. Он слыл хорошим арабистом. Начинал он службу после восточного курса в Асхабаде, где тогда был Куропаткин. В то время давал себя чувствовать бабистский вопрос. В Закаспий был наплыв бабистов, и начальство не знало, как надо смотреть на эту секту, считать ли ее вредной или полезной. Был послан в Персию Туманский, который до того написал книгу “От Каспийского моря до Ормузского пролива”. <…> Во время поездки в Персию Туманский собрал большой материал о бабизме, и Академия наук издала его перевод книги “Беян”. Научные ориенталисты не раз ссылались в своих трудах на Туманского. Бехаиты считали Туманского своим покровителем, ибо после его поездки был принят вполне благожелательный курс в отношении этих сектантов²⁴¹.

Когда Туманский был в Ване, <…> как военный агент он был признан неподходящим. Начальство было недовольно им за бездеятельность, и особенно его подводил его эрзерумский коллега²⁴², который доносил и о том, что делается по военной части в Ване, чего не знал Туманский. Туманского отозвали и назначили в распоряжение командующего войсками [Кавказского военного округа] полковником, числящимся по гвардейской артиллерии. Потом, в сравнении со сверстниками, он дошел до генерал-майора. В Тифлисе он собственно ничего не делал. Каждый день он приходил на часок в штаб, читал газету и уходил. Иногда ему давали поручение быть в какой-нибудь комиссии <…>.

Во время войны отставным генералом он доживал свой век в своем имении в Цихисдири, близ Батума. <…> [Он] был совсем расслаблен, сердце его билось плохо, и, конечно, вялостью сердечной деятельности и надо объяснять его всегдашнюю вялость и недостаток энергии, мешавшими развернуться его способностям и большим знаниям в области восточной филологии. Когда ожидали большевиков, он сначала хотел оставаться, отправив семью за границу, на чем настаивала Елена Андреевна (жена Туманского. – М. Б.), но в конце концов и сам уехал. Доехал он до Константинополя и там умер. <…> У него была значительная библиотека, которую потом взяли в городскую библиотеку Батума. Часть его книг попала на базар. <…> Самую ценную книгу из библиотеки – “Худут-эль-Алем” (“Границы мира”) – Елена Андреевна вывезла за границу, там она была приобретена для советской Академии наук, как мне говорили, за 5000 руб., и была издана на английском языке в 1937 году в Габбавской серии²⁴³ В. Ф. Минорским. Рукопись эта называется в ученом мире “Рукописью Туманского”, увековечив его имя»²⁴⁴.

Как свидетельствует ряд документов, после службы в Закаспийской области А. Г. Туманский стремился попасть на преподавательскую работу на офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В 1895 г. он представил в Главный штаб проект программы учебного курса «Исторический очерк русских западно-азиатских окраин в связи с очерком административного устройства военно-народного управления». Туманский предлагал ввести новый учебный курс с целью «дать офицерам, оканчивающим курсы восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента, наглядное понятие о той деятельности, которая их ожидает вслед за выпуском из означенного учебного отделения, сообщением им в зависимости от современного состояния науки необходимейших сведений об этнографии, сравнительной грамматике, юридических обычаях, истории и общественном устройстве тех народностей, среди которых будет протекать деятельность офицеров в роли администраторов, наблюдающих за судебными фукциями местного суда, за поземельным устройством и т. п.»²⁴⁵.

Предлагавшийся Туманским цикл лекций должен был дать в сжатой форме сведения о грамматике тюркских языков Средней Азии; общие сведения из истории Средней Азии и приграничных с Россией частей Северной Персии, а также истории русского завоевания Средней Азии; административном устройстве военно-народного управления в Средней Азии и на Кавказе. Эти сведения он предлагал дополнить кратким библиографическим обзором литературы по намеченным темам. Продолжительность курса Туманский определял в два года, распределив лекции между слушателями среднего и старшего курсов. Им также была детализирована программа курса, включавшая восемь отделов, в которых рассматривались этнографические сведения о народах Средней Азии, история среднеазиатских государств, приводился очерк развития русских государственных учреждений в Средней Азии и на Кавказе, сообщались общие сведения об исламе и шариате и др.

Главный штаб остался равнодушен к предложению Туманского, и проект был положен под сукно, предположительно по причине нежелания втягиваться в новые расходы по содержанию курса восточных языков. На оригинале докладной записки Туманского, представленной в ВУК Главного штаба, отсутствуют следы работы с документом должностными лицами – резолюции, пометки и пр., – и ее просто подшили в архивное дело. Вместе с тем предложенный Туманским курс, безусловно, имел важное значение для подготовки офицеров, большинство из которых, особенно в начальный период существования курсов, получали назначение на должности по линии военно-народного управления на Кавказ и в Среднюю Азию. О желательности введения такого курса в учебную программу высказывались многие офицеры, столкнувшиеся на практике со спецификой деятельности учреждений военно-народного управления²⁴⁶.

Другим проектом Туманского стало предложение об учреждении на офицерских курсах восточных языков кафедры обычного права тюркских народностей. Для лоббирования проекта он летом 1897 г. представил отдельную записку с обоснованием проекта своему бывшему начальнику – генерал-лейтенанту А. Н. Куропаткину. В письме на имя управляющего делами ВУК Главного штаба А. Н. Куропаткин отметил, что находит изложенные в записке Туманского соображения «заслуживающими серьезного внимания». В случае принятия положительного решения по открытию кафедры обычного права А. Н. Куропаткин рекомендовал назначить на нее капитана Туманского ввиду того, что «он и ныне обладает весьма серьезными сведениями, необходимыми для преподавания по проектированной им программе, а в будущем из него может выйти серьезный и ценный для нас ученый-ориенталист в широком значении этого слова. Такого офицера, как капитан Туманского, жаль оставлять в строю, где приобретенные им долгим изучением восточных языков и путешествиями сведения никакой пользы не приносят»²⁴⁷. Проект также был оставлен Главным штабом без внимания. Обратись Туманский к Куропаткину через год, когда тот займет кресло военного министра, судьба его проекта могла сложиться совершенно иначе.

Другим офицером, одного выпуска с А. Г. Туманским, получившим известность своей военно-востоковедной деятельностью, был Федор Андреевич Михайлов. Служба Михайлова целиком прошла в Закаспийской области, где он занимал различные должности по военно-народному управлению. В период службы он занимался изучением этнографии туркмен и увлекался археологией Закаспийской области. Ему принадлежат несколько ценных этнографических работ, среди которых следует выделить исследования «Туземцы Закаспийской области и их жизнь: этнографический очерк»²⁴⁸ и «Религиозные воззрения туркмен Закаспийской области»²⁴⁹. Михайлов также составил первую подробную этнографическую карту Закаспийской области, изданную в качестве приложения к работе генерал-лейтенанта А. А. Боголюбова «Ковровые изделия Средней Азии»²⁵⁰.

В 1892 г. на курс восточных языков из десяти поступавших офицеров были приняты корнет Вревский, поручики Ягелло, Джунковский, Выгорницкий и Карпов. Поручик Джунковский был впоследствии отчислен с курса. В этом году закончили обучение пять офицеров: капитан Мышаков, подъесаул Ливкин, поручики Левшин, Иванов, Шамин. Выпуск состоял из офицеров, не показавших в период учебы каких-либо выдающихся результатов. Такой же малозаметной оказалась и их последующая служба на Востоке. Исключение составил подъесаул Ливкин, получивший некоторую известность благодаря своей командировке в Индию в 1898 г.

В распределении выпускников 1892 г. возникли организационные сложности. Ввиду отсутствия в азиатских военных округах штатных должностей для выпускников курсов, все назначения были поставлены в зависимость от доброй воли командующих этими округами. При всем желании помочь с устройством выпускников командующие военными округами располагали очень ограниченным числом должностей, которые они могли предложить офицерам-восточникам. Единственным выходом в этой ситуации оставалось прикомандирование офицеров в распоряжение командующих округами. В этом статусе офицеры могли находится годами в ожидании открывшейся вакансии по линии военно-народного управления. Неопределенность служебного положения и дальнейших перспектив становились причиной нежелания части офицеров-выпускников продолжать службу на Востоке. «Положение получалось и комическое, и трагическое, – отмечал выпускник офицерских курсов Д. М. Левшин, – и вот началось бегство офицеров, окончивших курсы, из округов. Пристраивались повсюду, от придворного ведомства начиная (в качестве полицмейстера дворца и управляющего придворной квартирой) до жандармского корпуса включительно»²⁵¹.

В 1892 г. количество таких прикомандирований достигло критического числа, и командующие докладывали в Главный штаб о невозможности дальнейшего прикомандирования. В августе 1892 г. управляющий делами ВУК Главного штаба представил военному министру справку о прохождении службы офицерами-восточниками за период с момента учреждения курсов восточных языков. Из справки следовало, что шесть офицеров не занимают штатных должностей и числятся прикомандированными. Военный министр оставил на документе резолюцию: «Надо сократить прием, ибо оказывается, что офицеры не получают назначений»²⁵².

К вопросу о кризисе перепроизводства на офицерских курсах восточных языков вновь вернулись в 1894 г. В очередном докладе о распределении выпускников генерал-адъютант Ванновский вновь поставил вопрос о сокращении количества обучающихся на курсах: «Разводим много нештатных должностей. Надо нештатных отчислить в свои части и впредь не допускать. Не уменьшить ли число обучающихся?»²⁵³

В результате Главный штаб подготовил доклад на имя военного министра, в котором указывалось, что при существующей большой потребности в офицерах-восточниках во всей русской армии в 1894 г. имелся всего 31 офицер, а в Генеральном штабе только один со знанием восточных языков. Главный штаб отметил, что при сокращении численности обучающихся на курсе до четырех или даже трех человек общие расходы на содержание курсов не уменьшатся, а стоимость подготовки одного специалиста только возрастет. При этом следует заметить, что стоимость подготовки офицера на курсах восточных языков была самая высокая по сравнению с другими академиями императорской армии. К примеру, если подготовка одного офицера в НАГШ обходилась в 531 руб. в год²⁵⁴, то на курсах восточных языков аналогичный показатель составлял 800 руб.

Главный штаб считал, что если выбирать между двумя мерами – откомандирование в строй офицеров, не получивших штатных должностей, и сокращение количества обучающихся на курсе, то предпочтение следует отдать второй. Первая мера неизбежно привела бы к сокращению числа желающих поступить на курс, что в конечном итоге поставило бы вопрос о закрытии самого курса.

Вместе с тем Главный штаб увидел в прикомандировании офицеров и положительные стороны. В докладе в этой связи отмечалось: «Что же касается офицеров, окончивших курс и ожидающих в продолжение нескольких лет штатных должностей, то это объясняется: 1) тем, что им нужно некоторое время, чтобы освоиться с местными наречиями; 2) тем, что штатные должности очищаются постепенно, и что бывших слушателей могут оценить только высшие начальники, все же остальные служащие относятся к ним не сочувственно и тормозят их назначение, видя в них соперников, прибывших в край для обновления личного состава; 3) тем, что на окраинах много нужных работ, которые не могут быть исполнены лицами, имеющими постоянные занятия, а именно, все вопросы научного характера, продолжительные командировки для разных рекогносцировок и разработка местных наречий, не имеющих даже грамматик, над составлением которых работают бывшие слушатели курса восточных языков»²⁵⁵.

Обсуждение этого вопроса не закончилось принятием какого-либо конкретного решения. Вопрос о перепроизводстве кадров поднимался в 1901 г. при военном министре А. Н. Куропаткине и даже приблизился к пересмотру самого Положения о курсе, но также не имел практических результатов.

В 1893 г. на курс поступили штабс-капитаны Гильфердинг, Трифанов, Кулаковский, поручики Термен 2-й, Поплавский. Поручик Поплавский был впоследствии отчислен с курса. В этот год выпустились: штабс-капитан Дандевиль, поручики Баумгартен, Войно-Оранский, Дельфин²⁵⁶, Гриневский. Ввиду болезни поручик Баумгартен не имел возможности сдать выпускные экзамены, поэтому в качестве исключения военный министр разрешил ему выпуститься на основании средних годовых баллов.

При выпуске Баумгартена в его аттестации указывалось, что «этот добросовестный офицер будет в Азии весьма полезным деятелем». Последующая служба Баумгартена в Закаспийской области полностью подтвердила это предположение.

О назначении Баумгартена лично хлопотал командующий войсками Закаспийской области генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин. Баумгартен получил известность благодаря своей поездке по Восточной Персии, состоявшейся в 1894 г. по поручению военного министра. Во время рекогносцировки Восточной Персии Баумгартен провел изучение путей, ведущих из Закаспийской области в Керман, собрал ценные военно-географические и статистические сведения. За время рекогносцировки, длившейся четыре месяца, он проехал более 2800 верст пути, снял 1670 верст маршрутной съемки и составил точное описание путей²⁵⁷. Как и при поездке штабс-капитана Турманского, за рекогносцировочной группой Баумгартена внимательно следила британская разведка в Персии²⁵⁸.

По результатам рекогносцировки Баумгартен опубликовал работу «Поездка по Восточной Персии в 1894 г.»²⁵⁹. Командующий войсками Закаспийской области генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин очень высоко отзывался об отчете поручика Баумгартена, особенно о разделе работы со сведениями экономического характера. Куропаткин даже рекомендовал поручика Баумгартена министру финансов для назначения на вновь учрежденную должность торгового агента в Тегеране²⁶⁰.

Просматривая докладную записку об офицерах выпуска 1893 г., генерал-адъютант П. С. Ванновский оставил резолюцию: «И на восточном курсе немцы преобладают, и чем дальше, тем больше. Прошу обратить на это внимание»²⁶¹. В следующем году он также посетовал, что «большинство офицеров не русские фамилии носят»²⁶². Эти замечания военного министра остались, впрочем, без последствий, и «борьбы с немцами» на курсе восточных языков не последовало.

В январе 1893 г. во время визита эмира Бухарского Сеид Абдул-Ахад-хана в Петербург руководство учебного отделения, по согласованию с Главным штабом, устроило в честь эмира спектакль, в котором приняли участие офицеры-слушатели. В течение недели офицеры разучили роли для небольшого спектакля, комедии в 4-х действиях на персидском языке под названием «Визирь хана Ленкоранского». 23 января в частном доме надворного советника А. В. Приселкова в присутствии эмира Бухарского, чинов его свиты, профессорско-преподавательского состава отделения и приглашенной публики состоялся спектакль. Комедия была разыграна «дружно, без суфлера». Эмир был в полном восторге от увиденного и с большой похвалой отозвался о познаниях офицеров в персидском языке. Все участвовавшие в спектакле офицеры получили от эмира по ордену «Восходящей звезды» 2-й ст.²⁶³

В 1894 г. на курс поступили штабс-капитаны Агабеков, Рукин 1-й, Термен 2-й, поручики Яковлев, Шмидт. Выпустились с курса: штабс-капитаны Рейхель, Соколов, поручики барон фон дер Ховен, Зундблат, сотник Дитерихс.

Поручик фон дер Ховен по окончании курса получил назначение на службу в Отдельный корпус пограничной стражи, что явилось в истории офицерских курсов единственным распределением, состоявшимся сразу после выпуска. Перевод фон дер Ховена последовал после обращения шефа пограничной стражи к военному министру с просьбой направить офицера из числа выпускников курсов на открывшуюся вакансию обер-офицера для поручений в Закаспийском таможенном округе²⁶⁴.

В 1895 г. сдавали вступительные экзамены на курсы семь офицеров, из которых были приняты пятеро: поручики Семенов, Зайцев, Яровой-Равский, Попов, подпоручик Ияс. Выпускались в этом году: штабс-капитаны Ягелло, Карпов, поручики Вревский, Выгорницкий. Все четыре офицера успешно сдали выпускные экзамены и были награждены академическим знаком об окончании курсов восточных языков. На экзаменационной ведомости офицеров-выпускников военный министр П. С. Ванновский оставил короткую резолюцию: «Результаты очень хорошие».

На деятельности двух выдающихся офицеров из этого выпуска, И. Д. Ягелло и А. И. Выгорницкого, мы остановимся более подробно в главе, относящейся к истории Ташкентской офицерской школы восточных языков. По представлению Главного штаба, поручик Б. А. Вревский, как «оказавший отличные успехи в турецком», командировался для языковой и страноведческой стажировки в распоряжение русского военного агента в Константинополе²⁶⁵.

В 1896 г. произошли кадровые перестановки в руководстве ВУК Главного штаба; на смену генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману пришел генерал-майор В. У. Соллогуб, продолжительное время служивший в ВУК Главного штаба. Пребывание генерала Соллогуба во главе ВУК Главного штаба было непродолжительным, в 1901 г. на этом посту его сменил генерал-майор В. П. Целебровский. В отличие от генерала Фельдмана, генералы Соллогуб и Целебровский по причине непродолжительного пребывания в должности не оставили сколько-нибудь заметного следа в руководстве офицерскими курсами восточных языков. С уходом Фельдмана завершилась целая эпоха в истории курсов, и при новых начальниках они вступили в беспокойные времена реформ и преобразований.

В 1896 г. на курс восточных языков поступили поручики Чемерзин, Долгоруков, Рукин 2-й, Ильяшенко. Вступительный экзамен также сдал Генерального штаба капитан Семенов. Однако при утверждении списка к зачислению на курс у военного министра П. С. Ванновского возник вопрос, отслужил ли капитан Семенов положенные годы за учебу в НАГШ²⁶⁶. Вполне возможно, что это и стало причиной, по которой Семенов не был зачислен на курс. В этом году курсы закончили: штабс-капитаны Гильфердинг, Трифанов, Кулаковский, поручики Термен 1-й, Поплавский.

В этом выпуске получили известность своей деятельностью на ниве военного востоковедения А. Ф. Гильфердинг и Р. И. Термен. Александр Федорович Гильфердинг (1862 – после 1924 г.) в качестве офицера-восточника начинал службу в Закаспийской области в период, когда в Асхабаде были открыты офицерские курсы языка индустани (урду). Гильфердинг проявил к языку индустани большой интерес и добился в его изучении значительных успехов. Он явился автором грамматики языка урду и ряда практических учебных пособий²⁶⁷. Гильфердинг принимал активное участие в работе индо-афганской комиссии Общества востоковедения.

Ричард Иосифович Термен (1870–1938) получил известность своей деятельностью по изучению Турции и ее воруженных сил. После окончания НАГШ проходил службу в штабе Кавказского военного округа, в 1905–1907 гг. являлся негласным военным агентом в Ване. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте руководил штабами и командовал пехотным полком. За героизм и мужество в боях был удостоен Георгиевского оружия.

Интересную характеристику Р. И. Термена можно найти в воспоминаниях упоминавшегося ранее офицера-восточника К. Н. Смирнова: «Это был тип южного француза. Большого роста, живой брюнет. Прекрасно говорил по-французски, но во всех отношениях был совершенно обрусевшим типом и даже русским националистом и патриотом. Термен был очень веселый и милый человек. Он был легкомысленен, небрежен в своей внешности, всегда обходителен со всеми и всеми любим. Когда его назначили в Ван, то он своими писаниями очень смешил Гороха²⁶⁸, столь абсурдного и оригинального он писал, но в сущности не так все это было абсурдно, а заключало довольно много нешаблонных взглядов и оригинального, что тогда казалось несерьезным. Как военным агентом им были не особенно довольны, и вскоре возник вопрос о перенесении этого поста в более нужный район – Багдад. Термен был против этого назначения и ушел с этой должности опять на Кавказ. <…> Термен после этого еще не раз играл роль. Он был председателем комиссии по восстановлению пограничных знаков на русско-турецкой границе. Комиссия эта как раз закончила работы к началу войны. В бытность в Ване он особенно интересовался несторианами, много ездил по своему району и написал книги о своих поездках, изданные штабом»²⁶⁹.

В 1897 г. на офицерские курсы восточных языков²⁷⁰ поступили: штабс-ротмистр Радошевский, поручики Добржанский, Керстич, Фолянд. Выпустились с курса следующие офицеры: штабс-капитаны Агабеков, Термен 2-й, Рукин 1-й, поручики Яковлев, Шмидт. Все офицеры были определены в распоряжение генерал-губернатора Туркестанского края. В августе 1897 г. они были назначены в распоряжение военных губернаторов областей: Самаркандской – Термен, Сыр-Дарьинской – Рукин и Яковлев, Ферганской – Агабеков и Шмидт²⁷¹. В 1898 г. штабс-капитан Агабеков принимал активное участие в подавлении Андижанского мятежа²⁷². «За отличие при отбитии шайки мятежников» был удостоен ордена Св. Владимира 4-й ст.²⁷³ Поручик Шмидт в декабре 1898 г. вернулся в строй, добившись перевода во вновь сформированный 20-й саперный батальон (в Виленском военном округе)²⁷⁴.

Среди этой группы выпускников стоит выделить двух офицеров-восточников – М. С. Агабекова и В. С. Яковлева. Мамед Садык-бек Агабеков (1865–1944) продолжительное время находился на службе по военно-народному управлению Закаспийской области. Агабеков разработал «Учебник туркменского наречия»²⁷⁵ с приложением сборника пословиц и поговорок туркмен Закаспийской области. С рецензиями на работу Агабекова откликнулись известные российские востоковеды А. А. Семенов и А. Н. Самойлович.

Василий Степанович Яковлев (1866–?) после выпуска был распределен на службу по линии военно-народного управления Туркестанского края. Яковлев окончил также Ташкентскую офицерскую школу восточных языков, получив второе военно-востоковедное образование. В период службы в Ташкенте написал несколько работ, посвященных Афганистану.

Упоминание о А. И. Термене можно найти в воспоминаниях К. Н. Смирнова: «У Термена был брат, тоже восточник, Альфред Иванович. Мало похожий по характеру на Ричарда, он занимался естественными науками. Служил в Туркестане, потом в военно-учебных заведениях. Во время войны оказался на Кавказе, и когда назначили первых начальников округов в Турцию²⁷⁶, то назначили Альфреда Термена в Ван <…>. Термен довольно долго был в Ване, обострил там отношения с военными властями, взял ошибочный курс в отношении приехавших из Америки армян и в конце концов с неприятностями ушел оттуда, и скоро умер в Тифлисе»²⁷⁷.

В 1898 г. к руководству Военным министерством пришел генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин, который по своей предыдущей службе в Закаспийской области весьма ценил и благоволил к офицерам-восточникам. При Куропаткине была намечена реформа курсов (о ней будет подробнее сказано ниже), восстановлена практика зарубежных командировок офицеров-слушателей, взят курс на переориентацию служебной деятельности офицеров-восточников – с военно-народного управления на службу в разведке.

В 1898 г. на курсы восточных языков поступили: штабс-капитаны Беляков, Гек, поручики Герарди, Данталь, корнет Спечинский. Последний был позже отчислен с курса. Выпускались в этом году следующие офицеры: штабс-капитан Попов, поручики Зайцев, Яровой-Равский, Ияс, Семенов. Первые трое были зачислены в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора, Ияс – в распоряжение командующего войсками Закаспийской области, Семенов – в распоряжение главноначальствующего Кавказской администрации. Поручик Яровой-Равский в августе 1899 г. с разрешения Туркестанского генерал-губернатора командировался в Петербург для «держания дипломатического экзамена при Министерстве иностранных дел»²⁷⁸.

Среди офицеров этого выпуска известность получил Александр Иванович Ияс (1869–1914). После выпуска с курсов вся последующая служебная деятельность А. И. Ияса прошла в Персии, где он последовательно занимал должности негласного военного агента в Турбети-Хейдари (Хорасан) и Сауджбулаке (Персидский Курдистан). Ему принадлежат несколько работ по географии и экономике Восточной Персии. Весьма ценные сведения о Персии и персидских вооруженных силах, британской политике в Персии содержатся в донесениях Ияса в штаб Туркестанского военного округа. Ияс увлекался фотографией и в период службы в Персии составил богатую коллекцию фотографий с видами Персии, этнографическими сценами и типами местных жителей²⁷⁹. В Первую мировую войну в самом начале военных действий на Кавказском фронте предательски убит и обезглавлен курдами.

Весьма интересную характеристику Ияса оставил известный русский ориенталист В. Ф. Минорский, который по службе был с ним хорошо знаком: «На своем посту А. И. [Ияс] сумел себя поставить необыкновенно хорошо, и репутация его, как крайне знающего, спокойного, умелого и обходительного человека, распространилась далеко за пределы Хорасана. Кто бы ни приезжал из Восточной Персии – перс, русский или иностранец, – он непременно говорил о каком-нибудь внимании или услуге капитана Ияса. Его донесения были в высокой мере содержательны, добросовестны до мелочей, и округ свой он изъездил вдоль и поперек, узнав его во всех отношениях. Все это находило должную оценку, и в одном официальном отзыве А. И. [Ияс] был аттестован как “отличный агент, заслуживающий полное одобрение Министерства иностранных дел и уважение всех кругов местного населения”.

С детства говоря по-фински, шведски и русски, А. И. [Ияс] изучил ряд европейских и азиатских языков. Он был едва ли не единственным у нас практическим знатоком афганского языка; ту же монополию он в последние годы приобрел и в отношении курдского языка. По-персидски он не только отлично говорил, но и писал безукоризненно; у меня хранится свидетельство, выданное им одному персу, написанное настоящим канцелярским стилем и, что для европейца еще более удивительно, отличным персидским почерком»²⁸⁰.

В 1898 г. выпускники и офицеры-слушатели отметили пятнадцатилетие со дня открытия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В Ташкенте это событие было отмечено 12 февраля 1899 г. товарищеским обедом в Военном собрании, на котором присутствовали семь выпускников курсов и негласный «старшина» туркестанских восточников – генерал-майор М. А. Терентьев²⁸¹.

В 1899 г. на курсы восточных языков поступили пятеро офицеров: поручики Шелковников, Цветков, Брянчанинов, Титов, корнет Арсеньев²⁸². Двое последних позже были отчислены с курса. Выпускались в этом году следующие офицеры: поручики Чемерзин, Рукин 2-й, Ильяшенко, князь Долгоруков. Поручики Чемерзин, Ильяшенко и Рукин 2-й получили назначение на службу в Туркестанский военный округ, но Чемерзин по собственному желанию был отчислен в свой полк. Поручик князь Долгоруков для практического совершенствования в турецком языке командировывался на один год в императорское посольство в Константинополь.

Среди офицеров выпуска следует отметить поручика Б. А. Чемерзина, который, оставив военную службу, перешел в Министерство иностранных дел, посвятив свою жизнь службе на Востоке. По поступлении на службу в МИД Чемерзин был зачислен в Первый департамент, занимал должность вице-консула в Болгарии (1904–1909), секретаря и поверенного в делах миссии в Абиссинии (1910–1917), состоял в политическом отделе МИД (1917).

О Чемерзине имеются сведения в воспоминаниях С. В. Чиркина: «Отсутствие знатоков арабского языка и интереса к нему студентов [учебного отделения восточных языков] ярко сказались при посещении Петербурга, кажется, в 1901 г. чрезвычайным абиссинским посольством во главе с высшим представителем абиссинской церкви Абуна. Я был тогда слушателем учебного отделения и помню разговоры о тех затруднениях, которые испытывало министерство, не имея под рукою надежного переводчика, не говоря уже об абиссинском, никому не известном диалекте арабского языка, так как старый Нофаль был болен, да если бы и был здоров, по немощам своим совершенно не был бы пригоден для этой живой роли. Спасителем положения оказался причисленный к Первому департаменту Чемерзин – бывший гвардейский офицер, прослушавший курс учебного отделения, который взялся за обязанности переводчика при Абуне. Исходя из тех соображений, что он был учеником того же Нофаля, непонятно, откуда он мог приобрести достаточные знания разговорного арабского языка; тем не менее говорили, что он, имея некоторое знакомство с разговорным арабским языком, благодаря частной поездке на Восток со своей задачей справился»²⁸³.

В 1900 г. в связи с недобором слушателей в младший класс в 1899 г. было разрешено принять семеро офицеров, из которых пятеро были штатными слушателями: штабс-капитан фон дер Фляас, поручики Смирнов, Певцов, Давыдов, Вольский (два последних отчислены с курса до выпускных экзменов²⁸⁴), двое – сверхштатными: штабс-капитан Кавтарадзе (впоследствии отчислен с курса) и поручик Данилевский. В этот год с курсов выпускались: штабс-ротмистр Радошевский, поручики Добржанский, Керстич, Фолянд.

Александр Николаевич Добржанский (1873–1937) в 1903 г. предназначался в качестве помощника начальника экспедиции и востоковеда для участия в экспедиции, организуемой ИРГО для изучения областей Месопотамии и Курдистана, а также условий судоходства по р. Тигр²⁸⁵. Один из инициаторов создания автомобильных войск в России, командир первого в истории русской армии подразделения бронеавтомобилей. Участник Первой мировой войны, генерал-майор. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевским оружием.

В 1901 г. на офицерский курс восточных языков поступили: штабс-капитаны Дворжицкий, Павлов, Скурат, поручики Соколовский, Августус. Выпустились с курса штабс-капитаны Беляков, Гек, поручики Герарди (все – в Кавказский военный округ), Данталь (в Туркестанский военный округ)²⁸⁶.

Из выпускников этого года двое офицеров, А. А. Герарди и Н. А. Данталь, продолжили службу в Туркестанском военном округе на различных должностях в военной разведке. Бσльшую известность получил Николай Альбертович Данталь (1870–1907) благодаря своей деятельности на посту офицера-востоковеда в составе Российского императорского вице-консульства в Сеистане (1904–1907). Скончался от туберкулеза легких в персидском г. Бирдженд на пути из Сеистана в Россию.

Важным событием в жизни офицерских курсов восточных языков стало возобновление в 1901 г. зарубежных стажировок офицеров-слушателей в Персию и Турцию. Главным штабом было признано целесообразным направлять в эти стажировки не по выпуску из учебного заведения, а в период учебы, после переводных экзаменов в средний и старший классы. Из командировашихся в 1901 г. слушателей достоверно известно только о поручике К. Н. Смирнове, совершившем поездку в Турцию.

В 1901 г. офицерские курсы восточных языков вступили в эпоху преобразований, которая продолжалась вплоть до их закрытия в 1909 г. Основной вопрос, вызвавший необходимость реформы курсов, заключался в несоответствии получаемого высшего востоковедного образования последующему прохождению службы офицерами-восточниками. По представленному ВУК Главного штаба докладу о служебном положении офицеров, окончивших курс восточных языков, начальник Главного штаба генерал-лейтенант В. В. Сахаров признал необходимым приступить к пересмотру Положения о курсе восточных языков 1885 г.²⁸⁷

Комиссия по реорганизации офицерских курсов восточных языков (1902–1904)

В конце 1902 г. по распоряжению военного министра генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина была образована особая комиссия с участием представителя Министерства иностранных дел для рассмотрения вопроса о реорганизации офицерских курсов восточных языков при Первом департаменте МИД. Комиссия не включала в себя представителей от штабов Кавказского и Туркестанского военных округов и потому не могла в полной мере учесть действительной потребности войск в военных востоковедах. Комиссия установила, что, несмотря на полное соответствие курсов поставленным целям и задачам, практические итоги подготовки военно-востоковедных кадров свидетельствовали о том, что «курс восточных языков не оправдал возлагавшихся на него надежд и не соответствует достижению тех результатов, кои имелись в виду при его основании»²⁸⁸.

Полученные комиссией сведения свидетельствовали, что за пятнадцатилетний период существования курсов только четверть офицеров-выпускников занимали должности, соответствующие полученному образованию, около трети выпускников лишь частично использовали знание восточных языков, немало выпускников оставили военную службу.

В своих действиях комиссия руководствовалась указаниями начальника Главного штаба относительно общей концепции подготовки кадров, смысл которых сводился к следующим положениям: 1) придать подготовке специалистов возможно более практический характер; 2) обязать выпускников более продолжительное время служить по специальности, предоставить им право преимущественного занятия должностей, на которых предусматривалось использование восточных языков; 3) с целью привлечения лучших офицеров на курсы предоставить им по выпуску определенные привилегии; 4) решить вопрос о целесообразности объединения петербургских и ташкентских курсов или сохранении двух отдельных курсов, а также выработать новое Положение и программу курсов; 5) привлечь к подготовке кадров лучшие преподавательские силы и придать курсам прочную организацию.

В период работы комиссии начальник Главного штаба обратился с запросом к командующим войсками Кавказского и Туркестанского военных округов с просьбой высказать свое мнение по существу вопроса. Штабам указанных округов предлагалось представить проекты новой редакции Положения и программы курсов.

Представляет интерес ответ командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенанта Н. А. Иванова. Документ содержит ценные сведения о взглядах высшего регионального командования на вопрос подготовки военно-востоковедных кадров, в связи с чем приведем этот документ в развернутом виде.

«Рассмотрев прилагаемый к сему проект, – сообщал Н. А. Иванов, – и действующее ныне Положение о курсе восточных языков, прихожу к следующему. Курсы, ныне существующие при Министерстве иностранных дел, как то сознано Главным штабом, не удовлетворяют поставленной им цели; весьма опасаюсь, что и видоизмененные по проекту, выработанному здесь, в окружном штабе, курсы также не дадут нам желаемого.

Мне кажется, что ошибка как действующего Положения, так и вновь проектируемого заключается в том, что курсам придается значение академии; окончившие курсы снабжаются значками, поднимаются вопросы о более быстром продвижении по службе по сравнению со строевыми сверстниками, проектируются даже должности особых штаб-офицеров при корпусах и т. д.

Эти значки и мечтания повели к тому, что цели, для которых курсы устанавливались, решительно не дали полезных результатов. Офицеры со значками считали ниже своего достоинства занимать младшие должности по административному управлению и в ожидании чего-либо лучшего или оставались без дела, или в лучшем случае, забыв то, что они на курсах слушали и самые восточные языки, возвращались в строй и даже в посторонние ведомства.

Конечно, полезнее было бы, как то проектирует окружной штаб, иметь курсы, если они должны быть, не в Петербурге, а в Ташкенте или в Тифлисе как в центрах, в которых слушатели кроме теоретических познаний могли бы изучать практически восточные языки, но позволяю себе высказать, что самые курсы не нужны нам в том объеме и программе, как они существуют и проектированы.

Для нас важно иметь офицеров для службы по административному управлению в азиатских округах России, хорошо знающих местные наречия, свободно говорящих и пишущих, знающих азиатскую географию и историю, знакомых с местными обычаями и Положением об управлении инородцами, ознакомленных с учением Корана и мусульманского шариата, и только.

Офицер, окруженный подобными знаниями, будет всегда желанным для замещения административных должностей <…>. Если с этим мнением моим согласится Главный штаб, то я думал бы курсы существующие закрыть, новых не создавать в широкой программе, а учредить в Ташкенте курсы упрощенные, которые будут и стоить недорого, и преподаватели на которые могут быть найдены здесь же на месте.

Никаких значков, никаких служебных прерогатив слушателям не должно быть обещано; единственно, чего желал бы, чтобы офицерам, окончившим курсы и не получившим пока назначение на административные должности, выдавалась известная прибавка к содержанию»²⁸⁹.

Письмо командующего войсками Туркестанского военного округа отражает в себе несколько групп проблемных вопросов, связанных с подготовкой офицеров со знанием восточных языков: для какого рода службы готовить военных востоковедов; где иметь специализированное учебное заведение для обучения восточным языкам; кому отдать предпочтение – ориенталистам-академикам или переводчикам-практикам. Оценивая письмо генерал-лейтенанта Н. А. Иванова с точки зрения исторической перспективы, следует заметить, что в вопросе развития общей концепции русского военного востоковедения оно представляло собой явный шаг назад. К примеру, высказанное Ивановым мнение о необходимости готовить только специалистов по военно-народному управлению. От этого взгляда пришлось отказаться после печальных итогов русско-японской войны, выявившей провалы в организации всей системы информирования о сопредельных государствах Востока и их вооруженных силах, а также в подготовке военных переводчиков. В послевоенный период в Военном министерстве вопрос о подготовке офицерских кадров со знанием восточных языков для нужд военно-народного управления больше не поднимался и был окончательно снят с повестки дня. Другой мыслью Н. А. Иванова было размещение востоковедного учебного заведения не в столице, а на азиатской окраине, там, где в выпусниках существовала непосредственная потребность. В период военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг., под несомненным влиянием этого распространенного в то время в военной элите взгляда, произошла ликвидация петербургского центра подготовки военно-востоковедных кадров, и армия осталась без офицеров-восточников с академическим образованием по профилю ближневосточных языков.

Взгляды Н. А. Иванова, уважаемого и авторитетного военного деятеля, во многом отражали воззрения немалой части представителей военной элиты «старой школы» о том, что офицеры-академики с восточными языками армии не нужны, что существует потребность только в военных переводчиках и военных администраторах со знанием восточных языков. Эти взгляды, которые имели и рациональный элемент, тем не менее придавали развитию военного востоковедения в России другую крайность – отрицание важности специалистов по Востоку с академическим образованием. Взгляд этот, как мы увидим ниже, оказал господствующее влияние при проведении военно-востоковедной реформы в русской армии 1905–1911 гг.

К рассматриваемому периоду относится еще один интересный документ, подготовленный в рамках работы комиссии по пересмотру постановки изучения офицерами восточных языков, – записка преподавателя курсов языка индустани в Ташкенте капитана И. Д. Ягелло, составленная в январе 1901 г. Записка адресована на имя военного министра генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина и подавалась капитаном Ягелло через штаб Туркестанского военного округа. Документ представляет собой обобщение личного опыта и взглядов капитана Ягелло на систему подготовки военно-востоковедных кадров, в нем вскрываются причины проблем и предлагаются пути их решения.

В записке капитан Ягелло подробно рассмотрел процесс подготовки специалистов на офицерских курсах восточных языков при Первом департаменте МИД по состоянию на начало 1901 г. По мнению Ягелло, выбор преподавательского состава и система преподавания на курсе были весьма удачными. Проблема возникала после выпуска офицеров с курсов, когда они сталкивались с отсутствием штатных должностей. По данным Ягелло, из 64 офицеров, закончивших курс к началу 1901 г., и за вычетом пяти умерших, на действительной службе находились 59 офицеров. Из этого числа вернулись в строй или перевелись в Европейскую Россию – 50 % выпускников, заняли штатные места на Востоке – 25 %, перешли на службу по военно-народному управлению – 13 %, служили вице-консулами – 2 %, находились на должностях, не требующих знания восточных языков, – 10 %²⁹⁰.

«Говоря другими словами, – отмечал капитан Ягелло, – значительный процент офицеров отказались от Востока, ничтожный процент получили штатные места и незначительный процент состоял в “распоряжении”, т. е. не у места. То и другое показывает, что офицеры, с одной стороны, бегут с Востока, с другой, ими пользуются там весьма мало. Отчего это происходит? Бегут (подчеркнуто Ягелло. – М. Б.) по следующим причинам. Офицеры, оставив строй и идя на курс, естественно, рассчитывают улучшить свое материальное и социальное положение. Это является главным и почти единственным серьезным двигателем для всякого офицера, идущего в какую-либо академию. Затратив, однако, три года кропотливого труда на изучение совершенно чуждых им языков и приобретя специальную восточную подготовку, офицеры терпят по окончании курса неудачу за неудачей.

Прежде всего, что дает им курс? 15 руб. добавочных к содержанию и право на четырехмесячный отпуск с сохранением содержания. Вот и все. Но первое имеет силу только до [получения] штатного места, второе – вещь относительная, и не всякий им пользуется. Такие права, конечно, очень ничтожны, особенно по сравнению с другими академиями. Даже кончающие два класса академии (Генерального штаба, артиллерийской или инженерной) имеют неоспоримое преимущество перед восточниками в виде денежной награды в размере годового оклада и льготного производства в штаб-офицеры.

Дальше, на Востоке ждет офицеров целый ряд разочарований. Приехав на место, т. е. в Туркестан или на Кавказ, они поступают в распоряжение главного начальника края, а от него – губернатора. Для последнего они являются как снег на голову, и с ними не знают, что делать. Особенно положение ухудшилось со времени циркулярного письма управляющего Военно-ученым комитетом [Главного штаба], закрывшего этим офицерам, неизвестно почему, службу в штабах и управлениях. Куда идти? Одна дорога – по административно-полицейскому управлению. Но и тут губернаторы предпочитают обходиться местными офицерами, пробывшими в крае более или менее продолжительное время и успевшими до некоторой степени ознакомиться практически с местным языком и некоторыми особыми условиями быта туземцев. Помимо того, не все офицеры, кончившие курс, чувствуют призвание к этого рода деятельности, не говоря уже о том, что для этого ни к чему было заканчивать курс²⁹¹.

Поэтому большинство офицеров предпочитает, по крайней мере на первое время, отказаться от службы по административно-полицейскому управлению и остаться в неопределенном положении “состоящего в распоряжении”. Находясь, однако, долго в таком распоряжении, не получая штатного места, не обеспечив себя производством в штаб-офицеры и не видя ничего утешительного в будущем, офицеры эти начинают тяготиться своим неопределенным положением и жалеть о непоправимом шаге. Раскаяние является полное. После долгих усилий и поисков им удается наконец как-нибудь пристроиться: кому по той же полиции, кому в жандармах, интенданстве, пограничной страже, кадетской школе или на других случайных поприщах, большинство же, как показывают числовые данные, оставляет негостеприимный для них Восток и бежит без оглядки, считая уже за счастье иметь право бежать обратно по истечении обязательного срока пребывания на Востоке»²⁹².

Задаваясь вопросом, почему при таких тягостных условиях прохождения службы офицеры все-таки стремятся попасть на курс восточных языков, капитан Ягелло сам дает ответ: «Во-первых, по незнанию. Большинство офицеров, поступающих на курс, часто недостаточно, а то и совсем, неосведомлены с настоящим положением дела, так как слухи о бесцельности окончания курса и незавидной участи “восточника” достигают офицеров во всей своей наготе лишь только “на месте”, т. е. уже слишком поздно. Впрочем, за последнее время сведения подобного рода все чаще и чаще стали проникать в печать. Этим и объясняется, почему число желающих с каждым годом уменьшается <…>. Во-вторых, из жажды знаний и более широкой деятельности, чем в строю; наконец, по многим другим причинам. Во всяком случае, чем бы ни руководствовались офицеры, идя на курс, факт неоспоримый тот, что они портят свою карьеру и бывают вынуждены, против желания, оставить Восток и бежать обратно в строй или в Европейскую Россию»²⁹³.

Вкрывая недостатки использования военно-востоковедных кадров на местах, капитан Ягелло выражал в записке твердую уверенность в необходимости таких специалистов для нужд императорской армии. «Кто может снять завесу будущего? – отмечал он. – Кто мог предсказать факт и результаты китайско-японского столкновения [1895 г.], последних событий в Китае²⁹⁴ и ожесточенную и бессмысленную грызню Англии с бурами. События разворачиваются так быстро и неожиданно, что преступно не готовиться к возможному²⁹⁵. Случись вооруженное столкновение, государству понадобится целая армия военных востоковедов, не простых переводчиков (курсив мой. – М. Б.), а лиц, которым можно было бы доверить различные серьезные и сложные государственные военные задачи как внутри империи, так равно и заграницей, в восточных странах. На этот случай необходим уже готовый запас интеллигентных военных востоковедов»²⁹⁶.

Капитан Ягелло высказался в своей записке за необходимость проведения коренных преобразований в системе подготовки и использования военно-востоковедных кадров. Прежде всего, он считал необходимым объединить все существовавшие языковые курсы в один, выбрав за его основу действовавшие в Петербурге офицерские курсы восточных языков при Первом департаменте МИД. Передать руководство курсами в ведение Азиатской части Главного штаба²⁹⁷ как органа военного управления, непосредственно отвечающего за координацию действий с азиатскими военными округами и лучше осведомленного в возможностях наиболее рационального использования военно-востоковедных кадров. Ввести в программу объединенного курса восточных языков дополнительные предметы: историю Востока, полицейское право, политическую экономию, статистику, обычное право, английский язык и язык индустани (последний вместо самостоятельного курса индустани в Ташкенте).

В дополнение к этим мерам капитан Ягелло предлагал с целью облегчения учебного процесса и отсутствия необходимости офицерам изучать все восточные языки, предусмотренные программой, разделить курс на два отделения: иранское – арабский язык, персидский и индустани; тюркское – арабский, турецкий и татарский. Остальные предметы сделать обязательными для всех слушателей курса. Для преподавания на курсе привлекать выпускников, окончивших курс. Он также высказывался за необходимость приравнять курс восточных языков к другим военным академиям²⁹⁸. Для выпускников курса предлагалось установить все академические права, которыми пользовались выпускники военных академий: право на денежную награду в размере годового жалованья, право на производство в следующий чин и льготное производство в штаб-офицеры²⁹⁹.

Для изучения других восточных языков, не предусмотренных программой на новом курсе, но необходимых для азиатских военных округов, таких как таджикский, сартовский³⁰⁰, киргизский и туркменский, капитан Ягелло предлагал в дополнение к петербургскому курсу учредить одногодичные курсы местных наречий. Такие курсы он предлагал создать: в Тифлисе – для азербайджанского и турецкого языков, в Асхабаде – для персидского и туркменского, в Ташкенте – для сартовского и киргизского. Такие курсы, по мысли Ягелло, могли находиться в ведении выпускников, окончивших петербургский курс. Основная цель их – дать возможность изучить местные языки как офицерам-выпускникам петербургского курса, оказавшимся на службе в азиатских военных округах, так и строевым офицерам³⁰¹.

В силу содержавшихся в записке критических высказываний о деятельности курсов языка индустани в Ташкенте, которые незадолго до того возглавил капитан Ягелло, его записка, адресованная военному министру, не ушла дальше окружного штаба, хотя с некоторыми ее положениями, как видно из пометок на полях документа, начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров вполне был согласен. Остается только сожалеть, что столь важные и заслуживающие внимания предложения не были доведены до высшего военного руководства.

Комиссия Главного штаба, рассмотрев весь имевшийся справочный материал и изучив заключения командующих Кавказского и Туркестанского военных округов, пришла к выводу о необходимости сохранить только офицерский курс в Петербурге, но выработать для него совершенно новые начала, которые бы в полной мере учитывали интересы Кавказского и Туркестанского военных округов. Основные предложения комиссии касались учебной программы курсов, которая должна была включать изучение: языков – арабского, персидского, турецкого, чагатайского, английского и французского; курсов международного права, политической экономии и общей статистики, основ торгового, гражданского и полицейского права; судопроизводства и административного права; положений об управлении Туркестаном, Кавказом и степными областями; военной статистики с подробным военным обзором пограничных районов, ситуационного черчения.

Комиссия пришла к выводу о необходимости сочетать теоретическую подготовку с практическими занятиями. С этой целью предлагалось установить ежегодные летние командировки слушателей: после первого курса – в Туркестан и на Кавказ, после второго курса – в Персию и Турцию.

Отдельно обсуждались вопросы поднятия престижа службы военных востоковедов. Комиссия пришла к выводу о необходимости обеспечить за ними некоторые преимущества при прохождении службы, к примеру, сокращение срока выслуги в чине капитана (ротмистра) для производства в подполковники при условии занятия соответствующих должностей. С целью привлечения на курсы действительно достойных кандидатов предлагалось допускать на курс только тех офицеров, которые имели ходатайства от штабов Туркестанского и Кавказского военных округов. Число ежегодных вакансий для поступления на курс предусматривалось оставить тем же (5 чел.), предоставив три из них в распоряжение штаба Туркестанского военного округа и две – штабу Кавказского военного округа. Для придания более строгой организации курса предлагалось ввести на них штаб-офицерскую должность заведующего офицерами, обучающимися на курсах.

Вместе с тем комиссия оставила вне рассмотрения несколько важных вопросов, от решения которых во многом зависела вся система подготовки и использования военно-востоковедных кадров, – образование отдельного корпуса офицеров-ориенталистов и совершенствование порядка прохождения ими службы по линии военно-народного управления.

Одним из первых, кто отметил необходимость учреждения отдельного корпуса офицеров-ориенталистов, был капитан Э. А. Корвин-Каменовский, выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (вып. 1888 г.). Еще за несколько лет до начала работы комиссии Главного штаба в журнале «Разведчик» он опубликовал статью³⁰², в которой подробно рассмотрел вопросы прохождения службы офицерами-выпускниками курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

Э. А. Корвин-Каменовский выдвинул идею создания «особого корпуса офицеров», дав входящим в него офицерам наименование «офицеров восточного отдела», с присвоением особого мундира и установлением линии чинопроизводства³⁰³. Установление линии производства, т. е. нормативной системы чинопризводства, для офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков имело важное значение для их служебного роста. Как известно, после окончания курсов выпускники в большинстве случаев получали административные должности – чиновника особых поручений, помощника начальника уезда и т. д. В связи с этим они числились на службе «по роду оружия» и могли производиться в следующий чин только за отличие. Это ставило их в неравные условия по отношению к чиновникам военного ведомства, проходившим службу на административных должностях и получавшим чины за выслугу определенного числа лет. Поскольку офицеры-ориенталисты не входили в состав специального корпуса, как, например, офицеры корпуса Генерального штаба или корпуса военных топографов, то на них не распространялся и способ чинопроизводства «за выслугу лет в предыдущем чине». Последний способ чинопроизводства был более предпочтительным для карьерного роста офицеров-ориенталистов по сравнению со способом «за отличие», при котором получение чина рассматривалось как награда.

О проблемах, имевшихся у офицеров-ориенталистов с чинопроизводством по способу «за отличие», достаточно убедительно свидетельствовал капитан Э. А. Корвин-Каменовский: «По существующим узаконениям, после награды чином – новое представление возможно только по истечении трех лет. Новое это представление, вероятнее всего, будет к ордену и выйдет к 30 августа четвертого года. Затем после ордена возможно удостоиться представления в течение двух лет, а самая награда последует на третий год. Если, следовательно, при стечении всех благополучных обстоятельств, офицер будет представлен и удостоится чинопроизводства, то следующий чин за его отличную, при всякой возможности поощряемую службу достанется ему через 8 лет. Далее следует та же процедура – три года ожидания, на четвертый год следующий орден, два года выжидания и на третий, с производства седьмой год – чин. В итоге прекрасно окончивший курс поручик, отлично служа все время, может получить чин капитана не ранее 15 лет службы со дня выпуска [с офицерских курсов восточных языков]»³⁰⁴.

В период работы комиссии Главного штаба по пересмотру Положения о курсе восточных языков слушатель старшего курса, поручик М. Г. Певцов опубликовал в 1902 г. в журнале «Военный сборник» интересную статью, посвященную истории создания и деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Певцов высказался в статье за необходимость определиться с целью курса, и что если будет признано желательным готовить офицеров только для службы на низших должностях военно-народного управления, то офицерский курс в Петербурге лучше закрыть и иметь вместо него учебное заведение с более простой программой. Вместе с тем М. Г. Певцов считал, что для интересов дела желательно иметь на Востоке специально подготовленных администраторов, для обучения которых можно использовать существующие при учебном отделении курсы, изменив несколько их программу. Певцов вновь поднял вопрос о необходимости создать в русской армии «отдельный корпус офицеров-ориенталистов», дав ему свою организацию, особую форму одежды, собственную линию чинопроизводства, самостоятельное старшинство в чинах и определив должности, которые бы занимались исключительно офицерами этого корпуса³⁰⁵. Идея нашла большое сочувствие в среде офицеров-восточников и получила дальнейшее развитие в ходе военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг.

Комиссия продолжала свою деятельность вплоть до начала войны с Японией, но за три года не дала каких-либо практических результатов. В военной печати появлялись сообщения, что по результатам работы комиссии Главного штаба готовилось решение о переводе офицерских курсов восточных языков из ведения Первого департамента МИД в непосредственное заведывание Азиатского отдела Главного штаба, об увеличении числа обучающихся на курсе, расширении учебной программы и увеличении срока обучения на один год³⁰⁶. В действительности этих изменений так и не произошло. По представлению комиссией изменений в проект Положения о курсе восточных языков при Первом департаменте МИД, начальник Главного штаба, согласившись с основаниями выработанного Положения, признал целесообразным по финансовым соображениям намеченные преобразования отложить до окончания войны.

Несмотря на отсутствие практических результатов, деятельность комиссии имела важное значение, она фактически запустила процесс военно-востоковедной реформы в русской армии. Этот процесс был прерван русско-японской войной и был продолжен сразу после войны с учетом ее итогов и опыта. В период военно-востоковедной реформы 1905–1911 гг. опыт работы комиссии был в значительной степени востребован и достаточно широко использован.

Проект создания отделения дальневосточных языков на офицерских курсах восточных языков («Проект Целебровского»)

В 1901 г. в истории офицерских курсов восточных языков имело место событие, оставшееся малоизвестным даже для специалистов, занимавшихся изучением темы русского военного востоковедения. 26 мая во время представления офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков император Николай II высказал пожелание, чтобы в программу курса был включен и китайский язык. Вполне возможно, что такое пожелание было сделано под впечатлением опыта похода русских войск в Китай и в связи с общим усилением русского военного потенциала на Дальнем Востоке. Какими бы ни были мотивы, стоящие за пожеланием императора, но оно привело в действие пружины исполнительного механизма в Главном штабе.

В короткий промежуток времени, всего за десять дней, в недрах ВУК Главного штаба был разработан довольно оригинальный проект, фактически предусматривавший трансформацию курсов в востоковедную академию. «Проект Целебровского», как его можно условно назвать по имени автора – управляющего делами ВУК Главного штаба генерал-майора В. П. Целебровского, – предусматривал более широкие основания, чем простое введение в учебную программу китайского языка³⁰⁷. Целебровский считал желательным открыть при действовавших курсах восточных языков своего рода «дальневосточное» отделение, которое вместе с «ближневосточным» отделением позволило бы готовить офицеров-восточников по всему спектру восточных языков, распространенных в приграничных с Россией странах. «Проект Целебровского» предусматривал введение в программу дальневосточного отделения преподавание китайского, маньчжурского, японского и корейского языков, а также курса международного права, с включением раздела о правовой базе, регулирующей отношения России с государствами Дальнего Востока. На отделении также предлагалось преподавать историю и географию дальневосточных государств.

Целебровский считал, что для реализации подобного проекта в Петербурге существуют все необходимые условия, прежде всего, имелись подготовленные преподавательские кадры, которыми располагал Санкт-Петербургский университет. На организацию отделения предполагалось выделить около 1000 руб. и еще 70008000 руб. на вознагражение лекторам дальневосточных языков. В случае невозможности разместить новое отделение в учебном отделении Первого департамента МИД помещение для него (3–4 комнаты) предлагалось найти в одном из зданий Военного министерства.

В «Проекте Целебровского», в целом передовом и практически значимом, имелся между тем и один существенный изъян – проект, по сути, игнорировал факт начала подготовки военно-востоковедных кадров дальневосточного профиля в Восточном институте во Владивостоке. Учреждение еще одного высшего учебного заведения для подготовки офицеров-восточников с языками Дальнего Востока привело бы к распылению довольно скромных ресурсов Военного министерства. Проект совершенно не принимал во внимание уже вполне осязаемую проблему перепроизводства офицеров-восточников, отсутствие для них достаточного числа служебных должностей. Кроме того, Петербург отстоял за тысячи верст от основного района применения дальневосточных языков. Владивосток располагал несомненно лучшими возможностями как для изучения дальневосточных языков, так и для организации лингвистических стажировок. «Проект Целебровского» не получил поддержки Главного штаба и не был реализован, но для истории офицерских курсов восточных языков он представляет несомненный интерес.

Часть вторая (1902–1911)

В 1902 г. на офицерские курсы восточных языков поступили: штабс-капитан Терлецкий, поручики Карташевский, Ван дер Гюхт, Калусовский, подпоручик Степанов³⁰⁸. Последний впоследствии был отчислен с курсов. Выпустились с курсов три офицера: поручики Шелковников, Цветков, Брянчанинов.

Заслуживает внимания военно-востоковедная деятельность выпускников 1902 г. Б. А. Шелковникова и П. П. Цветкова. Борис Алексеевич Шелковников (годы жизни неизвестны) по окончании курсов восточных языков продолжительное время служил в разведке Кавказского военного округа. В 1902–1903 гг. под видом археолога³⁰⁹ совместно с женой совершил тайную поездку по Месопотамии в районе дислокации частей турецкого 6-го армейского корпуса и составил обстоятельный отчет о результатах поездки. В 1904–1905 гг. в штабе Кавказского военного округа редактировал военно-страноведческое издание «Известия штаба Кавказского военного округа». В 1905 г. переведен на службу в Министерство иностранных дел и исполнял должность негласного военного агента в Ване, затем – в Хаме (Сирия). Автор ряда военно-востоковедных работ по Турции и Ближнему Востоку.

Павел Павлович Цветков (1875 – ок. 1920) служил в Туркестанском крае по линии военно-народного управления, состоял на службе в разведке Туркестанского военного округа. С 1909 г. служил офицером-востоковедом при Российском императорском вице-консульстве в Сеистане. Цветков – автор русско-турецкого и турецко-русского словарей, ряда важных работ по исламоведению, среди которых особо выделяется фундаментальное четырехтомное исследование «Исламизм»³¹⁰.

В 1902 г. произошел курьезный случай с поручиком Августусом, который был принят в 1901 г. в младший класс по Высочайшему распоряжению. В октябре 1902 г. Первый департамент МИД препроводил в Главный штаб донесение российского императорского генерального консула в Эрзеруме весьма странного содержания. «В минувшую среду, 11 сентября, – сообщал генеральный консул, – в Эрзерум прибыл пешком от станции Хайдер-Паша Анатолийской железной дороги (расстояние от Константинополя по Эрзерума около 1050 км. – М. Б.) состоящий слушателем на офицерских курсах учебного отделения восточных языков поручик 192-го пехотного Ваврского полка Евгений Федорович Августус. Вследствие полученного раньше генеральным консульством телеграфного распоряжения императорского посла в Константинополе этому поручику, явившемуся в крайне истощенном и болезненном состоянии и без средств для дальнейшего путешествия, было оказано здесь возможное гостеприимство и покровительство, и сегодня он, во исполнение выраженного им желания, был отправлен в Караурган для проезда в Карс, дабы поступить там в военный госпиталь для поправления своего здоровья. На этот конец г-н Августус был снабжен мною надлежащими рекомендательными письмами на адрес Караурганской таможни и военного губернатора Карсской области, а равно и денежным пособием в сумме 2 тур[ецких] лир»³¹¹. Ознакомившись с документом, военный министр А. Н. Куропаткин сделал пометку: «Главному штабу. Зачем он туда отправился пешком?». История эта, впрочем, продолжения не имела и вполне сошла Августусу с рук, поскольку он был оставлен на курсе восточных языков и отчислен с него только в 1903 г. по неуспеваемости. Вопрос о том, что делал поручик Августус в Турции летом 1902 г. и при каких обстоятельствах туда попал, так и остался загадкой. По впечатлениям о поездке в Турцию поручик Е. Ф. Августус опубликовал статью в журнале «Разведчик»³¹².

В 1903 г. на курс были приняты подъесаул Карабанов и штабс-капитан Раевский. Сведений о принятии на курс других офицеров в нашем распоряжении не имеется. В начале 1904 г., по объявлению мобилизации в связи с началом военных действий на Дальнем Востоке, офицеры набора 1903 г. убыли в свои войсковые части. Таким образом, обучающихся офицеров в младшем классе не оказалось, что привело к отсутствию выпуска офицеров в 1906 г. Однако уже в ходе русско-японской войны Главный штаб вновь приступил к приему офицеров на курсы восточных языков. Вполне возможно, что на это решение Главного штаба повлияла ситуация с катастрофической нехваткой языковых специалистов в действующей армии в период войны на Дальнем Востоке.

В 1903 г. закончили офицерский курс восточных языков следующие офицеры: штабс-капитан фон дер Фляас, поручики Данилевский, Смирнов, Певцов. Среди них наибольшую известность получили штабс-капитан фон дер Фляас и поручик К. Н. Смирнов.

Владимир Иванович фон дер Фляас (1872–?) состоял на службе в разведке Туркестанского военного округа. В 1908–1910 гг. исполнял обязанности офицера-востоковеда при Российском императорском вице-консульстве в Сеистане, совершил несколько рекогносцировок по Восточной Персии и издал по их результатам военно-географическую работу³¹³.

Константин Николаевич Смирнов (1877–1938) состоял на службе в разведке Кавказского военного округа. В 1904 г. совместно с Генерального штаба полковником В. П. Ляховым совершил поездку по Северному Курдистану с целью рекогносцировки путей, ведущих в Курдистан от русской границы. В 1907–1914 гг. находился в командировке в Тегеране, где исполнял обязанности воспитателя наследника персидского престола Солтан Ахмад-мирзы. В период Первой мировой войны находился на разведывательной работе в частях Кавказского фронта. Востоковедная деятельность К. Н. Смирнова продолжалась вплоть до его трагической гибели в 1938 г. Смирнов является автором большого числа статей, опубликованных в военно-востоковедных изданиях штаба Кавказского военного округа, а также двух ценных воспоминаний – «Записки воспитателя персидского шаха» и «“Интеллидженс” Кавказского фронта в период 1878–1918 годов».

В 1903 г. на курсах были продолжены заграничные языковые и страноведческие стажировки. Известно, что поручик Карташевский командировался в Тегеран, куда прибыл через Баку, Энзели и Решт. Стажировка длилась около трех меяцев. В Тегеране Карташевский под руководством учителя-перса совершенствовал навыки в персидском языке.

В 1903 г. в связи с реорганизацией Главного штаба и изменением его штатной структуры функции управления офицерскими курсами восточных языков были переданы от ликвидированного ВУК Главного штаба в Азиатский отдел, организационно входивший в состав Управления 1-го генерал-квартирмейстера³¹⁴. Возглавлял Азиатский отдел генерал-майор Ф. Н. Васильев, получивший известность своими географическими исследованиями в Средней Азии.

Единственным офицером, зачисленным на курс в 1904 г., стал штабс-капитан Ардатов. В этом году курсы закончили штабс-капитаны Дворжицкий, Павлов, Скурат, поручик Соколовский.

Среди офицеров этого выпуска заслуживает внимания военно-востоковедная деятельность М. И. Дворжицкого и Л. Н. Скурата. Михаил Иванович Дворжицкий (1873–1914) в период учебы на офицерских курсах восточных языков закончил Санкт-Петербургский археологический институт с присвоением звания действительного члена. Сразу после окончания курсов добровольцем отправился на театр русско-японской войны, удостоен нескольких боевых наград. После войны проходил службу в органах разведки Кавказского военного округа. Участник Первой мировой войны, погиб в бою осенью 1914 г.

Лев Николаевич Скурат (1871–?) находился на службе в разведке Туркестанского военного округа, продолжительное время состоял негласным военным агентом в Мешхеде. В декабре 1909 г. совершил важную рекогносцировку путей в Восточной Персии по маршруту Мешхед – Турбети-Хейдари – Руй (Хаф). В русской армии являлся одним из ведущих специалистов по Персии и Афганистану; автор нескольких военно-востоковедных работ, опубликованных в изданиях штаба Туркестанского военного округа.

В 1904 г. в Главном штабе решили поставить зарубежные командировки слушателей офицерских курсов на вполне системные начала. В докладной записке на имя военного министра начальник Азиатской части Главного штаба генерал Васильев отмечал желательность замены для офицеров-слушателей среднего класса обязательных летних лагерей на страноведческие поездки за рубеж. Васильев также упомянул о положительном опыте таких зарубежных стажировок у офицеров-слушателей Восточного института. При этом отмечалось, что «командирования эти были бы особенно полезны при настоящих политических обстоятельствах, когда поездки сих офицеров могут принести пользу и в отношении собрания сведений политического характера»³¹⁵. Предложение Азиатской части Главного штаба также встретило поддержку со стороны управляющего учебным отделением Первого департамента МИД.

Главный штаб запросил также мнение военного агента в Константинополе о возможности проведения летних стажировок в Турции. В донесении по этому вопросу генерал-майор Э. Х. Калнин (завершавший к тому времени пребывание на посту военного агента) сообщил, что признает предполагаемую стажировку «во всех отношениях полезною и желательною», но при этом высказался против командирования офицеров в Константинополь, Бруссу³¹⁶ и Дамаск. По его мнению, в Константинополе имелась большая русская и европейская колония – фактор, который неизбежно повлиял бы на занятия офицеров. Калнин опасался, что распространенность в Константинополе европейских и русского языков не позволит офицерам-стажерам в полной мере заняться изучением живого турецкого языка. Кроме того, в Константинополе среди турецких чиновников был широко распространен французский язык, что также ограничивало для офицеров возможность практики в турецком языке. «Мне приходилось встречать русских [в Константинополе], – сообщал Калнин, – которые отлично обходились здесь одним своим отечественным языком; а для человека, знающего и французский язык, почти никогда и не представится надобность говорить по-турецки. Неудивительно поэтому встретить здесь людей, проживших в Константинополе много лет и почти ни слова не знающих по-турецки»³¹⁷. Калнин высказывался за желательность проведения стажировок в городах, расположенных в турецкой провинции. Кроме выбранных Главным штабом Бруссы и Дамаска, он указывал на Конью, Адрианополь³¹⁸, Синоп, Самсун и Трапезонд.

Донесение Калнина пришло в Главный штаб слишком поздно (в начале июня), когда решение о командировании офицеров было подписано военным министром (12 мая). Однако Главный штаб все же счел необходимым прислушаться к голосу военного агента и заменил Константинополь на другие пункты. Летом 1904 г. лингвистические и страноведческие стажировки офицеров-слушателей старшего класса состоялись в пунктах, изначально намеченных Главным штабом. Поручик Карташевский командировался в Персию и города северо-восточной Турции, поручик Ван дер Гюхт – в Конью, поручик Терлецкий – в Дамаск, поручик Калусовский – в Бруссу³¹⁹. Время стажировок было определено Главным штабом в три месяца, для целей стажировок выделялось 2000 руб. золотом³²⁰ – сумма по условиям военного времени огромная.

В действительности маршруты офицеров в период летней стажировки 1904 г. включали посещение многих мест Турции и не ограничивались лишь изначально указанными пунктами. По результатам летних стажировок все офицеры представили краткие отчеты, в которых были отражены не только подробности поездки, но и собранные попутно военные и политические сведения. Ознакомившись с результатами стажировки, военный министр распорядился вынести всем офицерам благодарность за успешные работы и собранные сведения.

В период летней стажировки штабс-капитан Терлецкий совершил рекогносцировку ближневосточных владений Османской империи. Терлецкий отправился из Одессы 1 июня и через Варну, Бургас, Константинополь, Смирну³²¹ и Бейрут прибыл в Дамаск, откуда совершил поездки в другие города Сирии – Баальбек, Хомс и Триполи. Он также посетил Иерусалим, откуда в конце августа отправился в Россию. В представленном отчете Терлецкий дал подробное описание Дамаска, сообщил сведения о системе административного управления Сирии, о войсках турецкого 5-го (Дамаскского) корпуса. Отдельная часть отчета посвящена состоянию земледелия в Сирии, наблюдениям за реакцией сирийского христианского населения на события русско-японской войны. В отчет также были включены сведения о системе образования в Сирии, о железных дорогах и др. Подводя итог поездке в Сирию, штабс-капитан Терлецкий отмечал: «Нигде так хорошо не усваиваются особенности языка, как среди самого народа, язык которого изучаем, что, впрочем, старая истина. Дала мне эта поездка много и в общеобразовательном смысле значительно расширила мой кругозор. Я вошел в непосредственное сношение со страною, о которой имел представление только по книгам, и увидел людей, бледные описания которых приходилось только читать. Я, одним словом, широко воспользовался возможностью приобрести лишние познания»³²². В отзыве российского консула в Дамаске о поездке штабс-капитана Терлецкого отмечалось, что, по представлению консула, Терлецкий поселился в арабской семье и брал уроки арабского языка у врача Императорского православного палестинского общества, араба по национальности. Консул с похвалой отозвался о деятельности Терлецкого, заметив, что если в будущем военное ведомство решит продолжить командирование офицеров в Сирию, то желательно оповещать русское консульство об этом заранее, чтобы оно успело подобрать хороших преподавателей арабского языка. Консул также рекомендовал перед поездкой знакомить офицеров в общих чертах со страной пребывания³²³.

Поручик Карташевский представил в Главный штаб весьма обстоятельный отчет о своей поездке в Персию и краткий отчет о турецких городах по анатолийскому побережью Черного моря, которые он посетил попутно на обратном пути в Россию. Отчет содержит подробное описание пути от персидского г. Мешедессера³²⁴ до Тегерана, сведения о персидской провинции Астрабад³²⁵, о г. Тегеране, о религии персов и духовенстве, о торговле, земельном вопросе, образовании, вооруженных силах и политическом положении в стране. Обратный путь в Россию Карташевский совершил через Энзели, Баку, Батум, порты анатолийского побережья Черного моря – Трапезунд и Самсун, анатолийские города Инеболи³²⁶, Бруссу и далее в Константинополь, откуда вернулся в Одессу.

Поручик Ван дер Гюхт выехал из Одессы в начале июля и через Константинополь, средиземноморские турецкие порты прибыл в Палестину; посетил Иерусалим, проехал по Багдадской железной дороге в Конью, в которой оставался бσльшую часть времени для изучения турецкого языка. Обратный путь он совершил через Бруссу, Константинополь, турецкие порты Черного моря и Батум. В представленном им описании содержатся сведения о Константинополе, об отношении турок к русско-японской войне, о средиземноморских портах Турции и др. В отдельной части отчета рассматривается Багдадская железная дорога и приводится описание Конийского вилайета.

Маршрут летней стажировки поручика Калусовского пролег из Одессы в Константинополь и далее в г. Бруссу. Тем же маршрутом он вернулся обратно в Россию. Отчет Калусовского о стажировке содержит обстоятельные сведения о Бруссе и Худавендикярском³²⁷ вилайете, о турецких войсках в районе стажировки и о военной школе в Бруссе.

В докладной записке Главного штаба по результатам летней стажировки офицеров-слушателей отмечалось: «По отзывам как начальника учебного отделения восточных языков, так и преподавателей курса восточных языков, командирование офицеров за границу принесло несомненную пользу и облегчило им дальнейшее прохождение курса. Учащиеся приобрели больший интерес к изучаемым языкам и к Востоку и более сознательно относятся к своей работе. Учебное начальство курса признавало бы потому весьма желательным сохранить командирование слушателей курса за границу и на будущее время»³²⁸.

В 1905 г. на курс восточных языков поступили пятеро офицеров: капитан Хан Иомудский, подъесаул Карабанов³²⁹, штабс-капитан Стефани, поручик Каблицкий 2-й, подпоручик Бенкендорф. Последний был отчислен с курса в 1907 г. Для приема на курс капитана Хан Иомудского, чин которого не позволял по Положению о курсах держать вступительный экзамен, по Высочайшему повелению было сделано исключение³³⁰. Подъесаул Карабанов, получивший ранение и контузию, награжденный в войну с Японией четырьмя боевыми орденами и золотым оружием с надписью «За храбрость», стал первым офицером – участником войны, принятым на курсы сразу после окончания военных действий. В этом году выпускались: штабс-капитан Терлецкий, поручики Карташевский, Ван дер Гюхт, Калусовский.

Из офицеров этого выпуска весьма плодотворной оказалась военно-востоковедная деятельность Николая Васильевича Терлецкого (1875–?). Он проходил службу в разведке Кавказского военного округа, дважды совершил рекогносцировку Геджасской железной дороги (1904, 1910), в период службы в составе русского экспедиционного отряда в Персии (1909) активно сотрудничал с русской прессой, отправлял из Персии корреспонденции о положении в стране. В 1910 г. прикомандировывался к ГУГШ, был отправлен в секретную командировку по Геджасской железной дороге для сбора сведений о турецких владениях на Ближнем Востоке. В 1912 г. командировался в штаб отряда русских войск в Северо-Западном Азербайджане (Персия) для преподавания турецкого и азербайджанского языков на курсах, созданных при штабе отряда.

В разведке Туркестанского военного округа начиналась служба поручика Александра Леоновича Калусовского (1871–1908). По выпуску с офицерских курсов восточных языков прикомандирован к отчетному отделению штаба Туркестанского военного округа, назначен помощником старшего адъютанта штаба округа. С 1906 г. зачислен в Ташкентскую офицерскую школу восточных языков преподавателем английского языка. Скончался от тяжелой болезни в Петербурге.

Поручик Николай Карлович Ван дер Гюхт (1879–1921) по выпуску с курсов вышел в запас армии и поступил на службу в Министерство иностранных дел. В 1907 г. состоял при Императорской российской миссии в Тегеране, секретарем российской миссии в Афинах.

Сведения о зарубежной стажировке офицеров в 1905 г. весьма отрывочны. Достаточно полные сведения имеются лишь о поездке в Турцию слушателя среднего класса штабс-капитана Ардатова. Целью командировки было совершенствование в турецком языке и общее ознакомление со страной. Для стажировки Ардатову выбрали г. Синоп³³¹. По окончании стажировки в Турции Ардатов представил отчет со сведениями о военно-политическом положении в стране и о состоянии турецкой армии³³².

В 1906 г. на офицерские курсы восточных языков поступили четверо офицеров: поручики Матиясевич, Кричевский, Раевский и подпоручик Елчанинов. Поручик Раевский отчислен с курсов в 1907 г. Выпуска слушателей в этом году не производилось ввиду специфики набора офицеров в 1903 г.

В 1906 г. состоялись очередные летние командировки слушателей среднего класса – капитанов Хан Иомудского, Стефани, Каблицкого и слушателя старшего класса штабс-капитана Ардатова. Капитан Хан Иомудский командировался в Астрабадскую провинцию Персии, остальные офицеры – в г. Тегеран. В связи с нестабильным политическим положением в Персии слушатели провели большую часть времени в лагере Персидской казачьей бригады под Тегераном и занимались совершенствованием языка с нанятым учителем, специально приезжавшим к ним из Тегерана.

По итогам стажировки все офицеры представили обстоятельные отчеты. Капитан Хан Иомудский в своем отчете дал описание туркменских племен Астрабадской провинции, ряда приграничных с русскими владениями племен Персии, а также г. Астрабада³³³. Капитан Стефани представил интересное описание поездки от порта Энзели через города Решт, Менджиль и Казвин в Тегеран. В отчете рассматривается политическая ситуация в Персии и дается оценка боевых качеств персидской армии³³⁴. Штабс-капитан Ардатов представил в отчете сведения о политической обстановке в Персии, состоянии персидских вооруженных сил. Он также оставил любопытные заметки о таком техническом средстве обучения, как граммофон, и подробно изложил преимущества этого устройства для постановки правильного произношения³³⁵. В отчете поручика Каблицкого содержались сведения об особенностях политического положения в Персии и об организации персидской армии³³⁶.

В 1907 г. на офицерские курсы восточных языков были приняты пятеро офицеров: штабс-капитаны Васильев, Добромыслов, Малиновский, Мамонтов, штабс-ротмистр Фромм. Выпускался в этом году один офицер – штабс-капитан Ардатов. Выпускные и переводные экзамены принимались особой комиссией, в состав которой вошли от Азиатской части Главного штаба полковник С. В. Цейль и подполковник А. Давлетшин и от Главного управления Генерального штаба – подполковник А. Е. Снесарев.

Следует отметить военно-востоковедную деятельность Михаила Андреевича Ардатова (1871–1921), единственного выпускника курсов 1907 г. Сразу после выпуска Ардатов поступил на службу в разведку Кавказского военного округа. С учреждением в Тифлисе окружной подготовительной школы восточных языков был назначен преподавателем курса мусульманского права и турецкого языка. В 1910–1911 гг. учредил и издавал в Тифлисе газету «Кавказский военный переводчик», освещавшую события в Персии и Турции. Автор ряда военно-востоковедных работ, публиковался в изданиях штаба округа. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте прославился организацией отрядов разведчиков для совершения диверсий в тылу турецкой армии.

Об Ардатове упоминал в своих воспоминаниях капитан К. Н. Смирнов: «М. А. Ардатов был сын мелкого военного начальника, начинал службу в [13-м Л.-гв.] Эриванском полку, потом был переведен в Ардаганский полк³³⁷ и поступил на курс восточных языков, когда большинство ушло на японскую войну. Таким образом, он был в особо благоприятных обстоятельствах для изучения восточных языков. В конце концов, он был один, и для него одного приходили преподаватели. Будучи слушателем восточного курса, он побывал в Самсуне и представил очень хорошее описание Самсуна, потом [оно] было напечатано в “Известиях штаба Кавказского военного округа”. Второй год он побывал в Тегеране и написал очень интересную брошюрку за инициалами М. А. о персидской революции в 1906 году. Брошюры этой я потом нигде не встречал. Мне кажется, сам Ардатов не особенно был рад этой брошюре, ибо в военных кругах того времени она была встречена неблагожелательно. Чернозубов³³⁸ предостерег штаб округа, что Ардатов “красный”.

Ардатов правда был человек, сочувствующий революции, но очень это скрывавший. Женился он на княжне Чавчавадзе и все воевал с нею за кажущийся ему аристократизм, хотя женщина эта была совсем не похожа на аристократку своим образом жизни.

После меня в 1907 г. Ардатов занял должность помощника начальника разведывательного отделения, и только во время войны в 1915 г. он оставил это место. Это был очень добросовестный и ревнивый работник. Человек он был очень скромный, но тяжелый, щепетильный, и работать с ним в близком контакте было трудно. Он написал много статей в “Известиях [штаба Кавказского военного округа]” и стал издавать газету “Кавказский военный переводчик”, обратившуюся потом в “Вестник Ближнего Востока”. Казна отпускала на это дело 500 руб. в год; сотрудники писали даром, а сам Ардатов от этого идейного дела имел только убыток. Наконец с войной это дело прекратилось. Перед самой войной Ардатов был в комиссии Термена по восстановлению знаков на границе с Турцией. В 1915 году он был командирован заведующим разведкой в штаб 5-го корпуса, который должен был идти десантом в Константинополь. Потом его назначили заведующим разведкой Черноморского побережья Трапезунда, где он совместно с флотом организовал подготовку восстания греков в районе Самсуна, изученного им несколько лет»³³⁹.

В 1907 г. в программу офицерских курсов восточных языков был добавлен новый предмет – английский язык. Изучение английского языка, как отмечал Главный штаб, имело большое практическое значение: «Настоятельная необходимость этого языка свидетельствуется всеми офицерами курса, имевшими случай посетить страны Востока во время летних командировок. Пробел в этом отношении чувствуется в особенности офицерами, назначаемыми по окончании курса в Туркестанский край, по роду своей службы обязанными следить за положением дел в Британской Индии, Афганистане и в других странах, на которые распространяется в той или иной степени английское влияние. Предложение о введении преподавания английского языка встречает со стороны учебного начальства курса полное сочувствие»³⁴⁰.

Желание офицеров изучать английский язык было столь велико, что они готовы были покрыть расходы по оплате преподавателя за свой счет. Главный штаб счел возможным выделить из средств Военного министерства 500 руб. для оплаты трех уроков английского языка в неделю. Помощник военного министра генерал-лейтенант А. А. Поливанов утвердил это предложение Главного штаба.

Летние стажировки офицеров-слушателей были продолжены в 1907 г. Всего командировались за границу шесть офицеров, по три от старшего и среднего классов.

Офицеры-слушатели старшего класса командировались в Турцию: есаул Карабанов – в Скутари³⁴¹, капитан Стефани – в Бруссу, поручик Каблицкий 2-й – в Трапезунд и Эрзерум. Офицеры-слушатели среднего класса командировались в Персию: поручик Матиясевич – в Исфахан, штабс-капитан Кричевский – в Мешхед, подпоручик Елчанинов – в Казвин³⁴².

Относительно офицеров-слушателей, командируемых в летние стажировки в Персию, российский посланник в Тегеране Н. Г. Гартвиг обратился в Главный штаб с просьбой поднять офицерам денежное содержание на период пребывания в Персии ввиду «необыкновенной дороговизны жизни». Он также отмечал желательность для офицеров иметь с собой несколько комплектов гражданского платья, включая костюмы для официальных мероприятий и светских раутов, и отмечал трудности с приобретением гражданского костюма в Персии. «Приезжая же большей частью в города, – отмечал Н. Г. Гартвиг, – где иногда имеются наши консульства, будучи приглашаемы на обеды, различные торжества и празднества, как наши, так и иностранные, и имея часто только одни дорожные костюмы, вполне естественно, что молодые люди эти поставлены в очень щекотливое положение. Носить же форменное платье им строго запрещено, что, впрочем, совершенно правильно ввиду нежелательности возбуждения лишних толков и превратных понятий о действительной цели их командировки»³⁴³.

В 1908 г. на офицерские курсы восточных языков были приняты шестеро офицеров: подъесаул Кожевников, штабс-капитан Мариамбей, поручики Султан-Сейдалин, фон Трентовиус, Иванченко, Макаров. В этом году с курсов выпускались: есаул Карабанов, капитаны Стефани, Хан Иомудский, поручик Каблицкий 2-й.

Среди этих офицеров следует отметить капитана Хана Иомудского и поручика Каблицкого 2-го. Николай Николаевич Хан Иомудский (Карашхан-оглы) (18681928) внес важный вклад в изучение этнографии Средней Азии, он по праву пользовался репутацией большого знатока истории и этнографии туркменских племен. Продолжительное время находился на различных должностях по линии военно-народного управления Закаспийской области. Автор ряда работ по истории и этнографии туркменского народа.

Поручик Николай Евстратьевич Каблицкий 2-й (1882–1939) проходил службу в разведке Кавказского военного округа. В период языковой и страноведческой стажировки в Турции в 1907 г. составил маршрутное описание участка Эрзерум – Трапезундского тракта³⁴⁴. Опубликовал несколько работ по турецкой тематике в военно-востоковедных изданиях штаба Кавказского военного округа.

При проработке вопроса о летних стажировках офицеров-слушателей на 1908 г. слушатель младшего курса поручик Мамонтов вышел на руководство Азиатского отдела Главного штаба с предложением организовать в период стажировки военно-географическую экспедицию в г. Хамадан, расположенный в 360 верстах к юго-западу от Тегерана³⁴⁵. Эспедицию Мамонтов предполагал совершить совместно с другими офицерами-слушателями младшего курса – штабс-капитанами Васильевым и Малиновским – в период трехмесячной стажировки. Мамонтов предполагал провести рекогносцировку маршрута Энзели – Решт – Казвин – Тегеран – Хамадан и вернуться обратно в Казвин по новому шоссе, еще не отмеченному на русских военных картах. Во время рекогносцировки Мамонтов предполагал произвести маршрутную съемку всего пути в двухверстном масштабе, составить маршрутное описание, подготовить фотоальбом и собрать сведения для военно-статистического описания района поездки. Весь проект Мамонтов предлагал исполнить «без расходов от казны», за счет личных средств участников экспедиции. Ввиду сложной политической обстановки в Персии проект был признан Главным штабом нежелательным.

Штабс-ротмистр Фромм и поручик Мамонтов провели летнюю стажировку в Персии. Подробности пребывания в стране представлены Мамонтовым в отчете о стажировке³⁴⁶. Мамонтов отмечал, что политическая обстановка в Персии не благоприятствовала стажировке, и бσльшую часть времени он и штабс-ротмистр Фромм провели в расположении Персидской казачьей бригады. «С целью наиболее добросовестного выполнения возложенной на меня задачи, – отмечал в отчете Мамонтов, – я пригласил преподавателя, опытного сеида Абдулла-мирзу и ежедневно брал у него уроки; кроме того, ежедневно совершая поездки верхом по городу и его окрестностям, я постоянно вступал в разговоры с жителями окрестностей Тегерана и завязал знакомства с некоторыми из них; наконец, я совместно с штабс-ротмистром Фроммом прожил несколько дней в деревне Шамран, в двадцати верстах от города, в доме не говоривших по-русски персов. Постоянно вращаясь в среде персидских офицеров бригады, я усвоил себе простой разговорный язык в такой степени, что мне и им было вполне понятно то, что они мне и я им передавали; кроме того, я постоянно беседовал с уроженцем Тегерана, моим денщиком Али-беком»³⁴⁷.

В период командировки в Персию поручик Мамонтов по предложению заведующего обучением персидской кавалерии Генерального штаба полковника В. П. Ляхова в свободное от занятий время принял на себя подготовку пулеметной команды Персидской казачьей бригады³⁴⁸. На смотре пулеметной команды персидский шах остался очень доволен результатами подготовки пулеметчиков и наградил поручика Мамонтова орденом Льва и Солнца 2-й ст. Это событие обеспокоило Главный штаб ввиду «крайней нежелательности вмешательства офицеров-слушателей курса восточных языков, командируемых с строго определенной целью – совершенствоваться в языках, в какие бы то ни было дела страны»³⁴⁹. Главный штаб запросил полковника Ляхова дать объяснение по факту участия поручика Мамонтова в обучении чинов Персидской казачьей бригады. В своем ответе Ляхов сообщил, что услугами поручика Мамонтова он воспользовался ввиду необходимости быстрого обучения созданной в бригаде пулеметной команды, и что роль Мамонтова при этом носила «интимный характер» и была скрыта от европейцев и персов, за исключением чинов Персидской казачьей бригады. В результате Главный штаб указал полковнику Ляхову на недопустимость впредь подобного вмешательства офицеров, командируемых с учебной целью, в дела политического характера. Между тем пожалованный персидский орден поручику Мамонтову было Высочайше разрешено принять и носить.

Летом 1908 г. штабс-капитан Кричевский для совершенствования турецкого языка совершил поездку в турецкий г. Айдын³⁵⁰. По прибытию в Турцию у Кричевского возникли большие проблемы в связи с тем, что в его заграничном паспорте по недоразумению было проставлено воинское звание. Паспорт вызвал большие подозрения у турок, и русскому генеральному консулу в Смирне потребовались значительные усилия, чтобы добиться от турецких властей разрешения на стажировку Кричевского³⁵¹.

В 1908 г. офицерские курсы восточных языков отмечали свой 25-летний юбилей. Это событие не осталось без внимания со стороны русской прессы³⁵². С заметками и статьями выступили военные востоковеды, выпускники курсов и офицеры-слушатели. Большую статью по истории курсов и об общих проблемах русского военного востоковедения опубликовал А. Е. Снесарев³⁵³. Событие явилось не только поводом к юбилейным торжествам, но и подходящим моментом, чтобы привлечь внимание общественности к состоянию в русской армии вопроса об изучении офицерами восточных языков.

19 ноября в помещении учебного отделения был отслужен благодарственный молебен, на котором присутствовали старший советник Министерства иностранных дел К. Э. Аргиропуло, русский посланник в Персии Н. Г. Гартвиг, вице-директор Первого департамента МИД А. А. Нератов, чиновник особых поручений при МИД В. О. Клемм, начальник учебного отделения министерства профессор В. А. Жуковский, начальник Азиатского отдела Главного штаба полковник С. В. Цейль, Генерального штаба подполковник А. Е. Снесарев, профессора, выпускники курсов и офицеры-слушатели. С речами выступили официальные лица и выпускники курсов, которые отметили большую роль офицерских курсов восточных языков в деле подготовки квалифицированных специалистов по Востоку.

Выпускник курсов действительный статский советник Д. М. Левшин в своей речи отметил тот энтузиазм, с которым офицеры-слушатели занимались восточными языками, дополнительно изучали английский язык, параллельно посещая занятия в других учебных заведениях Петербурга, например, в Археологическом институте. Он отметил, что не все выпускники продолжили службу на ниве военного востоковедения, но это нисколько не умаляло заслугу офицерских курсов. Левшин считал, что курсы «должны существовать, преобразоваться и давать полезных родине людей»³⁵⁴.

В своей блестящей речи А. Е. Снесарев отметил: «Когда в последнюю войну у нас оказался сильный недостаток в переводчиках и проявлено было крупное незнание языка и стран Востока, то печать и общество по этому поводу стали метать громы и молнии, возмущаясь, как можно было не подготовить людей, знающих язык соседей. Теперь это улеглось и как будто позабылось. Но кто знает, какая гроза может вновь надвинуться… Это может случиться вдруг, когда мы не успеем опомниться и опять окажемся неготовыми. Поэтому было бы желательно, чтобы наши студенты и офицеры теперь же были поставлены в условия, при которых, в случае надобности, они могли бы спокойно разобраться по отношению к любой стране»³⁵⁵.

После завтрака все участники встречи совместно сфотографировались на память (эта редкая фотография публикуется в настоящем издании). Затем состоялся товарищеский обмен воспоминаниями и впечатлениями. Делопроизводитель Азиатского отдела Главного штаба полковник А. Давлетшин предложил ежегодно 19 ноября устраивать товарищеский обед, за которым выпускники и офицеры-слушатели могли бы встретиться и обменяться мнениями.

В декабре 1908 г. по указанию военного министра в Главном штабе было созвано Особое совещание, которое приняло решение о реформировании всей системы изучения офицерами восточных языков. Подробно о военно-востоковедной реформе в русской армии будет сказано ниже. В соответствии с новым порядком изучения офицерами восточных языков прием на офицерские курсы восточных языков при учебном отделении Первого департамента МИД с 1909 г. был прекращен³⁵⁶. 10 июля 1909 г. военный министр уведомил о принятом решении министра иностранных дел: «В ожидании окончательного разрешения находящегося ныне на рассмотрении законодательных учреждений вопроса об установлении нового порядка подготовки для армии офицеров, знающих восточные языки, Его Императорскому Величеству благоугодно было 18 мая повелеть прекратить с наступающего года прием офицеров на курс восточных языков, учрежденный при Первом департаменте вверенного Вам министерства»³⁵⁷.

С введением нового порядка изучения офицерами восточных языков обучающимся на курсе офицерам было предоставлено право завершить образование. В 1909 г. курсы закончили штабс-капитан Кричевский, поручик Матиясевич, подпоручик Елчанинов.

Летняя языковая и страноведческая стажировка в 1909 г. была организована для всех остававшихся на курсе офицеров-слушателей³⁵⁸. В связи с нестабильной обстановкой в Персии Главный штаб перенес стажировку в Турцию и разработал для нее соответствующую программу. Исключение было сделано только для одного слушателя – штабс-капитана Султан-Сейдалина, который командировался в Тегеран. Офицеры старшего класса были распределены в Турции по следующим пунктам: капитан Добромыслов – Конья, штабс-ротмистр Фромм – окрестности Смирны, штабс-капитаны Васильев – Брусса, Малиновский – Айдын, Мамонтов – Салоники. Офицеры среднего класса командировались в следующие пункты: подъесаул Кожевников – Айдын, штабс-капитан Мариамбей – Брусса, поручики фон Трентовиус – Мерсина³⁵⁹, Иванченко – Айдын, Макаров – Брусса.

По результатам стажировок офицеры представили в Азиатскую часть Главного штаба отчетные работы. Из последних известны работы штабс-капитанов СултанСейдалина³⁶⁰, Мамонтова³⁶¹ и Мариамбея³⁶².

В 1910 г. курсы закончили капитан Добромыслов, штабс-ротмистр Фромм, штабс-капитаны Васильев, Малиновский, Мамонтов. Среди выпускников этого года следует выделить штабс-капитанов Н. Н. Малиновского и Н. П. Мамонтова.

Николай Николаевич Малиновский (1879–?) в период обучения на офицерских курсах восточных языков получил дополнительное образование на курсах востоковедения в Практической восточной академии и в Санкт-Петербургском археологическом институте. Проходил службу в разведке штаба Кавказского военного округа, являлся преподавателем турецкого языка в окружной подготовительной школе восточных языков при штабе Кавказского военного округа.

Николай Петрович Мамонтов (1884 – после 1920 г.) получил известность благодаря работам по изучению Персии. Автор книги «Очерки современной Персии»³⁶³, написанной по материалам поездки в Персию в 1908 г. В качестве военного корреспондента находился в 1912 г. на театре Первой Балканской войны. По материалам поездок на Балканы опубликовал книгу «С болгарскими войсками от Балкан до Чаталджи»³⁶⁴. В период Первой мировой войны за мужество и героизм удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевского оружия.

В 1910 г. на курсе восточных языков состоялись последние языковые стажировки. Точное число офицеров и места стажировок остаются неизвестными. Как следует из архивного дела «О командировании офицеров курса восточных языков на летние месяцы за границу для совершенствования в изучаемых языках (13 мая – 16 декабря 1910 г.)», как минимум три офицера командировались в Турцию – штабс-капитан Султан-Сейдалин, подъесаул Кожевников и поручик Макаров. В деле также отложились составленные ими отчетные работы³⁶⁵.

Последний выпуск офицерских курсов восточных языков состоялся в 1911 г. и был представлен шестью офицерами: подъесаул Кожевников, штабс-капитан Мариамбей, поручики Султан-Сейдалин, фон Трентовиус, Иванченко, Макаров. С этим выпуском была закрыта последняя страница славной истории «самой маленькой академии» русской армии.

Обращаясь к истории офицерских курсов восточных языков, следует кратко остановиться на некоторых итогах их деятельности. Анализируя состав обучавшихся на курсах офицеров по родам оружия, можно заметить ряд интересных особенностей. В числе окончивших курс восточных языков (102 чел.) преобладают офицеры армейской пехоты – 35 чел. (34,3 %)³⁶⁶, затем следуют артиллеристы – 29 чел. (28,4 %), офицеры Гвардии – 24 чел. (23,6 %); в равной степени представлены офицеры кавалерии, казачьих войск и специальных войск (саперы и железнодорожники) – по 4 чел. (3,9 %) в каждой группе, офицеры Генерального штаба – 1 чел. (0,98 %). В этих цифрах следует обратить внимание на большую популярность курсов у артиллерийских офицеров, число которых лишь немногим уступает офицерам пехотных полков. Небольшой интерес к курсам был проявлен со стороны кавалерийских офицеров, несмотря на то что части армейской кавалерии в императорской армии дислоцировались преимущественно в Европейской России.

Также привлекает внимание тот факт, что, несмотря на очевидную связь знания восточных языков и служебного роста офицеров Генерального штаба, многие из которых занимали ответственные должности в штабах азиатских военных округов и по военной агентуре, интерес этой категории офицеров к курсам восточных языков оставался невелик. Попытка Главного штаба изменить ситуацию и стимулировать поступление офицеров Генерального штаба на курсы восточных языков, предпринятая в 1891 г. и поддержанная военным министром П. С. Ванновским, успеха не имела. Отчасти это было связано с нерешенными вопросами о порядке поступления офицеров Генерального штаба на курсы и их дальнейшей служебной деятельности после получения военно-востоковедного образования.

Вместе с тем Главный штаб предпринимал усилия по стимулированию интереса офицеров-выпусников офицерских курсов восточных языков к поступлению в НАГШ. Для поступивших в академию предусматривался ряд льгот, в частности установлено право на получение за время прохождения курса в академии добавочных к содержанию 15 руб. в месяц. Эта льгота была зафиксирована в Приказе по военному ведомству № 440 за 1907 г. с внесением дополнения в п. 41 Положения о курсе восточных языков (в редакции Приказа по военному ведомству № 276 за 1897 г.)³⁶⁷.

Рассматривая состав выпусков в разные периоды истории офицерских курсов восточных языков, можно заметить, что спад интереса гвардейских офицеров к поступлению на курсы, наблюдавшийся после обнародования Положения о курсах 1885 г., длился сравнительно недолго. Начиная с 1887 г., офицеры Гвардии вновь стали проявлять устойчивый интерес к поступлению на курсы.

Представляют интерес сведения о том, из каких мест империи поступали офицеры на курсы восточных языков. Среди слушателей представители частей, дислоцированных в Европейской России, составляли подавляющее большинство – 92 чел. (90,2 %). На представителей частей, дислоцированных в азиатских военных округах, приходилось всего 10 чел. (9,8 %): от кавказских войск – 5 чел., от туркестанских – 3 и по одному представителю – от Оренбургского и Забайкальского казачьих войск. Сложившаяся картина географического распределения может быть объяснена фактором территориальной близости частей, давших слушателей на курсы, к Петербургу – военной столицы империи, а также политикой Военного министерства, особенно на начальном этапе деятельности курсов, направленной на преимущественный прием представителей войск Гвардии и Петербургского военного округа. Эта политика основывалась на стремлении военного ведомства сократить расходы на командирование в Петербург офицеров из удаленных гарнизонов Азиатской России. Мнение руководства азиатских военных округов о желательности приема на курсы преимущественно офицеров с Кавказа и Туркестана не встречало понимания в Главном штабе в течение всего периода существования курсов. По этой причине первый офицер кавказских войск появился на курсах только десять лет спустя после их открытия (штабс-капитан Агабеков в 1894 г.).

В свое время в Главном штабе было подготовлено два интересных документа, содержащие ценные сведения о выпускниках офицерских курсов восточных языков с указанием их последующей служебной деятельности: «Список офицеров, окончивших курс восточных языков со дня учреждения такового по 1894 год включительно»³⁶⁸ и «Список офицеров, окончивших курс восточных языков, учрежденный при Министерстве иностранных дел. С 1886 по 1907 год»³⁶⁹. Первая мировая война не позволила Главному штабу обобщить сведения за более продолжительный период времени с указанием офицеров всех выпусков. Стремясь восполнить этот пробел, нами, на основе документальных источников, предпринята попытка свести сведения о выпускниках курсов в общий список, доведя его до начала Первой мировой войны³⁷⁰.

Составленный список содержит сведения о 102 выпускниках офицерских курсов восточных языков по состоянию на июль 1914 г. Эти сведения могут быть представлены в следующем виде:

Умерли 13 чел. Находились в отставке или запасе 18 чел. ГУГШ 4 чел. Главный штаб 1 чел. По военной агентуре (разведывательные отделения штабов военных округов, негласные военные агенты) 14 чел. Преподавательский состав окружных подготовительных школ восточных языков 3 чел. Строевые части (на различных должностях) 19 чел. Нестроевые части 5 чел. ГУВУЗ 3 чел. Военно-народное управление 9 чел. ОКПС 1 чел. Министерство иностранных дел 3 чел. Другие государственные ведомства 6 чел. Уволен со службы по суду 1 чел. Сведений не имеется 2 чел.

Таким образом, перед Первой мировой войной в военном ведомстве непосредственно по специальности, полученной на офицерских курсах восточных языков, проходил службу 31 офицер³⁷¹.Основная часть офицеров приходится на более поздние выпуски (после 1900 г.). Одновременно в более поздних выпусках наблюдается уменьшение числа офицеров, проходивших службу по линии военно-народного управления. Эти количественные показатели в двух основных сегментах служебной деятельности выпускников курсов свидетельствуют о том, что к Первой мировой войне тенденция использования офицеров-восточников в сфере разведки становилась доминирующей. Этому во многом способствовало быстрое развитие в русской армии в предвоенный период органов разведки в азиатских военных округах и, как следствие, значительная потребность в квалифицированных востоковедных кадрах. В период Первой мировой войны на Кавказском фронте основной контингент офицеров разведки – специалистов по Турции и турецкой армии – на уровне корпусных и отрядных управлений был представлен именно выпускниками офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД.

Завершая анализ качественных характеристик всей группы выпускников офицерских курсов восточных языков, следует отметить, что, несмотря на значительные проблемы с распределением офицеров-восточников на соответствующие их образованию служебные должности, в действительности положение в этом вопросе не было столь драматичным. Вопреки мнению, распространенному в русской военной прессе того времени о трудной судьбе офицеров-восточников, перспективы службы этой категории офицеров были вполне удовлетворительными. Подтверждением этому тезису могут служить следующие цифры: из 102 выпускников курсов восточных языков дослужились до генеральского звания 18 офицеров (4 генерал-лейтенанта, 14 генерал-майоров), десять офицеров получили образование в Николаевской академии Генерального штаба³⁷².

«Самая маленькая академия» вошла в историю русского военного востоковедения как блестящий эксперимент, и, как всякий эксперимент, она имела свои успехи и неудачи, но именно они позволили выработать ту оптимальную модель подготовки военно-востоковедных кадров, которая с успехом была использована при учреждении и других крупных военно-востоковедных учебных заведений – Ташкентской офицерской школы восточных языков и офицерского отделения Восточного института, а затем и при создании окружных подготовительных школ восточных языков. Наиболее ценное в этом опыте – фундаментальность теоретической подготовки, языковые и страноведческие стажировки, привлечение к подготовке кадров крупных российских специалистов и преподавателей – носителей языка, вовлечение офицеров-слушателей в научную работу, разработка методических и учебных пособий, адаптированных к целям военно-востоковедного образования, и др. Важное значение имела и отработка на основе офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД нормативной базы деятельности учебных заведений подобного профиля, вопросов организации учебного процесса и административного руководства.

Глава III
Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду) (1897–1909)

Вистории русского военного востоковедения Ташкентской офицерской школе восточных языков³⁷³ принадлежит совершенно особое место. Со времени введения в России военно-окружной системы школа явилась первым военно-востоковедным учебным заведением, открытым в приграничном азиатском военном округе. Учреждение школы в Ташкенте – крупном региональном центре русского военного востоковедения – явилось прецедентом, своего рода экспериментом, в ходе которого была предпринята попытка организовать подготовку военных востоковедов непосредственно на азиатской окраине и придать этому процессу исключительно практическую направленность. Вслед за Ташкентом военно-востоковедные учебные заведения были открыты в других азиатских военных округах – в Приамурском и Кавказском. Тем самым была создана региональная система подготовки военно-востоковедных кадров, во многом обеспечившая «лингвистическую безопасность» России в Азии.

Мысль о необходимости изучения языка индустани (урду) в русской императорской армии принадлежит императору Николаю II, который обратил внимание на важность этого языка в период своей поездки в Индию³⁷⁴. В феврале 1895 г. начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев в письме на имя Туркестанского генерал-губернатора барона А. Б. Вревского сообщил о «Высочайшем Государя императора повелении относительно необходимости принятия мер, чтобы все офицеры Туркестанского округа могли изучать индусские наречия и чтобы было составлено для сего руководство, подобно тому, как существует таковое для английских войск»³⁷⁵.

Вопрос о необходимости изучения в русской армии языка индустани совпал по времени с периодом активизации русской внешней политики на Среднем Востоке и в Центральной Азии. Англо-русское разграничение на Памире (1896), открытие железнодорожного пути в Кушку (1898), реорганизация войск Туркестанского военного округа (1899) – вот те события, которые в конце 1890-х гг. изменили положение России в Средней Азии по отношению к Британской Индии.

В указанный период в военном ведомстве и среди некоторой части военных специалистов тема изучения языков Индии вызывала значительный интерес. Вопрос этот обсуждался в печати и привлек внимание не только специалистов, но и широкой публики. В 1895 г. в журнале «Разведчик» под инициалами М. К. М. была опубликована статья «Индустани»³⁷⁶. Автор отмечал, что язык индустани представляет собой «помесь средневекового арийского народного языка с персидско-арабскими и турко-монгольскими элементами, занесенными в Индию чужеземными завоевателями». Язык получил большое распространение в Индии. «В Азии, – отмечалось в статье, – он составляет один из главнейших элементов цивилизации: это командный язык в войсках Индии (кроме Мадрасских провинций), это язык администратора, купца, миссионера, публициста, язык изящной словесности и новоиндийского драматического искусства»³⁷⁷. Автор высказывал мысль, что, возможно, наступил момент, когда язык индустани может «стать и в руках русского деятеля мирным, но могучим орудием; знание его должно составлять по мере возможности одно из весьма желательных условий службы на азиатской окраине». В статье предлагалось приступить к изучению языка индустани в НАГШ, университетах, на курсах восточных языков и среди кубанских, терских, уральских, оренбургских и сибирских казаков, а также сделать индустани «одним из перворазрядных предметов в туркестанских школах» и учредить в Ташкенте печатный орган на этом языке.

Высказанные в статье «Индустани» идеи были рассмотрены в критической статье, опубликованной в газете «Окраина»³⁷⁸. В статье указывалось, что, признавая целесообразным обучение языку индустани на курсах восточных языков и в академии Генерального штаба, остальные предложения автора «не выдерживают ни малейшей критики и основаны на очевидном незнакомстве их автора с положением дел на нашей окраине». «Заставлять школьников изучать язык, – отмечалось далее в статье, – на котором громадному большинству из них не придется во всю жизнь не сказать ни слова и который, таким образом, является для них в буквальном смысле мертвым, это было бы хуже введения классической системы среди туземцев и вряд ли согласовывалось бы с гуманными и просветительными задачами школы вообще. Точно так же непонятно нам, зачем может понадобиться индустани уральцам, оренбуржцам и прочим казачьим войскам, из которых большинство сегодня служит в Туркестане, а через три года может очутиться на противоположной окраине нашего обширного отечества <…>. Наконец, что касается до возможности и пользы издания специального органа на языке индустани у нас в Ташкенте, то такая возможность, конечно, нашлась бы, но польза из этого вышла бы весьма сомнительная»³⁷⁹.

Вместе с тем автор статьи отмечал и положительную сторону статьи «Индустани». Высказанные в ней мысли и предложения лишний раз свидетельствовали о том, насколько мало было известно в России и Туркестане о жизни и положении дел в соседней Индии. «Если военные и политические новости из Индии, – указывалось в статье, – проникают от времени до времени в наше общество путем периодической печати, то в остальных отношениях современная Индия представляет для нас в полном смысле terra incognita, и о жизни ее народов мы имеем не многим больше сведений, чем о жизни каких-нибудь фиджийцев или пешересов³⁸⁰. Такое положение дел не может считаться нормальным. Из всех цивилизованных стран русские, а из русских – мы, туркестанцы, географически стоим ближе всех к Индии, к этой интересной и загадочной стране. Настроение ее народных масс, их настоящее и вероятное будущее далеко не безразлично для нас, даже с узко утилитарной точки зрения. Между тем никто так плохо не вооружен средствами для знакомства с Индией, как именно мы. Не говоря уже о полном незнании туземных наречий, мы должны сознаться, что и английским языком владеют очень немногие из нас. Наша литература может насчитывать только крайне ограниченное число книг или статей оригинальных или компилятивных, посвященных Индии, да и те касаются главным образом ее религии и философии. Об обществе для изучения Индии у нас никогда и вопроса не поднималось, а между тем возникновение такого общества было бы явлением очень естественным именно среди русских»³⁸¹.

Идея необходимости изучения языков Британской Индии, как вероятного противника России в Средней Азии, во многом основывалась на стремлении туркестанского военного командования не отстать от индо-британской армии, в которой изучение русского языка в описываемый период уже было поставлено на достаточно прочные основания³⁸². Первый шаг к созданию системы изучения русского языка в индо-британской армии был сделан в 1886 г., когда были изданы правила, поощряющие офицеров и военных чиновников к самостоятельному изучению русского языка. В 1896 г. эти правила были дополнены новыми положениями, существенно стимулировавшими интерес к изучению русского языка. В основу подготовки переводчиков русского языка были положены самостоятельные занятия и последующие языковые стажировки в России. После сдачи предварительного экзамена в Индии офицеры и чиновники (не более 15 кандидатов) отправлялись на стажировку в Россию сроком на восемь месяцев. При этом за ними сохранялось содержание денежного оклада и дополнительно выплачивалась половина жалованья по чину, причем деньги выплачивались авансом. По возвращению из России для стажеров устраивался экзамен в Великобритании специальной аттестационной комиссией. Успешно сдавшие его получали звание переводчика русского языка и 200 фунтов стерлингов премии. В дальнейшем офицеры и чиновники со знанием русского языка получали возможность назначения на командные и штабные должности в частях, дислоцированных на северной и северо-западной границе Индии, в разведывательном управлении штаба индо-британской армии и в пограничных комиссариатах.

В связи с тем, что ни в России, ни за границей не нашлось лица, которое могло бы взяться за организацию курса по изучению языка индустани (урду), было предложено отправить за рубеж двух офицеров-выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД, которые проходили службу в войсках Туркестанского военного округа. Выбор командования округа пал на двух офицеров – штабс-капитана И. Д. Ягелло и поручика А. И. Выгорницкого, которые окончили офицерские курсы в 1895 г., находились в округе, но еще не занимали штатных должностей. Для изучения языка индустани Ягелло был командирован на два года в Париж в Специальную школу восточных языков (Ecole spιciale des langues orientales)³⁸³, Выгорницкий – на год в Бухару и на год – в Индию³⁸⁴.

В марте 1897 г. поручик Выгорницкий сообщал в ВУК Главного штаба подробности своего пребывания в Индии: «Первое время в Индии я изучал упомянутый язык в Калькутте. Калькутту выбрал оттого, что там находятся все необходимые учебники и “мунши” – филологи-преподаватели; там же, а также в Бомбее и Мадрасе находятся экзаменационные комиссии языка индустани для англичан, желающих получить соответствующую государственную должность, а потому в этих городах сосредоточены все данные для изучения языка индустани. Это дало мне возможность познакомиться в упомянутых трех городах с английскими учебниками языка индустани. Нужно отдать справедливость, что англичане много сделали на этом поприще. Лучшие учебники (доктора Ренкина³⁸⁵ и др.) приобретены мною и пройдены с преподавателем. Один из таких моих преподавателей (в Бомбее) был прежде учителем одного из английских деятелей по части преподавания и издания учебников языка индустани (доктор Ренкин). Упомянутые учебники могут служить пособием для преподавания на курсах восточных языков. Англичане бесспорно в деле составления учебников сделали больше, чем какая-либо другая нация, прежде всего потому, что это их родное дело – знание языка своей колонии.

После Калькутты я отправился на север – на родину языка индустани – Бенарес, Дели. Здесь я имел практику языка индустани с гидами (путеводителями), объяснявшими историю памятников, последнее восстание и т. п. В Калькутте и Бомбее я посещал местные театры – драма и фарсы на чистом языке индустани. После севера несколько недель я прожил в Бомбее в период сильнейшего разгара чумы. Парсы и мунши говорят здесь на чистом языке индустани. Вообще же язык здесь смешанный с языком гудзерати и английским»³⁸⁶.

В период командировки в Индию Выгорницкий приобретал материалы, которые могли служить учебными пособиями для изучения языка индустани – учебники, хрестоматии, газеты и др. В Индии Выгорницкий завершил работу над составлением грамматики языка индустани, взяв за основу имевшиеся британские пособия. Выгорницкий всемерно использовал поездку в Индию для подготовки к открытию курсов языка индустани в Ташкенте. В письме к управляющему делами ВУК Главного штаба он сообщал о том, что готов «предложить свои услуги как преподаватель языка индустани» на предполагаемых курсах³⁸⁷.

После отъезда офицеров за рубеж штаб Туркестанского военного округа продолжил поиск кандидатов в преподаватели языка индустани. Об этом свидетельствует тот факт, что закончивший в 1896 г. офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД и прикомандированный к штабу войск Закаспийской области штабс-капитан А. Ф. Гильфердинг осенью того же года по распоряжению командующего войсками Туркестанского военного округа был прикомандирован к Российскому императорскому политическому агентству в Бухаре для изучения языка урду³⁸⁸. В июле 1897 г. с Высочайшего соизволения Гильфердинг для «усовершенствования в языке индустани командировался в Индию сроком на десять месяцев»³⁸⁹. Он проявил большую энергию и способности в изучении языка индустани и в короткий срок составил несколько ценных пособий и словарь по этому языку, которые в дальнейшем широко использовались в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Гильфердинг являлся достойным кандидатом на должность преподавателя курсов языка индустани, но по какой-то причине остался не у дел.

Первым из зарубежной командировки в начале весны 1897 г. вернулся поручик А. И. Выгорницкий. По материалам, собранных в период командировки, он составил «Грамматику языка индустани, или урду», явившуюся первым в России учебным пособием по языку урду³⁹⁰. Тем временем ВУК Главного штаба и штаб Туркестанского военного округа совместно приступили к разработке Положения о курсе языка индустани, которое в общих чертах было закончено к июню 1897 г. В конечной редакции оно получило название «Положение о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)»³⁹¹. 24 сентября 1897 г. генерал от инфантерии Н. А. Махотин (за военного министра) утвердил Положение о курсе языка индустани.

Согласно Положению, курс языка индустани учреждался при штабе Туркестанского военного округа под общим наблюдением начальника штаба округа и под непосредственным управлением одного из его помощников, которому подчинялись как преподавательский состав, так и офицеры-слушатели, и который обладал дисциплинарными правами командира полка (п. 1). Офицеры-слушатели курса делились на две категории: офицеры Генерального штаба и строевые офицеры из окончивших курс военных училищ и двухгодичный курс академии Генерального штаба. Последние поступали из расчета по одному офицеру от каждой стрелковой, линейной, артиллерийской и казачьей бригады. Кроме того, право на поступление имел один офицер от группы частей, не входивших организационно в состав бригад – от саперных и резервных подразделений. Из офицеров Генерального штаба на курс могли поступать как обер-, так и штаб-офицеры; из строевых – только состоявшие в обер-офицерских чинах до штабс-капитана и подъесаула включительно (п. 2).

В период учебы все офицеры-слушатели прикомандировывались к окружному штабу и сохраняли получавшееся ими в частях по чинам и должностям содержание. За недостойное поведение или неуспеваемость офицеры откомандировывались обратно в свои части по представлению заведующего курсом (п. 3). Курс обучения был двухгодичный, занятия проводились с 1 октября по 1 мая; на остальную часть года слушатели возвращались в свои части для отбытия лагерного сбора³⁹² (п. 4). Заведование курсами возлагалось на офицеров, закончивших офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД и специально изучивших язык индустани. Для языковой практики предусматривалось приглашение на курс носителей языка. Число лекций составляло не менее пяти в неделю, но при необходимости могло быть увеличено. Занятия проводились в штабе округа или в Ташкентском военном собрании (п. 5).

Финансирование курса осуществлялось из «экстраординарных сумм», имевшихся в распоряжении командующего войсками округа (п. 7). Офицеры, наиболее успешно окончившие курс, могли в виде награды получать полугодовой оклад жалованья. Кроме того, допускалось испрашивание разрешения на командирование в Индию для дальнейшего практического совершенствования в языке индустани одного из наиболее отличившихся офицеров (п. 8). По завершению курса офицеры возвращались в свои части на штатные должности и обязаны были прослужить в Туркестанском военном округе два года.

При общем взгляде на основные пункты Положения обращают на себя внимание два крупных его недостатка – отсутствие четко определенных целей курса и неопределенность последующего служебного положения выпускников. Вместо возможности применить свои знания на практике выпускникам предлалось вернуться «в свои части на штатные должности» и, конечно, забыть все то, чему их учили в течение двух лет. Совершенно очевидно, что курсы создавались формально и в спешке, как желание быстрее исполнить «Высочайшее повеление» – организовать изучение языков Индии. При этом совершенно не учитывались реальные потребности округа в специалистах по восточным языкам применительно к планам боевого использования туркестанских войск. В результате полностью исключались языки наиболее вероятных противников России в Средней Азии – Афганистана и Персии, а также английский язык – основной язык индо-британской армии. Сама жизнь очень скоро внесет корректировку в программу курса языка индустани – будут введены новые восточные языки и дополнительные предметы. На всем протяжении краткой истории курсов их учебная программа находилась в непрерывной эволюции.

После утверждения военным министром Положения о курсе начальник Главного штаба отправил командующему Туркестанским военным округом предложения по порядку прохождения службы офицерами Генерального штаба, закончившими обучение на курсе³⁹³. Была высказана мысль, что на них следует распространить обязательство прослужить в пределах округа два года по окончании курса. Также указывалось на необходимость «установить какие-либо небольшие преимущества» для офицеров, закончивших курс и пожелавших остаться на службе в Туркестане после обязательных двух лет. В качестве меры поощрения называлась денежная надбавка к содержанию в размере 100 руб. в год.

Официально об открытии курсов языка индустани было объявлено в Приказе по войскам Туркестанского военного округа № 398 от 20 октября 1897 г. Приказ обязывал войсковых начальников немедленно выбрать и командировать на курс строевых офицеров. При этом указывалось на необходимость произвести выбор офицеров «с крайней осмотрительностью»³⁹⁴. В этом же документе объявлялось о назначении помощника начальника штаба Туркестанского военного округа генерал-майора А. А. фон Ремлингена заведующим Ташкентскими курсами языка индустани, поручик А. И. Выгорницкий назначался преподавателем курсов.

В октябре 1897 г. Выгорницкий приехал из Петербурга в Ташкент. В связи с этим в приказании по войскам округа объявлялось о начале занятий на курсах с 27 октября³⁹⁵. Занятия начинались с теми офицерами, которые были отобраны в частях и уже прибыли в Ташкент. По мере прибытия остальных офицеров намечалось приступить к чтению лекций по полной программе обучения. По решению командующего войсками к слушанию лекций допускались вольнослушателями офицеры Генерального штаба и строевые офицеры, проходившие службу в Ташкентском гарнизоне, причем число офицеров Генерального штаба не ограничивалось какой-либо нормой. Для строевых офицеров Ташкентского гарнизона устанавливался лимит вольнослушателей: по одному от каждого стрелкового и линейно-кадрового батальона, 5-го Оренбургского казачьего полка, артиллерии Ташкентского гарнизона, от инженерного, интендантского и военно-медицинских управлений. Местом проведения занятий указывалось Ташкентское военное собрание. Занятия предписывалось вести ежедневно кроме праздников с 5 до 7 часов вечера.

В 1897 г. на курсы языка индустани были зачислены 16 слушателей, из которых штатных – 8 (один офицер Генерального штаба и 7 строевых офицеров), 8 – сверхштатных³⁹⁶. Среди зачисленных на курс были Генерального штаба капитан Д. Я. Федоров и военный чиновник³⁹⁷.

После возвращения из зарубежной поездки штабс-капитана И. Д. Ягелло состоялась организация асхабадского курса языка индустани. Курс создавался на основе Положения, принятого для ташкентского курса. Официально об открытии курса было объявлено в Приказе по Закаспийской области и войскам, в ней расположенным, за № 577 от 16 декабря³⁹⁸. В соответствии с Приказом, курс языка индустани учреждался при штабе области под общим наблюдением и руководством начальника штаба войск области. Подбор офицеров для обучения на курсе возлагался на начальников 1-й и 2-й Закаспийских стрелковых бригад, Закаспийской местной бригады, Закаспийской казачьей бригады и на начальника артиллерии области. От каждой из указанных частей было предписано назначить на курс по одному офицеру. Списки желающих офицеров указывалось представить ка 25 декабря 1897 г. Приказ не объявлял точной даты начала занятий. Общее руководство курсом возлагалось на штабс-капитана И. Д. Ягелло.

Срок обучения на асхабадском курсе составлял два года, но в отличие от ташкентского курса набор слушателей производился не через два года, а через год. В связи с этим асхабадский курс до его объединения с ташкентским успел произвести два полных выпуска³⁹⁹. Офицеры выпуска 1897–1899 гг. изучали только язык индустани, офицеры выпуска 1898–1900 гг. дополнительно изучали персидский язык.

Из выпускников асхабадского курса следует отметить поручика Александра Васильевича Ефимова, закончившего курс с отличным результатом. Командир 2-го Туркестанского армейского корпуса генерал-лейтенант А. А. Боголюбов обращался с ходатайством к командующему войсками Туркестанского военного округа о командировании поручика Ефимова в Индию «для дальнейшего усовершенствования в языке»⁴⁰⁰. В дальнейшем капитан Ефимов состоял штатным преподавателем в Ташкентской офицерской школе восточных языков. Им были составленны ценные лингвистические пособия по персидскому языку и языку пушту.

На ташкентских курсах первый учебный год (1897–1898) был посвящен главным образом изучению теории языка. Со второго полугодия в программу обучения введен английский язык, изучение которого было необязательным для всех слушателей. Уроки по английскому языку разрешалось посещать не только слушателям, но и офицерам Ташкентского гарнизона. Английский язык изучали 15 офицеров, среди которых были пять слушателей курса (включая двух офицеров Генерального штаба), два офицера штаба округа, пять – от стрелковых батальонов, по одному от Туркестанского саперного полубатальона и Туркестанской артиллерийской бригады, а также штабс-капитан Выгорницкий⁴⁰¹. Преподавателем был приглашен учитель английского языка в Ташкентском реальном училище, британский подданный Джон Говард. Преподавание английского языка длилось недолго. В июне 1898 г. Говард был освобожден от должности преподавателя английского языка в реальном училище и по этой причине не мог продолжить преподавание на курсах индустани⁴⁰².

Значительно способствовало учебному процессу приглашение практиканта по индустани Кабир-шаха Мустафинова, участвовавшего в 1899 г. в поездке офицеров Генерального штаба подполковника А. А. Полозова и штабс-капитана А. Е. Снесарева в Индию⁴⁰³. Поиск практиканта по языку индустани в Туркестанском крае, несмотря на наличие индусской общины (особенно в Бухаре), был непростым делом, поскольку основная масса представителей общины говорила на хинди. Кроме того, в силу известных обстоятельств кандидаты должны были быть благонадежными и пользоваться доверием русского военного командования.

Результатами первого года обучения на ташкентском курсе штабс-капитан А. И. Выгорницкий остался вполне доволен. «Осуществление на деле вопроса о необходимости иметь офицеров, знающих индустани, – отмечал Выгорницкий, – представляется теперь фактом совершившимся; через год у нас будет 17 офицеров, знающих урду. В их числе будут находиться 4 офицера, окончивших курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел, и из них двое, изучивших этот вопрос на родине его – в Индии»⁴⁰⁴.

Вместе с тем Выгорницкий заметил первые признаки надвигающегося кризиса, связанного с перспективой дальнейшей службы выпускников. С этой проблемой он был хорошо знаком по опыту петербургских офицерских курсов восточных языков. «<…> неопределенное положение [выпускников курса], – указывал Выгорницкий, – в будущем может повлечь за собою то, что офицер, возвратясь в свою часть, не имея впереди другой цели кроме службы, не имея ни практики в изученных языках, ни необходимых пособий для дальнейших занятий, ни средств к приобретению этих пособий, конечно, с течением времени может забыть эти языки, на изучение которых положил два года усидчивого труда»⁴⁰⁵.

Основными учебными пособиями на ташкентском и асхабадском курсах в первые годы их существования служили «Грамматика языка индустани» штабс-капитана Выгорницкого и учебник грамматики языка индустани, составленный британским подполковником Грином⁴⁰⁶, в переводе капитана Ягелло. В качестве пособий использовались также подготовленные Ягелло хрестоматии в русском переводе – глава «Приключения четвертого дервиша» из поэмы классика новоиндийской литературы Мир Амана «Сад и весна»⁴⁰⁷ и нравоучительная история «Четыре брамина»⁴⁰⁸, – изданные в Асхабаде в 1898 г. Важное значение для постановки дела обучения имел выход составленного А. И. Выгорницким «Пособия для изучения языка индустани (урду) и военного словаря русско-индустани»⁴⁰⁹. Пособие представляло собой хрестоматию текстов на исторические темы, текстов с военной лексикой языка урду со словарем военных терминов⁴¹⁰. Этот перечень учебных материалов в 1899 г. был расширен благодаря лингвистическим работам по языку урду, подготовленным капитаном Гильфердингом, о которых уже упоминалось выше.

В рецензии на составленное Гильфердингом «Практическое руководство индустани (урду)» штабс-капитан Выгорницкий отмечал: «Настоящий учебник капитана Гильфердинга <…> является совершенно новым элементом: изучающий язык найдет в нем и грамматику, и целый ряд фраз, имеющих практическое значение, а также небольшой словарь. Обработка учебника самая добросовестная. Каждый текст индустани снабжен двумя переводами: подстрочным и литературно обработанным. Нужно быть самому специалистом, чтобы знать как много труда потратил капитан Гильфердинг, работая в Индии, а потому нельзя не рекомендовать упомянутое руководство желающим посвятить себя изучению языка индустани»⁴¹¹.

В 1898–1899 г. на ташкентском курсе в виде опыта в учебную программу ввели два дополнительных языка – персидский и сартовский⁴¹². Преподавателем по этим языкам был назначен выпускник офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД поручик В. С. Яковлев (он же одновременно состоял и слушателем курса языка индустани). Программа занятий по этим языкам подразумевала, что к концу учебного года слушатели смогут понимать разговорный персидский и сартовский языки, вести беседу и писать на несложную тему, пользуясь для этого лексическим запасом, усвоенным в течение года. Изучение основ грамматики проводилось по особой программе, позволявшей со второй недели приступить к практическим урокам. Слушатели имели возможность заниматься с тремя носителями языка, один из которых говорил на классическом персидском языке, остальные – на распространенном в Бухарском эмирате таджикском языке, в котором имелось немало тюркизмов, и отличавшемся по произношению от классического персидского языка. На занятиях по сартовскому языку практикантами служили те же туземцы, что и для персидского. Отсутствие словарей (имелся только один экземпляр словаря Л. З. Будагова⁴¹³) заставляло поручика Яковлева диктовать слушателям значение незнакомых слов, встречавшихся при чтении текста, что значительно ускоряло работу, но лишало слушателей возможности приобрести навык самостоятельного поиска лексических значений в словаре. Для облегчения слушателям работы с различными почерками персидского языка поручик Яковлев прививал им навык в чтении и написании персидских слов почерками насталик, насх и шикесте (скорописный вариант почерка насталик), без знания которых дальнейшее самостоятельное изучение персидского языка значительно затруднено.

В первой половине учебного года занятия заключались в составлении несложных фраз, вопросов и ответов преимущественно на военные темы. Занятия велись с целью облечить слушателям усвоение грамматических основ изучаемых языков и пополнить лексический запас. Во второй половине учебного года под руководством преподавателя устраивались беседы офицеров-слушателей с практикантами. Каждый слушатель раз в неделю во время самостоятельных занятий готовил на одном из языков устное сообщение продолжительностью 20 минут. В этот же период обучения слушатели делали переводы статей с русского языка на персидский и сартовский, читали отдел телеграмм в «Туркестанской туземной газете» (выходила на сартовском языке в Ташкенте), персидские газеты «Иттила», «Иран» и «Хуласеи-Хавадис» и «Путешествие шаха Наср-Эддина по Мазандерану. Собственный его величества дневник»⁴¹⁴. Недостаток времени и отсутствие книг не позволяли основательно ознакомить слушателей с особенностями языка персидских литературных и поэтических текстов. Офицеры были ознакомлены с несколькими главами из поэмы «Гулистан» классика персидской средневековой позии Саади, которые были прочитаны на уроках Кабир-шахом, хорошо знавшим поэму⁴¹⁵.

Введение в программу ташкентских курсов персидского и сартовского языков фактически приводило к изменению структуры и программы, а также к транформации основной цели курсов – готовить специалистов по языку индустани. Эта ситуация, возникшая стихийно или явившаяся результатом хорошо поставленного плана, давала преподавателю курсов штабс-капитану Выгорницкому возможность поднять вопрос о пересмотре Положения 1897 г., в котором за год деятельности курсов были выявлены крупные недочеты. Вполне понятно, что Выгорницкому было не под силу в одиночку справиться с «туркестанской» бюрократической машиной, но ему удалось найти единомышленников, вначале в лице Генерального штаба подполковника А. А. Полозова – слушателя курсов, а затем и руководителя курсов генерал-майора А. А. фон Ремлингена.

В конце 1898 г. этой группой лиц был разработан новый проект Положения о курсе, получивший название «Положение о курсе для обучения офицеров Туркестанского военного округа языкам персидскому, сартовскому и индустани (урду)»⁴¹⁶. Проект подписан начальником штаба Туркестанского военного округа генерал-майором Вс. В. Сахаровым и заверен подполковником А. А. Полозовым. Документ представляет большой интерес для изучения истории Ташкентской офицерской школы восточных языков, он является своеобразной попыткой «работы над ошибками», допущенными при составлении Положения о курсах образца 1897 г. Сохраняя в целом без изменений основные пункты Положения, проект содержит и ряд качественно новых статей, касающихся, прежде всего, вопросов административного управления и финансирования курса, а также стимулирования интереса офицеров к получению военно-востоковедного образования. Следует остановиться более подробно на разборе предлагавшихся нововведений.

Проект нового Положения фактически закреплял монополию выпускников офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД на преподавательские должности на предполагавшихся курсах. Причем круг кандидатов на эти должности был значительно сужен условием – они должны были практически владеть языками, распространенными в Туркестане, и обладать профессиональной подготовкой в области языка индустани. Это условие оговаривается в п. 7 проекта нового Положения: «Обучение поручается: языков персидского и сартовского – одному из офицеров, окончивших курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел и усвоивших практически особенности говора таджиков и сартов; а языка урду – одному из офицеров, окончивших те же курсы и после того специально изучивших индустани. Вполне понятно, что из всех выпускников офицерских курсов восточных языков этим критериям могли удовлетворить лишь трое офицеров – И. Д. Ягелло, А. И. Выгорницкий и А. Ф. Гильфердинг.

В раздел о поощрении наиболее отличившихся слушателей было сделано дополнение, предуcматривающее командирование одного офицера в Персию. Отдельно оговаривались суммы, выделяемые на такие командировки, – сверх получаемого содержания денег и прогонных по 15 франков суточных, а также подъемные – 800 франков при командировании в Индию, 600 франков – в Персию.

Особое значение имел п. 13 проекта, в котором предпринималась попытка закрепить служебное положение офицеров после окончания курса. Предлагалось офицеров, показавших наилучшие успехи, распоряжением командующего войсками назначать на вакантные должности по военному и военно-народному управлению. Остальные выпускники возвращались в свои части на штатные должности и обязаны были отслужить в Туркестанском крае два года. Кроме того, предусматривалось, что офицеры, успешно окончившие курс, ожидающие назначение на должности и имеющие оклады менее 1800 руб., могли получать вознаграждение в виде ежегодного прибавочного содержания в размере 180 руб. за знание языка индустани и такую же прибавку за знание двух языков – персидского и сартовского. Знающие все три языка получали вознаграждение в размере 360 руб. (п. 14). Относительно критериев владения языками проект Положения имел несколько туманную формулировку: «Правом на получение упомянутого вознаграждения пользуются только те из офицеров, которые могут правильно и бегло вести разговор, писать и без особого труда читать разные почерки на тех языках, за знание которых получают или желают получить вознаграждение» (п. 15).

Проект нового Положения имел некоторые весьма практичные и рациональные идеи и был значительно улучшенным продуктом по сравнению с действовавшим Положением 1897 г., но, к сожалению, покоился на слишком зыбких финансовых основаниях. В рассматриваемый период пресловутая политика «экономии от казны», практиковавшаяся в эпоху военного министра П. С. Ванновского, достигла в армии своего эпогея. Штаб округа в буквальном смысле боролся за каждый рубль, не предусмотренный сметой.

Тем не менее в декабре 1898 г. проект нового Положения был представлен начальником штаба Туркестанского военного округа в Главный штаб, где он пролежал без всякого движения до апреля 1899 г. Наконец был получен ответ за подписью управляющего ВУК Главного штаба генерал-лейтенанта В. У. Соллогуба, в котором сообщалось, что военный министр, ознакомившись с документом, указал на желательность «предварительного утверждения сего проекта в установленном порядке»⁴¹⁷. Предлагалось проект доработать, включив в него изменения о командировании офицеров за границу и порядке прохождения службы офицерами после окончания курса. Изменения эти перечеркивали саму идею проекта положения. К примеру, указывалось на необходимость установить командирование офицеров в Индию и Персию «не в виде обязательной ежегодной меры, а согласно существующему ныне порядку, по соображению с ожидаемою от данной командировки пользою». При этом было не ясно, о каком «существующем порядке» шла речь – том, что существовал применительно ко всей императорской армии, или предусмотренном действовавшим Положением 1897 г. Что касается вопроса о дальнейшей службе офицеров после окончания курса, то Главный штаб не только не пошел навстречу руководству округа, но высказался по сути за своеобразное наказание выпускников курса – «всех окончивших курсы офицеров возвращать в свои части с обязательством прослужить в войсках Туркестанского военного округа не менее двух лет, не предоставляя им до истечения этого срока должностей по военному и военно-народному управлению». На практике для выпускников курса это означало двойное ограничение: к двум обязательным годам службы в Туркестане, изначально предусмотренным Положением 1897 г., добавилось новое ограничение – невозможность занимать должности по военному и военно-народному управлению. И это в то время, когда служба по линии военно-народного управления ввиду отсутствия штатных должностей в войсках округа представлялась наиболее оптимальным местом службы выпускников ташкентской и асхабадской школ.

На документе с замечаниями ВУК Главного штаба по существу нового проекта курсов начальник штаба Туркестанского военного округа генерал Вс. В. Сахаров оставил короткую резолюцию – «Повременить». Остается неизвестным, был ли доработан проект нового Положения в свете требований Главного штаба и затем повторно представлен в Петербург для дальнейшего рассмотрения. Однако это представляется маловероятным в свете тех требований Главного штаба, которые фактически сводили на нет саму идею проекта. К тому же в 1901 г. Главный штаб выступил с инициативой пересмотра всей системы изучения офицерами восточных языков, о чем уже упоминалось выше, и «туркестанский» проект терял свою актуальность.

8 апреля 1899 г. состоялись выпускные экзамены для офицеров первого набора на ташкентский курс языка индустани. В состав приемной комиссии входили помощник командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Н. А. Иванов, временно исполняющий должность начальника окружного штаба генерал-майор А. С. Писаренко, помощник начальника окружного штаба генерал-майор А. А. фон Ремлинген; известный ориенталист, директор Ташкентской классической гимназии статский советник Н. П. Остроумов, преподаватель курса языка индустани штабс-капитан А. И. Выгорницкий.

На это событие благожелательно откликнулась туркестанская пресса. «Порядок испытания, – отмечалось в одной из статей, – был следующий: каждый экзаменовавшийся читал статью из хрестоматии и переводил прочитанное, затем передавал устно содержание отрывка на том же языке, после этого переводил несколько отдельных фраз с русского языка на язык индустани и, наконец, вел разговор на этом языке в качестве переводчика с туземцем-практикантом. Все экзаменовавшиеся офицеры в числе десяти человек, несмотря на короткое время обучения этому языку, обнаружили вполне хорошее знакомство с грамматическим его строем, усвоили значительное число слов и оборотов и приобрели достаточный навык для обыкновенного разговора. <…> Прекрасному делу положено хорошее начало. Естественно желать, чтобы оно не останавливалось в дальнейшем развитии, а для этого необходимо поощрять изучающих язык народа соседней с Туркестаном страны и доставлять возможность совершенствоваться в нем путем живой практики с природными туземцами, говорящими на этом языке. Командировки в эти страны офицеров могли бы оживить это новое и симпатичное дело и оправдать те затраты, с каковыми сопряжены подобные командировки. Без постоянной практики чужой язык скоро забывается, и было бы обидно для дела и самих офицеров, если бы приобретенные ими знания стали ослабевать и не имели приложения. Пример англичан, немцев и французов может служить хорошим примером, что дело это заслуживает внимания и поддержки со стороны Военного министерства»⁴¹⁸.

В донесении генерал-майора А. А. фон Ремлингена о результатах экзамена отмечалось: «Все десять офицеров оказались вполне владеющими этим языком, чтобы свободно общаться между индусами, не затрудняясь понимать их и быть понятыми ими; каждый из десяти экзаменовавшихся в течение года жизни между индусами может самостоятельно вполне усовершенствоваться в этом языке»⁴¹⁹. Было также указано, что если офицеры-выпускники курса языка индустани будут отправлены в строевые части, то помимо своей воли, не имея языковой практики и учебных пособий, «вскоре забудут то, что знают, и весь труд пропадет даром». В связи с этим предлагалось отправить выпускников в Бухару, где имелась небольшая колония выходцев из Индии. Кроме языковой стажировки офицеры в Бухаре могли попутно собрать полезные для штаба округа сведения. При этом генерал Ремлинген не указывал, что делать с выпускниками после возвращения их из стажировки. Предложение Ремлингена о командировании выпускников в Бухару не встретило поддержки у руководства Туркестанского военного округа.

Кроме Бухары Ремлинген высказал мысль о желательности командирования в Индию трех офицеров, с отличием окончивших курсы: Генерального штаба подполковника А. А. Полозова, поручика В. С. Яковлева (окончившего офицерский курс восточных языков) и 6-го Туркестанского линейного батальона поручика И. Н. Ивашева. При этом было отмечено, что поручика Яковлева желательно командировать в Индию с целью подготовки к преподаванию на курсах языка индустани. Поручика Ивашева предлагалось командировать для усовершенствования в английском языке, которым он уже достаточно хорошо владел, а также с целью «поддержать в строевых офицерах стремление идти на курсы, а там ревностно изучать языки».

Генерал Ремлинген также высоко отозвался о личных заслугах штабс-капитана А. И. Выгорницкого в организации учебного процесса на курсах. «Таким успехам, – отмечал Ремлинген, – помимо примерного трудолюбия и серьезного отношения к делу, курс этот единственно обязан умелому преподаванию штабс-капитана Выгорницкого, который на моих глазах вполне вложил в это дело всю душу и, помимо знания дела, особенностями характера заслужил полное доверие, глубокое уважение и преданную любовь своих товарищей-учеников и замечательно умело провел их по всем трудностям языка»⁴²⁰.

По докладу начальника штаба округа, командующий войсками обратился к военному министру с рапортом, в котором доложил о результатах выпускных экзаменов на ташкентских курсах языка индустани. В рапорте командующий войсками сделал запрос на командирование в Индию только одного офицера – Генерального штаба подполковника А. А. Полозова. Также была высказана просьба о назначении полугодового оклада жалованья и ежегодной прибавки к содержанию всем офицерам-выпускникам, а также о назначении полугодового оклада жалованья преподавателю курса штабс-капитану Выгорницкому. В ответе управляющего делами ВУК Главного штаба сообщалось, что военный министр изъявил согласие на командирование Генерального штаба подполковника Полозова. По вопросу о поощрении офицеров и преподавателя курсов было отказано, за исключением полугодового оклада жалованья только для трех офицеров, добившихся наилучших успехов⁴²¹. Такими оказались Генерального штаба подполковник А. А. Полозов, поручик И. Н. Ивашев и подпоручик Н. М. Бабушкин⁴²².

Из выпускников первого выпуска ташкентских курсов следует выделить двух офицеров – Генерального штаба подполковника А. А. Полозова и подпоручика Н. М. Бабушкина. Подполковник Александр Александрович Полозов (1864 – после 1909 г.) получил известность своими исследованиями Памира и Северо-Западной Индии. Явился первым офицером – выпускником курсов языка индустани, кому удалось приложить на практике полученные знания во время рекогносцировки Индии в 1899 г. Полозов является автором нескольких военно-востоковедных работ.

Николай Михайлович Бабушкин (? – ок. 1920 г.) после окончания курсов языка индустани получил назначение на должность офицера консульского конвоя при Российском императорском генеральном консульстве в Кашгаре (18991900), участвововал в рекогносцировках Генерального штаба капитана Л. Г. Корнилова по Южной Кашгарии; занимал должности начальника Таш-Курганского поста в Сарыколе (1904–1906), офицера-востоковеда при штабе Туркестанского военного округа (1911). Участник Первой мировой войны, после войны в чине подполковника вернулся в Ташкент, где был расстрелян большевиками по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Исходя из результатов деятельности ташкентских курсов языка индустани в 1897–1899 гг., заведующий курсом генерал Ремлинген высказал ряд соображений относительно последующей деятельности курса в случае, если последовало бы решение на продолжение подготовки офицеров-востоковедов⁴²³. По его мнению, в первый год обучения было бы желательно сочетать теоретические и практические занятия, уделить внимание освоению большего лексического запаса и изучению почерков. Во второй год основное внимание уделить практическим занятиям, чтению газет и знакомству с литературой. Для практических занятий он предлагал использовать не одного, а нескольких практикантов, чтобы слушатели имели возможность привыкать к разным диалектам и произношению. Перевод слушателей из класса в класс осуществлять только после строгого переводного экзамена и при общей оценке не менее 10 баллов (при 12-балльной системе). Генерал Ремлинген высказался также за то, чтобы не отправлять офицеров на летний период в свои части для отбытия лагерного сбора, а с тем, чтобы они не забывали языка, отправлять их на период с 1 мая по 1 октября в Бухарский эмират для языковой стажировки.

Расходы на содержание курсов в 1898–1899 учебном году составили 1546 руб.⁴²⁴, которые штабу округа пришлось частично покрывать за счет экстраординарных сумм, находящихся в распоряжении туркестанского генерал-губернатора, и из средств, отпущенных в распоряжение начальника штаба округа на негласные расходы. В связи с этим было принято решение продолжить деятельность курсов, но в усеченном виде, убрав из программы английский, сартовский и персидский языки.

Летом 1899 г. состоялся второй набор офицеров на ташкентские курсы языка индустани. Всего были приняты 12 офицеров, из которых один – офицер Генерального штаба, двое – от казачьих полков, двое – от артиллерийских частей, остальные семеро офицеров – от Туркестанских стрелковых и Западно-Сибирских линейных батальонов. В ноябре 1899 г., когда занятия на курсе уже начались, право на обучение, по личному указанию начальника штаба округа, получил еще один офицер – поручик 2-го Западно-Сибирского линейного батальона П. В. Благовещенский. Накануне он окончил НАГШ (без причисления к Генеральному штабу) и обратился с личной просьбой к генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа с просьбой принять на курс языка индустани⁴²⁵.

В связи с изменениями в программе курса штабс-капитан Выгорницкий расширил теоретическую часть лекций языка индустани и увеличил время, отводимое на практические занятия. Была введена методика двусторонних переводов с индустани на русский и обратно, расширена тематика военного перевода. В первое полугодие ставилась задача усвоить около тысячи лексических единиц, что позволяло слушателям с помощью словаря переводить более сложные тексты. Во втором полугодии заканчивалось изучение основ грамматики, и основные усилия в учебном процессе переносились на практические занятия. Последние заключались не столько в развитии речевого общения, сколько в совершенствовании навыков аудирования. Выгорницкий также разработал методику изучения грамматики языка индустани с разделами морфологии и синтаксиса⁴²⁶.

9 апреля 1900 г. в штабе Туркестанского военного округа в присутствии временно командующего войсками округа состоялся переводной экзамен для офицеров-слушателей. В работе экзаменационной комиссии в качестве экзаменатора и практиканта принял участие Генерального штаба подполковник А. А. Полозов, незадолго до этого вернувшийся из служебной поездки в Индию. Несмотря на короткий срок обучения, результаты оказались вполне успешными – все офицеры свободно читали и писали под диктовку, обладали достаточным запасом слов и могли вести простой разговор на новом для них языке⁴²⁷.

Начало осени 1900 г. пришлось на крупные организационные изменения в деятельности как ташкентского, так и асхабадского курсов. Просуществовав самостоятельно три года, по инициативе командования Туркестанского военного округа 11 сентября 1900 г. курсы были объединены в Ташкенте и получили название «Курс для обучения офицеров Туркестанского военного округа языку индустани (урду)». Новое Положение об объединенном курсе сохранило основные пункты предыдущего, но имело и ряд новых моментов, к примеру, передавало управление курсом в руки окружного генерал-квартирмейстера, более определенно регламентировало вознаграждение выпускников (п. 8). Заведующим объединенным курсом был назначен окружной генерал-квартирмейстер генерал-майор М. Д. Евреинов, преподавателем – капитан И. Д. Ягелло.

Штабс-капитан А. И. Выгорницкий никакого назначения при организации нового курса не получил и был прикомандирован на должность воспитателя в приготовительную школу Оренбургского кадетского корпуса в Ташкенте. По какой причине Выгорницкий, много сделавший для становления ташкентского курса и пользовавшийся в штабе округа заслуженной репутацией талантливого организатора и специалиста по восточным языкам, остался не удел, остается загадкой. В конце 1900 г. Выгорницкий получил назначение на должность негласного военного агента в Бомбей. Он был переведен на службу в Министерство иностранных дел и назначен драгоманом Российского императорского консульства в Бомбее для заведования разведывательной частью⁴²⁸. 7 января 1901 г. слушатели курсов языка индустани в Ташкентском военном собрании за завтраком «скромно, но задушевно» простились со своим бывшим преподавателем, покидающим Ташкент⁴²⁹.

Выпускные экзамены для второго набора офицеров курсов языка индустани состоялись 2 мая 1901 г. В экзаменационную комиссию кроме окружного генерал-квартирмейстера вошли капитан И. Д. Ягелло и штабс-капитан В. С. Яковлев. Результаты испытаний показали высокий уровень владения офицерами языком индустани, особенно в плане практических знаний. Командующий войсками по итогам выпускных экзаменов ходатайствовал перед военным министром о награждении шести наиболее отличившихся офицеров полугодовым окладом жалованья. Генерального штаба подполковника И. К. Серебренникова, выпускника курсов, командующий войсками рекомендовал к командированию в Индию⁴³⁰.

Среди выпускников 1901 г. следует выделить Генерального штаба подполковника И. К. Серебренникова и поручика С. М. Николаева. Иван Константинович Серебренников (1865–?) для совершенствования языковых и страноведческих знаний совершил в 1901 г. поездку в Индию. По материалам поездки опубликовал фундаментальную работу «Индо-британская армия»⁴³¹. В период службы в Туркестане Серебренников совершил несколько рекогносцировок в Бухарском эмирате (1895), на Кушке (1900), в Ферганской области (1902). Серебренников выступил автором нескольких военно-востоковедных работ.

Сергей Михайлович Николаев (?–1910) широко использовал знания, полученные на курсах языка индустани. В качестве офицера-востоковеда при штабе крепости Кушка руководил агентурной разведкой в вилайетах Северного Афганистана. Прославился своими тайными рейдами на сопредельную афганскую территорию. Скоропостижно скончался (по другой версии – отравлен афганцами) в крепости Кушка.

Деятельность на курсах языка индустани капитана Ягелло началась с попытки решить вопрос о неопределенном статусе курсов и бесправном положении выпускников. Спустя месяц после перевода в Ташкент он решается на довольно смелый шаг – выступает в ташкентской прессе со статьей «Офицерские курсы восточных языков»⁴³², в которой предает гласности основные проблемы курсов. Статья была перепечатана в журнале «Разведчик», в результате чего проблемы ташкентских курсов стали известны всей русской армии⁴³³. В статье Ягелло предложил объединить курсы языка индустани с офицерскими курсами восточных языков в единый курс, выработав для него новые Положение и программу. Новые курсы было предложено учредить в Ташкенте. «Сюда бы шел тогда не случайный элемент из Европейской России, – отмечал Ягелло, – а офицеры и чиновники, служащие в Средней Азии, привыкшие уже более или менее к особым условиям местного климата и жизни, знакомые уже отчасти с народами, их окружающими, успевшие уже полюбить свой край <…>. Здесь слушатели курсов могли бы иметь непосредственную практику по всем основным восточным языкам и их дальнейшим разветвлениям. И сам предмет мусульманского права, основы всех мыслей и чувств последователей Магомеда, не показался бы здесь мертвечиной и диковинкой, а был бы точно схвачен и усвоен. Вообще, здесь офицерские курсы восточных языков оправдали бы свое существование, принесли бы действительные плоды и были бы любимым детищем края»⁴³⁴.

Целям популяризации курсов языка индустани и разъяснения важности изучения этого языка послужила и другая статья Ягелло – «Язык индустани и изучение его на Западе»⁴³⁵. В статье приводились общие сведения о языке индустани, сообщалось о постановке дела изучения этого языка во Франции с указанием преимуществ и недостатков французской системы.

В январе 1901 г. капитан И. Д. Ягелло вновь обращается к проблеме курсов языка индустани в записке на имя военного министра, о которой уже упоминалась выше в разделе деятельности офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В записке курсам языка индустани был уделен отдельный раздел (II). Ягелло отмечал падение престижа курсов языка индустани ввиду отсутствия для выпускников материальных стимулов и служебных перспектив. «Офицеры, – отмечал Ягелло, – убедившись в бесцельности окончания курсов языка индустани и не видя для себя ничего привлекательного в будущем, идут на курс неохотно, занимаются не с должным рвением и достигают меньших результатов. Положение преподавателя – необеспеченное в настоящем и неопределенное в будущем. Цель правительства “обеспечить округ офицерами, знающими язык индустани”, не достигается. Офицеры возвращаются в часть, теряют связь с курсом, языка применить не могут и через два-три года забывают его. Случись действительная в них необходимость, отчего правительство не застраховано, в распоряжении округа может оказаться весьма сомнительный комплект подобного рода офицеров»⁴³⁶. В документе напротив этой мысли капитана Ягелло начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров оставил пометку «Согласен».

В связи с неудовлетворительной постановкой курсов Ягелло предлагал закрыть их и ввести преподавание этого языка на офицерских курсах восточных языков при Азиатском департаменте МИД, т. е. высказал мысль прямо противоположную той, что обнародовал в статье в газете «Туркестанские ведомости» в ноябре 1900 г. Шаг этот был довольно рискованным для Ягелло, поскольку в случае переноса изучения языка индустани в Петербург его служебное положение было далеко не гарантировано. На преподавательское место в Петербурге могли расчитывать и другие офицеры-восточники – Гильфердинг и Выгорницкий.

Начальник штаба округа генерал-лейтенант Вс. В. Сахаров в разделе записки, где предлагалось закрыть курсы языка индустани в Ташкенте, оставил пометку «Согласен». Взгляд на курсы восточных языков командующего войсками округа генерал-лейтенанта Н. А. Иванова также известен по письму в Главный штаб, о котором упоминалось выше в связи с проектом нового Положения для офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Иванов указывал на желательность изучения офицерами округа только тех восточных языков, которые могут быть использованы на должностях по линии военно-народного управления. Таким образом, можно сделать вывод, что к 1900 г. курсы языка индустани вступили в полосу организационного и идейного кризиса. Основная проблема заключалась не в системе преподавания языка, к которой отсутствовали какие-либо претензии, а в применении военно-востоковедных кадров. Разрешить этот вопрос на окружном уровне не представлялось возможным, это была компетенция органов центрального военного управления. Курсы языка индустани в Ташкенте спасло только то обстоятельство, что созданы они были благодаря инициативе императора Николая II, и «Высочайшую волю» ни в Петербурге, ни тем более в Ташкенте никто не осмеливался подвергнуть ревизии.

Записка Ягелло по времени совпала с окрытием дискуссии в туркестанской правящей элите по поводу создания в Ташкенте крупного общероссийского востоковедного центра с целью подготовки кадров не только для Туркестана, но и для всей страны. В эту дискуссию оказались вовлечены высшие чины туркестанской администрации, туркестанские общественные деятели и востоковеды, крупные российские ученые. В начале января 1901 г. синхронно с запиской Ягелло в газете «Туркестанские ведомости» появилась статья, в которой высказывалась мысль о необходимости иметь в Туркестанском крае специализированный институт по подготовке драгоманов. За основу предлагалось взять проект бывшего главного инспектора училищ Туркестанского края А. Л. Куна, подразумевавшего создание института драгоманов на правах среднего учебного заведения и составленного еще в 1880 г.⁴³⁷

В марте 1902 г. академик С. Ф. Ольденбург выступил с идеей создания высшей школы востоковедения в Ташкенте⁴³⁸. «Ташкент, – отмечал Ольденбург, – мог бы явиться прекрасным центром для деятельности этой школы, из которого можно было бы изучать не только русские среднеазиатские владения, но и Персию, Афганистан, Кашгарию, Тибет и даже Китай и Монголию». Идея Ольденбурга по времени совпала с началом деятельности во Владивостоке Восточного института и неслучайно нашла горячую поддержку в Ташкенте, особенно в среде туркестанских востоковедов, рассматривавших Ташкент как подходящее место для учреждения подобного учебного заведения. Сочувственно отнеслась к идее и местная пресса, в которой, в частности, отмечалось: «Не будем говорить о том, как нуждается наше отечество в людях, получивших систематическую подготовку к практической деятельности в восточных странах. Умолчим и о том, насколько удовлетворяют этой жизненной потребности нашего государства существующие высшие школы восточных языков, основанные в стороне, за тысячи верст от так называемого Востока. <…> Расположенный в мусульманской стране, недалеко от Памирского нагорья, разделяющего области самой разнообразной культуры и самого различного населения – Туран и Индию, Иран и Китай, – Ташкент удовлетворяет всем условиям для создания в нем института восточных языков»⁴³⁹.

Против идеи Ольденбурга активно выступил профессор Санкт-Петербургского университета В. В. Бартольд, опубликовавший в туркестанской прессе свой отзыв «По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга»⁴⁴⁰. В отзыве отмечалось, что для создания в Ташкенте, в дали от существовавших в то время в России научных центров, еще одной высшей школы отсутствовали необходимые условия. Бартольд отстаивал идею целесообразности крупных специализированных востоковедных центров, каким был, к примеру, Санкт-Петербургский университет, и выступал против создания новых востоковедных учебных заведений на окраинах империи. Этот подход входил в противоречие с желанием местных администраций приблизить подготовку востоковедных кадров к насущным потребностям удаленных окраин. Бартольд также оказался не готов жертвовать теоретическим востоковедением в пользу практического: «При теоретическом знании восточных языков, при знакомстве с литературой, историей и географией восточных стран, будущему дипломату, чиновнику или коммерсанту нетрудно на короткое время приобрести практическое знание нужного ему языка, ознакомиться с вопросами текущей политики, изучить условия коммерческой деятельности на Востоке и т. п. Жертвовать полнотой научного образования ради того, чтобы в будущем избавить молодых людей от несложной самостоятельной работы, значило бы вредить интересам не только науки, но и жизни»⁴⁴¹. Как показал дальнейший ход событий, подходы профессора В. В. Бартольда получили поддержку как в правительстве, так и в академической среде, и от идеи создания в Ташкенте высшего востоковедного учебного заведения отказались.

Весной 1901 г. ситуация вокруг курсов языка индустани стабилизировалась, и никаких радикальных предложений по их поводу не поступало ни в штаб Туркестанского военного округа, ни в Главный штаб. Капитан И. Д. Ягелло в этот период поставил перед штабом округа вопрос о своем служебном положении. В Положении о курсах был совершенно упущен вопрос о правах и обязанностях преподавателя, в частности право на производство в штаб-офицерский чин. По существовавшему в то время порядку чинопроизводства обер-офицер, не имевший штатной должности, не мог быть произведен в штаб-офицеры. В связи с этим Ягелло для получения штаб-офицерского чина необходимо было покинуть курсы и вернуться в строй. «Сверстники мои по роду оружия (артиллерия. – М. Б.), – сообщал капитан Ягелло начальнику штаба округа, – уже на очереди ехать в артиллерийскую школу для дальнейшего движения по службе и производства в подполковники, а потому и я могу остаться на нештатной должности преподавателя без ущерба дальнейшему производству и служебному движению год-два, не больше. Бросить, однако, начатое дело и идти в строй, затратив немало труда и времени на восточные языки, в частности на индустанский, и отдавшись с душою делу преподавания, я не хотел бы»⁴⁴². Ягелло предлагал сделать должность обучающего языку индустани штатной и приравнять права преподавателя к должности штаб-офицера, заведующего обучаемыми в академиях, или старшего адъютанта штаба округа. По мысли Ягелло, на такого офицера можно было бы возложить и обязанности штатного драгомана штаба округа. Вопрос, поднятый капитаном Ягелло, был решен только в 1905 г., когда военный министр, по докладу начальника Азиатского отдела Главного штаба, согласился учредить при штабе Туркестанского военного округа новую должность штаб-офицера для поручений с возложением на офицера обязанностей штатного драгомана и с назначением его заведующим обучением языку индустани⁴⁴³.

Осенью 1901 г. на курсы языка индустани были зачислены девять слушателей: один офицер Генерального штаба, три офицера от казачьих полков, три – от туркестанских стрелковых батальонов и по одному от саперного и резервного батальонов. Набор этого года показал новую тенденцию – снижение общего числа желающих поступить на курсы, что во многом объяснялось причинами, о которых шла речь выше. Это положение было недолгим, и уже после окончания войны с Японией интерес туркестанских офицеров к курсам языка индустани вновь вырос, о чем свидетельствует и статистика поступивших на курс после 1905 г.

В январе 1902 г. Главный штаб, отмечая неудовлетворительную организацию изучения офицерами армии восточных языков, предложил штабу Туркестанского военного округа выработать новый проект Положения о курсах языка индустани, который был бы «в достаточной мере способен обеспечить войска округа офицерами, основательно знакомыми с туземными наречиями, и в то же время отвечающим всем прочим предъявляемым курсам требованиям»⁴⁴⁴. В июле 1902 г. командующий войсками округа генерал-лейтенант Н. А. Иванов представил начальнику Главного штаба проект, разработанный в штабе округа.