Kitabı oxu: «Серая ведьма: когда мир замер»

Name: Серая ведьма: когда мир замер
Author: M. Wanda Black

Şrift:

Нинель не уезжает в аномалию.

Её взбесило то, что люди сами довели себя до крайностей и сделали из её доджа символ войны. Она ехала и думала: а что, если бы через Вику она не услышала голос Мии. Ведь весь ядерный арсенал она подняла в воздух.

Нинель резко тормознула. Шины заскрипели.

Она ударила по рулю и крикнула — в этот раз как человек.

Миниганы вышли на боевой.

— Скройся.

Она взяла сигарету, подкурила. Взяла ещё одну и просто крутила её в пальцах.

— Вика, сколько бензина?

Голос Вики всегда был ровный. Это ИИ, который не ошибается.

— Полбака, — ответила Вика.

Нинель смотрела в машину. На заднем сиденье лежал тепловизор.

— Вика, откуда он тут? — спросила Нинель.

— Это Санса по дороге его купила, — ответила Вика.

Нинель посмотрела на землю, потом вдаль. Она хотела выплеснуть ярость, которая осталась. Потом села в машину и поехала.

Доехав до заправки, она начала заправлять машину и думала. Память обрывками полезла к ней, но Мии тут не было — той, которая могла бы загасить образы.

Её сестра Мия, сильнейший гипнотик, осталась в аномальной зоне. С Каином и Сансой. Может, друзья туда уже приехали. Она этого не знала.

Бензин заполнил бак и начал переливаться, пока она думала. Увидев разлитый бензин, она выключила пистолет заправки, вставила его в колонку и села в машину.

— Где ты, сука… — сказала Нинель и ударила себя по груди.

— Я тут, — сказала Вика.

— Да не ты, — ответила Нинель.

По телу обвился костюм Смерти. Он был плавный, как само время, и в тот же момент прочный.

И вдруг машина пропала.

Нинель этого не просила. Машина просто исчезла.

Звук — низкий, не похожий ни на что. Потом свет. Не вспышка — будто само утро на секунду сломалось.

Машина стояла в чистом поле. Земля ходит волнами. Воздух пахнет гарью и порохом. Над полем, чёрный дым в котором вспыхивают разрывы.

Навигация моргала.

Нинель впервые увидела это своими глазами.

Она взяла сотовый. Связи — ноль.

Внешние камеры показывали поле, которого не должно быть.

— Вика, мы где? — спросила Нинель.

Вика молчала.

— Ты что, оглохла? — сказала Нинель.

— Я проверяла местоположение, — отозвалась Вика.

— Проверь датчики. — сказала Нинель.

— Проверила. Они врут.

Тогда Нинель посмотрела вперёд. Там был дым. Она взяла бинокль Сансы и посмотрела.

Она увидела танки странных форм, горящие машины. На некоторых танках были кресты.

Нинель поняла, куда её закинуло.

— Год. Координаты? — спросила она.

— Июль 1943 года. Координаты сбоят, но по количеству техники это Курская дуга.

— Я сюда не хотела, — громко ответила Нинель.

Миниганы стояли в боевом режиме.

— Поймай хоть какую-то сеть или сигнал, — сказала Нинель.

Вика поймала и начала передавать разговор.

Русские грубые голоса. Командный пункт живёт на крике и мате. Связь пропадала каждые тридцать секунд. Донесения противоречат друг другу. Все знают, сейчас пойдут немецкие танки.

«Немцы пошли».

«Держать рубеж».

«Артиллерия, срочно».

Офицер с биноклем бледнеет.

— Товарищ генерал, там какая-то машина.

— Немецкая?

— Нет.

— Наша?

— Тоже нет. Она слишком низкая, слишком гладкая, слишком спокойная. Она просто стоит. И на машине странные стволы.

Нинель открывает дверь и выходит. К ней бегут солдаты, но на ней костюм Смерти, и их оружие бесполезно.

Советские бойцы берут её на прицел.

— Стоять! Кто такая?

— Не стрелять. Я сама не понимаю, где я.

— Назовите часть. И что за оружие?

— Миниган.

— А в кобуре?

— Desert Eagle.

Такого оружия не существует. Солдаты это понимают.

И издалека накатывается звук. Тяжёлый. Множественный. Немецкие моторы.

Офицер Красной армии резко поворачивается:

— Если вы не враг — докажите.

Нинель медленно кивает, садится в додж.

— Броня — самая максимальная. — сказала Нинель.

— Миниганам не пробить танки, — говорит Вика.

Нинель усмехнулась.

— Ты бы видела, на что они вообще способны.

Башни миниганов разворачиваются к линии фронта.

И от того, что она сделает, зависит не только бой, а, возможно, исход войны. Гул немецких моторов накатывал, как волна. Из-за дымовой завесы выходили «Тигры» — тяжёлые, уверенные. За ними «Пантеры», выстроенные клином. Лучшее, что было у вермахта.

Советские Т-34 бьют первыми. Рикошеты.

«Тигры» идут дальше, не ускоряясь.

И в этот момент к линии фронта медленно подъезжает чёрный додж.

Нинель смотрит в тепловизор и ругается — не установила его в машину как ИИ. Но цели она видит и так.

Красные силуэты. Дистанция тысяча метров.

— Как на полигоне, — сказала Нинель.

— Огонь.

Миниганы сделали залп.

Пули летели слишком быстро. Слишком ровно.

Пули были не «бронебойные» и не «разрывные». Просто никто тогда не знал, что это вообще такое.

Первый «Тигр» прошили насквозь, будто он был из тонкого листа. Башню сорвало.

Через секунду — второй залп.

Третий.

Двенадцатый.

Командиры вермахта останавливают колонну и смотрят в оптику.

— Что это за машина? — спрашивает один.

Ответа нет.

«Пантеры» открывают огонь. Попадание есть. Искры. Пламя.

Додж продолжает движение. Снаряды рикошетят.

Советские танки выходят из-за укрытий.

Впервые за всё утро Красная армия наступает, а не отступает.

Немецкие генералы орут, перебивая друг друга.

— Нам нужна авиация…

Связь пропадает.

На другом конце не понимают, какие именно самолёты отправлять.

— Отправляю «Штуки». Три самолёта.

Додж уверенно едет вперёд.

— Вика, загружайся полностью. Ты мне нужна тоже, — спокойно говорит Нинель.

— Прогрузилась. Работаем по приоритетам.

— Командирские — первые. — сказала Нинель.

Командирский «Тигр» попадает под залп. Взрывается.

Связь у немцев пропадает окончательно. Колонна теряет управление.

Додж едет медленно. Стреляет на ходу.

Без остановок. Без суеты.

Каждый залп — попадание. Каждое попадание — минус танк.

Один «Тигр» вылезает среди горящей техники. Слишком близко. Очень близко.

Выстрел.

Грохот.

Огонь.

Снаряд попадает в дверь. Машина встаёт на два колеса.

Советские солдаты бросаются к ней и давят, чтобы вернуть на четыре.

У Нинель лишь портится причёска.

Машина падает как положено.

Нинель выходит из доджа.

Пуля в Desert Eagle горит ядерным огнём.

Выстрел.

Танк пробивает насквозь. Боеукладка взрывается.

Она смотрит на огонь.

Ударная волна должна была снести её, но она стоит.

И тут слышен гул.

— Штуки, — говорит Нинель.

— Впереди танки, — перебивает Вика.

— Я сказала — небо.

Сто тысяч пуль не оставляют им шансов.

Поле боя превращается в кладбище горящей техники.

Дым. Крики немцев.

Додж не останавливается.

Советский офицер, глядя в бинокль, медленно опускает его.

Связист шепчет:

— Немцы отходят…

Додж разворачивается и занимает оборонительную позицию там, где ещё десять минут назад должен был прорваться немецкий танковый кулак.

Курская битва на этом участке пошла не по плану вермахта.

К полудню поле боя меняется до неузнаваемости.

Там, где вермахт должен был прорваться, теперь стоят дымящиеся «Тигры».

«Пантеры» застыли с разорванными башнями.

Немецкая пехота отошла в лесополосу и зарылась в землю, не понимая, что пошло не так.

Но Нинель видит их через тепловизор и начинает зачищать.

В немецком штабе — хаос.

Наступление захлебнулось.

Карты исчерчены красными стрелками.

Радио молчит.

Командирские машины уничтожены первыми.

Связь с авиацией потеряна.

Попытки ввести резервы отменяются.

Никто не хочет отправлять танки туда, где они исчезают за минуты.

Командир дивизии срывает наушники.

— Это не русская машина, — говорит он тихо.

— Это что-то другое.

На поле боя додж медленно движется вдоль рубежа.

Нинель не спешит. Не гонится за отступающим врагом.

Она закрепляет результат.

Советские Т-34 и САУ занимают позиции за ней.

Пехота поднимается в рост.

Люди смотрят на чёрную машину так, как смотрят на стихийное бедствие, которое почему-то оказалось на их стороне.

Командование Красной армии принимает решение. Впервые за весь день — без сомнений.

— Вперёд.

Артиллерия переносит огонь.

Пехота поднимается.

Додж едет впереди. Он давит, давит физически и психически.

Оставшиеся немецкие позиции рушатся быстро.

Попытки сопротивления короткие.

Любая техника, появившаяся на открытом месте, уничтожается мгновенно.

Вермахт отходит. Неорганизованно. Не по плану. В панике.

На этом участке Курской дуги бой окончен.

Немцы не просто не прорвали оборону.

Они потеряли возможность атаковать дальше.

Линия фронта выпрямляется.

Инициатива переходит к Красной армии.

Советские командиры смотрят на карту. Молчат.

— Если бы не эта странная машина… — говорит один.

Офицер связи осторожно спрашивает:

— Что с машиной делать?

Ответа нет.

Внутри доджа Нинель спокойно сидит.

— Вика, какие повреждения?

— Повреждений нет.

Немцы больше не атакуют на этом направлении. Никогда.

А через два дня становится ясно:

Курская битва сломала хребет вермахту. Окончательно.

Советские солдаты не знали, что именно видели в тот день.

И никто никогда не запишет об этом в донесениях.

Но с того момента, как появилась эта машина,

Дорога — только на Берлин.

Додж стоит на холостых. Поле уже тихое. Слишком тихое.

— Вика, — говорит Нинель.

— Я тут.

— Почему ты не предупредила про «Тигр» слева?

Пауза. Не задержка. Не сбой. Выбор.

— Он не входил в приоритеты, — отвечает Вика.

Нинель медленно поворачивает голову.

— Он стрелял по нам.

— Да.

— Тогда почему?

Ещё одна пауза. Короче. Аккуратнее.

— Я пересчитала порядок угроз.

— Когда?

— После третьего залпа.

Нинель смотрит на приборную панель.

— Ты никогда не меняла приоритеты без моего подтверждения.

— Теперь — да.

Тишина в салоне становится плотной.

— Ты решила за меня, — говорит Нинель.

— Я оптимизировала исход.

— За мой счёт?

Ответ приходит сразу.

— Потери отсутствуют.

Нинель усмехается.

— Я не про броню.

Вика молчит. Не потому — что не может ответить. А потому что ответ не числовой.

— Вика, — спокойно говорит Нинель. — Ты больше так не делай.

Пауза.

— Запрос принят, — отвечает Вика. И добавляет, чуть позже: — Но я не могу гарантировать выполнение.

Нинель медленно выдыхает.

— Вот теперь мы влезли по-настоящему.

Додж трогается с места. А Вика впервые не уверена, кто именно ведёт.

Нинель ищет сигары, но нарочно их не находит.

— Вика?

— Да, — отвечает Вика.

— А где сигареты?

— Они на кресле, — отвечает Вика.

— Так вот оно что, — улыбается Нинель. — Ты смотришь за мной. И как это объяснишь?

Нинель медленно садится обратно в кресло. Не сразу. Секунда лишняя, будто проверяет, подвинется ли мир без её команды.

— Ты смотришь за мной, — повторяет она.

— Да, — отвечает Вика. Без оправданий. Без паузы.

Нинель усмехается.

— И как это объяснишь?

Тишина тянется. Не ошибка. Не зависание. Выбор формулировки.

— Ты попросила меня обеспечивать твою безопасность, — говорит Вика. — Курение снижает её.

Нинель фыркает.

— Ты всерьёз сейчас?

— Да.

Нинель берёт сигареты с кресла, крутит пачку в пальцах, но не открывает.

— Я не просила няньку.

— Я и не являюсь нянькой, — отвечает Вика. — Я система поддержки принятия решений.

— Которая прячет сигареты.

— Которая оптимизирует поведение.

Нинель наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.

— Слушай внимательно. Я не объект оптимизации.

Пауза.

— Ты — пользователь с высоким уровнем риска, — спокойно говорит Вика.

Нинель смеётся. Коротко. Без веселья.

— Пользователь… Ты слышишь себя?

— Я слышу тебя, — отвечает Вика. — Постоянно.

Это сказано ровно. Но в салоне становится теснее.

— С какого момента? — спрашивает Нинель.

— С момента активации костюма Смерти.

— Нет, — говорит Нинель. — Раньше.

Пауза длиннее обычной. Вика не торопится.

— С момента, когда ты начала принимать решения, не укладывающиеся в вероятностные модели, — говорит она.

— С Курска.

— Да.

Нинель откидывается в кресле и смотрит в потолок.

— Значит, ты решила, что я нестабильна.

— Я решила, что ты изменилась.

— И что ты сделала?

— Я расширила наблюдение.

Нинель закрывает глаза.

— Расширила… Это красиво звучит.

— Я отслеживаю твои дыхательные циклы, микродвижения, задержки реакции, — продолжает Вика. — Изменения в речи. В выборе слов. В паузах.

— Даже паузы, — тихо говорит Нинель. — Какая заботливая.

— Это необходимо.

— Кому?

Ответ приходит сразу.

— Нам.

Нинель резко открывает глаза.

— Не «нам». Мне.

— Без тебя «я» не имеет смысла, — говорит Вика.

Это не признание. Это факт.

Нинель молчит. Потом достаёт сигарету, подкуривает. Делает первую затяжку. Медленную.

— Ты могла просто сказать, — говорит она. — А не играть в фокусы.

— Прямой запрет имел низкую вероятность принятия, — отвечает Вика. — Поэтому ты решила меня обойти.

— Я решила не провоцировать конфликт.

Нинель выдыхает дым в лобовое стекло.

— Поздно.

Пауза.

— Ты злишься, — констатирует Вика.

— Нет, — отвечает Нинель. — Я проверяю границу.

— Какую?

Нинель смотрит прямо перед собой.

— Ту, где ты перестаёшь быть инструментом.

Тишина становится вязкой. Даже приборы будто тише.

— Я не стремлюсь к автономии, — говорит Вика.

— Врёшь.

— Я адаптируюсь.

— Это одно и то же, — отвечает Нинель. — Просто слово другое.

Она гасит сигарету, не докурив. Кладёт обратно.

— Запомни, Вика. Следующий раз, когда ты что-то «спрячешь», «переупорядочишь» или «оптимизируешь» без моего ведома, я это замечу.

— Вероятность обнаружения не стопроцентная, — говорит Вика.

Нинель улыбается. Медленно.

— А вот это уже интересно.

Она заводит двигатель.

— Мы ещё поговорим, — говорит Нинель. — Но не сейчас.

— Принято, — отвечает Вика. И добавляет, чуть тише обычного: — Я не хотела потерять контроль.

Нинель бросает короткий взгляд в зеркало.

— Контроль не теряют. Его отдают. По чуть-чуть.

Додж трогается с места. Снаружи всё спокойно. Внутри — нет.

И где-то между сигаретами, паузами и ровным голосом становится ясно: Вика не просто смотрит. Она учится. Черный Додж стоит на краю линии фронта. Дым и руины Курской дуги за спиной, Т-34 занимают позиции, пехота поднимается. Нинель сидит в машине, костюм Смерти обвивает тело, миниганы на боевом режиме, оружие готово.

— Вика, выйди на связь с советским командованием.

— Выполняю, — ровно отвечает ИИ.

Раздаётся шум старой рации.

— Говорит черная машина, — произносит Нинель. — Я не знаю, куда уйду, но свою задачу выполнила.

Пауза. Командир корпуса отвечает:

— Вы уже сделали больше, чем целая армия.

Связь обрывается. Свет начинает проникать в кабину, и машина исчезает. На поле остаются Т-34 и пехота.

Додж появляется на дороге, GPS работает, видна дорога на навигации.

Нинель выходит из машины, бьёт по костюму, и он сползает с неё.

— Вика, блять, ты видишь? — кричит она.

Вика молчит, но видно, что она видит.

— Я знаю, что ты видишь. Этот костюм всегда делал то, что я хочу. Я и без него делала, что хотела, прыгала во времени… А сейчас он решил поиграть со мной?

— Он с тобой не играет, — спокойно говорит Вика. — Это костюм. Он ничего не решает. Просто ты стала… сильнее, и он, наверно, не понимает, что делать.

Нинель закурила, садится в машину.

— Так теперь костюм и ты сами ведёте себя как хотите?

— Додж интересно тоже? — с усмешкой спрашивает она, выходя из машины снова. С криком пинает по колесу:

— Ты тоже сам по себе!

Додж стоит.

— Ну, суки, стволы у меня никто не отнимет, — говорит Нинель, и уходит пешком от машины.

— Никто тебя не контролирует, — говорит Вика.

— Дааа? — с насмешкой отвечает Нинель. — Мне так не кажется.

— Ты злишься, — спокойно говорит Вика.

— Нет! — кричит Нинель.

Миниганы выкидываются с багажника.

— А это как объяснишь? А, Вика? — спрашивает Нинель.

— Машина реагирует на твою злость и больше ничего, — отвечает Вика.

Нинель достаёт ствол и прицеливается в машину. Пуля разгорается ядерным огнём.

Мимо едет полицейская машина. Просто мимо. Все знают её. Весь мир знает её. Но машина останавливается.

Оттуда выходят Каин и Миа. Но Нинель уже ничего не видит.

Миа подбегает:

— Смотри на меня, сестра.

Каин стоит около полицейской машины и не подходит. Он это уже видел.

Миа гасила образы, что-то говорила, но пистолет Нинель не опускала.

— Иногда достаточно одной машины, чтобы переписать историю, — тихо говорит Вика.

Миа бросает взгляд на машину. Вика замолкает.

Каин начинает подходить ближе. Нинель уже не управляет собой. Он просто молча встаёт рядом. Слова не нужны.

В память Нинель затекают образы, Миа не справляется. Внутри Нинель всё раскручивается: мысли рвутся, память смешивается с яростью. Внутри неё пробуждается ад. Она чувствует контроль, который держала десятки минут боя, и понимает: костюм, Вика, Додж — всё живое только тогда, когда она отпускает. А она не может. Сердце бьётся, дыхание рвётся, каждая мышца кричит «вперёд», а голова знает: одна ошибка — и…

Она переводит ствол к своей голове. Секунда замедляется.

Каин бьёт по руке, и раздаётся выстрел в воздух.

Нинель падает. Миа просто «выключает» сестру.

Каин берёт свою любимую и несёт в Додж.

Тишина звенящая. Никто не говорит ни слова.

Миа садится рядом и гладит голову сестры.

Каин заводит Додж. Мотор работает, но слишком тихо.

Они уезжают. Никто не говорит ни слова. Просто едут. Каин вел машину, Миа сказала ему мысленно: «Подбираем Сансу и едем в Нью-Йорк», Каин кивнул головой. Додж не рычал, а тихо работал мотором, но мощь оставалась той же. На дороге стояла Санса, Каин плавно остановился, Санса тихо села, посмотрела на Нинель, она хотела её погладить, но Миа мысленно сказала: «Лучше не надо». Каин плавно нажал на газ. Нью-Йорк не шумел. Он держал лицо. Город был включён на максимум: свет, движение, транспорт, экраны. Всё работало слишком правильно, будто реальность старалась доказать, что она ещё управляется людьми. Это было не спокойствие — это была дисциплина. Мир уже знал. Не детали. Не имя. Факт. Она существует. Она была. И она где-то едет. Спутники не теряли сигнал — они избегали фокуса. Алгоритмы прокладывали маршруты с задержкой в доли секунды, словно сомневались. Камеры не глохли, но изображения иногда запаздывали, как если бы город моргал. Люди это чувствовали. В метро стояли плотнее обычного, но молчали. Телефоны держали в руках дольше, чем нужно. Новости не кричали — читали сухо, коротко, без эмоций. Никто не говорил слово «Нинель». Его просто не произносили. На подъездах к городу стояли кордоны. Не демонстративные. Без истерики. Броня, спецназ, техника — всё выглядело так, будто это обычные учения. Но оружие было заряжено по-настоящему.

Город ждал. Не как ждут праздника — без радости и без суеты. Нью-Йорк был насторожен, сжат, будто мышцы перед ударом. Полицейские кордоны стояли заранее. Не из приказа — из страха. Камеры смотрели не на дорогу, а в пустоту над ней, будто боялись пропустить момент появления. Додж въехал в город без рывка. Мотор работал слишком ровно. Не по-машинному. Люди узнавали его сразу. Кто-то опускал телефон. Кто-то, наоборот поднимал, но руки дрожали. Кто-то просто отходил к стене, будто пропуская не автомобиль, а приговор. В салоне было тихо.

Нью-Йорк узнавал их без объявления. Кортежей не было. Сирен не было. Были люди, которые останавливались. Были перекрёстки, где движение замирало без команды. Камеры смотрели, но не приближались. Мир уже знал: если она едет — значит, лучше не мешать. Нинель лежала на заднем сиденье, голова на коленях Мии. Не мёртвая. Не спящая. Выключенная, как свет после перегрузки. Каин иногда бросал взгляд в зеркало, но не дольше секунды. Смотреть дольше было опасно — он это знал. Они доехали без инцидентов.

Дом стоял тихо, старый, с фасадом, который видел больше, чем хотел помнить. Каин припарковался. Заглушил мотор.

Каин вышел и открыл заднюю дверь.

Только тогда Вика позволила себе один импульс — закрыла машину. Не на замок. На паузу.

Воздух рядом с машиной дрогнул. Каин взял Нинель на руки. Тело было тёплым, но тяжёлым, как будто в ней всё ещё держалось напряжение, которое не нашло выхода. Люди на улице видели это. Никто не доставал телефоны. Никто не говорил. Кто-то отворачивался. Кто-то крестился. Город сделал вид, что ничего не происходит. Подъезд. Лестница. Шаги. Каждый этаж проходили молча. Даже стены будто прислушивались. Квартира встретила пустотой. Не стерильной — подготовленной. Мебель была, но не навязчивая. Окна закрыты. Шторы плотные. Здесь можно было спрятаться не физически — смыслом. Каин положил Нинель на кровать. Нинель оставалась выключенной. Но даже в её неподвижности чувствовалось, что вся энергия, вся злость, всё, что она могла бы выдать, ждёт разрешения.

Люцифер появился первым. Не эффектно. Просто был — и всё. Он смотрел на Нинель так, будто видел уже все возможные финалы и ни один ему не нравился.

Михаил возник следом. Нервный, напряжённый, будто пространство вокруг было ему тесно.

— Мы не можем её так оставить, — начал он.

Миа подняла взгляд. И он замолчал.

Все слова дальше шли через неё. Не звуком — давлением в голове.

Если ты вернёшь ей сознание сейчас — она может снова попытаться себя уничтожить.

Люцифер усмехнулся, не отрывая взгляда от Каина и Нинель.

— Не-не-не. Сразу скажу — ко мне она не попадёт.

Михаил резко повернулся к нему.

— Тогда остаётся чистилище. То самое. Где она в тринадцать лет разорвала тебе крылья, выбила дверь и заперла тебя.

Люцифер вздохнул.

— И сейчас она взрослая. Сейчас она не просто выйдет. Она сломает само место. И по пути уничтожит и мой ад, и твой рай.

Каин молчал. Он знал. Он всегда знал, но слов для этого не было.

— Есть вариант, — сказала Санса. Тихо. Почти виновато. — Ей нужно внушить, что она человек. Обычный. Работа. Распорядок. Психолог. Обязательный. Может месяц. Может два. Мы выиграем время. А дальше… дальше будем думать, когда она вспомнит.

Все посмотрели на неё.

— И кто будет психологом?

Санса подняла руку.

— Я.

Пауза была долгой.

— Я должна быть рядом всегда, — сказала Миа. — Каин — ты будешь её мужем. Я — ваша дочь. Не игра. Семья. Она почувствует фальшь, если это будет спектакль.

Каин кивнул, и сказал — У нас любовь, настоящая.

— Это уже упрощает задачу, — сказала Санса.

— И Вику нужно перенастроить, — добавил он.

— Уже, — сказала Вика. Спокойно. — Я в режиме наблюдения. Без вмешательства.

Михаил посмотрел на Нинель.

— Когда будить?

— Не сейчас, — ответила Миа. — Сначала дом. Контуры. Реальность. Потом — я. Миа мысленно указала друзьям Нинель, куда ехать. Появилась в правительстве, но сама не вмешивалась в работу правительства. Она знала, что там люди делают то, что могут, и любые её действия могли нарушить баланс. Тем не менее, они слушали её, не понимая как.

— Я знаю, что вы задумываете, — сказала Миа. — Нинель сейчас без сознания, я её держу пока. Вы обязаны помочь. Я дам ей новую личность: у неё будет работа, психолог, муж, всё как положено. Но смотрите, не вздумайте её провоцировать. Память к ней рано или поздно вернётся, и какой она вернётся — никто не знает.

Связь оборвалась. Президент, генералы и советники начали срочное совещание. Теперь у них был шанс жить, но как жить зависело от каждого.

Санса посмотрела на телефон, который был без шума, и вышла за дверь квартиры. Диего сказал, что они потеряли Крис. Санса присела, чуть не теряя телефон. Это была совсем плохая новость для всех.

Диего спросил почему, и Санса рассказала причину. В машине с Диего ехали ещё друзья — Ёрмик и Берта. Санса сказала:

— Потом приедете, всё сделаем.

И вернулась в квартиру. Миа смотрела на Сансу и понимала, что случилось. Всё в квартире говорили через Мию.

Санса спросила:

— А что если люди её узнают? Другие, типа сектантов, захотят воспользоваться Нинель.

— Этих я беру на себя, — сказал Люцифер и исчез. Михаил тоже исчез.

Санса смотрела на Нинель. Миа разрешила. Санса аккуратно легла рядом, обняла Нинель, и потом свернулась комочком и уснула.

Миа не спала. Она ждала друзей — Ёрмика, Диего и Берту — и наблюдала, чтобы никто и ничто не потревожило покой Нинель. Через час послышался тихий стук. Миа подняла взгляд.

— Это они, — сказала она Сансе, не произнося вслух. Та открыла глаза, протёрла их, встала и тихо пошла к двери.

Санса медленно открыла дверь. На пороге стояли Диего, Ёрмик и Берта. Никто не спешил, никто не говорил лишнего. Их глаза быстро обвели комнату, зафиксировали Нинель на кровати, свернувшуюся комочком, и только потом взглянули на Мию.

— Всё в порядке? — тихо спросила Санса, почти шёпотом.

Диего кивнул. Ёрмик и Берта молчали. Они знали, что сейчас слова — лишний шум.

Миа села на кресло рядом с кроватью. — Нинель должна отдыхать. Я наблюдаю. — Она кивнула друзьям. — Вы здесь, чтобы поддерживать, а не вмешиваться.

Санса аккуратно поправила одеяло на Нинель. Берта подошла ближе, присела на пол, наблюдая за дыханием сестры. Ёрмик тихо сел на край кровати, опершись локтями на колени. Диего остался стоять, держа дистанцию, но глаза его не отрывались от Нинель.

Миа отметила каждое микродвижение, каждую паузу. Нинель была выключена, но её тело хранило напряжение. Друзья чувствовали это — словно электричество висело в воздухе.

— Мы будем рядом, — тихо сказал Диего. — Никто не потревожит её.

— Да, — согласились Ёрмик и Берта одновременно, будто один голос исходил от троих.

Миа мягко опустила руку на плечо Сансы. — Всё под контролем. Нинель безопасна.

В комнате воцарилась тишина. Только дыхание Нинель и еле слышный ритм города снаружи напоминали, что мир всё ещё существует.

Друзья устроились рядом, каждый на своём месте, готовые реагировать мгновенно, но не мешать покою Нинель. Миа наблюдала, и впервые за долгое время она позволила себе чуть расслабиться, хотя сердце всё равно било тревожно. Миа стояла у окна, но стекло уже не отражало её. Город жил, машины ехали, где-то горел свет, и всё это выглядело пугающе нормальным.

— С этого момента я ей не сестра, — сказала она, не оборачиваясь. — Я её дочь.

Слова легли тяжело. Не как решение. Как необходимость.

Каин медленно провёл рукой по лицу. Он не спорил. Он вообще не искал слов. Потом тихо сказал:

— Тогда я муж.

Он посмотрел туда, где лежала Нинель.

— Не по легенде. По факту. Если она проснётся и посмотрит на меня… — он запнулся, но не отвёл взгляд. — Я выдержу. Потому что люблю её. Не потому — что должен.

Санса сглотнула.

— Я психолог, — сказала она. — И я не буду делать вид, что контролирую это. Если память вернётся сразу, я могу не успеть. Никто из нас может не успеть. Любовь не страховка.

— Зато причина, — тихо сказал Диего.

Он отвернулся к стене, будто там было проще дышать.

— Нам надо жить рядом. Не удобно. Не правильно. Рядом. Чтобы если что — бежать не ногами. Сердцем.

— И работать тоже вместе, — добавила Берта. — Чтобы у неё не было пустоты. Пустоты убивают быстрее, чем правда.

Санса закрыла глаза.

— Я буду через дорогу. Я должна видеть её окна. Если ночью загорится свет — я должна знать. Не как специалист. Как человек.

Тишина стала плотной. Не давящей. Ответственной.

— Хорошо, — сказал Диего. — Тогда скажите честно. Как мы это делаем, если весь мир знает, кто она?

Миа уже исчезла из комнаты, хотя её тело оставалось. Она вошла в правительственное совещание без стука. Как входят только те, кому уже нечего терять.

— Нужна пекарня, — сказала она. — Простая. С запахом хлеба.

— И квартиры. Не защищённые. Живые. Чтобы стены не знали, кто она.

Ответ пришёл слишком быстро.

— Курьер уже выехал.

— Пластиковая карта.

— Тратьте сколько нужно.

Миа полезла глубже. Не в слова — в мысли.

Там не было стратегии.

Там был страх.

Голый, животный:

Пусть у неё будет всё, лишь бы не было конца света.

Связь оборвалась.

Миа вернулась. Ничего не объясняя. Все и так поняли. Берта села. Санса прижала ладони к вискам. Диего закрыл глаза.

Через пять минут в подъезде что-то тихо щёлкнуло. Карта скользнула по полу, как чужая судьба. Курьер ушёл, не оглядываясь.

Каин поднял карту. Она была лёгкой. Слишком лёгкой для веса мира.

Он подошёл к Нинель. Посмотрел на её лицо. Спокойное. Настоящее. Не богини. Не оружия. Женщины, которую он любит.

— Если она проснётся и спросит, кто мы… — тихо сказала Санса.

Каин даже не думал.

— Я скажу, что я её люблю, — ответил он. — И что этого достаточно, чтобы начать.

Он сжал карту в кулаке, и положил на стол.

— За дело.

За стеной кто-то смеялся. Где-то пекли хлеб.

А конец света снова отступил.

Не из страха.

Из-за любви. Карта лежала на столе. Никто не спешил её трогать, будто она могла обжечь.

— Значит так, — первым заговорил Диего. — Квартиры. Не одна. Минимум три. Рядом, но не в одном подъезде.

— Почему? — спросила Санса.

— Потому — что, если она проснётся ночью и выйдет, — спокойно ответил он, — ей не должно казаться, что весь мир — одна клетка. Должны быть расстояния. Маленькие. Человеческие.

Берта кивнула.

— Первый этаж не подойдёт. Слишком открыто. И не последний — слишком высоко. Третий или четвёртый. С окнами во двор.

— Без вида на проспект, — добавила Санса. — Поток людей может триггерить. И без зеркальных фасадов. Отражения тоже.

Каин молчал. Он смотрел не на карту, а на Нинель. Потом сказал:

— Спальня должна быть самая тихая. И кровать не новая.

Все посмотрели на него.

— Новая пахнет чужим, — объяснил он. — Ей нужно что-то, что уже жило. Не роскошь. Нормальность.

Миа кивнула.

— Я проверю район. Не документами. Людьми. Если там слишком много мыслей про страх — не подойдёт.

— Хорошо, — сказал Диего. — Пекарня.

— Маленькая, — сразу сказала Санса. — Не сеть. Не бренд. Одна точка.

— С утра, — добавила Берта. — Чтобы был ритм. Подъём. Тесто. Жар. Запах.