Kitabı oxu: «Всегда подавать холодным»

Макс Гаврилов
Всегда подавать холодным

Серия «Граф Извольский. Сыщик его превосходительства»

© Гаврилов М.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Мой дед был удивительным человеком. Он родился под грохот союзнических пушек недалеко от отчаянно сражающегося Севастополя. Родился за два дня до гибели своего отца, капитана второго ранга Извольского. Шел тысяча восемьсот пятьдесят пятый год, год мужества и унижения русской армии, год смертельных для самолюбия императора Николая ударов, от которых он так и не смог оправиться.

А дед выжил. Несмотря на голод военных лагерей, по которым скиталась за мужем моя прабабка, антисанитарию обозных кибиток, невыносимую, удушливую жару и запах гниющих ран, исходивший от расположенных повсюду полевых госпиталей. Они с матерью вернулись в Петербург, и воспитанием моего деда занялся… его дед. Это был семидесятилетний действительный статский советник, его сиятельство граф Андрей Васильевич Извольский. Живых свидетелей, способных хоть что-то рассказать об этом человеке, естественно, не осталось, но в нашей семье сохранились кое-какие намертво впечатавшиеся в мою голову легенды. Всю свою жизнь мой далекий предок занимался сыском. Его служба началась еще до войны с Наполеоном, и, по слухам, передававшимся из поколения в поколение, он имел отношение к самым знаковым и запутанным делам того времени. К несчастью, характер графа Андрея на склоне лет стал властным и жестким, а поскольку он был одержим идеей уголовного сыска в империи, то всегда мечтал видеть сына служащим Фемиды. Когда же молодой Извольский выбрал военную службу на флоте, а не гражданскую профессию юриста, старый граф окончательно перестал с ним общаться. Он сделался замкнутым и раздражительным, как все деятельные, но не ко времени состарившиеся люди, и вскоре вышел в отставку. А потом была Крымская война. Граф Андрей тяжело перенес гибель единственного сына в осажденном Севастополе, но недавно родившийся ребенок добавил в жизнь статского советника свежую струю. Старый граф взял внука (моего деда) и невестку на попечение, нанял гувернера для мальчика и ревностно следил за его воспитанием.

Павел рос в огромном особняке на Гороховой улице, недалеко от дома, где спустя полвека будет жить Распутин. Мне, человеку конца двадцатого столетия, это представляется поразительным! Детство моего деда прошло на набережной Екатерининского канала, где он с розовыми от мороза щечками гулял со старым графом. Вот они проходят мимо Казанского собора, и маленький Павлуша Извольский считает колонны, смешно тыча пальчиком в воздух. Вот они пересекают Невский, городовой почтительно вытягивается во фрунт, а мальчик смотрит голубыми чистыми глазами на серое небо Петербурга. Их идиллия закончится, когда Павлу исполнится девятнадцать. Как и много лет назад, старый граф просчитался: дед решил пойти по стопам своего отца и стать военным. И снова… злоба, неприятие и разрыв. Дело дошло до того, что граф Андрей уехал жить в Швейцарию, но через год умер. Мама рассказывала, что никаких денег он после себя не оставил: то ли швейцарцы все разворовали, то ли обида его была так сильна, что он не захотел оставить внуку денег. Впрочем, Павлу остался графский титул, особняк на Гороховой улице и чувство вины перед своим дедом. Они больше никогда не увидятся, поручик Извольский отправится в полк, и смерть графа Андрея в далекой Швейцарии застанет его на Кавказе.

Я часто гуляю вдоль канала Грибоедова, бывшего Екатерининского канала, и едва уловимые тени прошлого преследуют меня. Холодное мартовское утро. Сани, в которых едет царь. После нескольких покушений его охраняют. Рядом верховой казачий разъезд. Вот они приближаются к мосту, вокруг много людей. Они приветствуют царя. Взрыв! Оглушенный казак-возница сидит на грязном снегу, вокруг крики, стоны раненых. Царь жив! Он медленно и как-то отстраненно бредет по тротуару… Его уговаривают уехать, но он медлит… Бредет неверными шагами вдоль парапета… Вот от толпы отделяется еще человек… Снова взрыв!

Смерть императора потрясла всю Россию. И совершенно непостижимым образом повернула жизнь нашей семьи. Моя бабка была назначена фрейлиной при новой императрице, а Павел Извольский, уже ротмистр лейб-гвардии Преображенского полка, – адъютантом при дворе великого князя.

Они обвенчаются спустя полгода. Будут очень счастливы в браке, бабка родит шестерых детей, здесь, в Петербурге, появится на свет и самый младший из них – мой отец, Василий Извольский.

Дед участвовал в трех войнах, брал Плевну, пережил крах русской армии в Русско-японскую и окончил службу в штабе генерала Брусилова в четырнадцатом. Революцию он встретил будучи генералом в отставке. Мама рассказывала, как во время жуткого голода девятнадцатого года бывший генерал-лейтенант, кавалер ордена Святого Владимира, георгиевский кавалер, его сиятельство граф Павел Извольский выменивал на хлеб и картошку драгоценности жены, бывшей фрейлины Ее Императорского Величества Марии Федоровны…

Дед ненавидел новые порядки, но отчего-то с пониманием относился к революции. Никогда не думал об эмиграции. Даже в самые тяжелые годы бывший граф заявлял: «Корабль, безусловно, тонет. Но я не крыса, я член команды». Уж не знаю, как так вышло, но большевики его не тронули. Впрочем, дед оставался русским солдатом до самой смерти, он добровольно отдал старый особняк под военный госпиталь, добившись лишь, чтобы ему с семьей оставили три комнаты, и до конца своей блистательной жизни читал лекции в Артиллерийской академии РККА. Он умер от чахотки в двадцать шестом, прожив длинную, наполненную событиями жизнь. В тот день шел дождь, и крупные капли скатывались по стеклу, казалось, что плакал сам Петроград… Как плакал в тот день по отцу и старший лейтенант Василий Извольский.

У меня сохранились его довоенные фотокарточки. На одной из них выпускники той самой Академии, где преподавал дед… Отец смотрит на меня черно-белыми глазами, полными достоинства. Умное лицо, так выделяющее его из массы простодушных крестьянских лиц… Гены лейб-гвардии и былое величие сословия… По рассказам мамы, все двадцатые и половину тридцатых они скитались по гарнизонам. Первая дочь, моя сестра, умерла от полиомиелита в Туркестане. А потом был Халхин-Гол и Финская… Нападение Германии на СССР застало их в Ленинграде.

Уж не знаю, гримаса ли это судьбы или божий замысел, но войны огромной страны прокатились по нашей семье и проредили ее с разницей в сотню лет. И вновь все повторилось. Я пришел в этот мир ровно в тот день, когда мой отец, гвардии майор Извольский, был убит снайпером где-то под Ржевом.

Мне семьдесят шесть. Больше половины своей жизни я отгонял от себя прошлое. Я, потомок графского рода, столетиями служившего империи, стыдился… Стыдился того, чем должен был дорожить и гордиться. Как же я жалел об этом теперь! Я жалел, что так мало сумел спросить у матери. Как много я должен был спросить!

Неделю назад ко мне приехал незнакомый человек. Он оказался сотрудником старейшего банка Швейцарии. С его приходом история моего дальнего предка, графа Андрея Извольского, получила новый, очень неожиданный поворот…

В 1874 году, незадолго до смерти, граф открыл в банке счет и положил на него все свои деньги. В тот же день он выкупил банковскую ячейку, в которой разместил некие ценности. По условиям договора оплата ячейки снималась с его счета. Я не знаю, что планировал мой предок, но то ли смерть пришла к нему неожиданно, то ли это был жест какой-то злой мести моему деду, но только о существовании счета и ячейки не знал никто. Шли годы и десятилетия, банк исправно снимал свои барыши, но теперь, спустя почти полтора столетия, деньги на счете закончились. Банк сделал международный запрос в российское министерство внутренних дел о ныне живых наследниках графа и получил ответ, что Извольский Николай Васильевич, то есть я, является единственным прямым родственником, а стало быть, и наследником графа Андрея Извольского. Спустя два дня документы были заполнены, и пару часов назад все тот же сотрудник банка привез мне плотно запечатанную коробку.

Я не решался открыть. Мне предстояло взять в руки доказательства существования Атлантиды! Этого исчезнувшего удивительного мира аксельбантов и хрусталя, балов и плюмажей, титулов и золотых ливрей, мне слышалось цоканье копыт по мостовой, я чувствовал запахи… Пороха и лошадиного пота… Ладана и едкого дымка погасшей свечи…

Пальцы осторожно надорвали плотную бумагу, я освободил от упаковки большую шкатулку красного дерева. На крышке красовался графский герб. Я впервые видел свой родовой геральдический символ: красно-черный щит с золотым орлом, увенчанный дубовыми листьями… Я осторожно откинул крышку. В маленьком бархатном чехле нашел серебряную монету. На аверсе был незнакомый мне профиль и надпись: «Б. М. Константинъ I Имп. и Сам. Всеросс. 1825». На реверсе – двуглавый орел империи. На дне шкатулки я нашел записки графа Андрея. В кожаном переплете дневник, состоящий из листов, испещренных каллиграфическим почерком действительного статского советника Андрея Васильевича Извольского. Так я и узнал эту интереснейшую историю ушедшего от нас навсегда мира.

Глава 1
Вынужденная служба

Июнь тысяча восемьсот девятого года выдался в Петербурге знойным. Огромные окна в кабинете были распахнуты настежь, но тем не менее легкие занавески не улавливали ни малейшего дуновения. Следственный пристав управы благочиния города Санкт-Петербурга при недавно учрежденном высочайшим указом Министерстве внутренних дел граф Андрей Васильевич Извольский сидел, откинувшись на спинку кресла. Переварить события последних недель было нелегко.

В голову лезли обрывки щемящих сердце воспоминаний, служба на линкоре «Селафаил», бескрайнее море и режущая глаз белизна парусов. Извольский любил море и службу знал крепко. В двадцать два года он уже капитан-лейтенант, сам адмирал Сенявин прочил ему самое блестящее будущее, но флотская карьера оборвалась неожиданно, хотя и славно. Год назад, при Дарданеллах, русский флот адмирала в результате дерзкой и доблестной атаки отправил на дно половину флота османов, потеряв в этой славной баталии менее тридцати человек. Виктория была громкой, и Извольскому было вдвойне обидней оттого, что она оказалась для него последней. Турецкое ядро во время боя попало в мачту и срикошетило на мостик, убив вестового матроса и оторвав графу два пальца на левой руке. Щепки от разбитой мачты крепко посекли ему ногу, и даже теперь, после долгого лечения, он прихрамывал. Службу на корабле пришлось оставить, Извольский даже подумывал, не уехать ли ему из Петербурга в имение к родителям, но две недели назад он получил письмо от министра, князя Куракина, с предложением должности следственного пристава с присвоением чина коллежского асессора. Оказалось, что адмирал не оставил своего любимца и порекомендовал молодого графа князю как дельного и смекалистого человека. Извольский не посмел отказать всесильному министру, да и Сенявина подводить отказом совсем не хотелось.

Первая неделя новой службы прошла в знакомствах с новыми сослуживцами, аппаратом присутствия и в чтении бесконечных указов, депеш и инструкций. Для живого и подвижного ума графа, не приученного к бесконечной бюрократии, каждый день на службе становился пыткой. Вот и сегодня он как мог оттягивал выход из дома. Наконец часы пробили девять раз. Извольский подавил тяжелый вздох.

– Григорий! Сюртук!

– Сию минуту, ваше сиятельство!

Извольский поморщился. Уже продевая руки в рукава темно-коричневого гражданского сюртука, он спросил:

– Сколько ты у нас уже служишь, Григорий?

– Сорок два годочка, ваше сиятельство, как один день.

– Так ведь я уже как двадцать три года тебя прошу, друг мой: называй меня Андреем Васильевичем, ведь невмоготу от тебя про сиятельство слышать, – улыбнулся граф. – Подай-ка перчатки. – Он натянул на левую, осиротевшую от турецкого ядра кисть шелковую, сшитую на заказ трехпалую перчатку, затем проворно надел правую. – Что там матушка? Писем не было?

– Не было писем, Андрей Васильич, знаете ведь, я б непременно известил… Только до писем ли? Весь Петербург на ушах! Глашку утром на рынок посылал, прибежала в состоянии нервическом, говорит, гусара какого-то на Галерной пристукнули…

– Григорий… – поморщился Извольский.

– Виноват, ваше си… Андрей Васильич… Жизни лишили. Говорят, генерал целый! Виданное ли дело, посреди столицы, как в вертепе каком…

Дальше можно было не слушать. Граф знал старого слугу как облупленного: Григорий не любил столицы, всей своей широкой душой обожал имение Извольского на Смоленщине и тяготился в Петербурге всем, начиная от сырого климата, заканчивая нравами и ценами на муку, сахар и «кофей». Извольский тяжело спустился с лестницы, опираясь на тонкую трость, нога дурно сгибалась, но доктора советовали ему побольше двигаться. Интересно, что же за гусар? С генеральским чином-то Григорий, конечно, погорячился, но ведь и вправду если на Галерной, то ведь это совсем недалеко от дворца…

Коляска ожидала у дверей. Ехать было минут пятнадцать, дорога проходила вдоль канала, и прохладный ветерок приятно обдувал лицо. Обычно мерный стук копыт по мостовой и широкие, правильные петербургские улицы действовали на графа успокаивающе, но не сегодня. Необъяснимое волнение, появляющееся откуда-то изнутри при возникновении опасности, завладело им.

У здания Управы было непривычно людно, едва Извольский появился в дверях, пристав шагнул к нему навстречу:

– Ваше высокоблагородие! Вас господин генерал к себе требуют!

Кабинет обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Александра Дмитриевича Балашова располагался этажом выше, в самом конце коридора. Всюду сновали люди.

В приемной никого не оказалось, дверь в кабинет была распахнута, и Извольский шагнул внутрь. Генерал сидел за огромным дубовым столом, его большая курчавая голова гордо возвышалась над высоким, шитым золотом воротником мундира. Взгляд был отрешен и, казалось, созерцал пустоту.

– Ваше высокопревосходительство! – Извольский вытянулся во фрунт и кивнул. – Вы желали меня видеть?

– Да, граф, садитесь. – Балашов кивнул на стул. – Вы, как я понимаю, уже знаете, что произошло?

– Благодарю, я постою. Нога еще дурно сгибается. Убийство?

Генерал с задумчивым видом расстегнул ворот мундира.

– Ну как знаете. Да, утром убит ротмистр Ахтырского полка. Обнаружил ямщик, он там, внизу, его пристав опрашивает. Дело шумное, сами понимаете, центр Петербурга! Вечером государю докладывать, а докладывать-то, в сущности, и нечего.

Балашов встал, заложил большие ухоженные руки за спину и подошел к окну. Убиенный нынешним утром ротмистр был непрост. Герой Аустерлица, бретер, рубака и отчаянный любитель дамских будуаров – Михаил Валевич. Входил в ближайшее окружение великого князя, о чем Балашову час назад рассказал генерал Баур. Извольскому об этом факте биографии покойного ротмистра знать было ни к чему, целее нервная система будет и объективнее выводы. Пусть пообвыкается. Тут не флот и не гвардия, иногда и в дерьме копаться приходится. Не оборачиваясь от окна, Балашов медленно выговорил:

– Я поручаю это дело вам, граф. – Он повернулся к Извольскому и посмотрел ему прямо в глаза. – Пора начинать службу по-настоящему. К вечеру ожидаю первые результаты, полагаю, вы успеете изложить версии случившегося? – Он вопросительно поднял брови.

Извольскому стало не по себе, но виду он не подал.

– Я постараюсь, Александр Дмитриевич! Вы позволите идти?

– Да, разумеется, более вас не задерживаю.

Извольский медленно спустился по лестнице, нога ныла, но он не чувствовал боли. Первое дело – и сразу убийство! С чего начать? Какие версии? Хотя, с чего начать, было, разумеется, понятно. Нужно послушать, что там болтает этот ямщик. Хотя наверняка что-то обычное: проезжал, увидел, доложил… Бред какой-то. Разве об этом он мечтал? Вспомнились белые как облака, пухлые от ветра паруса, свежий и соленый ветер, ласкающий загорелое лицо. В какое решительное и героическое время он живет! Мир находится на историческом изломе, в Европе грохочут пушки, разыгрываются великие сражения и на смену замшелым идеям монархии идут свежие республиканские идеи Наполеона! Им восторгается вся молодежь. И так же неистово его ненавидят престарелые государственники. В кают-компаниях и офицерских собраниях этого «великого корсиканского коротышку» славят как реформатора, революционера и военного гения, в столичных салонах обсуждают его статьи в «Монитере». Даже разгром армии Беннигсена при Фридланде и заключенный в Тильзите посреди реки мир между двумя императорами настроений в обществе не переменил. Извольский не понимал почему, но это было так. Между тем любому мыслящему человеку было ясно, что Тильзит – лишь перемирие перед большой войной. Войной, в которой Отечество будет в огромной опасности, а он, Андрей Извольский, вынужден заниматься презренным для всякого дворянина делом – быть ищейкой. Это решение далось ему нелегко, но граф после долгого взвешивания всех аргументов бросил на весы главный – служить Отечеству надлежит не только ремеслом военным, но если волею судьбы не дано продолжать службу в мундире флотском, то и сюртук коллежского асессора для сей благой цели также потребен.

В кабинете пристава управы благочиния Выхина стоял тяжелый сивушный запах. Ямщик, маленький мужичонка лет пятидесяти с маленькими бегающими глазками и острым носом, походил на скворца. Он все время приглаживал редкие седые волосы и неуклюже мял в руках потрепанный картуз. Выхин поднял глаза на Извольского, но тот жестом дал понять, чтобы опрос продолжался, и медленно опустился на стул в углу. Пристав обмакнул в пузатую чернильницу аккуратно очиненное перо:

– Продолжай!

Ямщик с опаской оглядел Извольского, опять пригладил уже порядком засаленные волосы.

– Я, ваш бродь?

– Ты.

– Ну, так, значится… Вот… Их благородие и говорят: «Ружье, ружье!»

– Вот стерва ты худая! – взорвался пристав. – Четверть часа уже от тебя добиваюсь: что «ружье»-то? Вот что – «ружье»?!

– «Ружье», говорит…

Пристав вытер багровую шею платком. Извольский усмехнулся и встал. Подошел к столу, взял лист, покрытый мелким, убористым почерком, пробежал глазами. Не отрываясь от написанного, сказал:

– Спасибо, дальше я сам. Вы свободны.

Ямщик, испуганно хлопая жиденькими ресницами, провожал выходящего пристава каким-то умоляющим взглядом. Картуз в его руках при этом превратился в замусоленную тряпку. Выхин явно перестарался, от до смерти перепуганного свидетеля толку было как от бродячей собаки на охоте. Извольский решил действовать лаской. Он отложил от себя лист опроса и улыбнулся.

– Ты Кузьма, верно?

Ямщик с угодливым видом кивнул.

– Давай по порядку, Кузьма. Меня зовут Андрей Васильевич. Ничего не бойся, мы просто с тобой немного поговорим, и ты пойдешь домой, хорошо?

Ямщик опять кивнул.

– Просто расскажи, как и где ты нашел мертвого гусара и что вообще видел вокруг тем часом.

– Барин… – неуверенно начал Кузьма. – Барин, так ведь не мертвого я его нашел…

– Хорошо, изволь по порядку… С самого что ни на есть начала.

– Говорил ведь мне Сенька… – плаксиво пробормотал ямщик. – Брось ты его, от греха… Ведь все уже рассказал их благородию, барин! Утром только гнедого запряг, выехал на набережную, цельный час порожним простоял, а тут их благородие, этот… гусар, значится… навеселе…

– Подожди, так что же, это ты его отвозил?

– Да как не я? Туда, на Галерную, и отвез, он денег дал, сказал ждать. Я и ждал, барин. Исправно ждал. Их благородия долго не было, почитай, часа два. Потом вышел, качается как шатун зимой – да и упал в самую пыль-то. Я к нему, тащу с мостовой-то, а они в кровище все, благородие-то!

– Так ты, выходит, и видел, в какой дом он вошел?

– Никак нет, барин, того я не видел, – заморгал птичьими глазками Кузьма. – Там ведь проулок и арка, вот в нее их благородие и шмыгнул, то есть… прошел. А я, ей-богу, ждал, как уговорено было. У дома нумер четырнадцать.

– Хорошо, Кузьма. Далее что было?

По всему было видно, что Кузьма пришел в обычное свое состояние и осмелел. Извольскому уже не приходилось вытягивать из него слова.

– Я к нему с уважением, дескать, ваше высокородие, будьте добры-любезны в колясочку, а он лицом белый совсем и кровищи под ним целая лужа! И все ружье какое-то спрашивал! Так и отошел у меня на руках, упокой Господь душу его! – Кузьма трижды быстро перекрестился.

– Погоди-ка! Какое еще ружье? При нем было оружие? Когда на набережной в коляску садился?

– Нет, барин! Только сабля при нем была. Чудо как красив был, мундир весь в зол…

– Тогда про какое ружье он спрашивал? – перебил ямщика Извольский.

– Да бес его знает, барин! Только дыхание у него уже запиралось, а он все: «Ружь-е, ружь-е, ружь-е». Потом булькнуло в горле, как будто из полного штофа бражку выпростали, и затих. Только зенки застыли, как небеса голубые. Тут как раз Сенька из-за угла выехал, господина какого-то на Невский везет, я его с оказией и послал в управу.

Получалась какая-то чертовщина. Ясности рассказ свидетеля никакой не приносил. Извольский прикинул, что на Галерной сплошь казенные здания, казармы, конюшни да особняки, надо будет выехать и на месте полюбопытствовать, куда мог заходить ротмистр.

– По дороге говорил что-нибудь?

– Кто, я? – поднял брови Кузьма.

– Да нет же, гусар этот.

– Никак нет, барин. Молчать они изволили полдороги, спали потому как.

– А где ты, Кузьма, его подобрал?

– Да на Выборгской стороне, их благородие там квартировать изволили, я когда коляску подавал, оне как раз и спустились с крыльца. Гошпитальная, дом нумер шесть. Там Кривоносов доходный дом держит.

Извольский записал адрес. Прикинул. С Выборгской стороны ехать три четверти часа, это если средь дня, а поутру и того меньше. Гусар вышел из дому, был навеселе, стало быть, ночь не спал, маловероятно, что веселился один, должны быть и товарищи. Затем за каким-то бесом поехал на Галерную, велел ямщику ждать и через два часа был убит. Ограбление? В двух шагах от Сената и Адмиралтейства, где всегда полно людей? Верилось в это с трудом, но все же нужно проверить. И еще ружье это…

Он перевел взгляд на Кузьму.

– Вот что, милейший. Спасибо тебе, что все как есть рассказал. Ты можешь идти.

Ямщик, все так же хлопая глазами, удивленно спросил:

– А Сенька?

– Какой еще Сенька? – Извольский тяжело поднялся, стараясь не сильно опираться на ноющую ногу.

– Приятель мой, коего я с оказией отправил. Их благородие его в подвал заперли. – Ямщик кивнул куда-то за дверь.

Граф вздохнул.

– Иди, Кузьма, я разберусь, отпустят твоего Сеньку.

Едва дверь за тщедушным ямщиком закрылась, в кабинет заглянула огромная голова Выхина:

– Позвольте-с, ваше сиятельство?

– Да, заходите, Иван Артамонович.

Выхин служил в присутствии уже несколько лет. Извольский понимал, что этот человек с раздражением воспринял его назначение на начальствующую должность и рано или поздно, но все же придется доказывать Выхину свою неслучайность и состоятельность. За те несколько недель, что граф успел отслужить в Управе благочиния, у него составилось определенное мнение о приставе. Выхин был туповат и чрезвычайно высокомерен. Такое бывает, когда человек выслуживается в первые чины и мгновенно забывает ту среду, из которой сам вышел, более того, испытывает к ней отвращение и при случае всячески старается употребить свою власть. Не далее как вчера Извольский наблюдал отвратительную картину, как Иван Артамонович передавал драгунскому конвою задержанного за дебош пьяного солдата. Румяный и дородный Выхин по дороге до арестантской кибитки отвесил тому несколько весьма чувствительных тумаков. Извольский еще со службы на флоте всегда был против телесных наказаний, и зрелище, которое он наблюдал из окна вчера, его изрядно разозлило. С другой стороны, стоило признать, что Выхин прекрасно знал делопроизводство, в исключительном порядке содержал все служебные бумаги и прекрасно знал все закоулки Петербурга. Ссориться с ним Извольскому не хотелось, пригодится еще, но небольшой урок был просто необходим.

– Ваше сиятельство, мы что же, отпускаем этих колодников? – недоуменно спросил Выхин.

Извольский расстегнул ворот сюртука и вытер платком шею. Что за жара сегодня? Ни ветерка!

– Да, разумеется. А почему мы их должны задерживать?

– Так ведь… Может, кто из них и убил?.. – пробормотал Выхин.

– Ну поразмыслите, Иван Артамонович: зачем убийце бежать в управу и вызывать приставов, когда можно просто скрыться? Зачем вы задержали человека, который донес о преступлении?

– Так, ваше сиятельство, я думал, до выяснения…

– Вы, Иван Артамонович, такими решениями отворотите людей от полиции. Кучеры, дворники, булочники, даже прачки с горничными не должны испытывать перед полицейским приставом страха. Иначе в другой раз этот Сенька, увидев, как чинится непорядок или злодейство, проедет мимо, а нам с вами дознаться после о виновных еще затруднительнее будет. А посему, – Извольский сделал паузу и посмотрел Выхину прямо в глаза, – вы не просто его тотчас же выпустите из холодной, но еще и извинитесь за это недоразумение. И сделаете это при мне.

Выхин сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

«Вот и нажил себе врага», – пронеслось в голове. Граф усмехнулся и углубился в опросные листы и докладную записку доктора. Выходило, что ротмистр убит одним точным ударом в печень. Рана колотая, предположительно нанесена ножом с плоским широким лезвием. Или саблей? Гусар свою саблю выхватить не успел, она обнаружена тут же, при нем. Значит, не поединок. Более того, все произошло неожиданно для гусара. Также на убитом обнаружены два перстня и деньги, стало быть, не грабили. Тело лежало в мертвецкой, конечно, нужно сходить посмотреть, может, еще что обнаружится.

Извольский видел много смертей. И мгновенных, неожиданных, как выстрел в рассветном лесу, и долгих, мучительных, когда человека медленно покидают жизненные соки, он угасает, кривя от боли искусанные губы, пока наконец не разольется по белому бескровному лицу выражение покоя. Но то была война. Пора, когда привыкаешь видеть смерть, муки и кровь. Другое дело мирный Петербург. Лик смерти здесь диссонировал со стуком колес экипажей по мостовой, колокольным звоном церквей, криками лоточников, продающих пышки. И идти в мертвецкую Извольскому совсем не хотелось. Дверь открылась, и Выхин, как-то сразу потускневший и неуверенный, ввел в кабинет задержанного. Сенька оказался крепким мужиком среднего роста, лет тридцати пяти. Всю щеку и часть лба пересекал старый, зарубцевавшийся шрам. Недоверчивый взгляд серых глаз уставился в Извольского из-под светлых волос. Граф кивнул Выхину, и тот, переминаясь с ноги на ногу, выдавил:

– Ну, Арсений… Ты на меня зла не держи… Сам понимаешь…

– Да что вы, ваше благородие? Неужто мы не разумеем? Отдохнул маленько…

Извольский встал:

– От лица Управы благочиния Санкт-Петербурга позвольте выразить вам нашу глубочайшую благодарность! И примите мои извинения за чрезмерное усердие подчиненных! Вы свободны.

Сенька, казалось, ничуть не удивился. Только бросил на Извольского быстрый взгляд, улыбнулся краешками пересохших губ и понимающе кивнул. Тем не менее он стоял перед графом как вкопанный, видимо, не совсем понимая перемену. Верить в происходящее он начал только после того, как Выхин открыл перед ним дверь и выпроводил из кабинета.

– Ваше сиятельство, там из Ахтырского полка подполковник прибыл. Доктор его повел в мертвецкую, ротмистра предъявить.

Извольский тяжело вздохнул и поднялся, застегивая сюртук. Может, оно и к лучшему.

Глава 2
Слуга царю, отец солдатам

К петербургской погоде привыкнуть было непросто. Небо, еще час назад залитое солнечным светом, заполнилось белыми кустистыми облаками. Извольский и подполковник Бальмен сидели в закрытой карете и молчали. Каждый был погружен в свои мысли. Через отворенные окна поначалу лицо обдувал теплый ветерок, но вот они пересекли Сергиевскую улицу, затем набережную Фонтанки, и кучер свернул на Дворцовую набережную. Ветер стал свежим, Извольский прикрыл глаза и полной грудью вдохнул сырой воздух. Персона убитого была выяснена. Валевич Михаил Александрович, от роду тридцати двух лет, холост, владеет имением на Орловщине, в полку служит более десяти лет. Большего в Управе от Бальмена узнать не удалось: подполковник оказался человеком импульсивным и вид мертвого тела боевого товарища его совершенно выбил из колеи. Извольский решил, что сподручнее будет беседовать с Владимиром Ивановичем, как представился подполковник, вне стен Управы. Поэтому и везла их сейчас карета на квартиру Валевича, в доходный дом Кривоносова. Можно было, конечно, поехать и одному, но граф решил, что разговорить Бальмена по дороге будет проще. Год войны всегда расскажет о человеке лучше, чем двадцать лет мирной жизни, Извольский знал это наверняка, оставалось только сделать так, чтобы подполковник захотел поделиться с ним подробностями. Именно в них и могли скрываться ответы. Разговор явно не задавался, подполковник был сначала погружен в свои мысли, а после сделался раздражительным. Извольский вынужден был подбирать вопросы с особой тщательностью, что еще более выводило Бальмена из себя.

– Вы говорили, господин подполковник, что накануне виделись с Валевичем…

Бальмен отстраненно смотрел в окно. Ответил с нетерпением:

– Да, говорил. Мы с Михаилом были боевыми товарищами, понимаете?! Квартируем на соседних этажах. Ночь мы провели за игрой в карты в компании наших друзей. – Он перевел взгляд на Извольского. – Вы полагаете, кто-то из нас замешан в его убийстве?! – Он усмехнулся и вновь обернулся к окну.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло, Владимир Иванович. Ямщик показал, что ротмистр перед смертью говорил про какое-то ружье. У вас нет мыслей на этот счет? Что бы это могло значить?

Бальмен криво усмехнулся.

– Да черт его знает! Не вижу ничего странного в том, чтобы гусар говорил о ружье. Вот если бы прачка, отдавая Богу душу, лепетала о ружье, я бы насторожился, а тут… – он опять посмотрел на Извольского, – тут знаете, что может быть? Может, Михаил вспомнил ружье того французского егеря, который убил под ним лошадь при Аустерлице? Или трофейный штуцер, доставшийся ему от зарубленного улана при Фридланде? Или то пехотное старое ружье, давшее осечку, когда они с корнетом заключили пари? Валевич проиграл тогда три ящика шампанского. – Он улыбнулся, очевидно, вспомнив что-то. – Вообще у Миши была огромная коллекция оружия… – При слове «была» подполковник нахмурился и вздохнул. – Впрочем, вы, господин полицмейстер, скоро сами всё увидите.

Извольский решил не отвечать на язвительность Бальмена. Дело было важнее личных амбиций.

– Вы упомянули про друзей. Можете рассказать подробнее, кто был вечером у Валевича?

– У меня… – глухо поправил Бальмен. – Все были у меня.

Он развязал золотой шнур ментика и положил его рядом на сиденье. Закинул ногу, обтянутую белоснежными чакчирами, на ногу и положил сверху сцепленные в замок руки. Извольский понимал, что эта пауза вызвана внутренней борьбой подполковника. Борьбой гусарской чести, аристократизма и неприятия к сыску с желанием найти виновного в гибели товарища. Граф не мешал этому поединку и был готов к победе любого из противников. Он спокойно рассматривал мундир Бальмена: во‑первых, рассматривать в окно было нечего, потому как они ехали мимо высокой стены набережной, во‑вторых, потому что близко видеть мундир ахтырцев ему еще не приходилось. К слову сказать, полюбоваться было чем. Коричневый, шитый золотыми шнурами доломан венчал золотой же галун и бахрома. Ментик, лежащий теперь рядом с Бальменом, сочетался с галунами и гарусными шнурами кивера. Под стать были и короткие, доходящие до середины икр сапоги, вычищенные до какого-то невероятного блеска. Заканчивала эту картину лихой воинственности голова самого подполковника. Большая, курчавая, обведенная густыми бакенбардами и пышными старомодными усами. Как раз в этот момент поединок внутри Бальмена закончился и он, нервно подкрутив ус, произнес:

– Кто был? Что ж, извольте. Были я, Валевич, поручик Маврин, ротмистр кавалергардии Глинич, граф Штейн, корнеты Ганин и Полянский, штабс-капитан Монк, капитан-лейтенант Мишарин.

– Мишарин? – вскинул брови Извольский. – Василий Андреевич?

– Точно так. Вы с ним знакомы?

– Приходилось видеться, – улыбнулся граф. – Владимир Иванович, а не заметили ли вы чего-нибудь странного? Может быть, имела место ссора? О чем разговаривали гости?

– Вы в своем уме, любезнейший?! – взорвался Бальмен. – Я дворянин! Я не городничий и не пристав! Я боевой офицер! Никогда не был и не буду соглядатаем, и если бы не ваш «род служебных занятий», – он проговорил это, гротескно выпучив глаза, – я бы немедленно вызвал вас за такие вопросы на дуэль! В то время, когда приличные люди гибнут на полях сражений, отдавая жизни во имя Отчизны, такие, как вы, сидят в теплой столице, фланируют на бульварах, выискивают, дознаются, высматривают… Давно хочу у вас спросить, сударь… Вы немного прихрамываете… Подвернули ногу в коридоре Управы? Или попали под экипаж на Невском? – Бальмен откинулся на спинку сиденья и ехидно улыбнулся.

На лице графа не дрогнул ни один мускул. Со спокойствием, полным ледяного достоинства, он медленно проговорил:

– Да, вы правы, подполковник… Я попал под экипаж. Вы лишь немного ошиблись с местом, где это произошло. Это произошло не в Петербурге, а при Дарданеллах. Я некоторым образом попал под экипаж турецкого фрегата.

Бальмен густо покраснел. Между тем Извольский продолжил:

– Нога, как вы заметили, теперь не вполне здорова, но уверяю: это временно, а вот пальцы… – Тут граф освободил от перчатки искалеченную руку. – Пальцы пришлось оставить на палубе. Как, впрочем, и службу на флоте.

Извольский вздохнул, вновь натянул на руку перчатку и продолжил:

– Вы изволили говорить о дворянской чести, так позвольте еще раз представиться, я это уже делал там, в мертвецкой, но вы были в расстроенных чувствах. Граф Андрей Васильевич Извольский, капитан-лейтенант флота Его Императорского Величества в отставке, с недавнего времени следственный пристав Управы благочиния города Санкт-Петербурга. – Он кивнул Бальмену и улыбнулся.

– Простите, граф… Я…

– Я не в обиде, Владимир Иванович. Прекрасно вас понимаю и так же, как и вы, очень хочу найти человека, убившего вашего товарища. Поэтому предлагаю нам на время следствия по этому делу забыть о глупых сословных предрассудках. Ну, что скажете? – Извольский протянул правую, здоровую руку Бальмену. – По рукам?

Подполковник медленно перевел взгляд на протянутую руку, затем посмотрел в серые как сталь глаза графа. Наконец крепко ее пожал.

– Еще раз прошу меня простить, граф. То, что наш флот делает в море, нам на полях сражений и не снилось! – В его голосе прозвучало уважение. – Я постараюсь вам помочь чем смогу.

– Ну вот и отлично! Мне важно знать любые мелочи. С кем был дружен Валевич, кого посещал, чем интересовался. Но для начала я хотел бы вас попросить рассказать о нем.

Бальмен задумался.

– Да не знаю, с чего и начать, граф… Я служу в полку с девяносто шестого, начал еще при покойном императоре. Михаил, тогда еще поручик, появился у нас перед Аустерлицем. Была у него какая-то темная история, даже в крепости посидел… Не то дуэль, не то адюльтер какой-то… Но началась война, и вернули его в действующую армию. Впрочем, – Бальмен пожал плечами и усмехнулся, – я нисколько этому не удивлен: Валевич был смел как дьявол и у дам пользовался успехом. Воевал геройски. Под Аустерлицем во время атаки под ним убили лошадь, так ротмистр пешим вступил в бой с французскими егерями! Бился в одиночку, дважды был легко ранен, выручили семеновцы, поднялись в атаку и спасли его! Отчаянный был! И великий князь Константин Павлович его жаловал. Когда в полк к нам приезжал, всегда к себе Валевича требовал, они давние знакомцы.

– А еще с кем в полку ротмистр был накоротке?

– Ну, знаете, граф, Михаил со всеми офицерами был дружен. У нас ведь так заведено, полк – это семья. Время теперь тревожное, гусары – легкая кавалерия, всегда под огнем, всегда на острие атак, так что любой день на войне может стать последним. Оттого и забавы соответствующие, и офицерство не только боями да походами славится.

Извольский усмехнулся. Легенды о гусарских попойках и вакханалиях бежали далеко впереди полковых знаменосцев и трубачей. Еще в бытность своей службы на флоте он, к примеру, слышал о традиции употребления напитка, именуемого жженка. В комнату вносили огромный жбан с вином, сверху на него укладывались крест-накрест сабли и водружалась сахарная голова, пропитанная ромом. Голова поджигалась, а свечи, освещавшие комнату, гасились. Зловещий свет от сахарной головы плясал вокруг, освещая лица и мундиры, расплавленный сахар стекал в вино, которое черпали ковшом и разливали по бокалам. Обжигающе пьяное зелье пили тут же, сидя вокруг жбана на коврах. Допивались до полусмерти. Утром опохмелялись шампанским либо мадерой.

– Хотя… – протянул Бальмен, очевидно что-то вспомнив. – Особенно близок Михаил был с майором Левиным. Интересный был человек. Вот он, наверное, вам больше бы о ротмистре рассказал.

– Почему «был»? – спросил Извольский. – Погиб?

– По весне утонул в своем имении. Глупая смерть. С восемьсот пятого на войне, ни царапины, а тут… Рыбу удить пошел на реку, через два дня тело в соседней деревне дворовые выловили. Судьба!

– Вы упомянули, что интересный был человек. Что же в нем интересного?

– Не как все. Вина не пил, деньгами не швырялся, хотя мог себе позволить, имение у него большое, четыре сотни душ. И интересовался войной обстоятельно. Тактику французов изучал, вооружением их очень интересовался, знал, к примеру, какие пушки в каких частях используются, где отливают, каков калибр их ядер. Как-то пару лет назад даже спор у нас за картами вышел. Левин утверждал, что иметь в войсках разные калибры в разных частях – это затея дурная. Представьте, он подсчитал, оказалось, в нашей армии используются ружья двадцати восьми калибров! Он даже рапорт подал на высочайшее имя! Описал все проблемы интендантских служб из-за поставок разных пуль на такое количество стволов, и, представьте, с весны сего года в полки стали поставлять пулелейки! Каково? Теперь солдаты сами себе отливают пули, интендантская служба поставляет лишь свинец и порох!

«Вот и ружья, – подумал Извольский. – Занятный майор, жаль, что с ним теперь уже не поговорить».

– А с теми господами, что были у вас прошлым вечером, Валевич не конфликтовал?

– Да боже упаси, граф. Были все свои, боевые товарищи и старые друзья. Играли в штосс¹, ну-у-у, немного выпили, как водится… Словом, ничего необычного… Уже утром, как рассвело, Михаил удалился к себе, был весел и… немного пьян, конечно. – Подполковник грустно улыбнулся.

– Он не говорил, куда собирается утром?

– Да в том-то и дело, что никуда не собирался! Я был уверен, что ротмистр удалился к себе, он желал выспаться, потому как вечером был приглашен к Белецким в Гатчину.

Карета остановилась. Извольский выглянул в окно.

– Мы приехали, граф. – Бальмен кивнул, указывая на бледно-желтый четырехэтажный особняк, спрятавшийся в тени огромных лип. Комнаты Валевича располагались на втором этаже, прямо под комнатами, которые занимал подполковник. В дверях их встретил денщик Валевича, он принял кивер и ташку Бальмена, Извольский заметил, что руки старого солдата трясутся.

– Крепись, братец, – подполковник похлопал его по плечу, – мы с Андреем Васильевичем осмотрим квартиру, ты не беспокойся.

– Слушаюсь, ваше благородие, – пробормотал денщик.

Глава 3
Венценосные братья

Миновал полдень, когда карета великого князя Константина Павловича, запряженная четверкой белоснежных роскошных лошадей, остановилась у парадного подъезда Каменноостровского дворца. Слуга, одетый в императорскую ливрею, с поклоном отворил дверцу. Через мгновение на серую брусчатку опустилась пара вычищенных до блеска ботфортов и показалась фигура их хозяина в генеральском кавалерийском мундире.

– Государь у себя ли, любезный?

– Точно так-с, ваше императорское высочество, – не поднимая головы, ответил лакей, – ожидают вас в парке.

– Прекрасно. Подай-ка шляпу, там, в карете.

Генерал поднял глаза на фасад двухэтажного дворца, и его взгляд заскользил по знакомым очертаниям. Светло-желтый, охристый цвет стен, белоснежные античные колонны и треугольный антаблемент² над мраморной лестницей, чуть вдавленная передняя часть и выступающие боковые. Пилястры в боковых частях здания подчеркивали строгость форм и придавали торжественности.

Его бабка, императрица Екатерина Великая, подарила этот дворец отцу, Павлу. Бог знает почему, но этот летний дворец император невзлюбил и почти здесь не жил. Отцу больше по душе пришлась Гатчина. До самой смерти Екатерины он прожил там, а уже когда сам стал императором, заложил Михайловский замок. Константин помнил, как они с братом боялись венценосного отца. Всегда вспыльчивый и требовательный, подозрительный и жесткий, Павел правил империей как гвардейским полком. Окриками и палкой. Михайловский замок, больше похожий на крепость, чем на дворец императора в собственной столице, был построен всего за четыре года. Вот только жить в нем отцу было не суждено. Через сорок дней после новоселья он был убит заговорщиками в собственной спальне. Это воспоминание до сих пор вызывало в Константине страх. Темная ночь… Стук тяжелых гвардейских сапог по пустым коридорам дворца… Выламывают двери… Пьяные окрики… Ищут покои императора… Врываются в спальню. Она пуста. Крики, бешенство! Упустили! Один из убийц зажигает свечу… Переворачивают постель… За тяжелой портьерой обнаруживают Павла… Он узнаёт заговорщиков! Все до единого – ближайшее окружение государя! Один из убийц бьет его табакеркой в висок… Кровь! Император еще жив… Мерзавцы душат его шарфом…

Константин надел поданный слугой бикорн³ и медленно пошел в парк.

Вот уже восемь лет, как он брат императора и наследник престола. Прошло столько времени, а воспоминания никак не оставляют. И никуда не делся страх. С детства порывистый и впечатлительный (кровь отца), увлеченный символизмом и мистикой, он часто приезжает к Михайловскому замку. Он не может заставить себя войти внутрь, но подолгу в наступивших сумерках смотрит на окна отцовской спальни. По Петербургу ходят слухи о появлении призрака несчастного Павла в этих окнах. Правда ли? Великий князь ни разу его не увидел…

Аллея парка была засажена липами, Константин помнил, как детьми они с Сашей убегали от Лагарпа удить рыбу на Малую или Большую Невку. Снасти им давал старый дьячок из Предтеченской церкви, купол которой уже показался из-за деревьев. Теперь Каменноостровский дворец был любимым дворцом императора. Александр говорил, что ему нравится здесь свежий воздух и близость воды, парк, располагающий к прогулкам, но вся столица знала, что тянет сюда императора не только любовь к уединению. По другую сторону Малой Невки располагался особняк Нарышкиных, где его брат часто проводил ночи у замужней хозяйки, Марии Нарышкиной.

Константин издалека узнал фигуру брата. Император стоял, заложив руки за спину, и задумчиво глядел на реку. Высокий красавец с умным, чуть высокомерным взглядом, Александр был одет в черный мундир с золотыми эполетами. Высокий воротник доходил до линии курчавых бакенбард, голова не была покрыта, и летний ветерок ворошил волосы. Он обернулся, увидев брата, и они обнялись.

– Вот смотрю на реку, – начал император, – помнишь ли, как в воду вон там, за березками, прыгали?

– Как не помнить, Саша? Ты и ножичком на коре похабное слово вырезал.

Они рассмеялись.

– До сих пор начертано, я проверял. – Александр положил руку брату на плечо. – Тихо здесь. И думается славно.

– Государь, что-то случилось? – Генерал хорошо знал брата и по его глазам видел, что какая-то мысль тревожит Александра.

– Знаешь, а я тебя позвал пожаловаться. На твоих кавалергардов.

Константин удивленно вскинул брови.

– Да, да, на них. Представь себе: вчера поздним вечером двое офицеров наняли лодку. Как тебе известно, полк расквартирован на том берегу. – Он кивнул на реку. – Так вот, два кавалергарда причалили к окнам покоев императрицы. С собой у них была припасена не то гитара, не то бандура, сие не так уж и важно. Они прямо в лодке исполняли под окном Лизы серенаду! И недурно, кстати, исполняли, позволю заметить!

– Государь… я… Мерзавцы задержаны? – Константин кипел от злости.

– Нет, конечно. Увидев ялик охраны дворца, эти певуны налегли на весла и вошли в устье Черной речки, ялик, преследуя их, сел на мель. Подозреваю, что не далее как завтра по Петербургу разнесется новый анекдот.

– Государь, найдем пакостников! Кто бы они ни были, невзирая на заслуги, в дальние гарнизоны поедут!

– Нет, Костя. Не будем смешить свет, – он повернулся к брату, – я хочу, чтобы ты их нашел и мне представил.

Генерал раздраженно закусил губу. Глаза его горели от ярости, но он сдерживал гнев. Александр тоже прекрасно знал брата, а потому рассмеялся:

– Ну как же можно в дальние гарнизоны таких молодцов? У одного прекрасный баритон, у другого – тенор. Хочу презентовать им полста бутылок шампанского из императорского погреба.

Константин вздохнул.

– Вы слишком добры, ваше императорское величество!

– Я вижу, ты еще хочешь что-то сказать? Ну? Говори, говори, я дозволяю. Ты один из немногих, кто еще может говорить мне то, о чем помышляет. Мне это весьма приятно, Константин. – Император улыбнулся и расстегнул ворот мундира.

– Я скажу не как ваш подданный, государь. Скажу как брат. Саша, остановись! Остановись, неужели ты не видишь, что происходит вокруг? В салонах болтают невесть что, в гвардии появляются тайные общества, где офицеры не просто играют в «Фараона» за пуншем, а обсуждают идеи парламентаризма! Хвалят Сперанского с его проектами перемен, восхищаются Бонапартом и Республикой! Совершенно ушел страх перед государем! Ты расшатываешь устои, на которых держится твой престол! Вокруг тебя люди, которые подталкивают к пропасти. Кочубей, Строганов, Новосильцев…

Они брели вдоль причала, солнце зашло за набежавшие невесть откуда облака, и свежий ветер с реки принес долгожданную прохладу. Александр задумчиво слушал брата и глядел под ноги. При упоминании фамилий своих ближайших советников он вздрогнул.

– Мир меняется, Костя. И монархиям следует меняться. Погляди, что было во Франции… Время абсолютной, ничем не ограниченной власти подходит к концу. Либо это сделаю я, причем сделаю так, как необходимо мне, либо… Они… – Он неопределенно кивнул куда-то за спину, и Константин не понял, кого он имеет в виду. – Ты упомянул наш Негласный комитет… Чем же он тебе, позволь узнать, не угодил?

– Чем не угодил? – усмехнулся Константин. – А «Указ о вольных хлебопашцах»? Виданное ли дело – давать крепостным право выкупа земли? Много ли, позволь спросить, крестьян смогли внести за себя деньги? Я уж не говорю о том, много ли было освобождено помещиками добровольно?

– Не много. Но мы на многое и не рассчитывали. Указ был нужен для того, чтобы понять, насколько империя готова к следующему шагу… – Он подобрал лежавший на тропинке камешек и с силой бросил его в воду.

Константин молчал. Он был поражен. Наконец смог выговорить:

– Это…

– Да, да, Костя. Отмена крепостного права. – Император смотрел прямо в глаза брату. – Государственный совет, разделение властей…

– Саша… – прошептал Константин. – Саша, не делай этого! Они придушат тебя, как придушили отца!

На лицо Александра легла тень. Уголки губ нервно дернулись, и он отвернулся. Константин переваривал услышанное и нервно мял шелковую перчатку.

– Но это все – весьма нескорый прожект. К сожалению или счастью, – наконец задумчиво произнес император. – Грядет большая война. Бонапарт не остановится. Я видел это в его глазах там, в Тильзите. Любой заключенный мир для него – это передышка между войнами.

– Думаешь, он осмелится пойти на Петербург?

– Я не знаю. Условия Тильзитского мира ты читал… Мы получили Финляндию, он – Ионические острова. Турция без поддержки Франции долго не протянет, но ведь главное в этих соглашениях вовсе не передел границ. Этот корсиканец навязал нам континентальную блокаду Англии, а Англия – наш крупнейший торговый партнер. Потерю британских товаров еще можно пережить, но куда прикажете деть пшеницу, деготь, пеньку, лес, щетину, железо, соль, медь? Империя теряет на блокаде немыслимые деньги! У нас нет выбора, мы будем вынуждены нарушать ее условия. И рано или поздно он обо всем узнает.

Странно, но Константин испытал облегчение. Время, когда какие-то скоты, происхождения весьма подлого, будут решать, какие империи нужны законы, отодвигалось на неопределенный срок. В преддверии большой войны проводить подобные реформы было бы чистым самоубийством. Государь это понимает, оттого-то и позволяет подданным много лишнего. История с кавалергардами становилась понятной. Вскоре Александру понадобится их доблесть, преданность и даже кровь. Между тем государь продолжал:

– Позвал я тебя, конечно, не из-за этих певунов, а как главу Комиссии по реорганизации воинских сил. Третьего дня пришла депеша от нашего агента в Париже. Бонапарт в чрезвычайной секретности направил в Россию своих агентов. Им предписано сообщать в Париж о местах расположения полков, численности, вооружении. Особое внимание велено уделить артиллерии, запасам в арсеналах провианта, пороха, также сбору сведений о новых образцах оружия, – Александр сделал паузу. – Он начал подготовку к войне.

– Государь, мы тоже будем готовы. Закончено формирование двух новых гвардейских полков, к осени будут еще два.

– Хорошо. Я поручу военному министру обеспечить их фуражом и довольствием. Как обстоит дело с новыми нарезными штуцерами?

В мае в Гатчине император присутствовал на военных маневрах. Полк егерей в тот день поразил его точностью стрельбы. Оказалось, что короткие нарезные ружья, состоящие на вооружении полка, удобны в использовании, неприхотливы и, что самое главное, обладают большей прицельной дальностью и точностью. Император поручил Воинской комиссии изучить возможность массового перехода армии на штуцеры.

– Видите ли, государь, – растерянно начал генерал, – производство нарезных ружей на Тульском оружейном заводе невозможно, нет умельцев. Лучшие ружья, как известно, делают в Англии, и покупать их там мы из-за известных обстоятельств также не можем. Был в Ахтырском полку некий майор… Левин. Очень дельный человек, инженер. Придумал хитрый способ выплавки стали, а еще увеличил количество нарезов в канале ствола, да по весне утонул в имении своем, в отпуске.

– И что же?

– Все бумаги Левина перевернули. Ни чертежей, ни образцов, ничего…

Император вздохнул.

– Нет умельцев… Так ищите, Константин! За границей, у Демидова, где хотите ищите! Армии надобно современное оружие!

– Исполним, государь.

Александр кивнул, и великий князь понял, что аудиенция закончена.

Уже начинало смеркаться, когда военный министр граф Алексей Андреевич Аракчеев вошел в рабочий кабинет императора. Это был высокий, чуть седоватый человек с аскетичным и худоватым лицом. На графе был мундир полковника гренадерского полка его имени, черный двубортный колет с золотыми эполетами на плечах и красным однотонным высоким воротом безо всякого галуна.

– Ваше императорское величество! – Граф по-военному вытянулся и сделал короткий поклон.

– Здравствуйте, Алексей Андреевич! Прошу вас, садитесь. – Государь отложил бумаги, которые читал перед приходом графа. – Что там у нас?

Аракчеев раскрыл папку и передал императору несколько листов.

– «Анна Ивановна» опять просит денег, Чернышов пишет, что посольство Франции получило от Бонапарта огромные деньги, дабы употребить их на подкуп ваших подданных, государь.

– Вот каналья! – усмехнулся Александр, пробегая глазами написанное. – Сколько мы заплатили этому мерзавцу в прошлом месяце?

– Мы покрыли его карточные долги на одиннадцать тысяч франков, государь.

После заключения мира в Тильзите состоялся конгресс в Эрфурте, где Россия и Франция окончательно закрепили все условия. Именно в Эрфурте и случилась та интереснейшая встреча Александра с министром иностранных дел Талейраном. Эта хитрющая лиса, умевшая петлять между роялистами и республиканцами как заяц между борзыми, напрямую предложил Александру свои услуги соглядатая и шпиона. Нисколько не стесняясь, наглец дал понять, что банально любит деньги. С тех пор русский посол исправно оплачивал его расходы, а Талейран исправно писал российскому императору о состоянии дел у императора французского. Подписывался негодяй «Анна Ивановна».

– Он просит еще десять тысяч. Отправьте сегодня же. В конце концов, Чернышов подтверждает его депеши. Еще что-то?

– Ваше величество, принимая во внимание то обстоятельство, что ни имен, ни личностей французских шпионов мы не знаем, прошу высочайшего разрешения поделиться сведениями с обер-полицмейстером Балашовым. Как знать, государь, может, и его ведомство сообщит нечто интересное?

Александр задумался. Сеять панику в столице подготовкой к войне и поисками шпионов совсем не хотелось. С другой стороны, привлечь к этой работе дополнительные силы было разумным решением. К тому же Балашов был человеком, превосходно владеющим шпионским искусством и сердцем привязанным к своему ремеслу.

– Алексей Андреевич, – император встал, заложил руки за спину и подошел к окну, – с Балашовым можете поговорить доверительно и откровенно, думаю, у него тоже на сей счет появятся мысли. В беседе укажите, что лишнего рвения в деле не нужно, пусть действует по своему разумению и избирательно. Ни к чему пересуды в столице.

– Будет сделано, ваше императорское величество.

– Вы свободны.

На улице наступили сумерки. Зажглись огни, и река за окном стала темной. Все же война. В глубине души Александр чувствовал, что его самолюбие уязвлено и результатами вынужденного мира, и унизительными поражениями под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридландом. Кто мог подумать, во что для Европы превратится эта кровавая комедия восемьдесят девятого года? Монархи Англии, Австрии, Пруссии, Италии, Испании, России потешались в те дни над Парижем, где головы аристократов сыпались с плахи как горошины из прохудившегося мешка. Всем казалось, что подлая чернь, захватившая власть и выкинувшая Бурбонов с трона, сейчас напьется крови и, одумавшись, будет умолять их вернуться. Ведь к этому поначалу все и шло. Откуда взялся этот коротышка-артиллерист, не просто оседлавший эту взбесившуюся толпу, но и выкинувший из Тюильри сначала Барраса, а потом и вообще поставивший жирный крест на Директории?

Александр вспомнил рассказ старого екатерининского генерала Заборовского, как в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году, будучи младшим лейтенантом артиллерии во французской армии, Бонапарт подал прошение о переводе на русскую службу. Тогда Россия воевала с Турцией, и по указу Екатерины Великой иностранные офицеры принимались на службу с понижением в чине. Бонапарт, как рассказывал Заборовский, в бешенстве отверг это условие, заявив на прощание, что в прусской армии ему дадут чин капитана.

И вот теперь вся Европа лежит у ног этого жалкого, нищего лейтенанта, ставшего императором Франции. С полдюжины европейских престолов занимают его родственники и такие же безродные выскочки. Король той самой Пруссии, где он мечтал о чине капитана, униженно умоляет не отнимать у него земли. Александр нахмурился. Вспомнился отец, несчастный император Павел… Его называли «последним рыцарем Европы». Он всерьез предлагал монархам этой самой Европы в случае каких-либо обострений отношений между государствами не начинать войн, а решать спор на дуэли между… самими монархами! Раздражительный, тщеславный и желающий управлять всем, отец по-настоящему сблизился с самозваным коротышкой и даже состоял с ним в регулярной переписке. Бонапарт верно распознал характер отца. Он сделал то, что окончательно сразило русского императора прямо в сердце, – вернул шесть тысяч пленных, предварительно пошив им новые мундиры, причем сделал это за счет французской казны. Результатом этого рыцарского жеста стал их договор о завоевании Индии, этой дойной колониальной коровы англичан.

Смерть Павла от рук заговорщиков поставила крест на этом завоевании. Александр, став императором, отозвал русские войска, и в отношениях с Францией наступило похолодание. Вспомнился март восемьсот четвертого. Весть о расстреле герцога Энгиенского во рву Венсенского замка облетела тогда все дворы Европы. Россия вручила французскому посланнику ноту с возмущением, на что Наполеон не преминул едко ответить. Александр помнил его послание дословно: «Жалоба, которую Россия предъявляет сегодня, заставляет спросить, если бы, когда Англия замышляла убийство Павла I, удалось узнать, что заговорщики находятся в одном лье от границы, неужели не поспешили бы их арестовать?» Это был намек на его участие в убийстве отца! Можно ли было стерпеть такое?! Он вздохнул. Прошло уже пять лет. Пять лет битв, крови, обиднейших для самолюбия поражений, наконец, мирного договора на условиях, позволивших сохранить лицо, но экономически удушливых, и вот теперь… Теперь все идет к новой войне…

В Эрфурте они провели бок о бок несколько дней. Два императора. Два тщеславных соперника. И еще там, на шумных приемах, под звуки вальсов и в темноте театральных лож Александр понял, что подлинное величие эгоистично. Они не договариваются о мире, они делают паузу перед решающим сражением.

Он обернулся. На стене в огромной золоченой раме висел портрет его бабки, Екатерины Великой. И ему вдруг показалось, что она… улыбнулась.

Глава 4
Новые столичные знакомства

Извольский чувствовал себя разбитым. Ночь прошла в каком-то неимоверно длинном, беспокойном и растянутом сне. Грезился мертвенно-бледный гусар, в окровавленном исподнем он сидел отчего-то за карточным столом, ямщик в кургузом чепце звал на помощь городового, затем привиделся оскалившийся турецкий моряк, тонущий в кипящей воде пролива. Утром граф проснулся совершенно не отдохнувшим.

День прошел в обследовании места убийства, затем Извольский с надлежащим тщанием исследовал жилище Валевича. В четыре часа пополудни он явился с докладом к Балашову и застрял там почти на два часа. Разговор получился долгим, и все услышанное от Балашова необходимо было переварить. Извольский вспомнил, что его старый боевой товарищ капитан-лейтенант Мишарин, по словам Бальмена, находится в Петербурге. Что ж, это было очень кстати. Мишарин живет на Третьей линии Васильевского острова, пешая прогулка вдоль Невы будет весьма полезна, да и раненую ногу необходимо нагружать. Он застегнул сюртук, взял со стола перчатки и трость с серебряным набалдашником и вышел из здания Управы.

Итак, что мы имеем? Гусарский ротмистр играет всю ночь в карты в компании офицеров. Разговоры вполне себе обычные. Проигрывает порядка десяти рублей, что тоже вполне обычно. Денщик показал, что накануне Валевич получил какое-то письмо, коим был чрезвычайно обрадован, и пребывал в прекрасном расположении духа. Далее он едет на Галерную, где получает удар ножом в печень, от коего и кончается. Деньги и драгоценности при нем, стало быть, ограбления не было. Упоминает ружье.

Казалось, что дело зашло в тупик, а после разговора с Балашовым в нем поселилась необъяснимая тревога. В России действуют французские шпионы. Мало того, сослуживец Валевича, майор Левин, утопший по весне в имении, как оказалось, входил в воинскую комиссию под началом великого князя. И Балашов, и Бальмен – оба упоминали о знакомстве Константина Павловича и с Левиным, и с Валевичем. Утопший майор как раз предлагал некие улучшения конструкции пехотных ружей. Необходимо выяснить все обстоятельства его смерти. Если предположить, что Левину помогли утонуть, то из всей этой истории явно торчат уши французов. Но почему Валевич? Ротмистр славился лишь своими похождениями по дамским будуарам, кутежами да храбростью, граничащей с безумием. В бумагах убитого обнаружились лишь личные письма, несколько закладных и ломбардные записи. Что их связывает с Левиным? Куда он ходил на Галерной? Письмо, о котором говорил денщик, тоже не нашли ни при убитом, ни в его бумагах. Характер смертельного ранения таков, что понятно: Валевича ждали и застали врасплох. Первым делом нужно дознаться, куда же все-таки он ходил. И Левин… Имение майора находилось в шестидесяти верстах от столицы, нужно будет отправиться туда завтра. Что-то подсказывало Извольскому, что лишней эта поездка точно не будет.

Свежий невский ветер приятно обволакивал лицо, и Извольский ощутил прилив сил. Он уже миновал мост и здание Кунсткамеры, по левую руку осталось здание Биржи. Нога на удивление чувствовала себя прекрасно. Остаток пути граф преодолел с особым удовольствием, и когда дверь квартиры Мишарина распахнулась, на его лице сияла самая благодушная улыбка.

– Господи, Андрей! – Мишарин был в белом морском камзоле и длинных панталонах. – Ну здравствуй, братец!

Они сердечно обнялись.

– Здравствуй, Василий!

– Проходи скорее, ну как ты? Как нога? – Он пропустил Извольского внутрь квартиры и закрыл дверь. – Захар, прими у барина верхнюю одежду! И тащи еще вина!

Последние слова относились к денщику, услужливо выскочившему в переднюю.

– Я без приглашения, прости, у тебя гости, – кивнул Извольский на огромную вешалку, сплошь занятую мундирами и сюртуками.

– Да полно тебе, – сверкая глазищами, сказал Иван, – пойдем, я представлю тебя моим товарищам! Хотя погоди, позволь все же спросить: как здоровье?

– Все хорошо, благодарю. Нога заживает, рука… – Он поднял искалеченную кисть. – Рука тоже… почти.

– Пальцев стало поменьше, это ничего! Мы ведь когда тебя на берег отправили, ты был лицом бел как парус. Всей командой в церкви свечи за тебя ставили! Бог отвел! Стало быть, поживешь еще! Пойдем, шампанского откроем, граф! Как же я рад!

Они прошли по едва освещенному коридору, поднялись по лестнице и вошли в гостиную.

– Господа! Позвольте представить вам моего боевого товарища, графа Андрея Васильевича Извольского, капитан-лейтенант флота Его Императорского Величества в отставке.

Извольский кивнул.

– Добрый вечер, господа!

Мишарин небрежно, по старой флотской привычке, представлял присутствующих. Начал по обыкновению с самого молодого, светловолосого корнета с голубыми водянистыми глазами, Валуйского. «Совсем юнец, – думал Извольский, – даже нежный румянец еще не сошел со щек». Курчавый, с заросшим кустистыми бакенбардами лицом поручик Вагин. Судя по мундиру, гусар Гродненского полка, доломан был накинут на спинку стула, зеленый, с белыми завитками шнуров. Николая Брамса, лейтенанта флота, граф знал, поэтому с улыбкой кивнул ему. Далее хозяин представил Жиля Монтрэ, француза, давно состоящего на русской службе. На нем был синий гражданский сюртук, хотя сам француз служил по артиллерийскому ведомству. Тонкие, изящные усики подчеркивали красивое и порочное лицо, сразу не понравившееся Извольскому. Все четверо проводили время за карточным столом, густо заставленным бокалами с шампанским. В глубине гостиной у растворенного окна расположились еще двое: уланский майор Гуревич и граф Порядин, темноволосый красавец с правильными чертами лица и умным, проницательным взглядом. Он также был в гражданском платье, но по выправке и осанке Извольский легче представил бы его в мундире гвардии. Гуревич попыхивал трубкой, Порядин же только что раскурил вошедшую нынче в моду сигару мануфактуры Буше. Сизый ароматный дым медленно выплывал на улицу, где уже начинали сгущаться сумерки.

– Захар, неси свечи! – Мишарин был навеселе. – Выпьем, господа!

– Только умоляю, без витиеватых тостов! – поднял бокал Монтрэ и улыбнулся. – Знаете, господа, живу в России без малого десять лет, а все никак не привыкну… – он сделал большой глоток шампанского, – никак не привыкну к вашей традиции непременно пить за что-то.

Извольский расположился на софе, в противоположной стороне гостиной. Мишарин опустился рядом с ним и рассмеялся:

– Что же, этот пустяк – самое тяжелое для вас испытание, мой друг?

– Одно из. Сначала мне трудно давался язык, разумеется. Потом кухня, – Монтрэ задумался, – а вообще… много чего. Даже дуэльные правила.

– Хе-хе… – подкрутил ус Вагин.

– Да-да, поручик, именно! Вот объясните мне, господа: почему весь цивилизованный мир дерется на шпагах, саблях, эспадронах, – к слову, оружием, при владении которым нужно мастерство? Этому мастерству учатся годами, нанимают учителей. Лишь в России предпочитают пистолеты.

– Так ведь стреляться веселей! – хохотнул гусар.

– Мало того, – продолжал француз, – русские предпочитают дуэлировать на непристрелянных пистолетах! Идут секунданты в лавку, покупают две пары, и вечером глупый случай решает, кому умереть! Или быть покалеченным…

– Сударь, но ведь и стрелять тоже можно научиться, – вставил свое слово Валуйский.

– Вы уже стрелялись, господин корнет?

Валуйский залился краской.

– Еще не приходилось, но уверяю вас, господа…

– Тогда как человек, стрелявшийся уже трижды, позволю себе дать вам совет, молодой человек, – проговорил Монтрэ. – Не тратьте время на обучение стрельбе. Из своих пистолетов я с тридцати шагов попадаю в горлышко от бутылки. Стрелялся, как я уже имел честь доложить, трижды, со схождением. Дважды, целясь прямиком в голову, попадал с двадцати шагов в дерево позади противника, в третий раз решил не спешить и не рисковать, с пятнадцати, стреляя в грудь, угодил в ногу.

Гуревич попыхтел трубкой:

– А что же противники? Тоже промахнулись?

– Один стрелял в воздух, двое других попали. Так, легкие ранения. – Монтрэ махнул рукой и откинулся на спинку стула. – Так вот, позвольте спросить, господа, почему нельзя драться как дерется вся Европа? Ведь любая каналья имеет шансы застрелить приличного человека! И самое главное, ведь не имеет никакого значения умение владеть оружием!

– Не выходит попасть с пятнадцати шагов, так стреляйтесь через платок, Монтрэ! – расхохотался Вагин.

– Не смешно, поручик. Через платок, с завязанными глазами или рулетка – это не дело чести, это убийство! Слепой случай.

– А может быть, не случай, а провидение? – Все обернулись к Порядину, который наконец покончил с сигарой и решил вступить в разговор.

– Не вижу особой разницы, граф.

– А между тем она есть, сударь. Ведь что представляет собой дело чести? Это возможность предоставить Господу рассудить, кто прав, а кто нет. Предположим, некий весьма нелицеприятный господин в совершенстве овладел искусством фехтования. Не имея высоких моральных качеств, он по самым ничтожным предлогам раздает вызовы достойным и благородным людям и режет их как телят на бойне, простите мне это крестьянское сравнение. Это, по-вашему, цивилизованно и честно?

– Бретеры были во все времена. И в наше время они тоже есть.

– Никогда не ссылайтесь на время, мой друг, ибо мы созданы, чтобы его менять.

– Браво, граф! – Мишарин поднял свой бокал и улыбнулся.

– Красиво! – согласился Монтрэ. – Но, граф, всегда ли следует передавать в руки Господа решение вопроса об оскорбленной чести? Ведь зачастую убитым бывает и тот, кто находится в своем праве!

– Это правда! – оживился корнет. – Минувшей зимой в нашем полку был такой случай. На балу у Трубецких некто Рокотов оказывал знаки внимания одной даме… За ней ухаживал и один из офицеров нашего полка, Гунин. Они повздорили. И Рокотов публично нанес оскорбление мундиру…

– Это как? – поднял брови Монтрэ.

– Он положил руку на эполет Гунина. А когда тот попросил ее убрать, заявил, что не заметил, как испачкал об эполет ладонь, прилюдно вытерев ее платком.

Гуревич и Вагин усмехнулись.

– Да, господа, – продолжал корнет, – разумеется, Гунин вызвал Рокотова на дуэль. И был убит.

Монтрэ повернулся к Порядину.

– Что скажете?

– То же, что и говорил, – спокойно ответил граф. – Поединок – это Божий промысел. Всякий раз, когда дворянин бросает или принимает вызов, он должен понимать, что это не игра. Всякий раз дворянин ставит на кон жизнь, и не важно, как он стреляет или владеет шпагой. Всякий раз он дает Господу возможность решать, прав ли он. Именно поэтому пистолеты не пристреливают, осечка засчитывается за выстрел, а иногда заряжается лишь один пистолет.

– Воля ваша, граф. Я все равно не понимаю этого.

– Потому как вы не русский, Монтрэ! – вновь пьяно расхохотался Вагин. – Откройте-ка лучше еще шампанского!

Извольский с интересом слушал разговор. Шампанское делало свое дело: тело стало легким и голова приятно шумела.

– Кто такой этот Порядин? – вполголоса спросил он у сидящего рядом Мишарина.

– Иван Францевич? О, это весьма примечательная личность! – улыбнулся Василий. – Граф командовал лейб-гвардии драгунским полком. Сейчас, как и вы, в отставке после ранения под Прейсиш-Эйлау. В армии со времен покойного императора, участвовал во всех сражениях в Европе, даже во французском плену побывал.

Извольский усмехнулся. Предположение о гвардии оказалось верным.

– Впрочем, – продолжал Мишарин, – про плен рассказывать не любит.

– И давно вы знакомы?

– Порядина знаю с детства. Наши имения по соседству… были, если быть точным. В прошлом году граф свое продал.

Вошел денщик. Поменял в канделябрах оплывшие свечи, поставил на стол корзину с вином.

– Барин, ужинать изволите?

– Разумеется, братец! Беги в трактир к Бутову, неси перепелок, хлеба, фунта два колбасы и окорок, тот, со слезой, сам знаешь. Скажи, на семь персон, господа офицеры голодны как медведи! Передай хозяину: завтра забегу, расплачусь. Выпьем, господа, – обратился он к гостям, – тостовать по просьбе нашего французского друга не буду!

– Кстати, господин Монтрэ, а из-за чего вы стрелялись? – заинтересовался молчавший все это время Брамс.

Монтрэ встал, медленно обошел стол и снял со стены висевшую гитару. Провел пальцем по струнам и передал ее Вагину:

– Сыграйте, поручик. Я знаю, вы большой мастер. Стрелялся, разумеется, из-за дам. Два раза. Один – из-за происхождения.

– Происхождения? Неужели кто-то усомнился…

– Вы не поняли, Николай. Это было в восемьсот пятом, после Аустерлица. Некий ротмистр решил, что ежели я родился во Франции, то я враг. Враг, посещающий петербургские салоны и танцующий мазурку с дамами. А я, к слову, был тогда в Петербурге по случаю, с оказией, и утром следующего дня должен был отправляться обратно в войска. Как я уже рассказывал, я промахнулся, он попал. Пуля царапнула мне руку чуть выше плеча.

Вагин между тем перебирал струны. Гостиную наполнили еле слышные звуки романса. Пальцы поручика легко порхали по грифу, но вместо того, чтобы затянуть привычные слова, он спросил:

– А что с дамами, Монтрэ? Расскажите, коль уж начали.

– Нет уж, поручик, увольте! – рассмеялся француз.

– Все беды из-за них, – вздохнул Вагин, все так же тихо перебирая струны. – Полк наш в Гродно расквартирован. А знаете ли вы, господа, что городок этот – сущая деревня? И жизнь там такая скучная, что порой хоть в петлю! И вот появляется в городе купчишка, обыкновенный купчишка, ничем от сотни таких же не отличающийся. Торгует солью, мукой и сахаром, живет крепко, ни в чем не нуждается. Мужик без затей, в общем. И есть у этого купчишки жена… – Лицо гусара растянулось в широкой улыбке. – Жена чудо как хороша, господа! А купчишка этот большой любитель метать в штосс. Собирается у него компания таких же господ, охочих до денежного выигрыша, в том числе и офицеры, разумеется, нашего полка.

Вагин бросил играть и отставил гитару, затем подкрутил ус и продолжил:

– Так вот, господа. Некий штабс-капитан решил приволокнуться за женой купчишки и повадился к нему в дом играть. К слову, до карт этот штабс-капитан уж очень везуч был. И вот, стало быть, как-то вечером…

Дверь в гостиную вдруг распахнулась, и на пороге возник Захар с двумя большими корзинами провианта. Он молча принялся накрывать на стол.

– Ну же, поручик, не томите! – проговорил из угла Гуревич.

– Они сели метать, – продолжил Вагин. – К полуночи купчишка проиграл весь капитал, лавку и дом.

– Как же это? – глупо спросил корнет.

– Очевидно, молча, – мрачно усмехнулся Монтрэ.

– Но штабс-капитан предложил немыслимую ставку! – Вагин театрально поднял брови. – Он поставил все выигранное и предложил купчишке сыграть на жену.

– Да прекратите издеваться, поручик! – расхохотался Брамс. – Этого не может быть!

– Может, господа, – мрачно подал голос Порядин. – Более того, все так и было, я слышал об этом случае от князя Бренверна.

– И что же, поручик? Неужели отыгрался купец? – насмешливо спросил Монтрэ.

– Куда там! Проиграл и жену, – рассмеялся Вагин. – Штабс-капитан наутро написал прошение об отставке и с деньгами и красавицей сбежал в Польшу. Дом и лавку оставил купчишке и в Гродно больше не появлялся.

– Да, история, – вздохнул Монтрэ. – Обычно увлечения женщинами дорого обходятся для кошелька, а тут…

– Что вы имеете в виду, Жиль? – усмехнулся Мишарин. – Дамы вправе рассчитывать на знаки внимания, разве нет?

– О, Василий, разумеется, это так, но ведь любовь, о которой они так любят болтать, не должна зависеть от звона монет. Вижу, вы не согласны, я сейчас попробую объяснить.

– Извольте, друг мой!

– Я не стану говорить за всех дам, боже меня упаси, но! Но господа, иные из них, начитавшись сентиментальных романов и находясь в ударе нежных чувств, дарят тебе ночи страсти, пылкие письма и еще черт знает чего. Но проходит время, и вот уже начинается игра прагматизма и пересчет активов!

Извольский наблюдал за графом Порядиным. Было очевидно, что разговор ему неприятен, при первых измышлениях Монтрэ на лицо Ивана Францевича набежала тень, он откинулся на спинку кресла и вновь закурил сигару. Между тем Монтрэ не замечал его раздражения:

– Теперь все ваши подарки и презенты оцениваются. Потом сравниваются с подарками, полученными более удачливыми подругами, и, если вы не русский князь, осыпающий любовницу бриллиантами, вы уже видите надутые губки, потухший взор, иногда даже слегка припухшие от слез веки… Только не пытайтесь понять или, боже вас упаси, спрашивать о причине испорченного настроения! Никогда вам ничего не скажут прямо!

– Вы сгущаете краски, Монтрэ!

– Я? Ничуть не бывало! В конечном итоге, если подсчитать затраты, знаете, что выходит?

– Что же?

– Когда я еще жил в Париже, на улице Вотрель был превосходный бордель. Говорят, сейчас он совсем испортился, и в этом вина этих отвратительных и скучных санкюлотов⁴. Так вот там любая девушка была честнее…

– Будьте осторожны в выражениях, Монтрэ, – глухо произнес Порядин.

– Простите, граф. Я закончу свою мысль. Там ты знал, за чем пришел и за что платишь. Впрочем, и цена оговаривалась заранее. На мой взгляд, это честнее. – Он криво ухмыльнулся.

– Господа, – разрядил обстановку Мишарин, – господа, давайте примемся за ужин!

– Простите, господа, но мне пора, – поднялся Порядин. – Я только что вспомнил об одном незавершенном деле.

Извольскому было очевидно, что это предлог. Справедливости ради стоило признать, что и ему самому Монтрэ был отчего-то неприятен. Решение пришло молниеносно. Он поднялся вслед за Порядиным:

– Господа, мне очень жаль, но и мне уже пора. Утром неотложные дела, и мне необходимо отдохнуть. Граф, – обратился он к Порядину, – вас не затруднит подвезти меня до Екатерининского канала? Если не ошибаюсь, ваша карета стоит у подъезда?

– Разумеется, не затруднит. Честь имею, господа!

Мишарин поднялся:

– Андрей! Неужели и ты с нами не отужинаешь?! Ведь не виделись с самой этой чертовой баталии!

– Прости, Василий! Нога чего-то совсем разболелась, – соврал Извольский. – Надобно прилечь. Не рассчитывал, что у тебя гости, прости, из меня теперь невеселый собутыльник. – Он грустно улыбнулся и на прощанье обнял Мишарина.

Дверь за ними закрылась, и, уже спускаясь по лестнице, Извольский вдруг вспомнил, что князь Бренверн, о котором упомянул в разговоре Порядин, – это давний друг отца. А еще он вспомнил, что князь уже лет десять живет во Франции.