Kitabı oxu: «Где-то в Елани»
ГДЕ-ТО В ЕЛАНИ
Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый.
Наш рукопашный бой.
М.Ю. Лермонтов «Бородино»
На утоптанном тысячью солдатских сапог Еланском плацу бойко кружился, будто танец исполнял, высокий пожилой красноармеец в ладно подогнанном обмундировании. Тяжёлая трёхлинейка1 с примкнутым штыком бешено вертелась в его жилистых ручищах, словно детская игрушка. Солдаты, без приказа разомкнув строй, вкруговую обступили бойца и заворожённо глядели на невиданное искусство.
Сперва он без запинки, будто на царском смотру, отработал серию парадных ружейных приёмов, а потом начал демонстрировать мастерство штыкового боя. Солдат то и дело наносил воображаемому противнику смертоносные удары, приседал, пригибался, втягивая голову в плечи. Неожиданно отскакивал и обманным движением резко выбрасывал вперёд винтовку. Потом вдруг сокрушительно бил прикладом, и зрители инстинктивно отшатывались, представляя, что было бы с тем, кому этот удар предназначался.
Держась руками за ствол и приклад, он защищался от сабельной рубки, и не просто защищался, но и нападал – резко крутил винтовкой, выбивая конника из седла. И всё это с убийственным спокойствием, с неизменным выражением лица, без одышки и ненужных в таком деле киношных криков.
– Как же ловкуще у вас получается, Николай Петрович! Будто в цирке! Это ж чистое фехтование, как в «Трёх мушкетерах»! Покажите ещё! А нас научите? – загалдели солдаты.
– Вам пока только так упражняться – «Сено-солома2, коротким-длинным коли! Отставить!», – красноармеец даже не вспотел. – Но я займусь вами, сынки, если товарищ лейтенант не возражает.
Однако молодой командир и сам, раскрыв рот, удивлённо хлопал глазами, понимая, что если этот бравый вояка научит необстрелянных бойцов его роты хотя бы десятой доле того, что сам умеет, то немцам в рукопашной несдобровать – кровью умоются.
– Не возражаю! И даже приказываю! – восхищённо выкрикнул лейтенант, но тут же со смущённой мягкой улыбкой поправился: – Хотя нет – прошу, Николай Петрович! Я и сам поучусь, если вы не возражаете, конечно, отец…
Солдат лихо откозырял, а потом не по уставу ободряюще пожал командиру локоть: дескать, не беспокойся, лейтенант. Он имел право на эту нестроевую вольность: шестой десяток разменял Николай Петрович, уже четвёртую войну ломает. На нагрудном кармане его отутюженной, без единой складочки гимнастёрки серебрится солдатская медаль «За отвагу» – это за штыковую контратаку по пояс в снегу на «зимней» белофинской. А в кармане, рядом с партбилетом, бережно завернутые в носовой платок, тикают часы с гравировкой «За храбрость», которые вручил ему красный комдив Блюхер на Гражданской. А ещё – Георгиевский крест, что в 1916-м получил из рук генерала Брусилова в только что занятом врукопашную австрийском окопе. Не место кресту в кармане – ему бы сиять у самого сердца, рядом с «отвагой», чтобы видели новобранцы, с кем им скоро бок о бок в штыковую идти…
Ещё в первую Германскую учил молодого вольноопределяющегося старый унтер, который на свой лад переиначил суворовский принцип: дескать, пуля – вовсе не дура, а штык в руках куцелапого балбеса – и сам дурак дураком. Поэтому порой жестоко и больно натаскивал он юных нескладных рекрутов3 штыковому бою, гонял их до седьмого пота и реветь да жаловаться не велел. Сколько шишек набил Николай Петрович, сколько раз до самого мяса штыком изрезался да искололся, сколько раз кубарем летал лицом в грязь, свергнутый ловким приёмом унтера – не счесть! Но за науку благодарил, в пояс кланялся своему наставнику, «дядечкой» называл любезно и до сих пор его добрым словом поминает. Потому как наука штыковая не раз ему жизнь спасала.
И в Карпатах, когда неожиданно прорвались бравые венгерские гонве́ды4 и оставалась одна только надежда на отчаянное русское «Ура!»
И под Кунгуром, когда сиротливо опустела обойма, и пришлось отбиваться от острых шашек конных белоказаков одной винтовкой.
И в Карелии, когда Николай Петрович сумел переколоть насевших на него, раненого, лютых мародёров-«лахтарей»5, что позарились на его тёплый овчинный полушубок.
И нужно сделать так, чтобы и сейчас «чужие порвались мундиры о русские штыки». Немецкие мундиры. Нацистские. Мышастые… А не серые шинелишки на этих вот нескладных рекрутах, что обступили Николая Петровича, дяденькой кличут, веселятся чему-то, озоруют и просят его рассказать о воинских подвигах, словно дедушку сказочку перед сном…
А на мобилизованных без слёз и вправду смотреть было нельзя – то ещё воинство. С бору по сосенке: в основном лопоухие мальчишки или седовласые пятидесятилетние дядьки, которые в последний раз держали винтовку ещё в Гражданскую, да многие, похоже, и тогда не за тот конец. Все тощие, как одры6 – питание ведь по тыловой норме. И дома-то впроголодь жили, и в армии досыта не едали – одна капуста да каша-шрапнель на голой водице. Поэтому «бэушная», разных цветов и оттенков форма почти на всех мешком сидит, топорщится, как на чучелах: на бегу трясут мотней, будто в штаны наклали, пилотки на головах словно лягуши раздавленные, каски на тонких кадыкастых шеях – корчаги7 на плетне деревенском. Гимнастёрки штопаные-перештопаные, кое-где и в неотстиранной солдатской крови. Смотрит такой мальчишечка на дырку зашитую, что в аккурат около сердца, и на себя её примеряет, а потом плачет по ночам, себя уж загодя похоронив, мамку зовет…
Попадались, конечно, и бывалые – из госпиталей, ограниченно годные, не долечившиеся как следует, у иных и швы ещё не срослись. По уму им бы ещё полгодика на курорте отлежаться или на домашних харчах отъесться, малость подокруглеть. Да где там – разве дадут! Третий год войны идёт – большущий недобор в людях…
«А многие и сами не стали бы в тылу «круглеть» – громадной совестливости наши люди. И жизнь им не жизнь, пока фашиста не раздавят. Не частицы – целиком свои сердца ради Победы отдадут. Немца-то здорово погнали, лупим их в хвост и в гриву, но и у самих морда в крови. Сколько таких лопоухих уже полегло в наступлении и ещё страсть сколько поляжет. Где-то и мой оголец воюет – и писем давно не шлёт», – взгрустнул Николай Петрович.
И чтобы всё-таки легло их как можно меньше, чтоб к мамкам своим вернулось как можно больше, научит их Николай Петрович уму-разуму, воинским хитростям и за те малые три месяца, что положены новобранцу на обучение в запасном полку, натаскает хоть этих пацанов. Потому как ещё они все до одного с родного Прикамья – земляки! А их на войне всегда жальчее…
