Kitabı oxu: «В тени безумия»
Пролог
Этот край был не самым популярным у местных индейцев, до прихода новых хозяев из-за океана, а кто построил это здание никто не знал, казалось оно стояло тут и до того, как квакеры и фанатики начали искать в бедах колониальных жителей вину ведьм и колдуний. Уже тогда оно было старым, местные индейцы, остатки некогда воинственного племени наррагансеттов называли его Уи-Тама-Наса, что проповедники переводили просто - Дом спящего Дьявола. Никто туда не ходил, никто не видел, чтобы туда кто-то ходил. Одинокое разрушенное, неприглядное, издали по шоссейной дороге, что вела в сторону Иннсмута, казалось, что это просто холм, обросший кривыми деревьями. Жители немногочисленных деревень и фермеры замечали, что туда чаще, чем в другие места бьет молния в грозу, а еще бураны зимой в той лощине самые сильные, иногда наметало с человеческий рост снега, и таял он долго, иногда до лета еще целые пласты оставались. Плохое место, и животные туда не любили ходить, птицы не любили летать, даже деревья и кустарники росли там не так, ниже, хотя сплетались в что-то подобие живой изгороди, словно сама природа не хотела никого пускать внутрь странного проклятого места. Или оно само не пускало никого, пока не пускало.
Недалеко от холма, где стояло старое строение, расположился холм пониже, почти идеально ровный на вершине, словно его какой-то неведомый пахарь срыл, и положил три плоских камня на вершину. Один был круглый и плоский, углублением в центре стола, в форме напоминавшем треугольник с двух фунтовое ведро, а скамьи были полукруглой формы, тоже с плоской поверхностью, установленные так, чтобы сидевшие на них смыкали полный круг вокруг стола. Все это выглядело будто издевательская имитация стола и скамей на Тайной вечере чей-то богохульный противоестественный замысел бросить вызов самому мирозданию.
А иногда, в лунные ночи, когда полнолуние совпадало с 30 апрелем и 31 октябрем, из развалин словно слышались ритмичные звуки, словно кто-то играл какую-то искаженную музыку на невиданных и не слышанных никем ранее инструментах. А иногда там пропадали путники, кои, не зная этих мрачных мест, забредали в поисках чего-либо на проклятый холм. Обычно это были случайные бродяги, туристы из больших городов, геологи, нанятые для поиска недр, так как в речках водилось тут много золота, или одинокие охотники, ищущие оленей. Пару раз пропадали бутлегеры, хотя сами фургоны оставались не тронутыми, а люди, что были с грузом исчезали навсегда. И ночью, следующей за днем пропажи путников, холм оглашался на все окрестности какофонией неистовых звуков дикарской демонической музыки, а еще, отблесками неземного огня на вершине пологого холма. Без дыма, без тепла, злой зеленоватый огонь, словно пульсирующий свет извне, что спустился на холм в эту ночь.
Утро. Побег из города
Это была не самая его умная идея, но как еще он мог пережить расставание с ней?! Он, потомственный джентльмен из уважаемого рода, просто не мог принять, понять и отпустить, что его Элизабет так просто, так вольно обойдется с его чувствами! Да еще и то, что отправился он, как мальчишка, по сути убежал от боли и разочарования на стареньком разбитом форде из города. Подальше от нее, от ее обмана, от ее тайн, ставших для него невыносимыми, до отвращения, до полного отрицания, что она вообще могла такое сотворить. и снова, и снова он прокручивал в голове не самый свой логичный поступок, и свой последний разговор с ней, пока старенький автомобиль дребезжал по осенним кое-где разбитым дорогам. Он передвигался в глубине родного края, в его северо-восточной части, в графстве Аркхем, если карты не врали, и он не сбился с пути, так как никаких указателей на дорогах тут отродясь не водилось. Он полагался на свою интуицию, и карты, купленные на последней заправке, в милях двадцати не доезжая от Данвича, престранного поселения, словно наполовину вымершего. И вот уже проехав 50 миль от заправки, он снова и снова возвращался к утреннему разговору с Элизабет.
Все начиналось всего несколько часов назад так спокойно и обыденно. Рано утром, часов в восемь, он прибыл к крыльцу ее дома, вернее, дома ее родителей. Восемь ударов часов с колокольни Первой баптистской церкви прозвучали в сыром воздухе Провиденса не как утренний благовест, сзывающий набожных горожан преклонить колени, кто не успел на утреннюю службу, а как погребальный звон по дерзким надеждам на личное счастье Говарда. В это туманное октябрьское утро красивый и сонный Колледж-Хилл казался погребенным под саваном из испарений залива, расположенного ниже, в милях полтора, славного Наррагансеттского залива, места прибытия первых поселенцев Новой Англии. Старый, дребезжащий «Форд» модели Т, на котором Говард в спешке добирался сюда, из своего тихого домика на Кавэндиш-стрит, затих с натужным хрипом у обочины Бенефит-стрит, и этот звук показался каким-то постыдным осквернением тишины, после звона колокола.
Говард остался сидеть в продавленном кожаном кресле, чувствуя, как липкий утренний холод пробирается под пальто. Тонкие пальцы, судорожно сжимавшие руль, дрожали. Он приехал слишком рано, сознательно, выбрав этот час, чтобы наконец застать мистера Ван Дер Хайла - сурового главу семейства и влиятельного банкира из Род-Айленда. Застать и переговорить с ним до того, как его персональный экипаж унесет его в гранитное чрево в глубине финансового квартала. Говард собирался просить руки его дочери, Элизабет. Сама мысль об этом сейчас, на фоне мрачного величия их георгианского особняка, казалась безумием. Но он ее так любил! И она, она сама отвечала ему взаимностью!
Дом Ван Дер Хайлов возвышался над улицей подобно массивному стражу самого понятия богатства: его потемневшие от времени фасады темно-красного кирпича, вставки из виргинского дуба, массивный классический портал, узкие длинные окна с мелкими стеклами, словно хранили тайны трех поколений пуританской знати славного города Новой Англии. В архитектуре этих старых домов Провиденса всегда сквозило нечто зловещее - скрытое высокомерие мертвецов, презирающих живых. Немного пыльный, потрепанный черный «Форд», покрытый пятнами ржавчины и дорожной пыли, выглядел возле этого особняка как уродливый символ наступающего века машин, несущего лишь упадок, дешевизну и разрушение благородной старины.
Пытаясь унять дрожь, Говард ступил на влажную брусчатку, ведущую к крыльцу дома. Невольно его взгляд упал на массивную парадную дверь, из массива дуба. Но не успел он сделать и трех шагов к кованой калитке, как тишину холма разорвал звук совсем иной природы.
Это не было примитивным дребезжанием повозки молочника, не было и треньканьем почтового фургона, да и мало какой автомобиль мог издавать такие звуки. Из тумана, медленно поднимающегося от реки, бесшумно и плавно, словно гигантский левиафан, выплыл огромный автомобиль. Его радиаторная решетка хищно блеснула хромом, а из-под длинного капота доносилось утробное, почти гипнотическое сытое урчание двенадцати цилиндров.
Новейший Packard Twin Six архив1922 года выпуска. Приземистый, пугающе длинный, ослепительно-красного, вызывающего цвета - цвета свежей артериальной крови, который казался кощунством среди строгих фасадов особняков на Бенефит-стрит.
Машина мягко затормозила у самого крыльца, аккурат перед стареньким «Фордом», мгновенно превратив его в насмешку над притязаниями скромного архивариуса на руку дочери банкира. Лакированные борта «Паккарда» отразили туманное небо Провиденса, искажая пропорции старых домов, будто в кривом зеркале. Прежде чем водитель успел заглушить мотор, тяжелая дверь распахнулась, и на подножку ступил Алджернон Страттер.
Сын текстильного магната, чьи фабрики душили дымом юг штата, он выглядел безупречно в своем заграничном твидовом костюме, купленном явно не на распродаже, а прямо в Лондоне, в Хэрродс, или вообще сшитый на заказ у портного двора его величества. В его небрежной, ленивой походке и легкой полуулыбке читалась та абсолютная, хищная уверенность, которую дают только безграничная власть и огромные деньги, и понимании собственной исключительности. Алджернон Страттер приехал в тот же час, к тому же банкиру, чтобы совершить сделку, в которой товаром была Элизабет. И, глядя на то, как равнодушно он скользнул взглядом по его угловатой длинной, замершей у калитки фигуре, Говард ощутил, как внутри разрастается ледяной, потусторонний ужас отчаяния. В этой безмолвной дуэли у входа в роскошный особняк все было понятно заранее. Надежды были обречены пасть в пропасть Тартара еще до того, как кто-то из двоих претендентов коснулся дверного звонка, изысканной работы.
В этот момент в одном из узких георгианских окон второго этажа дрогнула тяжелая бархатная штора, такого же цвета, что и отвратительный Паккард. В тусклом просвете показалось бледное, испуганное лицо Элизабет. Она смотрела на двоих претендентов сверху вниз, зажав рот ладонью, и в ее глазах, обычно напоминавших тихие болотные омуты, сейчас читался явный, почти суеверный страх. Сердце пропустило удар, она не ждала так рано приезда Говарда. Он приехал без предупреждения, впервые, ведомый лишь отчаянным порывом провинциального романтика, влюбленного в главную красавицу Нового Света.
Тяжелая лакированная дверь «Паккарда» захлопнулась с глухим, сытым стуком. Алджернон Страттер сделал шаг вперед, лениво поправляя безупречные манжеты. На его холеном пальце тускло блеснула массивная золотая печатка. Она невольно притягивала взоры, вместо привычного геральдического щита одного из родов аристократии Новой Англии, на ней был выгравирован глубокий, пугающе детальный вензель в виде крылатой гарпии с оскаленной человеческой головой - древний, полузабытый герб его семьи, от которого веяло не столько благородством, сколько сыростью фамильных склепов. Страттеры любили бахвалиться, что происходят от самих Ллавелинов, в чем Говард сильно сомневался, потому как самый древний найденный им бумажный артефакт, касающийся семьи соперника, датировался 1642, годом, когда Джебедайя Страттер прибыл на торговом судне из Ливерпуля, указав офицеру при сошествии на берег свой возраст, 26 лет, и род занятий, портной и суконщик, сын фермера из Девоншира.
Он окинул Говарда долгим, ледяным взглядом с ног до головы, задержавшись на моих стоптанных туфлях и ржавом крыле «Форда». На его губах презрительно заиграла, не скрываясь брезгливая, торжествующая улыбка.
- Говард, что ты тут делаешь? - его голос прозвучал неестественно громко в сонной тишине Бенефит-стрит, словно сам ветер хлестнул по лицу. - Твое место в музее, Говард. Или в пыльном архиве исторического общества - вот где твое истинное прибежище. Или где ты там пыль глотаешь, я забыл, Лиззи говорила, но извини, мне было недосуг. Не надо тащить свою плесень, перхоть и грязь ушедших веков сюда, к Элизабет!
Он подошел ближе, и Говард почувствовал дорогой парфюм, смешанный с запахом бензина и чем-то неуловимо приторным, напоминающим болотные цветы. Алджернон навис над ним, хотя они были одинакового роста, продолжая свой безжалостный монолог:
- Она моя, Говард. И давно уже выбрала меня. А тебя она просто жалеет - Лиззи слишком добра, чтобы прямо заявить об этом и расстроить твою тонкую натуру. Твою тонкую... вернее, истерическую натуру, склонную к беспочвенным фантазиям, и явно рыданиям. Не веришь мне, мой дорогой архивариус? Что ж, посмотри вверх. Спроси у Лиззи сам!
Говард, сам не желая того, все же медленно поднял глаза к окну на втором этаже. Элизабет все еще стояла там, сжав губы. На мгновение их взгляды встретились через холодное стекло и безжалостное осеннее пространство двора. Но под умоляющим, как у щенка взором архивариуса, она вдруг отшатнулась, словно испугавшись чего-то, и резко задернула штору, погрузив комнату во тьму. Это безмолвное отречение ранило глубже, чем любые слова Страттера, или даже открытая рана.
Мир вокруг покачнулся и упал куда-то в другой мир, оставив тут только одни лишь тени и шепот. Воздух Бенефит-стрит показался удушливым, пропитанным ядом измены и вранья, хотя можно ли было ожидать иного исхода, будучи скромным архивариусом. Лицо Алджернона, оскал гарпии на его перстне, массивный красный «Паккард» - все это слилось в одну торжествующую, маску торжествующего мира богатства и избранности, давившую своим превосходством, начертив непроницаемый ведьмовской круг по периметру особняка Ван Дер Хайлов.
Он остался стоять, молча не произнес ни слова. Гордость, смешанная с глубоким, уязвленным отчаянием, толкнула обратно к машине. Практически Говард запрыгнул в кабину своего «Форда» под издевательский, тихий смешок Страттера. Двигатель отозвался яростным, судорожным ревом, готовый сорваться с места, и понести хозяина куда угодно, подальше от места унижения. Прежде чем дрожащая его рука коснулась навершия рычага, тяжелая дубовая дверь особняка Ван Дер Хайлов начала открываться.
На пороге отчего дома показалась взволнованная Элизабет. Элизабет не просто выглянула - она стремительно сбежала по каменным ступеням крыльца отчего дома. На ходу набросила на плечи шерстяную шаль, её дыхание оставляло в сыром утреннем воздухе Бенефит-стрит маленькие облачка пара. Она торопливыми шагами достигла калитки, которую учтиво распахнул Страттер, кивнула ему, и подошла к замершему в чреве потрепанного Форда Говарду. Алджернон Страттер недовольно приподнял бровь, но отступил на полшага, скрестив руки на груди, не сказав ни слова против.
В её глазах, обращенных на Говарда, не было злости или презрения - лишь глубокая, искренняя печаль, та невыносимая жалость, которая ранит сильнее любого удара, что страшнее удара отравленным клинком.
Она вздохнула, не рискуя открыть дверь, то ли, чтобы не запачкаться, то ли, чтобы не переступать эту невидимую черту. И заговорила своим глубоким, чувственным голосом.
- Гови, постой, не уезжай так... - её голос прозвучал тихо, почти умоляюще, и она коснулась пальцами холодного металлического ободка двери. - Ты приехал без предупреждения... О, Гови, ты должен понять. Дело вовсе не в том, что я.… что я сразу выбрала Алджернона. Ты же знаешь, наши семьи связаны общими делами с тех пор, как мы были детьми. И его отец, и мой… они строили этот город. Мы оба - единственные дети в своих семьях, и наши кланы годами рассчитывали на этот союз. Это то, что предрешено не нами, Гови. Это долг перед именем, перед семьей, перед самим старым Провиденсом.
Она замолчала, тихонько утерев слезы, выступившие на красивых глазах. Говард молчал, Алджернон что-то негромко насвистывал, вычищая из-под ногтей невидимую грязь миниатюрной пилкой для ногтей. Говард машинально посмотрел на свои пальцы, с въевшимися под ногти свинцовой краской с архивов и газетных листков
- Говард, дорогой, мне очень, очень жаль, что так все вышло. Поверь я, я не специально, наши родители давно обговаривали нашу помолвку. В защиту своих родителей могу сказать никто меня не принуждал. Я на самом деле выбирала межу вами двумя. И поверь, выбор мне дался нелегко. Гови, я не хотела тебя обидеть!
Она сглотнула, заметив, как отверженный Говард сжал зубы, и попыталась улыбнуться, вкладывая в слова всю доступную ей нежность, самое страшное женское оружие:
- Ты особенный. У тебя великая душа, Гови. Я искренне верю, что ты ещё встретишь свою настоящую судьбу. Прекрасную умную и такую же чувственную девушку, как и ты, мой дорогой друг! Ты обязательно станешь известным, станешь богатым… Твои книги, твои исследования старых хроник, твои рассказы – все это мир ещё оценит, я верю в тебя!
Сзади раздался короткий, издевательский смешок. Страттер, переступив с ноги на ногу возле своего сияющего «Паккарда», не удержался и вставил свою ложку дегтя в чистую искреннюю ложь Элизабет.
- Ну разумеется, Лиззи! - процедил он, и на его лице снова заиграла снисходительная ухмылка победителя. - Обязательно станет. Как самый известный архивариус во всей Новой Англии! И супруга у него, без сомнения, будет под стать. Какая-нибудь очкастая, зашуганная мышка из глухого предместья, дочка приходского пастора. Или, чего доброго, вообще девица из иммигрантов... Ладно ещё, если из приличной Европы, а не из тех подозрительных докеров с низин набережной, про которых наш дорогой Гови так любит собирать свои мрачные сплетни.
Элизабет резко обернулась и с укором прикрикнула на него, в ее голосе на самом деле чувствовался гнев:
- Алджернон Страттер, замолчи! Не смей так говорить при мне о Гови!
Но яд уже проник в уши, в вены, в кровь, разнеся по всему телу горечь поражения, унижения и позора. Слова Страттера, поддержанные железной логикой кастового долга, осознания своего особого положения, которого никогда не достичь человеку, копающемуся в чужом прошлом, окончательно разрушили иллюзорный мир юношеских мечтаний. Судьба была предрешена, и оставаться здесь с ними, означало быть вечным посмешищем для этих хозяев новой жизни.
Не говоря ни слова, чтобы не сорваться на жалкий крик, или еще хуже, на рыдания, Говард резко выжал педаль и отпустил рычаг. «Форд» яростно зачихал, выплевывая клубы сизого дыма прямо на безупречный капот «Паккарда». Колеса с пробуксовкой крутанулись по влажной брусчатке Бенефит-стрит. В зеркале заднего вида Говард сквозь слезы успел заметить, как Элизабет испуганно отступила назад, прижимая шаль к груди, а Страттер брезгливо отмахивался от гари старого мотора шёлковым платком. А потом, он не мог это больше видеть, и благодарил небеса, что машина ушла в поворот, скрыв от него ужасную картину. Страттер прижал к себе Элизабет, а она не оттолкнула его, а, ему могло померещиться, но злой обиженный мальчик внутри кричал, ты не видишь своими глазами, не успел ты отъехать, как она поцеловала его, там же, среди чада твоего автомобиля!
Форд со всех своих малых сил рвался вперед, увозя своего владельца на север. Ему просто необходимо было скрыться, нужно было бежать куда-то отсюда. Бежать из этого проклятого, душного Провиденса с его банкирами, текстильными магнатами и фальшивыми улыбками. Форд несся на север, прочь от залива, туда, где за чертой округа цивилизация уступала место угрюмым, поросшим дурным кустарником и темными лесами пространств. Туда, где среди безлюдных холмов, древних лесов, маленьких деревень, за пределами цивилизации не было места ни банкирским расчетам, ни роскошным машинам, ни удушающей жалости. Одна только природа и человек, рыдающий и управляющий старым Фордом. Путь лежал дальше и дальше, мимо зловещих Аркхемских пустошей - в глухие, Богом забытые земли Данвича, где среди покосившихся ферм, шепчущих лесов, что помнили начало времен, он надеялся похоронить свою глупую человеческую боль, еще не зная, что там его ждет ужас у самого порога бездны.
День. Тени
чужого безумия
День стремительно угасал, хотя солнце, казалось, так и не сумело пробиться сквозь плотную корку свинцовых туч Новой Англии. В этих краях свет всегда вел себя странно - он не заливал холмы теплом, а лишь обнажал их уродство: серые скалы, покрытые растительностью, похожие на клыки доисторических тварей, уснувших и ждущих момента, чтобы стряхнуть с себя земной тлен. Его провожали мрачные иссохшие, скрюченные ясени, чьи ветви тянулись к небу в немом проклятии. Старый Форд, надсадно кашляя, одолевал очередной крутой подъем, когда блеклые лучи заходящего солнца, внезапно преломились в предвечернем тумане.
На мгновение Говарду показалось, что мир вокруг окрасился в совершенно немыслимый, чуждый природе оттенок - ядовито-пурпурный, переходящий в гнилостный, светящийся серо-зеленый цвет, которого не могло существовать ни в одном земном спектре. Глаза нестерпимо резануло. Перепуганный этой оптической иллюзией, он судорожно нажал на тормоз. Машина, взвизгнув колодками, замерла у края глубокого оврага, на дне которого тускло поблескивала протока Чэпмена - узкая, пахнущая тиной речушка.
Прямо посреди разбитой проселочной дороги, словно извлеченная из наползающих сумерек, стояла высокая худая фигура.
Это был местный старик. Его поношенная куртка из грубой овчины казалась покрытой странным налетом серой пыли, напоминающей пепел, а лицо, испещренное глубокими морщинами, хранило печать неизбывного, глубокого страха и переживаний. Старик стоял, опершись на растрескавшийся деревянный посох, и его водянистые, безумные глаза были устремлены прямо в ветровое стекло Форда.
Говард заглушил бьющийся в лихорадке мотор и приоткрыл дверцу. Сырой, ледяной воздух пустошей мгновенно ворвался в кабину, принеся с собой едва уловимый, но отвратительный запах - сладковатый аромат гниения и перезревших неизвестных плодов.
- Эй, мистер! Простите, можно у вас спросить? - негромко окликнул Говард, пытаясь вернуть себе самообладание джентльмена. - Я ищу дорогу, что идет на Данвич от Иннсмута. Мои карты... карты говорят, что я должен повернуть у развилки к западу. Но… тут такая разбитая дорога, верно ли я туда повернул.
Старик вздрогнул, будто его ударили хлыстом. Он сделал два шага вперед, и Говард заметил, что пальцы незнакомца судорожно сжимают древесину, а кожа на руках имеет тот же подозрительный, нездоровый серый оттенок.
- Назад поворачивай, городской, - голос старика прозвучал как шелест сухой листвы, срываемой осенним ветром. - Поворачивай свой драндулет, пока колеса целы и разум при тебе. Меня зовут Моран Пирс, и я еще помню, какими были эти холмы до того, как небо разродилось проклятием...
Он протянул длинную, костлявую руку в сторону темнеющей долины на западе, где среди мертвых садов виднелся покосившийся силуэт заброшенной усадьбы.
- Не езди туда, к ручью, в сторону старых земель Нейама Гарднера. Там, в низине, теперь не живет ничего человеческого. Бостонские умники из компаний говорят, что скоро здесь всё затопят, возведут плотину и сделают водохранилище для Аркхема... Ха! Еще мой отец говорил, что тут хотят запустить искусственное море, но его уж нет, а где это водохранилище, а?! О, пускай топят! Пускай глубокая вода укроет этот никому не нужный, проклятый кусок земли! Земля там больна, сынок. Деревья там растут огромные, но гнилые внутри, скотина дохнет, что сдуру зайдет, а по ночам от колодца Гарднеров поднимается... оно. Свет, у которого нет названия. Цвет такой, как от фосфора, что ли исходит, а еще это свет, который исходит, да, исходит, как волна жидкости, пожирает душу и высаживает разум до самого донышка... Нейам так и сгинул в своем безумии, и вся его семья вслед за ним...
Старик Пирс внезапно осекся и дико огляделся по сторонам, словно уловив в шуме ветра чужие, подбирающиеся шаги. Его взгляд на секунду сфокусировался на бледном лице Говарда.
- Ты бежишь от чего-то, парень? - вдруг тише и с какой-то жуткой проницательностью спросил Пирс. - Я вижу это по твоим глазам. Но помни: человеческая боль - ничто по сравнению с тем, что дремлет в этих холмах. Если поедешь дальше от перекрестка, мили два до него, сразу к Данвичу - не останавливайся у Часового холма. Старый Аблайджа Уэйтли опять воет на луну вместе со своими козодоями, и камни на вершинах снова начали потеть кровью... Уезжай. Уезжай обратно в свой город, что покрыт светом, но нормальным светом, а не этой адской дрянью!
Не дожидаясь ответа, Моран Пирс резко отвернулся и с поразительной для его возраста быстротой скрылся в густых, колючих зарослях придорожного кустарника, будто его и вовсе не было. Только тяжелый, мертвенный запах гнили продолжал стоять в воздухе, смешиваясь с выхлопными газами Форда. Почему-то казалось тут воздух такой плотный, что не рассеивает сами выхлопы машины.
Говард остался один в сгущающейся темноте. Руки на руле снова задрожали - но теперь уже не от мыслей о душевной измене Элизабет, и не о надменном выскочке из рода Страттеров. Первобытный, космический страх этих забытых Богом мест впервые коснулся его сердца. Но он одернул себя, решил, что просто устал, и заведя машину, отправился туда, куда палкой показал старик. Он ехал медленно, боясь пробить покрышку, у него была только одна запаска, но менять ее можно только в светлое время суток, а тут все было, в какой-то пугающей тишине слишком сумрачно, не так должен по его представлению выглядеть октябрьский штат в час дня!
Говард крутанул руль влево, подчиняясь странному, почти болезненному любопытству, которое всегда просыпалось в нем вопреки голосу рассудка. Форд тяжело перевалился через глубокую колею и двинулся по заросшей, едва заметной канаве в сторону старых земель Гарднеров. Зачем он это сделал, Говард не мог бы себе ответить, просто захотелось.
Сгущающиеся сумерки медленно собирались в низинах, пугая превратиться часа через три в чернильную тьму Новой Англии. Он включил фары, на всякий случай, хотя еще было светло. Свет фар выхватывал из темноты лишь уродливые, покрытые сероватым налетом стволы мертвых яблонь. Но не успел он проехать и полумили, как из-за крутого поворота, прямо навстречу ему, ослепительно ударили мощные лучи чужих фар.
Говард резко ударил по тормозам. Вторая машина - приземистый, надежный седан «Бьюик» - замерла в каких-то двух дюймах от его бампера. Двигатель незнакомца мягко урчал. Дверь «Бьюика» распахнулась, и из нее вышел мужчина средних лет в добротном дорожном пальто, плоской кепи армейского образца. В его движениях сквозила уверенность умного и решительного человека, непривычно видеть было его в столь глухих пустошах.
Оценив потрепанный вид «Форда» и бледное лицо Говарда, мужчина подошел ближе и опёрся о стекло его двери.
- Молодой человек, ради всего святого, куда вы правите? - голос незнакомца был твердым, с четким бостонским выговором. - Там, впереди, лишь проклятое пепелище Нейама Гарднера. И поверьте мне, как человеку науки, вам не стоит находиться там после захода солнца. Да и днем тоже нечего тут делать, вы разве не видели табличек, что шериф поставил еще в прошлом десятилетии? Их недавно обновляли, сам видел!
Он многозначительно поднял указательный палец и указал на небо. Говард невольно проследил за его жестом. Сквозь прорехи в тучах не было видно ни единого просвета, ни никакого намека на солнце, или луны - вместо них там клубилась странная, фосфоресцирующая дымка, а сам воздух будто слегка вибрировал, отчего в ушах стоял едва слышный тонкий гул.
- Дороги в этой низине совершенно размыты, - продолжил мужчина, нахмурившись. - А мой карманный барометр стремительно падает. Если сейчас пойдет проливной дождь - а он пойдет, небо Новой Англии не знает жалости, - вы просто пропадете здесь. Ваша колымага увязнет в трясине, и вам придется ночевать в месте, где даже крысы не живут. А они живут везде, вы, как городской житель, должны были бы это знать!
Говард судорожно сглотнул, чувствуя, как утреннее отчаяние окончательно сменяется липким страхом перед этой глухоманью.
- Но я... я искал Данвич. Вернее, не сам Данвич, а дорогу, я выходит сбился. Карты говорят, я проехал мимо перекрестка. Что там впереди?
- Вы проскочили Данвич в тумане, - кивнул незнакомец. - А впереди... Впереди по этой дороге лишь Иннсмут - если вы рискнете спуститься к самому побережью, или Иннсмутские болота. Мрачное, полувымершее гнездо, где живут крайне недружелюбные люди. Ночью туда соваться - чистое безумие. Но…да, дорога там есть, вы правы, лучше уж туда, чем тут вертеться в ожидании приближающейся ночи.
Мужчина полез в карман, достал небольшую щегольскую карточку и протянул её Говарду.
- Позвольте представиться. Доктор Альберт Н. Уэкли, фольклорист из Мискатоникского университета. Я изучаю предания этих мест, но даже я предпочитаю ночевать под крышей. Давайте я покажу вам короткий путь, чтобы вы могли выбраться на трассу до Аркхема, или переждать непогоду. Есть одна гостиница на полпути, дрянь, и дорогая, но там есть пища, есть заправка, и люди. Разворачивайтесь за мной.
Уэкли дождался, пока Говард с трудом, в несколько приемов, развернет дребезжащий «Форд» на узкой колее. Профессор сел в свой «Бьюик», мигнув фарами, повел Говарда за собой. Спустя пару миль они действительно выбрались на чуть более сносную грунтовку.
«Бьюик» притормозил. Уэкли высунулся из окна:
- Дальше прямо, молодой человек. Вон в ту сторону, где виднеется холм, его называют… Ладно, не важно. Никуда не сворачивайте. А мне пора к себе - моя усадьба к северу от этих краев, ехать с час, и мне нужно успеть до грозы. Если столкнетесь с чем-то... необъяснимым в этих краях, и… и захотите узнать подробности, найдите меня в университете. Моя визитка вас, мистер. Если будет готовы - дайте знать. Всего вам хорошего. И…да поможет вам Небо!
С этими словами доктор Уэкли резко нажал на газ, и его седан мгновенно унесся вперед, растворяясь в густеющих лесах.
Говард остался один. На лобовое стекло упали первые тяжелые, ледяные капли дождя. Он бросил взгляд на визитку, оставленную профессором. В тусклом свете приборной панели он разглядел аккуратные буквы: «Мискатоникский университет. Кафедра антропологии и фольклора».
На обратной стороне визитки, прямо под торопливой карандашной надписью профессора, Говард разглядел выдавленный прямо на бумаге странный, едва заметный иероглиф.
Его сердце пропустило удар. Этот символ не был случайным росчерком пера - Говард уже видел его раньше, в старинных архивах Провиденса. Знак в точности повторял клейма из личных дневников судьи Джона Хэторна. Тот яростный преследователь ведьм в 1680-х годах подробно описывал знаки, которыми обвиненные в колдовстве пытались богохульно защитить себя от вызванных ими же тварей из бездны.
Линии иероглифа казались абсолютно неправильными, ломаными. Они перекручивались в какие-то обратные, невозможные лабиринты, нарушающие законы земной геометрии. Взгляд Говарда плутал по этим черточкам, но разум не мог ухватить их суть. Было в этой безумной графике нечто глубоко противоестественное - от одного взгляда на нее по коже пробегала волна липкой, хтонической тревоги, а в висках начинала стучать глухая, тяжелая боль. Зачем благополучный профессор Уэкли носит с собой клеймо давно сгинувших в аду чернокнижников Салема?
В этот момент первые тяжелые капли дождя сменились сплошной ледяной стеной воды.
Небо окончательно рухнуло на землю. Дворники старого «Форда» с натужным скрипом размазывали потоки по стеклу, почти не помогая обзору. Фары выхватывали лишь серые полосы ливня и наступающую стену искривленного леса. Дорога под колесами стремительно превращалась в вязкую, глиняную кашу. Старый автомобиль бросало из стороны в сторону, мотор захлебывался, а колеса то и дело прокручивались в глубоких лужах.
Говард понял, что до Аркхема в такую бурю ему не добраться - проселочную дорогу размывало прямо на глазах, угрожая намертво похоронить его «Форд» в этой глуши. Впереди, сквозь пелену грозы и вспышки молний, показался покосившийся деревянный указатель. Стрелка, обглоданная ветрами, указывала в сторону побережья. Дорога уходила резко вниз, к морю.
Там, в низине, невидимый за тьмой и расстояниями, окутанный черным штормом, прилетевшим с моря, лежал загадочный и мрачный Иннсмут.
Вечер. Внутри бездны
Ледяные струи ливня сплошной стеной колотили по брезентовому верху старенького «Форда», превращая лобовое стекло в ненадежный дрожащий витраж. Говард судорожно вцепился в руль, пытаясь удержать машину на размытой дороге, которая давно не знала грейдера, видимо дорожники не считали заброшенный проселок достойным их внимания. Старый автомобиль стонал всеми своими механизмами, словно старик суставами, то и дело проваливаясь в глубокие выбоины, заполненные мутной водой с грязью по краям.
Он ехал вперед вслепую, ведомый лишь отчаянным желанием скрыться от бури и смутной надеждой, что эта дорога всё же выведет его к какому-то жилью. Профессор Уэкли унесся давно к себе на своем «Бьюике» далеко вперед, вероятно уже на полпути к своему дому. Оставив Говарда наедине с разбушевавшейся стихией, и со своей визиткой, на которой ломаные линии проклятого лабиринта будто шевелились в слабом свете приборной панели.
Внезапно очередная ослепительная вспышка молнии разорвала чернильное небо этого злосчастного предела Новой Англии, на мгновение превратив ночь в мертвенно-белый день, словно чья-то злая насмешка над силой солнца. Гром грохнул с такой сокрушительной силой, что, казалось, раскололись сами Аркхемские холмы, откуда ему показалось что-то даже подвывает, либо это был ветер, он надеялся, что это был ветер. В этом кратковременном электрическом сполохе Говард увидел, что дорога делает резкий, опасный зигзаг, спускаясь в глубокую лощину.
Справа от шоссе, ведущего в сторону Иннсмута, из темноты проступил причудливый, неестественно горбатый силуэт. Издали, в пелене дождя, он казался просто холмом, обросшим уродливыми, искривленными деревьями. Но Говард, чья память была переполнена старинными хрониками и преданиями родного края, мгновенно почувствовал, как внутри него всё сжалось от суеверного ужаса. Он узнал это место. Это был проклятый холм - то самое неприглядное, заброшенное пепелище, которое остатки племени наррагансеттов испуганно именовали Уи-Тама-Наса, а первые пуританские проповедники окрестили Домом спящего Дьявола.
Словно подтверждая дурную славу этих мест, еще одна молния - неестественно прямая и фиолетовая - с яростным треском ударила точно в вершину холма, высветив на секунду полуразрушенные, циклопические очертания древнего каменного здания, чье происхождение терялось в веках до прихода белых людей. И вообще всех людей, даже до Адама, еще жившего в одиночестве в Эдеме.
В ту же секунду старенький «Форд» издал протяжный, предсмертный хрип. Мотор, залитый потоками воды, чихнул, выбросил облако сизого пара и наглухо заглох. Машина по инерции прокатилась еще несколько ярдов по вязкой грязи и остановилась у самого подножия зловещей живой изгороди из переплетенных низкорослых кустарников.
Вокруг воцарилась противоестественная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь глухим стуком капель по крыше. Свет фар медленно угасал, превращаясь в тусклые янтарные точки, которые уже ничего не освещали. Говард оказался заперт в железной коробке посреди мертвой лощины, прямо под стенами этого пугающего строения, Дома спящего Дьявола. Сырость и холод начали проникать сквозь щели в дверях, но самым страшным было другое: сквозь шум стихии до его слуха вдруг донесся странный, еле уловимый звук.
Это не был шорох листьев или гул ветра. Из глубины разрушенного здания на холме доносилась ритмичная, дикая какофония - искаженная, богохульная музыка невиданных инструментов, словно зовущая случайного путника подняться к трем плоским камням на вершине.
Сквозь безумную какофонию бури и надрывный стук собственного сердца Говарда вдруг услышал нечто, заставившее его оцепенеть. Это был не свист ветра и не раскат грома. Из глубины лощины, прямо со стороны окутанного туманом проклятого холма, донесся отчетливый, полный смертного ужаса человеческий крик. Живой, срывающийся голос звал на помощь, пробиваясь сквозь демонические ритмы неземной музыки.
Чувство долга потомственного джентльмена, добропорядочного гражданина и чистый адреналин вытолкнули его из оцепенения. Мысли об Элизабет и Страттере мгновенно испарились, уступив место первобытному инстинкту действия.
Говард торопливо накинул на плечи тяжелое сырое пальто. Действовать нужно было быстро. Правой рукой он потянул с пола массивный масляный фонарь «Летучая мышь» - надежный, дающий плотное янтарное пламя, которое не задует даже штормовой ветер. Рука привычно нащупала холодный металл в кармане двери: его верный револьвер марки «Веблей». Шестизарядный, увесистый, пахнущий ружейным маслом -такое оружие свободно мог носить почти каждый второй путешественник, отправляющийся в подобную глушь, и это делало случайных грабителей на дорогах Новой Англии на редкость вежливыми людьми. Но сейчас Говарду предстояло столкнуться не с налетчиками, хотя он скорее столкнулся бы с бандой самого Морелли, чем с тем необъяснимым, что вызывало такой противоестественный шум в этом заброшенном месте.
Он сунул тяжелый электрический фонарь в глубокий карман брюк, туда же, в противоположный карман, на ходу запихнул увесистую картонную пачку запасных патронов. Взвесив револьвер в левой руке, он решительно толкнул дверцу «Форда» и выскочил наружу, прямо в ледяные объятия шторма.
Дождь мгновенно ослепил его, хлынув по лицу. Говард поднял масляный фонарь выше. Желтый язычок пламени за толстым стеклом отчаянно заплясал, выхватывая из темноты корявые, переплетенные ветви живой изгороди Уи-Тама-Наса. Они казались костлявыми пальцами, пытающимися удержать его на месте.
Крик повторился - тише, захлебываясь, где-то там, наверху, у трех плоских камней, над которыми в чернильном небе уже разгоралось зловещее, пульсирующее зеленоватое свечение, не дающее тепла. Сжав рукоять револьвера до белизны в костяшках, Говард сделал первый шаг у подножия проклятого холма, продираясь сквозь живую стену кустарника навстречу богохульной музыке извне. В этот миг свечение непонятной природы погасло, а музыка стихла, словно кто-то ее просто выключил.
- Помогите! Они меня тащат! Туда... Я Декстер!.. - слова оборвались захлебывающимся, полным нечеловеческого ужаса воплем и боли.
Жирный, неприкрытый намек судьбы заставил Говарда похолодеть. Декстер! Сын текстильного магната, надменный щеголь Алджернон Страттер пренебрежительно поминал как-то Декстеров всего несколько дней назад на вечеринке в здании мэрии по случаю Дня Колумба, как древний, состоятельный и безупречный клан. Неужели этот голос принадлежал кому-то из членов этой высокомерной семьи элиты Провиденса? Или, может быть, самому Алджернону, чье среднее имя было именно Декстер? Какая чертовщина могла утащить его из сытого Провиденса в эту глушь раньше, чем сюда доплелся старый «Форд»?! Нет, этого быть не может, он же не видел никакого автомобиля, никаких следов шин! Это кто-то другой, посторонний, никак не Алджернон Страттер! Хотя где-то внутри у Говарда шевельнулась надежда, подлая и липкая, он с гневом отогнал ее от себя. Даже такому неприятному типу, как его соперник, он не желал бы встретить такую участь!
Говард тяжело дышал, продираясь сквозь хлещущие по лицу мокрые ветки. Он бежал в сторону первого, более пологого холма, откуда доносился крик.
Под ногами чавкала грязная жижа. Подняв масляный фонарь, Говард бросил мимолетный взгляд на мокрую землю и замер. В колеблющемся желтом круге света были видны глубокие следы. Это не были обычные человеческие ступни. Рядом с отпечатками тяжелых сапог грязь была истоптана чем-то, напоминающим глубокие, раздвоенные копыта, которые чередовались с широкими, бесформенными вмятинами, будто здесь волокли что-то тяжелое, склизкое и многоногое. От этих следов поднимался тот самый приторный запах болотного гниения. Ему стало страшно, впервые с тех пор, как он, мальчиком, попал в одну жуткую историю. Он отогнал воспоминания, тихо зарычав, как сторожевая овчарка.
Осветив окрестности, Говард заметил, что непролазные, искривленные заросли, вопреки законам природы, на самом деле скрывали странного вида каменное строение за своими плотными, переплетенными ветвями. Вспышка молнии на мгновение обнажила кусок циклопической кладки, уходящей вверх. Кусты словно намеренно прятали этот Дом спящего Дьявола от человеческих глаз за своими телами. Как стражи.
Подойдя к первому дереву живой изгороди, Говард на секунду задумался. Ветви шевелились слишком ритмично, будто пытаясь перекрыть ему дорогу вопреки штормовому ветру. Сумасшедшая догадка обожгла его разум. Он перехватил масляный фонарь поудобнее, направил тяжелый револьвер марки «Веблей» прямо перед собой и выстрелил в массивную ветку.
Грохот выстрела 38-го калибра на секунду заглушил какофонию бури. Ветка с треском обломилась. Но вместо щепок и древесного сока из рваной раны дерева потекла густая, иссиня-черная жидкость. Она хлынула плотной, зловонной струей, неестественно пузырясь на грязной траве, словно это была не древесина, а живая, бьющаяся в агонии плоть.
Не останавливаясь и боясь осмыслить увиденное, Говард побежал вперед. К его изумлению, после выстрела заросли словно испуганно расступились перед ним, лениво отводя свои корявые сучья в стороны, открывая проход к мегалитической постройке.
Подбежав вплотную к строению, Говард резко затормозил и поразился. Какое же оно было странное и неправильное! Здание словно сошло с богохульных рисунков сумасшедших или радикальных художников-авангардистов, отрицающих всякую земную логику. Каменные стены стыковались под углами, которые казались одновременно и острыми, и тупыми. Линии фасада изгибались так, что у Говарда мгновенно закружилась голова, а взгляд не мог сфокусироваться на дверном проеме. Это была геометрия иного мира - неевклидова, чуждая человеческому глазу архитектура безумия, выстроенная здесь задолго до появления первых пуритан, и вообще задолго до появления самого человечества, а может быть и еще раньше.
Из глубины этого искривленного каменного чрева снова донесся тихий, прерывистый стон Декстера, смешанный с ритмичным, вибрирующим гулом неземной музыки.
Pulsuz fraqment bitdi.