Kitabı oxu: «Astra: великий и ужасный»

КраткаяАннотация

Брунор де Тулеар потерял всё в двенадцать лет.

Весенней ночью 1131 года отряд «Чёрных псов» по приказу канцлера графа Арнульфа стирает с лица земли деревню Тулеар. Отец гибнет с мечом в руках, мать — изнасилованная и обезглавленная — на глазах у сына, который прячется в погребе.

Мальчик выбирается из пепла и клянётся отомстить.

Путь мести приводит его из сожжённой деревни в трущобы Руана, затем в гильдию наёмников «Костяные копья». Годы тренировок, утрат и крови превращают его в легендарного воина, которого враги называют «Бык».

Но судьба готовит ему встречу не только с убийцами родителей — Гарольдом Шрамом и графом Арнульфом. Однажды с неба падает золотой шар, а внутри — человек с заострёнными ушами, золотой кровью и полной потерей памяти.

Его зовут Астра или как его раньше называли (Эрхан). И он — последний из предтеч, падшая звезда, которая должна решить судьбу не только Альбиона, но и всех миров.

Война на два фронта, древние артефакты, погодная магия, штурмы замков и битвы, в которых сталкиваются не только армии, но и живые легенды. И два одиночества — бык и звезда — которые находят друг друга в аду.

ТЕХНИЧЕСКОЕСОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Пепелище (1131 г. от Рождества Христова)

· Часть 1. Ночь пожара

· Часть 2. Отец уходит

· Часть 3. Убежище в погребе

· Часть 4. Утро на пепелище

· Часть 5. Клятва

Глава 2. Дорога в Руан

· Часть 1. Одиночество

· Часть 2. Спасение

· Часть 3. Путь в гильдию

· Часть 4. Молчание

· Часть 5. Знакомство с Пьером

· Часть 6. Первая улыбка

Глава 3. Кости и деньги

· Часть 1. Взросление

· Часть 2. Талант Пьера

· Часть 3. Первое убийство

· Часть 4. Ночной кошмар

· Часть 5. Прозвище «Бык»

· Часть 6. Немая сцена

Глава 4. Старый Волк

· Часть 1. Возмужавший Бруно

· Часть 2. Мечта о рыцарстве

· Часть 3. Засада «Чёрных псов»

· Часть 4. Гарольд Шрам впервые

· Часть 5. Новая клятва

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 5. Война на два фронта

· Часть 1. Королевский совет

· Часть 2. После совета

· Часть 3. Возражение Арнульфа

· Часть 4. Колебание короля.

· Часть 5. Интрига.

Глава 6. Эдвин

· Часть 1. Королевский двор

· Часть 2. Знакомство с Эдвином

· Часть 3. Просьба Бруно

· Часть 4. Ответ Эдвина

· Часть 5. Откровение Эдвина

· Часть 6. Невидимые слёзы

Глава 7. Граф Арнульф

· Часть 1. Канцлер-заговорщик

· Часть 2. Пренебрежение

· Часть 3. Сдержанность

· Часть 4. Правда от Эдвина

· Часть 5. Новая клятва

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 8. Осада Верф-Фосса

· Часть 1. Осада замка

· Часть 2. Приказ короля

· Часть 3. Три дня осады

· Часть 4. Посвящение в рыцари

Глава 9. Кровавый Мотылёк

· Часть 1. Штурм

· Часть 2. В башне

· Часть 3. Месть Гарольду

· Часть 4. Арнульф

· Часть 5. После

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 10. Падшая звезда

· Часть 1. Золотой шар

· Часть 2. Отряд Эдвина

· Часть 3. Находка

· Часть 4. Страх солдат

· Часть 5. Приказ Эдвина

· Часть 6. Непонимание языка

· Часть 7. Реакция Эдвина

Глава 11. Чужой среди чужих

· Часть 1. Обучение языку

· Часть 2. Помощь в лагере

· Часть 3. Смена отношения

· Часть 4. Ночной разговор у костра

· Часть 5. Рисунок Астры

· Часть 6. Сцена с хлебом

Глава 12. Двор и ложь

· Часть 1. Прибытие в Кэр Лионен

· Часть 2. Придворные шепчутся

· Часть 3. Допрос королём

· Часть 4. Интрига

· Часть 5. Первое появление Бруно

Глава 13. Внезапная атака

· Часть 1. Совет прерван

· Часть 2. Катапульты за час

· Часть 3. Первое совместное сражение

· Часть 4. Ранение Бруно и гнев Астры

· Часть 5. Отступление Валенсии

· Часть 6. Новое королевство

Глава 14. Валенсия

· Часть 1. Отступление

· Часть 2. Лицо врага

· Часть 3. Отступление Валенсии

· Часть 4. Король-стратег

· Часть 5. Затишье перед бурей

Глава 15. Подготовка к большой войне

· Часть 1. Бруно с перевязью

· Часть 2. Астра учит солдат имперским техникам

· Часть 3. Приезд Элис

· Часть 4. Эдвин договаривается с великанами

· Часть 5. Пьер тренируется метать ножи левой рукой

· Часть 6. Король Альбиона видит всех на войну

Глава 16. Битва при Громовом Камне

· Часть 1. Погодный артефакт — небо рушится

· Часть 2. Астра уничтожает кристалл — теряет почти всю силу

· Часть 3. Никто из ключевых героев не умирает

· Часть 4. Ранения — Бруно ломает ногу, Пьер теряет руку

· Часть 5. Победа. Смерть короля Валенсии — северяне отступают

· Часть 6. Астра вытаскивает Бруно

Глава 17. Прощание

· Часть 1. Похороны

· Часть 2. Бруно на костылях прощается с Элис

· Часть 3. Сбор отряда

· Часть 4. Бруно отказывается не идти с отрядом

· Часть 5. Элис целует Бруно

Глава 18. Багдад

· Часть 1. Встреча с Ибрагимом

· Часть 2. Золотой верблюд в Багдаде

Глава 19. Александрия

· Часть 1. Путь к храму

· Часть 2. У костра перед храмом

· Часть 3. Храм не пускает людей

· Часть 4. Испытание

· Часть 5. Храм

· Часть 6. Сон и Память

· Часть 7. Выбор

Эпилог

· Часть 1. Альбион, Кэр Лионен (осень 1146)

· Часть 2. Тёмная станция.

· Часть 3. Пространство между мирами

· Часть 4. Наше время

ГЛАВА 1 — ПЕПЕЛИЩЕ

Часть 1. Ночь пожара

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Ночь стояла над Тулеаром тяжёлая, как похмелье после трёхдневной пьянки.

Бруно спал на животе, раскинув руки в стороны, — двенадцать лет, кости и жилы, но уже чувствовалась порода. Широкие плечи, как у отца. Та же упрямая линия челюсти, те же тёмные волосы, сбитые в колтун после дня возни с телятами. Изба пропахла дымом, кислой капустой и старым потом — трое суток отец крышу чинил, не мылся, зато теперь не текло.

Печь дышала жаром, красные угли пульсировали, как сердце умирающего зверя.

Тишину разорвал крик.

Не во сне — наяву. Такой, от которого яйца сжимаются в комок. Бруно подбросило на лавке раньше, чем он понял, что происходит. Глаза открылись, но мозг ещё не проснулся — замешательство, тягучее, как смола. Что это? Собака завыла? Сосед с женой подрался? Дядюшка Ян опять надрался и ломится не в ту дверь?

Крик повторился. Теперь ближе. И — второй. Третий. Десятый.

Людские голоса. Чужие.

— Вставай, мразь!

— Где бабы? Гони баб, сука!

— Жги! Всё жги!

Стук. Не в дверь — в соседскую. Дверь хрустнула, как рёбра под каблуком. Женский визг — тётки Марты. И грохот — тело упало на пол. Или стол перевернули. Хрен разберёшь.

— Мать твою! — заорал дядюшка Ян. Он умел орать — когда трезвый. Сейчас он орал так, что стёкла задрожали. — Ты чё творишь, паскуда?!

Ответа не было.

Был удар. Тяжёлый. Мясницкий. И хруст — не доски, кости.

Ян замолчал. Навсегда.

Бернар взорвался из угла раньше, чем Бруно успел вдохнуть.

— Подъём!

Отец не спал — он лежал с открытыми глазами, как старый волк в логове. Схватил Бруно за шкирку, поднял в воздух одной рукой — двенадцать лет, полпуда живого веса, а он даже не напрягся. Бернар был огромен. Не просто высок — широк. Косая сажень в плечах. Спина в старых шрамах, как карта неизведанных земель. Бывший наёмник. Бывший убийца. Человек, который видел, как горят города, и сам их поджигал.

— Ах ты, сука! — заорал Бернар, глядя не на Бруно, а на дверь. На багровое зарево, которое змеилось в щели ставен. — Дождались, блядь!

— Бернар! — мать уже была на ногах. Элиан — тёмные волосы, зелёные глаза, матерь божья на иконах и то краше не была. Она не визжала, не паниковала. Просто взяла со стены топор. Маленький, хозяйственный — для дров. Но острый, сука, как лезвие бритвы. — Сколько их?

— Да похер сколько! — Бернар швырнул Бруно в угол, как мешок с картошкой. Парень врезался в стену затылком, искры из глаз, но молча — отец учил не ныть. — Сидеть! Понял? Сидеть и жрать сопли!

— Я с тобой, — Элиан шагнула к мужу.

— Нет. Один пойду.

— Бернар...

— Я сказал — сидеть! — рыкнул он так, что половицы задрожали. А потом вдруг — тише, мягче, как кот перед прыжком. — Элиан... если я не вернусь... — он взял её лицо в ладони, грубо, по-солдафонски. Поцеловал в лоб. — Ты знаешь.

— Знаю, — ответила она. Глаза не моргнули. — Иди. Псы ждут.

Бернар взял меч. Длинный, тяжёлый, с выщербленной гардой. Тот самый, которым он зарубил дюжину человек в войну за Кэр Лионен. Клинок тускло блеснул в отсветах пожара.

— Бернар, сука! Ты выходишь, или нам зайти? — голос с улицы. Не местный. Гортанный, рваный, как лай цепного пса.

— Иду, — сказал Бернар спокойно. Слишком спокойно. — Только штаны натяну.

— Быстро, падаль! Канцлер передаёт привет!

Бернар усмехнулся. Оглянулся на Бруно. Мальчик сидел в углу, сжавшись в комок, но глаза — взрослые, тяжёлые. Уже не ребёнок.

— Не помирать, понял? — сказал отец. Не спросил — приказал. — Я тебя ещё уму-разуму научу, ублюдок.

Он шагнул к двери, но мать остановила его.

— Бернар, — позвала она. Голос её дрогнул — впервые за эту ночь. — Береги себя. Ради сына.

— Ради сына, — кивнул он и вышел.

Дверь за ним захлопнулась.

Мать не стала ждать ни секунды.

Она схватила Бруно за шкирку, рывком подняла с пола, потащила к углу, где под старым рядном темнел люк погреба. Крышка откинулась с глухим стуком. Темнота пахнула снизу — сырая, холодная, как могила.

— Мама, что ты...

— Молчи, — оборвала она. — Вниз.

Она за шиворот — вниз. Бруно не успел испугаться, не успел закричать. Только услышал, как мать спрыгнула следом, как засов заскрежетал, закрывая их от мира. От огня. От смерти. От всего, что было снаружи.

Она села на холодную землю, прижала сына к груди так, что рёбра затрещали. Сердце её колотилось где-то у его виска — слишком быстро. Слишком громко.

— Мама... — прошептал Бруно в темноту.

— Тихо, — ответила она. — Ради бога, тихо.

Сверху заскрежетали половицы. Дверь в избу выбили с одного пинка.

— Никого? — спросил кто-то.

— Смотри печь, в печи могут.

— По углам шарь.

Шарканье сапог. Грохот — перевернули стол. Брякнулась миска. Рассыпалась крупа.

— Командир, тут люк.

— Вскрой.

— Закрыт изнутри.

— Ну, ау, мышки. Выходите. Ласково будем.

Мать зажала Бруно рот ладонью. Пахло от неё хлебом, чесноком и — чем-то ещё. Страхом? Молоком? Она кормила ещё? Нет, уже нет. Это просто она. Только она.

— Выходи, сука! — голос взбесился. — Я тебя насквозь мечом!

— Брось, командир, дерево толстое. Не пробьёшь.

— Тогда — жги. Жги, мать твою!

Горячее масло? Смола? Бруно не видел, но почувствовал. Жар ударил сверху, как дыхание дракона. Дом занялся в считанные секунды — сухие брёвна, старый тёс, солома на крыше. Всё горело.

— Жарко вам там? — хохотнул кто-то. — Вылезайте, пока жопы не поджарились!

Мать не шелохнулась. Только обняла Бруно крепче. Её пальцы дрожали — впервые в жизни. Она не дрожала, когда бык на неё бросился в загоне. Не дрожала, когда Бруно упал с крыши и сломал руку. А сейчас — дрожала.

Снаружи — крики. Другие дома. Другие бабы. И тот звук — влажный, частый, ритмичный. И стоны. Женские стоны.

— Не смотри, — прошептала мать. — Не слушай.

Но как не слушать, когда это у тебя в голове?

Один крик она узнала. Соседка Юлька, восемнадцать лет, ещё незамужняя.

— Пусти! Пусти, выродок! Больно!

— Сейчас не больно будет, сейчас весело станет.

— Отвали, сука, я первый кончил, дай другому.

— Бери, не обосрись.

Визг. Рыдания. А потом — всхлипы. Тихие, умирающие.

— Ой, а она кровью пошла.

— Похер. Дальше.

— Умерла, кажется.

— Тогда следующую. Где тут эти бабы?

— Всех вытащили. Девок мало.

— Ничего, Канцлер пришлёт новых.

Мать зажала Бруно уши руками. Но звуки всё равно просачивались. Сквозь пальцы, сквозь землю, сквозь сам воздух. Они были везде.

Сверху снова заговорил командир — масляный, вкрадчивый.

— Ладно, хватит. Дом рухнет через минуту. Закопает их обоих.

— Погреб проверить?

— Нахуй. Там уже угли. Через час остынет — заберём, что останется.

Шаги. Удаляющиеся. Копыта. Ржание лошадей. И — тишина.

Такая густая, что можно резать ножом.

Мать не убрала руку от его рта. Бруно дышал через её пальцы — тяжело, с присвистом. В лёгкие лез дым. Горло саднило.

Они сидели в темноте. В тишине. В аду, который горел у них над головой.

Дом трещал. Балки прогибались. Огонь лизал стены.

— Мама, — прошептал Бруно в ладонь.

Она убрала руку. В темноте он не видел её лица — только силуэт, только блеск глаз. Но он знал: она смотрит на него. Она улыбается. Так, как улыбается мать, когда хочет сказать «всё будет хорошо», но знает, что не будет.

— Бояться — не стыдно, — сказала она. — Стыдно — сдаваться.

Бруно сжал её руку.

Отец был снаружи. Отец сражался. Отец, возможно, уже был мёртв — но Бруно не знал этого. Не хотел знать.

Они сидели в погребе. Ждали. Слушали, как рушится их дом. Их жизнь. Их мир.

А снаружи, в красном зареве пожара, Бернар рубился с «Чёрными псами» — один против пятерых. И не отступал.

Часть 2. Отец уходит

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Запах — вот что остаётся с тобой навсегда.

Не лица, не голоса, не последние слова. Запах. Мать пахла хлебом и чесноком. Отец — железом, потом и дорогой. А смерть пахнет горелым салом и медью.

Бруно не знал этого тогда. Он узнает позже. Очень скоро.

Бернар вышел на крыльцо, и ночь ударила ему в лицо — не холодом, жаром. Вся деревня горела. Не одно строение — всё. Соломенные крыши вспыхивали как спички, амбары полыхали факелами, конюшня рухнула с грохотом, от которого земля вздрогнула. Небо над Тулеаром стало красным — не закатным, не рассветным, а кровавым. Такого цвета небо не бывает днём. Только ночью. Только когда горит всё, что ты знал.

Бернар стоял на крыльце босиком, в одних портках, с мечом в правой руке. В грудь бился тяжёлый, размеренный пульс — не страх. Злость. Холодная, старая, выдержанная как доброе вино. Он ждал этого момента десять лет — с тех пор, как бросил наёмничество, завязал с войной и женился на Элиан. Десять лет он притворялся мирным человеком. Чинил крыши, колол дрова, учил сына держать топор.

Но зверь не умирает. Зверь спит.

— Бернар, сука! — голос из тьмы. Гортанный, хриплый, с акцентом северных графств. — Стоять будешь или как?

— Стою, — ответил Бернар. Спокойно. Слишком спокойно. — Вы ко мне или мимо шли?

Из темноты выступили фигуры.

Пятеро.

В кольчугах. В шлемах с забралами. С мечами, топорами и одним коротким копьём. Чёрные плащи с вышитой мордой пса — такие Бернар знал. «Чёрные псы». Личная армия графа Арнульфа. Наёмники, отморозки, отребье, которое не взяли бы в нормальный отряд. Но граф платил. Граф платил хорошо. А за хорошие деньги люди режут даже собственных матерей.

Пятеро против одного. Бернар усмехнулся.

— Ты чё лыбишься, старый? — спросил тот, что с копьём. Молодой, лет двадцать, прыщавый, с бегающими глазками. Хотел показать себя командиру. Такие дохли первыми.

— Зубы чешутся, — ответил Бернар. — Дай в твою рожу заехать — пройдёт.

— Ах ты падаль!

Молодой рванул вперёд, копьё на уровне груди — приём дурацкий, открытый. Бернар мог бы просто шагнуть в сторону, пропустить остриё мимо и срубить сопляку башку обратным движением. Но он не стал.

Он принял удар.

Копьё вошло в левое плечо, пробив мышцу насквозь, вышло с другой стороны. Бернар зарычал, перехватил древко рукой, рванул на себя. Молодой не удержался, понёсся вперёд — и лоб встретился с лбом.

Хруст.

Брызнула кровь — не Бернара, того парня. Нос раскроило как гнилую тыкву.

— Су-у-ука!

Бернар выдернул копьё из своего плеча — боль обожгла, но он даже не поморщился. Перехватил его, развернул и всадил молодому в бедро. Глубоко. С хрустом. До кости.

— А-а-а-а! Нога!

— Завались, — велел Бернар и ударил его лицом о колено.

Парень отключился мгновенно. Упал лицом в грязь и больше не дышал. Или дышал — Бернару было насрать.

Осталось четверо.

— Говорили же, он зверь, — буркнул один, коренастый, с бритой башкой и топором на длинной рукояти. — Надо было стрелами.

— Стрелы шумят, — ответил командир. Тот самый, с масляным голосом. Высокий, тощий, с козлиной бородкой и длинным мечом. — А нам тихо надо.

— Тихо уже не получится, — хмыкнул Бернар. — Полдеревни орёт.

— Полдеревни уже мёртвое, — усмехнулся командир. — Ты последний. Почти.

— Почти не считается, — Бернар перехватил свой меч поудобнее. Кровь из плеча текла по руке, капала на траву. Он не обращал внимания. — Кто первый?

— Все сразу, — приказал командир. — Рубите суку.

Они пошли втроём. Топорщик — слева. Мечник в кожаной куртке — справа. Третий — молодой, с двумя короткими мечами — по центру. Командир остался сзади, наблюдал.

Топорщик замахнулся — мощно, с заносом, дуга широкая, страшная. Бернар ушёл вниз, пропустил лезвие над головой, рубанул мечом по ногам. Клинок вошёл в левую голень топорщика чуть выше щитка — хруст, кровь фонтаном, мужик заорал и рухнул, как подкошенный.

— Справа! — закричал кто-то.

Бернар не успел развернуться полностью — кожаный мечник рубанул по рёбрам. Сталь скользнула по рёбрам, разрезала кожу, но неглубоко. Бернар взвыл, ударил локтем в лицо — противник отшатнулся, нос разбит в кровь, но не упал. И тут же юнец с двумя мечами прыгнул вперёд, как бешеный хорёк.

Клинки свистели, как пчёлы, — быстрые, лёгкие, смертоносные. Бернар едва успевал отбивать — раз, два, три. Ремешок на рукояти меча треснул. Кровь заливала глаза. Плечо горело огнём.

— Получай, старый!

Удар слева — Бернар принял на клинок, но второй меч зашёл снизу, вошёл в живот. Неглубоко. По касательной. Но боль обожгла, и Бернар зарычал по-звериному — не от страха, от ярости.

Он схватил юнца за горло.

Левой рукой. Той, которая висела плетью после копья.

Кость хрустнула — не у Бернара. У парня. Кадык продавился внутрь, глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике. Бернар сжал сильнее, вырвал кусок плоти вместе с кожей — и отшвырнул тело.

Юнец упал замертво, захлёбываясь собственной кровью.

— Дерьмо, — сказал кто-то.

— Берите его, он же ранен!

— Твою мать, у него три раны, а он всё ещё стоячая тварь!

Бернар стоял, покачиваясь. Кровь текла из плеча, из бока, из рассечённой брови — когда успели? Он не помнил. Но меч держал. Держал крепко. Держал как в тот день, когда зарубил первого человека. Ему было шестнадцать. Моложе этого сопляка.

— Всё? — спросил он хрипло. — Или ещё есть?

Кожанка попятился. Командир сплюнул сквозь зубы.

— Ты силён, Бернар, — сказал он без насмешки. — Зря ты ушёл от нас. Граф тебя уважал.

— Граф — гнида, — ответил Бернар. — Как и ты.

— Может, и так. Но гниды живут дольше. Быки дохнут молодыми.

Командир сделал шаг вперёд. Бернар приготовился — но удар пришёл не спереди.

Со спины.

Тот, кого он не заметил. Шестой. Сидел в кустах, ждал, курил вонючую самокрутку. А теперь подкрался сзади и всадил нож. Куда? В поясницу. Между пластин позвонков. Там, где нет мышц. Где боль — как молния.

Бернар не закричал. Не успел.

Второй удар — по голове. Чем-то тяжёлым. Темнота взорвалась искрами, ноги подкосились, и он рухнул на колени.

Меч выпал. Брякнул о землю.

— Есть, — сказал кто-то.

— Живой?

— Почти.

Бернар слышал всё. Сквозь пелену. Сквозь кровь. Сквозь звон в ушах.

— Бабу его нашли?

— В доме. С парнем.

— Парня — в расход. Бабу... — командир хохотнул. — Канцлер велел показательный пример. Чтоб другие не рыпались.

— Понял.

— А этого добить.

— Пусть смотрит, — сказал кто-то. Жестоко. Равнодушно. — Как бабку его будут трахать. Потом сдохнет.

Кто-то пнул Бернара в лицо. Мир перевернулся. Он упал на спину, глядя в красное небо. Пожар разгорался. Крики становились тише.

Он пытался встать — но тело не слушалось. Позвоночник? Сломан? Или просто отказывал? Неважно. Он лежал на земле, в грязи, в собственной крови, и смотрел, как горит его дом.

Там — Элиан.

Там — Бруно.

А он не может подняться.

— Бернар! — голос командира сверху. — Передай привет своему богу. Скажи, что мы ещё придём.

Удар. Мечом. По шее.

Бернар не почувствовал. Или почувствовал — но уже не помнил.

Мир погас.

Бруно прижимался спиной к холодной глиняной стене, колени подтянуты к груди, руки сцеплены в замок. Мать сидела рядом — он чувствовал её тепло, её дыхание, её страх. Не её — его. Она не боялась. Она уже всё решила.

Сверху — тишина.

Не та, что бывает после бури. Другая. Мёртвая.

— Мама, — прошептал Бруно. — Что там?

— Молчи, — ответила она. — Ради бога, молчи.

Но он и так молчал. Он слушал.

Сердце колотилось где-то в горле.

В голове стучало одно слово. Одно. Как молот по наковальне.

«Мёртвый».

Не «берут». Не «ранили». Не «убежал».

«Мёртвый».

Отец был мёртв.

Бруно не знал этого. Не мог знать. Но чувствовал. Тем местом, которое пока не умел называть. Тем местом, где заканчивается детство и начинается пепел.

Мать не сказала ни слова. Только прижала его крепче.

Сверху снова заскрежетали половицы.

— В доме баба. И парень.

— Парня завалить?

— Нахуй. Канцлер сказал — деревню сжечь дотла. Ни одного живого.

Бруно хотел закричать. Заорать так, чтобы у них лопнули барабанные перепонки. Выскочить с голыми руками и вцепиться в глотки — как учил отец.

Но он сидел. Молча. Потому что мать зажала ему рот ладонью.

— Не сейчас, — прошептала она. В ухо. Тихо-тихо. — Сейчас ты — ничто. Но ты вырастешь. Ты станешь сильным. И ты найдёшь их всех. Каждого. Понял?

Бруно кивнул. Слёзы текли по лицу, но он не издал ни звука.

Сверху — топот. Дверь выбили.

Бруно слышал, как они переворачивают дом. Как рушатся табуретки, как брякает посуда, как трещит половица под тяжёлым сапогом.

— Командир, тут люк.

— Вскрой.

— Закрыт изнутри.

— Ну, ау, мышки. Выходите. Ласково будем.

Мать не шелохнулась.

— Выходи, сука! Я тебя насквозь мечом!

— Брось, командир, дерево толстое.

— Тогда — жги.

Запахло дымом. Сначала слабо, как от костра. Потом сильнее — едким, чёрным, удушающим. Горело дерево. Горела солома. Горела крыша.

— Жарко вам там? — хохотнул кто-то. — Вылезайте, пока жопы не поджарились!

Мать посмотрела наверх. Глаза её — Бруно видел в темноте — вспыхнули.

— Ты будешь сидеть здесь, — сказала она. — И не вылезешь, пока я не вернусь. Или пока всё не кончится. Понял?

— Мама...

— Поклянись.

— Я клянусь.

Она встала. Нащупала в темноте топор. Короткий, хозяйственный — но острый. Этим топором она рубила курей. Теперь она собиралась рубить людей.

— Люблю тебя, — сказала мать.

Отодвинула засов.

Свет ударил вниз — багровый, живой, злой.

Она вылезла.

Крышка погреба закрылась.

Засов заскрежетал — снаружи.

Она закрыла его снаружи.

Чтобы он не вылез.

Чтобы не видел.

Часть 3. Убежище в погребе

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Погреб пах землёй.

Не той землёй, что весной пашет соха, — чёрной, жирной, обещающей урожай. Другой. Сырой, холодной, как дыхание мертвеца. Стены из утрамбованной глины покрылись слизью, в углах шевелились мокрицы, а воздух был такой плотный, что каждый вдох отдавал гнилью.

Бруно сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел в темноту.

Не видел ни хера.

И это было хорошо.

Отец учил его драться. Мать учила его читать — по псалтырю, старой, потрёпанной, которую Бернар приволок из какого-то похода. Но никто не учил его сидеть в темноте и слушать, как насилуют твою мать.

Это знание пришло само.

Сначала были крики. Из других домов. Бруно узнавал голоса — соседей, знакомых, тех, с кем вчера пил квас на лавке. Тётка Марта визжала, как свинья под ножом. Дядюшка Ян — он был мужик крепкий, воевал в молодости — орал матом, сквозь хрип и лязг железа. Бруно слышал, как Ян закричал — и замолк.

Навсегда.

Потом — звуки ближе.

Наёмники ходили по деревне как у себя дома. Выбивали двери, тащили баб за волосы, стариков добивали пинками. Смеялись. Горланили песни. Бруно слышал, как кто-то разбил бутыль с брагой — запах кислого хлеба пробился даже сквозь дым.

— Эта моя, я первый её высмотрел!

— А я тебе рожу набью, понял? Канцлер сказал — всем хватит. Не ссы, обсохнешь.

— А вон та, рыженькая, худая...

— И худая пойдёт. В темноте все бабы одинаковые.

Хохот.

Грубый, звериный, как лай.

Мать прижимала Бруно к груди всё сильнее, но не дрожала. Только дышала. Ровно. Глубоко. Как перед прыжком.

— Мам... — прошептал Бруно. Губы не слушались, язык прилипал к нёбу. — Мам, они...

— Знаю.

— Отца... они отца...

— Знаю, — повторила она. Голос — спокойный, как у святой на иконе. — Я всё знаю.

— Что мы будем делать?

Мать помолчала. Секунду. Две. Потом ответила:

— Жить.

— Как?

— А вот так. Вопреки всему. Назло всем. Понял?

Бруно не понял. Но кивнул.

Сверху заскрежетали половицы. Кто-то вошёл в избу. Не один — с кем-то. Бруно слышал два голоса, тяжёлые сапоги, звон шпор — у одного были шпоры, значит, всадник. Командир.

— Проверили дом?

— Чисто, командир. Только старьё. Ни денег, ни баб.

— А ты смотрел в подполе?

— Там пусто, мы...

— Ты, блядь, тупой? — голос командира — масляный, вкрадчивый, опасный. — Я тебя спрашиваю: ты смотрел в подполе?

Пауза. Тишина.

— Сейчас посмотрю.

Шаги. Ближе. Ближе.

Люк.

Вот он — в двух шагах от матери. Старый, рассохшийся, прикрытый рядном. Бруно видел щель между досками — в неё пробивался красный отсвет пожара.

— Тут люк, — сказал солдат. Голос — неуверенный, молодой. — Закрыт... вроде изнутри.

— И что это значит, Петруха?

— Что... там кто-то есть?

— Умный какой, — командир хмыкнул. — Открой.

Солдат дёрнул. Засов заскрежетал, но выдержал. Дёрнул ещё раз — половица застонала, но засов держался. Крепкий. Отец ставил, отец и не разбаловался.

— Не открывается, командир.

— И что мне с тобой делать, Петруха? Ты чё, баба? Лом возьми!

— Лома нет...

— Топором. По херасу, топором.

Бруно вцепился в мать. Она не шелохнулась.

— А если там люди?

— Тем лучше. Живой товар — дорогой товар.

Стук.

Тяжёлый. Глухой. Топор входил в дерево — не в засов, в крышку. Доски трещали, но не поддавались. Бернар строил на совесть — не на один год, на века. Даже топор брал не сразу.

— Долбаная крепкая херня!

— Брось, — командир вздохнул устало. — Жги. Жги, и вылезут, как крысы из норы.

— А если с бабами?

— Идеально. Обгоревшие бабы — мои любимые. Меньше брыкаются.

Они ушли.

Через минуту запахло дымом. Сначала слабо — как от костра в хорошую погоду. Потом сильнее. Потом — как от печи, когда туда сунули сырые дрова. А потом — как от ада.

Горело дерево. Горела солома. Горела крыша.

Треск огня перекрывал крики. Жар проникал сквозь доски, сквозь землю, сквозь одежду. Бруно задыхался. В глазах темнело. Дышать стало нечем — воздух кончился, вместо него в лёгкие лез горячий пепел.

— Держись, — мать зажала ему рот и нос мокрой тряпкой. Откуда взяла? Неважно. — Дыши через это. Медленно. Не паникуй.

— Мы сгорим...

— Не сгорим, — сказала она твёрдо. — Погреб глубокий. Дом рухнет — нас засыплет, но не сожжёт. Главное — не вылезать. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Не вылезать.

И они сидели.

Минуту. Две. Десять.

Сверху — ад.

Крики людей, которые горели заживо, Бруно не слышал. Благо. Но он слышал другое.

Женский визг. Совсем рядом. Соседний дом.

— Пусти, сука!

— Сейчас, сейчас, милая...

— Помогите! Кто-нибудь!

Звук пощёчины. Всхлип.

— Завались, шлюха. Или хуже будет.

Ткань рвут. На ней — не на нём. На ней.

— Не надо, пожалуйста...

— Надо, милая. Очень надо.

И — тот звук.

Влажный. Частый. Звериный.

Их было много. Каждый различен — ритм, глубина, тяжесть. Но все одинаковы в одном: они не прекращались.

Один голос смолкал — начинался другой. Бабы кричали сначала — потом молчали. Молчали долго. Или не молчали? Может, просто не слышно было из-за треска огня.

— А эта ничего, упругая.

— Дай я.

— Отвали, я ещё не кончил.

— Держи её, держи, вырывается.

— Куда вырвешься, дура. Тут и так дом горит.

— Быстрее давай, а то сгорим нахуй.

— Успеем. Гореть будем потом, в аду.

Хохот.

И снова тот звук.

Мать сидела неподвижно, как каменная баба на могиле. Только пальцы одной руки — той, что обнимала Бруно — гладили его по голове. Автоматически, как курица гладит крылом цыплёнка. Успокаивала. Хотя никто из них не мог успокоиться.