Kitabı oxu: «Кровавые легенды. Европа»

Name: Кровавые легенды. Европа
ISBN: 978-5-222-43028-6

Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков

Şrift:

* * *

В бронзе. Интерлюдия

Работа Славы заключалась в том, чтобы стоять не шевелясь и смотреть на храм. Храм был красивым, Слава не жаловался. Компактный, изящный, с треугольным фронтоном. С фронтона мягко улыбался ангел. По утрам Слава, еще не вошедший в роль, подмигивал небожителю. За церковью и старинными особняками текла река.

Примерно раз в час Слава менял позу, но для большинства туристов, топчущих булыжную мостовую, был мертвым, вернее неодушевленным.

С возвышения, скосив глаза, он созерцал макушки людей, бредущих к площади, рыбному рынку или к гавани. Канал облепили лоцманские дома и склады с узорчатой кирпичной кладкой и подкопченными фасадами. К зеленоватым водам сбегали лесенки. По ним спускались любители селфи со всех концов света и иногда – неудачники вроде Славы, желающие утопиться в реке, которая лизала осклизлые плиты и резвилась, вспоминая что-то хорошее, например наводнение 1962 года, погубившее более трехсот человек.

Но в рабочие часы Слава не видел реку. Кругозор ограничивался макушками туристов, ближайшей скамейкой, храмом, открытой закусочной.

День был ясный, с канала дул свежий ветерок. Солнечные лучи преломлялись в окнах собора, нагревали черепичные крыши, ласкали блестящее, бронзового цвета лицо Славы. Бронзовым он был от кончика шляпы до украшенных бантами туфлей. Туфли перетекали в полуметровый постамент, тумбу, визуально являясь с ней одним целым.

Слава был статуей.

У его подножия компания спорила на языке Гейне, Бетховена, Эйнштейна. В школе Слава учил английский – ну как «учил»… Прятался на задней парте, мечтая слиться с вешалкой, с ромбами обоев. Не трогали бы. Маму ошарашило его решение стать актером. Славик? На сцене? Да он при публике и не пискнет!

Туристы сновали внизу. Кеды, кроссовки, туфли проходили по Славиной тени. Сегодня тень облюбовал толстый бюргерский кот. Расселся: кто кого пересидит?

Пересидеть Славу было невозможно в принципе.

– Geh weg¹. – Это притопнул, отогнал кота молодой священник. Раннюю лысину венчала шапочка с короткими полями, похожая на распиленную планету Сатурн. Священник оглядел «статую» пристально. Под мышкой он нес потрепанную книгу.

Подошла вплотную парочка влюбленных, пытающаяся понять, из чего изготовлена статуя. Слава выждал паузу и сделал эффектный реверанс. Девушка радостно взвизгнула. В коробку под постаментом посыпались монетки.

Шестой месяц работы, подходящей человеку, практически не знающему немецкий. Маме он сказал, что зарабатывает актерством. Она оценила фотографию, где сын был при параде. Костюм Слава перешивал сам, собственноручно клеил проволочный каркас, фиксируя складки, чтобы ветер не трепал полы «бронзового» платья. Наносил парафин и краску. Узор на рукавах казался высеченным.

Одежда идеально сливалась с кистями, шеей, с деревянной подставкой. Кафтан-жюстокор, блуза, кюлоты до колен. Конечно, парик, курчавый и пышный, и накладная борода.

Слава успел побывать Храбрым Портняжкой, бароном Мюнхгаузеном и господином Корбесом. Нынче изображал локальную знаменитость – колдуна Якоба фон Зальма. Городская комиссия, которой уличные актеры отчисляли двести евро в год, поощряла роли местных исторических персонажей.

Пчела села «статуе» на воротник. Слава повел плечом. В поле зрения оказалась скамейка в метре от постамента. Молодой священник сидел на ней с открытой книгой в руках и шляпой на коленях, его лысина блестела. Вдруг, откашлявшись, священник по-русски, без акцента, негромко, но так, что Слава прекрасно слышал каждое слово, начал читать вслух.

Максим Кабир

Максим Кабир
Абракадабра

Надя вышла из пивной в полночь, трезвая и раздраженная. Присутствие на ежемесячных корпоративных вечеринках было обязательным условием торговой компании, точнее прихотью босса-самодура. Они включали в себя попытки накачать непьющую Надю пивом и настойками и утомляющий флирт со стороны балагура-аудитора. Уйти раньше остальных означало попасть в немилость.

В кругу света у пивной заряжались «Старопраменом» белые воротнички. Но стоило Наде юркнуть за угол, как шум голосов стих. Пражский район, названный в честь гуситского полководца, приютивший бренные останки Франца Кафки, уснул стоймя, смежив веки за зарешеченными очками окон. В узком пространстве меж рядами бежевых зданий шлепанье подошв о брусчатку звучало особенно громко. Показалось, кто-то скорчился за припаркованным автомобилем. Надю обуял приступ паники, как всегда молниеносный и необоснованный. Она пожалела, что отмела предложение аудитора проводить ее.

Ускорив шаг, Надя выбралась к широкой улице Сейфертова, где шуршали на ветру деревья и за ступенчатым монолитом барочных зданий вздымался перст Жижковской телебашни. На остановке компания парней заливалась смехом и ликером. Надя встала в сторонке. Простор и камера наблюдения на фасаде аптеки угомонили шалящие нервы. Она напомнила себе, что Прага считается одним из самых безопасных европейских городов, что, эмигрировав сюда из Краснодарского края, она ни разу за семь лет не подвергалась опасности. Не считая опасности сломать запястье, врезав аудитору по морде.

Булькнуло сообщение от Марии: «Не дождусь тебя, засыпаю, утром все расскажешь». Парни – судя по долетающим репликам, поляки – заинтересовались одинокой девушкой.

«Даже не думайте», – осекла их Надя телепатически. Мускулистый молодчик двинулся к ней, держа за горлышко зеленый пузырь «Божкова».

– Оставь ее в покое, Лешек, – сказал молодчику более трезвый товарищ. Польский язык был кузеном чешского, а «чештину» Надя знала в совершенстве.

«Верно, Лешек. Оставь в покое».

Лешек, вероятно, и сам осознал, что слишком пьян для флирта. Подошел ночной трамвай. Полякам он, хвала небесам, не подходил, и Надя впорхнула в вагон.

Несовершеннолетняя парочка целовалась, повиснув на поручнях. Других пассажиров не было. Надя заняла место в хвосте. Уставилась в телефон. Двери начали закрываться. Кто-то проскользнул в них в последний момент. Трамвай тронулся, покатил мимо украшенных лепниной зданий и недорогих магазинов. Четвертый пассажир в вагоне устроился напротив Нади, через проход. Мужчина! В поле зрения попадали ноги, плотно облепленные черными штанинами, стоптанные туфли на каблуках, вызывающие ассоциации с обувью для латиноамериканских танцев. Надя ощутила на себе пристальный взгляд. Она поерзала, но продолжала скролить новостную ленту. Большой палец автоматически жал на сердечки, тянулись вереницей котята, пироги, панды, пляжи с пальмами. Надя положила ногу на ногу – мужчина напротив сделал то же самое. Она поменяла позу. Он в точности повторил ее движения.

«Как смешно!»

Надя посмотрела в окно позади себя, притворившись, что любуется громадой отеля Ольшанка, и поймала отражение мужчины в залепленном стикерами стекле. Он так же перегнулся к окну, зеркально копируя Надину позу. Глупый пересмешник в не менее глупой одежде – облегающем черном трико.

Надя обернулась, негодуя, и удивленно втиснулась в жесткую спинку сиденья. Лицо мужчины, теперь обращенное к ней, было покрыто толстым слоем грима. На белом фоне яркими угольными мазками выделялись напомаженные губы, резкие молнии нарисованных бровей и густо подведенные карандашом глаза. Довершали картину лайковые перчатки и комичная шляпа детского размера, зафиксированная на макушке с помощью резинки.

«Мим!» – Надя расслабилась. Один из бесчисленных уличных артистов, развлекающих пражан и гостей столицы. Позавчера на Вацлавской площади у нее возникли проблемы с двойником Чарли Чаплина, цыганящим деньги. Пришлось послать назойливого попрошайку по известному русскому адресу.

– Добрый вечер, – буркнула Надя и собиралась вернуться к ленте, но мим резко поднял руки, сложил из пальцев рамку и, заключив в нее попутчицу, издал звук, имитирующий щелканье фотоаппарата. Черные губы растянулись в улыбке. Надя принужденно хмыкнула. Удерживая ее внимание, чудак достал из рукава белый квадратик. Потряс, подул и подал вещицу Наде. Это была полароидная фотография, не успевшая проявиться или же бракованная. Надя посмотрела по сторонам, словно искала совета. Подростки хихикали в другом конце вагона, поглощенные пубертатной страстью.

– Спасибо. – Надя положила фотографию на бедро. Порылась в кошельке и подала миму горстку монет. Он выпучил глаза в притворном восхищении. Взял кроны и по очереди забросил их себе в рот. Замотал головой – голова зазвенела, как копилка. Надя поощрила шоу смешком и опустила глаза в мобильник. Проплыли снимки с тренажерного зала, видео с концерта Стинга, рецепт шоколадного торта, ноготочки. Трамвай подкатил к Ольшанской, чтобы высадить влюбленных подростков. Надя осталась наедине с мимом.

Она подавила зевок, думая о том, что снова не выспится нормально. Взгляд остановился на попутчике. Мим показывал ей руку, обернутую платком. Надя досадливо скривилась. Непрошеное представление начало утомлять. К тому же она заметила, что трико мима заляпано грязью. Кучерявые волосы сальные и свивающиеся, как проволока. Прилипшая улыбка отдает чем-то нездоровым. Маниакальным.

– Достаточно, – сказала Надя.

В ответ мим сдернул платок. Под ним был голубь. Дохлый голубь. Тушка птицы кишела гнусными личинками, она разложилась настолько, что буквально распадалась в руке.

«Просто отлично, долбаный ты наркоман».

Надя встала и протиснулась к выходу. На периферии взгляда псих покачивался от беззвучного смеха и хлопал себя по животу. До пункта назначения было три остановки, но Надя решила сделать пересадку.

«Черт…» – Она заметила, что квадратик из фотоаппарата моментальной печати приклеился к джинсам, как кусок скотча. Надя оторвала его и хотела выбросить, но застыла с колотящимся сердцем. Фотография проявилась. И на ней была Надя. Голая. Мокрая, будто только что принимала душ. Чуть моложе, чуть худее, с каре, которое носила в середине нулевых.

Голая Надя принимала солнечные ванны на поросшем травой пригорке в двадцати метрах от фотографа.

Надя из сегодняшнего дня, шокированная Надя, узнала это место. Торба-На-Круче. Она не была там много лет, но прежде посещала десятки раз, в том числе – да, голая, прямо из душевой кабины. Всегда одна, и не было рядом никого, кто мог бы запечатлеть на «Полароид» ее наготу.

Надя повернулась и отпрянула, врезавшись в двери. Мим возвышался над ней, ухмыляясь. От него несло забившейся мойкой и псиной. Он вставил в глазницы кроны, монетки радостно подмигивали Наде, ловя свет ламп. Рука в перчатке метнулась к ошарашенной девушке и тут же отдернулась. Посмотрев вниз, Надя увидела, что мим тянет из-под ее футболки алую ткань.

В животе распустился цветок невыносимой боли. Надю словно наизнанку выворачивало. Она попыталась кричать, окликнуть водителя, но голосовые связки не подчинились. Рывками, утирая со лба пот преувеличенным жестом, мим тащил из-под Надиной футболки метры алой ткани, которые ложились у его ног. А потом туда же стали падать липкие сизые жгуты, и вонь заполнила вагон. Надя сползла по дверям, скорчилась на ступеньках и смотрела снизу вверх, как мим вытягивает из нее кишки.

«Это сон», – подумала она. И внезапно узнала человека, прячущего лицо под слоем грима, глаза – под никелевыми кругляшами.

– Ты… – просипела она.

Мим притиснул к груди гирлянды ее внутренностей и принялся скручивать их и связывать, делая из кишки собачку. Надя умерла до того, как остановился трамвай.

* * *

Давным-давно одна девочка подружилась с волшебником. Девочку звали Лиза, ей было девять, а волшебнику – сколько? – лет тридцать. Или лет триста? По волшебникам ведь и не скажешь.

В то лето в доме Лизы жил дракон. Он приехал в приморское захолустье строить турбазу и околдовал Лизину маму. Мама ослепла и не понимала, что дракон покрыт чешуей, отвратительно рогат и изрыгает из зловонной пасти пламя.

Это был не первый рогатый дракон, которого добрая мама приютила, но, пожалуй, худший. Если колдовское зелье усыпляло маму, дракон сосредотачивал внимание на Лизе, интересовался, почему Лиза такая мелкая, надоедливая и тупая, и больно ее щипал. Он съел Барсика: Лиза сама этого не видела, но Барсик пропал в день, когда дракон был особенно пьян и свиреп.

Лиза ждала октября. В октябре туристы, сезонные работники и огнедышащие драконы покидали городок. Увы, никуда не девались гоплины – болтливые соседи и отдельные учителя, которые не верили, что Лизина мама – зачарованная принцесса, и обзывали ее пьяницей и шалавой.

Лиза ненавидела гоплинов. За санаторием был уединенный клочок суши, слишком грязный, чтобы привлекать отдыхающих. С бетонной трубой, торчащей из пригорка, и кучами гниющих водорослей. Лиза написала маркером на трубе: «Гоплинам в ход запрешчен», – и объявила этот смердящий тухлыми моллюсками уголок своим королевством. Она приходила туда смотреть на волны, говорить с чайками и перебирать гальку. Там она познакомилась с волшебником.

Волшебники изредка забредали в приморскую глушь развлекать курортников. Лиза, неглупая, понимала, что почти все они – обычные люди. Но ее личный волшебник обычным не был. Он творил чудеса на центральной площади возле почтамта. Клоун, который пытался с ним конкурировать, признал поражение, повесил поролоновый нос и убрался к автовокзалу.

Волшебник выставлял на тротуар кассетный магнитофон и под песни из мультфильмов развлекал взрослых и детей. Монеты благодарно звенели, падая в шляпу, шуршали рубли. Как-то раз он подарил Лизе тряпичную розу. Волшебную, безусловно, розу. Когда было совсем грустно, Лиза ее прижимала к щеке – и слезы волшебным образом высыхали.

– Приветствую вас, юная леди! Не помешаю своим присутствием?

Лиза вздрогнула, обернулась – от сердца отлегло. Это волшебник заглянул в ее королевство. Вместо мантии – легкая белая кофта и джинсовые шорты. Прибой омывал босые ноги, «вьетнамки» свисали с пальца, а старенький рюкзак – с плеча. Просоленный ветер теребил длинные каштановые волосы волшебника. Его лучистые голубые глаза выдавали родство с каким-то морским царем. Главными приметами настоящего волшебника были клинышек бороды и тонкие, загнутые вверх усы. Такую бороду, такие усы носили лишь мушкетеры и маги.

– Здравствуйте, – сказала Лиза, заволновавшись. – Не помешаете. – Раньше волшебник ей подмигивал, но он подмигивал всем детям и розы дарил многим. Теперь он обращался непосредственно к ней. Да еще и «юной леди» назвал. – А я вас знаю. Вы – волшебник, да?

– Вы меня раскрыли! – Волшебник поклонился. Лиза хихикнула. – Вариозо Спазмалгон Третий. Чародей в четвертом поколении!

– А почему тогда третий?

– Напутали в паспортном столе. – Волшебник поднял ногу и застыл, озирая замусоренный берег. – Вы позволите мне подойти или эта территория предназначена исключительно для грустных девочек?

– Подходите, конечно. – Лиза пододвинулась, задумавшись: как волшебник понял, что она грустная? Неужели читает мысли? Что ж, ничего удивительного. Он на то и волшебник.

Вариозо Спазмалгон Третий пошлепал к ней, переступая через острые камни, и присел рядом, по-стариковски кряхтя. С близкого расстояния он был еще красивее.

– Я тоже вас узнал, юная леди. Мы уже встречались.

– Да, вы подарили мне цветок. Вы не колдуете сегодня?

Волшебник печально вздохнул.

– Собирался колдовать, но выяснилось, что я потерял свою магическую конфету. А без магической конфеты – какое колдовство? – Он хитро зыркнул на Лизу. – Постойте-ка! – Волшебник протянул руку и вынул из-за ее уха шоколадный батончик. – Где же ты был, калорийный негодник? Все нервы мне истрепал!

Лиза заулыбалась, позабыв о драконе и синяках под одеждой. Волшебник порвал упаковку и принялся уминать шоколад. Сказал с набитым ртом:

– Там есть еще одна. Угощайтесь.

– Где? – Лиза потрогала ухо.

– Разрешите… – Волшебник нагнулся. Батончик прятался за другим ухом.

– Я не ела ничего вкуснее, – призналась Лиза, наслаждаясь вкусом шоколада, орехов и нуги. Волны шипели, окатывая берег пеной.

– Их делают бурундуки из Бурунди, – объяснил Вариозо Спазмалгон Третий. – Или Бургундии, я слаб в географии и бурундистике. В супермаркете таких не купишь. – Он облизал пальцы. – Чувствуете, как испаряются ваши проблемы?

Лиза прислушалась к ощущениям. Она покачала головой.

– Нет, дядя волшебник. Шоколадка мне не поможет.

– Запущенный случай. – Вариозо Спазмалгон Третий огладил бородку. – Боюсь, чтобы подобрать лекарство, я должен ориентироваться в симптомах.

– В чем?

– Должен знать, что у вас приключилось.

Лиза поколебалась и рассказала волшебнику о зачарованной принцессе, огнедышащем драконе, гоплинах и пропавшем Барсике. Волшебник слушал так внимательно, как ни один взрослый до него.

– Дракон… – изрек он, когда Лиза выговорилась. – С драконами я сталкивался – та еще морока, доложу я вам. Сорока мороку принесла из Марокко. Вы папе жаловались?

Лиза не знала своего папу, о чем и сообщила Волшебнику.

– Придется мне на время стать вашим папой. – Слова эти согрели Лизу, как горячая ванна после прогулки по морозу. – Драконы… законы… самогоны… понимаете, юная леди, драконы вовсе не так страшны. Хорохорятся, пока им не стукнуть по носу. – Он сжал кулак. Сжала кулак и Лиза. Волшебник засмеялся и вдруг чмокнул Лизу в запястье. Прежде чем она успела смутиться, сказал:

– Есть у меня средство против драконов. Бронебойное. Горькая дрянь, но эффективная.

– Яд? – Лиза замерла.

– Нет-нет, ядом дракона не взять. Это эликсир… кассир… мессир… Выпьете его и никогда больше не будете бояться драконов. А если их не бояться, они превращаются в мопсов. Отвернитесь-ка.

Лиза повиновалась. Под боком Вариозо Спазмалгон Третий зазвенел содержимым рюкзака.

– Юная леди, ассистируйте. У вас в джинсах, сзади…

Лиза сунула руку в карман и извлекла, поражаясь, металлическую рюмку, которой в ее карманах отродясь не было.

– Спасибо, великолепно. – Волшебник забрал находку. Что-то забулькало. – Абракадабра, швабра-чупакабра, другу надо мне помочь, прочь дракон, и гоблин прочь!

– Можно смотреть? – заерзала Лиза.

– И смотреть, и пробовать! – Волшебник торжественно вручил Лизе рюмку. В ней плескалась темная жидкость, пахнущая дубом, лекарствами и домашними ссорами.

– Это что, водка? – скривилась Лиза.

– Отдайте! – резко сказал волшебник. – Отдайте, раз считаете, что я налью ребенку водки… фотки… колготки!

– Простите, простите! – затараторила Лиза. – Я такая глупая! Водка прозрачная, а не коричневая!

Волшебник смягчился.

– Запах такой, – пояснил он, – потому что в эликсире содержится кровь дракона из второго вагона. Не буду врать, это не пепси-кола. Но результат не заставит себя ждать. Рискнете или снова всплакнете?

– Рискну. – Лиза коснулась губами железной кромки.

– До дна, иначе не сработает.

Лиза опустошила рюмку. Словно впустила в себя лаву. Жидкость обожгла глотку и желудок. Лиза закашляла. Выпитое просилось обратно.

– Закусите! – Вариозо Спазмалгон Третий сунул ей шоколадку. Лиза прожевала. Слезились глаза. Похоронно кричали чайки.

– Чувствуете?

– Мне плохо, – просипела Лиза. Арахис застрял в зубах, нуга приклеивала язык к нёбу.

– Прилягте… – Волшебник уложил ее на одеяло волглого ила. – Кровь дракона убивает ваш страх. Ох и ах. Дышите. Не шуршите. Уже лучше?

– Да, – сказала Лиза, хотя лучше не становилось.

– Хотите спать?

– Наверное…

Чайки вопили внутри ее черепной коробки, как в гнезде. Тьма накатывала подобно волнам.

– Дядя волшебник…

Она увидела перед собой не одно, а целых три лица: с усиками и бородками, лица плавали в воздухе по часовой стрелке, беззвучно шевелились рты. Чьи-то пальцы завозились с молнией на ее штанах.

– Ох, – сказала Лиза и провалилась в беспамятство.

Очнулась она в сырой бетонной трубе, голая и истекающая кровью. Волшебник исчез.

* * *

Впервые Лиза попала на Холм в 2002 году. Прошло три года с тех пор, как ее, обнаженную и грязную, обнаружили курортники. Она ковыляла по пляжу, бормоча что-то о друге-волшебнике. Кровь текла по ногам. Лиза не помнила, что с ней случилось после того, как магический эликсир обжег желудок. Внутри все болело.

Милиционеры расспрашивали о Волшебнике. Мама постоянно плакала, просила прощения и целовала Лизе пальцы. Она прогнала огнедышащего дракона и не открывала ему, когда он пару раз приходил, угрожал расправой и кидался в окна камнями. Магический эликсир сработал. Мама выздоравливала одновременно с Лизой. Она завязала с алкоголем, продала дом и перевезла дочь в Краснодар. Огнедышащий дракон, наклюкавшись, пошел купаться в море и утонул. Драконы – дрянные пловцы.

Лиза не сразу поняла, что Вариозо Спазмалгон Третий был плохим. И вовсе никаким не волшебником. Из подслушанных разговоров она узнала: были и другие жертвы. Дети, над которыми он выругался.

Его так и не поймали. Трах-тибидох-тибидох.

Как-то Лизе приснилось странное чаепитие: она сидела за длинным, накрытым черной скатертью столом в компании незнакомых девочек, ее ровесниц. Игрушечную посуду заполнили песок и морские ракушки. Девочки и сама Лиза были густо накрашены косметикой, как взрослые.

Во главе стола восседал Вариозо Спазмалгон Третий. Во фраке и цилиндре, при комично огромной канареечно-желтой бабочке. Белки его глаз были розовыми, радужки – алыми, в зрачках плясали отсветы пламени. Он взирал на девочек как сладкоежка на пирожные. Выкрашенные смолой губы растянулись в самодовольной ухмылке, демонстрируя черные десны, набитый треугольными акульими зубами рот. Лиза описалась во сне.

Время шло, Лиза взрослела, образ насильника стирался из памяти. Она училась в седьмом классе и не верила больше в драконов, магов и зачарованных принцесс. Но поздно вечером в январе из спальни подружки, у которой она осталась ночевать, Лиза перенеслась в ясный летний день. На – с большой буквы – Холм.

У подружки, Катюши, был компьютер. Катюша, заговорщически хихикая, запустила ролик. Студентки выпивали на кухне и задирали майки с лифчиками. Лиза краснела от смущения, но притворялась, что ей не впервой смотреть такое. Когда на экране возник полностью голый парень, перед глазами полыхнуло: точно умноженная втрое вспышка фотоаппарата ослепила Лизу. Она заморгала, помассировала веки. Мир заново обретал четкость и цвет. Но это был уже совершенно другой мир. Без компьютера, плаката с группой «Пропаганда», кукол Барби, плюшевых зверей и Катюши. Без стен, пола, потолка.

Лиза по-прежнему сидела, но не на ковре, а на земле. Ноги в фиолетовых Катюшиных тапочках и связанных мамой носках утопали в высокой траве. Было жарко: солнце висело в зените. По голубому небу плыли редкие комковатые облака.

Лиза встала, озадаченно оглядываясь. Куда девался город? Куда девались зима и Катюша? Она вспомнила книги: «Нарнию» и «Волшебника страны Оз».

Она стояла на вершине пологого холма, обдуваемая теплым ветерком. Бескрайнее поле раскинулось вокруг. Пырей и ярутка, сиреневая смолка, желтенькие одуванчики, голубые люпины. И так до самого горизонта.

Лиза вдохнула полной грудью душистые запахи лугов. Пощипала себя, убеждаясь, что не спит, наклонилась и выдернула травинку. Пожевала сочный стебелек. Вкус был самым обыкновенным. Самая обыкновенная капустница спорхнула с цветка. Лиза пошла за ней, как Алиса за Белым Кроликом. Она почти спустилась с холма, но вспышка ожгла сетчатку, заставив заслониться предплечьем.

– Ты чего? Земля, Земля, прием! – Катюша пощелкала пальцами у Лизиного лица. Солистки «Пропаганды» смотрели с плаката. Бабочки были только на мониторе, усеивали обои рабочего стола. Лиза ощупала свои щеки, нагретые солнцем, причмокнула: на языке оставался привкус съеденной травинки. – Ты робот? – забеспокоилась Катюша. – Зависла на целую минуту, я докричаться не могла, думала уже родителей звать.

Минута? Но она провела на Холме как минимум пять минут. Желтая пыльца прилипла к подошвам тапочек.

– Ты меня пугаешь, – сказала Катюша.

– Все в порядке, – соврала Лиза, встряхивая волосами. – Я просто… изображала труп.

– У тебя классно получилось. Только в следующий раз, изображая труп, не сопи так громко!

Если первый раз косвенно был связан с сексом – с реакцией на порнографическое видео, – то второй не имел к половой сфере ни малейшего отношения. Второй раз едва не стоил Лизе сломанных конечностей. Вот Лиза катит на велосипеде по улице Калинина, вот жмурится от вспышки, вот летит головой вперед. Трава смягчает падение. Велосипед остается там же, где асфальт, высотки и дождевые тучи. В Краснодаре, в реальности.

За три месяца, что прошли с дебютного визита на Холм, тут ничего не поменялось. Словно изображение поставили на паузу, а сейчас снова позволили облакам плыть по небу. Лиза мгновенно вспотела. Сняла курточку и бросила ее в траву. Ветерок огладил плечи. Лиза вынула из кармана мобильник – долгожданный подарок от мамы. Зеленый экранчик чернел логотипом «Моторолы», но телефон не реагировал на нажатие кнопок. Намертво заглох.

Как и в январе, Лиза совсем не испугалась. Напротив, ей было ужасно любопытно. И она отправилась утолять любопытство. Примерно полчаса – сказать точно она не могла, так как механические часы перестали работать вместе с сотовым, – Лиза гуляла по лугу. До вспышки, до боли, до того, как она очнулась на обочине, окруженная неравнодушными прохожими, уверенными, что велосипедистка на минуту – да, на минуту! – лишилась чувств, ударившись головой. Лизе еще повезло: при падении она лишь стесала кожу на подбородке и разбила колени.

– А где ваша куртка? – спросил сердобольный пенсионер. – Вы же вроде в куртке были? Не украл ли кто?

Лиза не стала говорить, что куртка осталась на Холме, где вечное лето и вечный полдень.

Мама не поверила ей. Даже когда в третий раз Лиза отключилась в подъезде, приложилась к бетону виском и принесла с Холма симпатичный букет полевых цветов – мама предпочла отмахнуться от доказательств. Выбросила цветы из иного мира в мусорное ведро и отвела дочь к доктору.

– Давай так! – говорила Лиза в приемном покое. – Я вырублюсь, а ты на меня смотри. Я сниму какую-нибудь вещь – вот увидишь, она исчезнет в нашей реальности!

– Конечно, конечно, – поддакивала мама. – Как ты скажешь, родная, только успокойся.

Консультацией у психолога не обошлось. Лизу изучал седовласый московский сомнолог, специалист по расстройствам сна. Ее обклеили проводами: процедура называлась полисомнография. Врачи диагностировали у Лизы нарколепсию – редкое заболевание нервной системы, при котором человек неконтролируемо засыпает. Резкое снижение мышечного тонуса сопровождается слуховыми и зрительными галлюцинациями. Это означало, что в будущем, до полного исцеления, ей нельзя будет не только управлять транспортом, но и плавать. Придется быть предельно аккуратной. В любой момент она может… как ты говоришь, детка? Да, перенестись на Холм. Погулять по лугу.

Лиза больше не пыталась переубедить взрослых. Она завела тетрадь, в которую записывала данные наблюдений.

Сколько бы я там ни находилась, здесь проходит меньше минуты.
Одежда, обувь, содержимое карманов, все, что в руках +
Контролировать перемещение —
Покакать в другом мире +
Бабочки, кузнечики, божьи коровки и т. д. +
Говорящие бобры, Злая Ведьма Запада, Чеширский Кот —

В коробке из-под фена лежали образцы почвы. Меж страниц Роджера Желязны – засушенные растения. Трава, цветы, насекомые Холма ничем не отличались от земных насекомых, цветов и трав.

Развлекаясь, Лиза придумала Принца. Принц был таким стеснительным, что не решался подойти к ней и завести разговор; он наблюдал, прячась. Это он забирал вещи Лизы. Попадая на Холм, Лиза оказывалась в одной и той же примерно точке, но забытые ею курточка, жевательная резинка или специально оставленные носки пропадали. Иногда Лиза обращалась к вымышленному Принцу, пела ему и рассказывала о заботах и тревогах реальности.

Лиза охладела к записям в шестнадцать лет. Ей нечего было писать: на Холме и в окружающих Холм полях вообще ничего не происходило. Разуверившись в принцах, Лиза лишь документировала частоту припадков. Максимальное количество – семь, в 2004-м. В среднем – три-четыре раза за год. Пребывание на Холме никогда не длилось больше получаса – по прикидкам, ведь все телефоны, которые были у Лизы, там глохли. Все мобильники зависали.

Лиза не могла контролировать перемещения или подготовиться к ним. «Вспышки» не зависели от ее настроения, местоположения или менструального цикла. Она попадала в страну вечного полудня из спальни, автобуса, общежития, университетской аудитории. Однажды упала с лестницы и набила шишку, но в целом приступы протекали гладко.

В море Лиза заходила по пояс под присмотром мамы, подружек или, позже, бойфрендов. Путешествия завораживали поначалу, особенно ей нравилось попадать из зимы в лето и нежиться на солнышке, но с возрастом Лиза стала воспринимать Холм как удручающую данность. Она прекратила гулять по душистым лугам. Сидя по-турецки на одном месте, ждала возвращения «домой». Если бы не гербарий, шелуха дохлых насекомых и комья земли в коробке, она бы приняла официальную гипотезу о расстройстве нервной системы. О том, что мозг изнасилованного ребенка создал убежище.

Но Холм существовал. Лизина тайна, которой она однажды, в постели, поделилась со своим молодым человеком. Лизе было тогда девятнадцать, Олегу – за тридцать. Она училась на факультете журналистики, он преподавал теорию социально-массовой коммуникации. Она знала, что он не поверит.

– Ты меня разыгрываешь? – засмеялся Олег.

– О, если бы. Двадцать девять раз. В сумме я была там примерно десять-пятнадцать часов. – Она смотрела на него без тени улыбки, и у Олега опустились уголки губ.

– Это… странно. И… как-то жутковато.

– Печально, что я не могу забрать тебя туда. – Лиза пожалела о своей исповеди. Чтобы снять напряжение, погладила Олега по голому торсу. – Мы бы занялись сексом в другом измерении.

– А ты не боишься застрять там навсегда?

– Боюсь, – тихо сказала Лиза. – Я много чего боюсь. Например, что ты теперь разлюбишь меня.

– Глупая! – Олег оплел ее руками.

– Знаешь, в следующий раз я постараюсь поймать бабочку.

– М? – не понял он.

– Я поймаю бабочку и принесу ее тебе как доказательство. А пока – давай забудем обо всем, что я говорила.

С возрастом припадки становились реже, ждать нового пришлось семь месяцев. Лиза вырубилась четырнадцатого февраля на романтическом свидании, не донеся ложку до рта и забрызгав крем-супом платье. В реальном мире прошла минута. Полчаса прошло на зеленых лугах, под голубым небом с разрозненными облаками.

– Милая… – потормошил ее Олег. – Боже, ты так меня напугала! – Почти те же слова сказала ей Катюша много лет назад.

Лиза протянула к Олегу руку и разжала пальцы. Крушинница спорхнула с ладони и полетела по ресторану, сопровождаемая ошарашенным взором Олега. Хрупкое желтое пятнышко, рожденное в иной реальности.

– Как я и обещала.

Вскоре Лиза и Олег расстались. Он мог принять ее легкое помешательство, ее чудинку, но видеть рядом с собой девушку, способную приносить бабочек из параллельного измерения, не хотел.

В две тысячи девятом Лиза переносилась единожды, затем последовала пауза в два года. Она снова попала на Холм через неделю после кончины мамы.

Лиза поняла, что скучала по этому месту. Расплакалась и зашагала куда глаза глядят. Ветерок обдувал лицо, ноги тонули в траве. Она отошла достаточно далеко, когда вдруг почувствовала спиной чей-то взгляд. Лиза обернулась. В тот миг она подумала, что горб в поле может быть курганом, могильной насыпью, захоронением каких-то племен, кочующих меж мирами. Солнце било в глаза, слезы застилали обзор, но Лиза видела размытую фигурку женщины, стоящей на Холме.

– Мама? – спросила она. Первое, что пришло в голову. Душа матери навестила дочь в укромном уголке. – Мама! – Лиза побежала к Холму… и рухнула назад в свое тело, застывшее у печи. Кофе вскипел и вылился из дребезжащей турки на плиту.

Следующего раза Лиза ждала восемь лет.

* * *

– Черт, черт, черт! – Лиза прижала ладони к щекам. Вспышка застала ее, спешащую к остановке, на проезжей части. У Глеба изменились планы, и он вот-вот должен был привезти Анянку домой.

«Если меня собьет машина, – подумала Лиза, – я стану привидением и замучаю тебя, Глеб».

Лиза отняла руки от лица и выдохнула. Луг простирался перед ней – зеленое, в синих и желтых крапинках, полотно до самого горизонта. После пасмурного сентябрьского дня голубизна неба ослепляла. Бабочки и стрекозы порхали вокруг, привечая старую знакомую. Все было настоящим, как и раньше. Ветерок, развевающий волосы. Стебли, щекочущие стопы. Лизина тень на сочной, не нуждающейся в дождях траве.

Сколько всего случилось за восемь лет. Сколько радостей и разочарований. И главное, у Лизы случилась Анянка. Лиза почти забыла это место, почти поверила, что страна вечного полудня была сном, последствием психического расстройства, которое она переросла и преодолела.

На Холме ничего не поменялось. Облака, кажется, те же самые, бороздили небесную синь. Дискутировали в зарослях розового клевера сверчки. Солнце согревало, будто нашептывало: «Вот – реальность. Это, а не твои статьи на сайте, не Глеб, не тоскливая матрица. Добро пожаловать».

Лиза присела на корточки и провела ладонью по головкам луговых цветов. Если время здесь обнулялось всякий раз, когда она возвращалась, значит она прикасалась к этим же цветам в тринадцать лет. Теперь ей двадцать девять. Поразительно.

Лиза представила себя девяностолетней старухой, хромающей по траве своего детства. Ветер вдруг сменил направление и интенсивность, принес непривычную прохладу грядущей осени и еще запах… Так пахли клетки контактного зоопарка, который Лиза с Анянкой посещали в июле.

Холодок пробежал по коже. Лиза выпрямилась и почувствовала, что за спиной что-то есть. Съеденный на обед хот-дог превратился в желудке в камень. Лиза обернулась, ветер хлестнул по лицу, облако – впервые на памяти опытной путешественницы – заслонило здешнее солнце.

Она ошиблась. Этот мир изменился. Еще и как. Внизу, у подножья Холма стоял абсолютно черный шатер. Разборная конструкция из стальных мачт и парусины, способная вместить… сколько? Пару сотен зрителей?

Холодок стал льдом, сковавшим мышцы. Сердце неистово стучало, разгоняя кровь. Ветер усиливался и трепал ленты, привязанные к опорам шапито. Они извивались, как разъяренные гадюки.

Цирк приехал в мир вечного полудня.

Ахалай-махалай.

Лиза попятилась, и кто-то схватил ее.

* * *

– Идиотка! Дура конченая!

Лиза моргнула, вглядываясь в лицо светловолосого парня, держащего ее за плечи. Симпатичный юноша с опешившими голубыми глазами. Это снова был Краснодар, сентябрь. Охристо-бежевые высотки на Кубанской набережной, доминанта Тургеневского моста.

– Она обдолбанная? Сука тупая! Под кайфом, а?

Юноша говорил, не шевеля губами, как чревовещатель. Лиза отходила от вспышки, оттаивала, до нее дошло, что тупая сука – это непосредственно она и кричит вовсе не голубоглазый симпатяга, а мордатый водитель, высунувшийся из кабины мусоровоза. Мимо мчали автомобили, прохожие оборачивались на сценку.

– Вы как? – спросил юноша. – Он задом сдавал и чуть не сбил вас. Еще бы метр…

– Так это че, баба твоя? – осведомился водитель. – Вы вместе долбитесь, торчки?

«Симпатяга спас меня, – поняла Лиза. – Выдернул из-под колес, иначе Анянка осталась бы без мамы. Жила бы с Глебом и его грудастой подружкой».

Спаситель убрал руки с Лизиных плеч. Посмотрел на свои пальцы так, словно видел впервые, и буркнул водителю:

– Слушай, езжай-ка ты отсюда.

– В кутузку бы вас обоих. – Водитель харкнул из окна, прикинув, что не справится с крупным плечистым парнем. – Закладчики, сто процентов. Вы не плодитесь только.

Мусоровоз поехал, возмущенно грохоча. Лиза ощутила слабость.

– У вас с сердцем что-то?

– Не с сердцем. Это… нервная система, в общем. Спасибо вам. Спасибо, я пойду… – Она двинулась по тротуару, осторожно ступая. Юноша нагнал Лизу.

– Девушка, давайте я вас подвезу. – Он показал на припаркованную «девятку». – Вам куда надо?

– Домой. Улица Южная, у авторынка… – Лиза сверилась с часами и устало вздохнула. – Если вас не затруднит.

– Что вы. Мне, можно сказать, по пути. Я Ваня, кстати.

– А я – Лиза.

Они сели в жигуль. Лиза думала о шапито. О представлении для кузнечиков и стрекоз. О запахе диких зверей, подмешанном в воздух иномирья. Черная материя шатра, его стенки, раздувающиеся в тишине, как легкие, вгоняли в ступор. Что дальше? Холм заасфальтируют, проведут магистраль, понатыкают небоскребов?

– Странный день, – прокомментировал Ваня.

«Не то слово», – подумала Лиза. Машина поехала вдоль светло-серой ленты Кубани.

– Невежливо спрашивать, Лиза, но… вы там так застыли. Как восковая статуя, ей-богу. Я думал, вы это… самоубиться собрались.

– Я почти всю жизнь самоубиваюсь, – призналась Лиза. – У меня нарколепсия. – Она прочла замешательство на лице парня и уточнила: – Никакой связи с наркотиками. Я засыпаю непроизвольно. Такие минутные припадки. У меня их не было уже восемь лет, и тут – бах! Прямо на дороге.

– Я фильмы смотреть не могу, – заявил Ваня. На его скулах и подбородке светлел пушок, имеющий мало общего с брутальной щетиной. Лиза позавидовала его пушистым ресницам. – Полчаса – и храплю. В кинотеатрах – так вообще. Стены сотрясаются. Хр-р-р…

Лиза улыбнулась.

– Вы если курить хотите, то курите в окошко, – сказал Ваня.

– Вы телепат?

– У меня просто мама так же сумочку мнет, когда хочет курить. А она заядлая курильщица. Я сам даже не пробовал. Но была б у меня эта ваша наркобиопсия, закурил бы. По пачке в день. Без фильтра.

Лиза опустила стекло, достала сигареты, щелкнула зажигалкой. С удовольствием втянула в себя дым и выпустила через ноздри, смакуя. При Анянке она не смолила.

– Вы чем занимаетесь, Лиза?

– Пишу статьи для новостного портала. Знаете, нейросеть сгенерировала изображение Краснодара. Пробки по дороге к морю. Микрорайон Гидростроителей опять затопило.

– Я сразу понял, что вы творческая личность.

«Клеится… – Лиза смотрела, как ветер утаскивает клубы дыма. – Школу-то ты закончил, клеильщик?»

Жигуль встал на светофоре, возле тумбы с рекламой цирка.

«Выкинь из головы, – велела себе Лиза. – Сосредоточься на реальности. Восемь лет не была там и, может, никогда больше не побываешь, так что плевать, хоть цирк, хоть концерт Леди Гаги».

– Я подростком стихи сочинял. Учителя хвалили. Думал сборник опубликовать. Но знаете, как бывает. То-се. И вот – пашу электриком. Но рифмы иногда просто сыплются. Скажите любое слово.

– Здесь налево.

– Повинуюсь, прекрасная дева.

– Эта пятиэтажка.

– Моей пятиэтажки двойняшка.

Лиза не слушала белиберду Вани. Во дворе, у припаркованного «форда», приплясывал взвинченный Глеб. Анянка возилась с пестрой коробкой. Жигуль остановился.

– Это моя дочь, – сказала Лиза. – Аня, Анянка. Благодаря вам она сегодня не стала сиротой.

– Очень красивая, – заметил Ваня. – Вся в маму. А это – ваш муж?

– Бывший. Сколько я вам должна? Хотя бы за бензин?

– Я обидчивый, – предупредил Ваня.

– Хорошо. Еще раз спасибо. Вы – рыцарь.

Лиза вышла из «девятки» и направилась к подъезду. Заключила в объятия подбежавшую, щебечущую Анянку.

– Где же тебя носит? – осудил Глеб. – Ну договаривались же.

– Знаешь ли, я не компьютер, молниеносно подстраивающийся под твои планы. Слишком часто они меняются.

– Вы будете ссориться? – спросила Анянка.

– Нет, золотце, – сказала Лиза и улыбнулась Глебу.

Она встретила Глеба сразу после того, как в последний раз – теперь уже не последний – посетила Холм. Через год они сыграли свадьбу. Через два родилась Анянка. Любовь ослепила Лизу, как вспышка при перемещении. Она не сразу поняла, что вышла замуж за человека эгоистичного и ленивого. Глеб не бухал и не рукоприкладствовал, распутничал редко и аккуратно и для Лизиных подруг был «ну, есть мужики хуже твоего, и как папаша он норм». Но однажды, во время словесной перепалки, Глеб в сердцах перевернул стол. Посуда полетела на пол, разбились тарелки, Лиза вспомнила, как огнедышащий дракон, сожитель зачарованной принцессы, громил кухню в старом доме ее детства. Она подала на развод.

– У тебя новый друг? – Глеб проводил взглядом жигуль.

– Это… долго рассказывать. Просто мальчик, мы познакомились пятнадцать минут назад.

– Можешь не оправдываться.

– Я и не оправдываюсь. И кстати, не заставляю тебя нянчить Анянку.

– Перестань, – укорил ее Глеб. – Я же сам хочу! – Это была правда. Он проводил с дочерью выходные, порой забирал ее на неделю в Москву, где худо-бедно вел бизнес, связанный с продажей мангалов. Так что по поводу постоянно меняющихся планов бывшего супруга Лиза преувеличивала. – Срочно надо в Геленджик, срочно. Михалыч…

– Ладно, – не дослушала Лиза. – Давай, до субботы.

Глеб наклонился, чтобы расцеловать дочь. Лиза смотрела мимо них на столб с наклеенной афишей: веселые клоуны, дрессированные звери, храбрые гимнасты.

В город приехал цирк.

* * *

– Весело было с папой? – спросила Лиза, помешивая спагетти.

– Ага, – засопела Анянка из коридора. – Мы ели гамбургеры и катались на колесе.

– Что он тебе там подарил?

– Не смотри! Не готово!

– Не смотрю… – Лиза потыкала вилкой в сосиски и выключила газ. За окнами стемнело. Лиза подумала о месте, где всегда светит солнце, и о непривычной прохладе, которой подуло с лугов, словно лето, длившееся десятилетиями, наконец заканчивалось. Осень пришла вместе с черным куполом шапито. Что там внутри?

Лиза недолюбливала цирки, студенткой участвовала в акции, призывающей бойкотировать шоу с животными, и в контактный зоопарк не пошла бы, если бы не Анянка: было до слез жаль медвежат, лис и сов, которых эксплуатировали ради постов в социальных сетях.

Но любопытство брало верх. Будет ли разбит шатер, когда Лиза снова перенесется, или он исчезнет, как куртка, мятная жвачка и носки? Полчаса бы хватило, чтобы заглянуть в шапито одним глазком.

Лиза вспомнила женскую фигуру на Холме восемь лет назад. Тогда она решила, что это душа мамы. Может, луга – что-то вроде загробного мира? Может, лишь сейчас страна вечного полудня решилась приоткрыть пред странницей завесу тайны?

– Я познакомилась с тетей Лерой, – сказала Анянка, шурша в коридоре.

– С кем? – Лиза сняла кастрюлю с плиты и понесла к раковине.

– С папиной женой.

Пар ударил в лицо, Лиза поморщилась.

– А, с этой. Она не папина жена.

– А кто?

«Прошмандовка, – подумала Лиза, но сразу укорила себя: – Лера эта ничего плохого не сделала, с Глебом сошлась уже после развода. А злишься ты из-за ее задницы».

Задница, судя по аккаунту Леры, Глебу досталась отменная, а Лизина пятая точка не вмещалась в прошлогодние джинсы.

«Нужно сесть на диету», – подумала Лиза.

– И как тебе… тетя Лера?

– Очень классная. Красивая и смешная.

– Спасибо за солидарность. Ты скоро?

– Готово! – Анянка подбежала к Лизе, облаченная в синий с серебряными полосками карнавальный костюм и колпак, украшенный звездами. Глеб, как обычно, ошибся с размером: костюм был дочери тесен, – но Лиза промолчала.

– И кто же это у нас такая?

– Великая волшебница! – Анянка взмахнула пластмассовой палочкой. Лиза не любила цирк не только из-за эксплуатации животных. Из-за фокусников тоже. Фокусники были лжецами.

Абракадабра, швабра-чупакабра! И смотреть, и пробовать!

В памяти всплыл зыбкий, занавешенный туманом прошедших лет приморский городишко. Ларек «Гюмри» – выпечка из тандыра. Креветки, рапаны в подсолнечном масле, кому рапанов! Забитый общественный пляж, обшитые сайдингом хибары, облупившийся дельфин на постаменте. И Королевство гниющих водорослей под осклизлой бетонной трубой. И волшебник, расстегивающий молнию на детских штанах. Абракадабра, юная леди.

Лиза заставила себя улыбаться дочери.

– Ты знаешь какие-нибудь заклинания? – спросила Анянка.

– Алохомора, – вспомнила Лиза из «Гарри Поттера». – Экспеллиармус.

– Пискасиамус! – воскликнула Анянка, ударяя палочкой по левой руке. Большой палец был толстым, длинным и желтым. Анянка оторвала его, забыв загнуть настоящий пальчик. – Поразительно! – с замечательной картавинкой похвалила она саму себя.

– И как же ты это сделала? – удивилась Лиза. Анянка не стала хранить профессиональный секрет.

– Он резиновый! А еще, а еще! – Она сбегала в коридор и принесла зеленую коробочку и игральную кость. – Кладем внутрь! Шепчем заклинание… пшстш вшстш! Открываем! Ой!

Кость была на месте.

– Золотце…

– Второй раз получится!

Не получилось.

– Золотце, садись кушать. Разберемся с реквизитом после ужина, хорошо?

– Хорошо. Я просто палочкой не махнула.

Лиза сняла с дочери колпак, разрешив ужинать в костюме. Подала кетчуп, налила себе кофе. Нежданная вспышка – а разве она бывала «жданной»? – перебила аппетит. Хотелось побыстрее рухнуть в кровать.

– А у тебя во сколько лет появился мобильный телефон? – спросила Анянка, ковыряясь вилкой в спагетти. И так как вопрос этот задавала в сотый раз, сама же и ответила: – В тринадцать, правда? А одной девочке уже в десять лет подарили телефон.

– Тебе не десять, – заметила Лиза. – И ты его потеряешь сразу.

– Да, потеряю. – Анянка убрала за ухо локон. – Знаешь, что я думаю, мам? Думаю, не надо клянчить. Надо просто ждать своего времени.

– Правильно думаешь.

– Надо подождать. – Анянка кивком подтвердила свои умозаключения. – Ну, ты знаешь, что… ну вот… ты знаешь, что я уже знаю, какой в моем телефоне будет пароль?

– Какой?

– А вот такой. Десять, девяносто три, сто восемьдесят четыре, восемьдесят пять.

– Ты сама-то такой пароль запомнишь?

– Ну, я на самом деле не знаю. – Анянка засмеялась и показала маме вилку. – Смотри!

Столовый прибор стал сгибаться в пальчиках Анянки. На глазах Лизы нержавейка деформировалась, перекручивались зубцы, к которым прилипла красная от кетчупа спагеттина.

– Ого, – сказала Лиза. – Как ты это делаешь?

– Это фокус, – радостно выпалила Анянка.

Сталь опускалась, как лента из фольги. Абракадабра, Нео.

– Погоди. Тебя папа научил?

– Нет. Я не знаю.

– Перестань. – Лизе совсем не нравилось это представление. В нем было что-то в корне неправильное. Дурное.

– Но я не могу.

– Отдай. – Лиза выхватила у Анянки покореженную вилку. Она была теплой и твердой. Вилка из набора, купленного давным-давно на блошином рынке, а не из коробки фокусника.

Реакция Лизы испугала дочь. Ее губы задрожали, но Лиза поспешила предотвратить плач.

– Это было круто. Я такое только на «Ютубе» видела и в какой-то из частей «Матрицы».

– Знаешь что? Я просто ела, а она начала так делать. – Анянка решила не плакать и потянулась за новой вилкой. Внимательно на нее посмотрела – у Лизы в горле встал ком, – но ничего не произошло. – Я еще могу платочек совать в один карман, а вытаскивать из другого. Показать?

– Не сегодня. – Лиза попыталась выпрямить согнутую вилку – тщетно. Анянка ела и болтала о мобильниках. Лиза подумала обо всех этих девочках со сверхъестественными способностями из «нетфликсовских» сериалов и почувствовала тошноту. Она выбросила вилку в мусорное ведро и открыла форточку, впуская в кухню вечернюю прохладу. Мерещилось, что в квартире пахнет зверинцем.

* * *

Оторвавшись от монитора, потрясенная Ксеня обнаружила, что дверь ее кабинета распахнута настежь и в проеме виден бесконечный, лишенный малейшего намека на уют коридор. Вереница дверей, обшитые грязным сайдингом стены, гадюки проводов под потолком.

Ксеня медленно поднялась. Офисное кресло, облезлое, как и все здесь, противно скрипнуло. Из наушников, лежащих на столе, доносился приглушенный треп сорок четвертого. Ксеня пересекла кабинет и задержалась на пороге. Здание тихонько гудело. Потрескивали лампы. Ксеня посмотрела неприязненно на обвисшие провода и трубы в серебристых лохмотьях изоляции и закрыла дверь. Вернулась за стол, натянула на голову пластиковую подкову китайских наушников и заново запустила аудиодорожку.

– Боюсь, я огорчу вас, но, по моим сведениям, ваш супруг завел любовницу.

Это было настолько странно и неожиданно в ее рутинной работе, что Ксеня ушам не верила. Она огляделась, словно собиралась призвать в свидетели окружающих, но начальство отвело Ксене отдельную каморку на задворках огромного здания. Стол, стул, компьютер, стационарный телефон и портативный обогреватель. За две недели, просиженные в душном кабинете наедине с монитором «Самсунг», у Ксени просто не было возможности завести приятелей. О том, что в металлической коробке вообще есть люди (помимо угрюмых быдловатых типов на КПП), напоминали лишь аудиофайлы.

«…ваш супруг завел любовницу».

Что-то новенькое. Какой-то необычный способ всучить клиенту пылесос или роликовые коньки.

Ксеня работала аудитором на фирме, торгующей всем подряд. В обязанности входил контроль телефонных звонков. Ежедневно она прослушивала записанные разговоры операторов со случайными абонентами и выставляла оценки согласно формуляру. Делала пометки, писала комментарии вроде: «Слишком резок» или «Звучит неуверенно». Работа, с которой справилась бы и обезьяна.

Операторы должны были очаровать, посадить на крючок, поймать в паучьи сети человека, снявшего трубку. Выполнить на сто процентов так называемый скрипт, то есть успеть пройтись по всем пунктам. Как угодно, любым способом впарить бедолаге настольную лампу, набор ножей и все, о чем клиент не мечтал еще минуту назад.

Короче, изгаляться и так и эдак, но… говорить о супружеской измене?

Ксеня смахнула с клавиатуры волосок.

Оператор № 44 – имена безликих продавцов пустоты в программу не вносились – вероятно, использовал телефон для личных целей, решал чьи-то семейные проблемы, а значит, Ксеня доложит об этом начальству, такому же безликому и безымянному.

– Вы сказали… – Клиентка колебалась. – Мясорубка обойдется мне в пять тысяч рублей?

– О нет! – бодро ответил оператор № 44. – В случае покупки высококачественного проточного нагревателя и электрогрелки мясорубка с десятью насадками достанется вам в подарок, совершенно бесплатно!

Стандартный развод – продать что-то втридорога под видом бонуса… но где же реакция на непротокольное высказывание?

Ксеня отмотала дорожку к началу и запустила в третий раз.

– Здравствуйте, меня зовут Николай, я представляю фирму «Умный дом». Как я могу к вам обращаться?

– Э-э-э… Лилия Васильевна…

– Лилия Васильевна, позвольте вас поздравить! Ваш номер был выбран из тысячи случайных номеров, и…

Ксеня прослушивала файл снова и снова. Там не было ни слова про измену.

– Как это так?

Ксеня таращилась на экран. Возникло омерзительное чувство, что она попала в за́мок. Момент, сломавший ее жизнь навсегда.

До 2002 года, до развода родителей, ныне покойных, и первого спонтанного перемещения в Луговое Царство, Ксеня жила на берегу моря. Городишко впадал в спячку с холодами и просыпался в преддверии туристического сезона. По дороге к пляжной дискотеке находился парк. А в парке – замок.

Он возвышался мрачной громадиной, гремя на промозглом ветру металлическими стенами. Внутри вибрировало эхо, оконца-бойницы смотрели в сторону побережья недоброй тьмой. Замок пугал одним своим видом, грубыми сварочными швами, полустертыми рисунками. Краска частично осыпалась с железных листов, но еще можно было разглядеть на удивление уродливых рыцарей. Венчал все это безобразие флюгер в форме ведьмы.

Взрослые запрещали играть в замке.

«Там полно осколков», – говорили они, но девятилетняя Ксеня боялась замка по другой причине. Правду поведала ей бабушка, когда совсем маленькая и оттого глупая Ксеня просилась погулять в железном домике.

– Это крепость людоеда, – сказала бабушка. – Людоед не рад гостям. Ты же не хочешь, чтобы он съел тебя?

Зерна страха, случайно посеянные в Ксене, пустили корни. Она не бывала в замке. И об этом наконец прознали одноклассницы.

– Боишься идти – так и говори. Но учти: всем расскажем, какая ты трусиха.

Ксеня стояла перед узким входом, стилизованным под дворцовые ворота. Замок был больше всего парка, он был почти таким же огромным, как Ксенин страх. Таким же пустым, как приморский городишко в ноябре.

– Я не трусиха.

Подул холодный ветер, замок отозвался нутряным гулом. Ксеня ковырнула ногтем нарисованный кирпич и отодрала кусок краски. Настоящая стена замка была черной.

– Тогда поднимись на башню и съезжай вниз. Всего-то.

От башни к земле спускалась детская горка.

– Ладно. – Понурая, Ксеня шагнула в полумрак. Внутри воняло, но это подбодрило: конечно, какашки, окурки, бутылки и пивные банки оставили люди, а не людоед.

Рифленый пол прогибался под ногами, и от каждого шага замок стонал. Тусклый свет проникал сквозь прорехи между листами железа. На второй этаж Ксеня поднялась по впаянным в каркас скобам. Чихнула и замерла, услышав скрип. Кто-то шел по нижнему ярусу, стараясь не шуметь.

«Это девчонки собрались меня разыграть».

Ксеня подошла к бойнице, пускающей в замок луч света и воздух. Одноклассницы сидели на бортике песочницы. Компания в полном составе. Ксеня резко обернулась. Слух уловил звук, словно кто-то скреб когтями по железу.

У Ксени заболел живот. Она побежала.

На третий ярус вела винтовая лестница. Ксеня преодолела ступеньки вприпрыжку, споткнулась и упала. В недрах замка громыхали шаги, людоед был уже рядом. Захотелось свернуться клубочком и ждать, пока все закончится. Внизу завизжали железные ступеньки.

Ксеня уставилась на люк в полу, не в силах пошевелиться. Людоед представлялся ей волосатой обезьяной, гориллой, Кинг-Конгом. Но человек, выбравшийся из люка, был самым обычным. Взрослый дяденька с усами и бородкой, одетый как акробат, что летает под куполом цирка без страховки.

– Здравствуйте, – вымолвила Ксеня.

– Хочешь фокус? – растягивая слова, спросил дяденька и, не дожидаясь ответа, тряхнул головой. Его глаза выпали и повисли на пружинках. Потом втянулись обратно в глазницы. Дяденька поморгал. Ксеня приоткрыла рот.

– А вот еще один, – сказал дяденька. Он вынул из уха платок и ринулся на Ксеню. Она не успела вскрикнуть. Резко пахнущая ткань прижалась к носу. Ксеня вдохнула и погрузилась во тьму…

С детской горки она скатилась без сознания. И без штанов с колготами. Фокуснику хватило нескольких минут.

Тридцатилетняя Ксеня помассировала виски. В ее жизни было много удивительного. Чего стоили одни лишь телепортации в Луговое Царство. Иногда она путала вымысел с явью. Считала насильника дьяволом, живущим в ржавом сортире посреди парка. Слуховые галлюцинации были логическим развитием невзгод.

Ксеня покурила на заднем дворе, наблюдая, как ветерок колышет заросли борщевика. Хотелось вернуться на Холм, где всегда тепло, но Ксеня перестала перемещаться. Она сказала себе, что замок давно демонтировали, а педофила наверняка посадили в тюрьму. Побрела обратно по коридору. За закрытыми дверями находились телефоны и человеческие придатки телефонов. Здание напоминало железный контейнер, бездушный и безрадостный. Ангар, кое-как разделенный на секции.

Замок…

На столе поджидала записка от неуловимого менеджера – перечень операторов, которых надо оценить. Один удачный звонок от каждого и один неудачный. Системный блок загудел, приветствуя аудитора. Рыжий таракан юркнул под плинтус.

В психологическом триллере испарившаяся фраза про измены объяснялась бы трюками подсознания, но ведь Ксене никто не изменял: личной жизни у нее не было. Что за фокусы, мозг?

В списке значился № 44. Нарушая привычку двигаться по очереди, сверху вниз, Ксеня запустила программу и нашла нужного оператора.

Брови ее выгнулись домиком.

Удачные звонки помечались зеленым, а неудачные – красным. Вопиющий случай – например, оператор нахамил клиенту – маркировался черным. Но что символизировал белый цвет? Сбой программы? Почему Ксеню не предупреждали о «белых» маркерах?

Курсор скользнул по сплошь белым файлам. Выделил первый попавшийся. Ксеня узнала голос, хоть парень представлялся другим именем: для их организации – обычная практика.

– Здравствуйте, меня зовут Викентий, я представляю фирму «Качество и радость», «Тлен и Лишай». В прошлом году вы похоронили дочь, не так ли?

У Ксени отвисла челюсть. Сорок четвертый нарушал главное правило: создавать в разговоре благостную, дружелюбную атмосферу. Что он собирался продать, с ходу напоминая человеку о столь горькой утрате? Да и вообще, откуда он знал про дочь? О чем операторы не врали, так это о случайном выборе телефонных номеров…

– Что вам надо? – после паузы спросил пожилой мужчина. Его голос дрожал. Ксеня машинально прижала пальцы к наушнику, чтобы лучше слышать. – Зачем вы звоните снова и снова?

– У нас для вас восхитительная новость! – радостно возвестил сорок четвертый. – Скоро ты присоседишься к мелкой дряни в аду, старый пердун, хохотун, лопотун!

Связь разъединилась. Абонент бросил трубку, но смех сорок четвертого еще стоял в ушах Ксени.

Она уставилась на формуляр. Как описать в отчете поведение этого ублюдка? Кому фирма выдает зарплату? Судя по количеству записей, сорок четвертый работал здесь давно. И предшественница Ксени ничего не замечала?

Вспотевшей ладонью Ксеня переместила мышку.

Клик.

На записи оператор, откровенно глумясь, сказал молодой женщине, что у нее неоперабельный рак.

Клик.

Довел до слез ребенка, сообщив, что тот приемный.

Клик.

Сказал девушке, что настоящая причина, по которой некий Сергей ушел, – отвратительный запах из ее вагины.

И так далее и так далее.

Телефонный террорист унижал, оскорблял, крыл матом потенциальных клиентов.

Белые файлы были полны хныканья, рыданий, смеха гиены. И каждую жертву он доставал по три-четыре, а то и по десять раз с маниакальным упорством.

Ксеня вскочила так резко, что кресло уехало к обогревателю на расшатанных колесиках. Она уже была в дверях, когда тревога стиснула череп ледяными клешнями. Ксеня поплелась обратно к компьютеру, боязливо взяла в руки наушники и поднесла их к лицу.

Женщина больше не визжала на оператора, сказавшего ей про жирные волосы. Она заказала теннисные ракетки и ящик крем-мыла.

Старик, похоронивший дочь, поболтал с оператором и купил удочки, чехлы для автомобильных сидений и стопку комиксов про Люка Кейджа.

– Спасибо вам. Спасибо. Спасибо, – повторяли люди на белых записях.

Все хамство сгинуло разом с сардоническим смехом сорок четвертого, теперь – предельно вежливого и максимально профессионального. Ни один оператор не обрабатывал скрипты на сто процентов, а он – да.

Кто-то за секунду заменил файлы и удалил компромат.

Ксеня осмотрела колонки цифр из клиентской базы. Почему-то ей подумалось, что все эти люди мертвы. Недоступные абоненты.

Тяжесть сдавила грудь, в горле саднило. Ксеня выпрямилась и подошла к дверям, щелкнула ручкой, выглянула наружу. Коридор чертовски напоминал внутренности замка, ржавеющего в парке приморского городка. Тени клубились, густели и… будто приближались к кабинету аудитора. Ксеня захлопнула дверь.

Чем занимается фирма, арендующая здание величиной с гипермаркет? Есть ли вообще тут живые люди? Почему собеседование и инструктаж с ней проводили исключительно по телефону, а на рабочее место Ксеню привел охранник, похожий на большого жука?

У кого, черт возьми, есть доступ к программе? Это сорок четвертый меняет файлы или таинственное начальство, прекрасно осведомленное о деятельности маньяка?

Начальство… Ксеня представила инопланетный организм, замурованный в глубине гофрированного лабиринта…

Она выключила компьютер и сунула в сумочку свою чашку. Запоздало подумала, что надо было скопировать файлы или записать разговоры сорок четвертого на диктофон.

«К черту! Пусть полиция разбирается!»

За спиной зазвонил стационарный телефон.

Ксеня сказала себе, что никто ничего не знает о ней. И любое хамство она воспримет, смеясь над наглецом. Смеясь в его невидимое, абстрактное лицо. И неважно, что он будет говорить: она ничего не купит.

Телефон надрывался противной трелью. Ксеня вытерла руку о штаны и сняла трубку.

– Алло.

– Здравствуйте! – Бодрый голос проник в разум и принялся за работу. – Меня зовут Людоед, я представляю фирму «Замок в парке». И сейчас у нас действует ускоренная программа поглощения.

Ксеня выронила трубку, из которой звучал мерзкий хохот. Она медленно повернулась. Насильник стоял в углу кабинета. Точнее, висел на потолке, в углу, головой вниз, как нетопырь. Покрытое гримом лицо – лицо покойника! – раскололось ухмылкой. Из перевернутого рта потекли слюни.

– Абракадабра!

Ксеня вылетела в коридор, грудью отворив дверь, и закричала. Вместо сайдинга, вместо трескучих ламп она увидела растерявший краску, заваленный мусором железный коридор. Черные стены, болты, тусклый свет, просачивающийся в щели.

Колени подогнулись. Ксеня упала, бутылочные розочки и иглы шприцов впились в голые бедра. Она зарыдала и поползла. Пол скрипел под подошвами вальяжно приближающегося Людоеда. На лицо, как медицинскую маску, он нацепил Ксенины хлопковые трусы.

– Добро пожаловать домой, – сказал он голосом сорок четвертого. Присел на корточки и поднес телефонную трубку к уху скулящей Ксени. Оторванный провод свободно болтался. – Вам звонок.

Тонкая струя серной кислоты брызнула из динамика в ушной проход Ксени. Искренний смех – последнее, что она услышала.

* * *

– Быстрее, копуша! Опаздываем!

Лиза придержала железную дверь, выпуская дочь на улицу. Анянка фехтовала волшебной палочкой из набора для маленьких фокусников. Знакомая «девятка» стояла у подъезда. При виде румяной, лыбящейся физиономии вчерашнего спасителя Лиза сбилась с шага.

«Ты здесь что делаешь? Надеюсь, соседям электрику чинишь?»

Лиза ограничилась кивком, взяла Анянку за руку, и они пошли по тротуару. «Девятка» покатила следом и поравнялась с ними.

– А я вас с семи утра жду, – радостно известил Ваня.

– Это стремно, Иван, – сказала Лиза, не разделяя его энтузиазма.

– Да нет, не стремно.

– А я вам серьезно говорю: это офигеть как стремно. Вы маньяк?

– Я похож на маньяка?

– Вообще-то, да. Вылитый.

– Вот сейчас было обидно. Привет, крошка.

– Привет! – сказала Анянка застенчиво.

– Чему я тебя учила? Не вступай в разговор с незнакомцами.

– Но ты его знаешь, – возразила Анянка. – Он тебя подвозил вчера.

– Устами ребенка глаголет истина. Вы в детский садик? Садитесь, подвезу.

Лиза зыркнула на Ваню.

– В машину вашу я с дочерью не сяду.

– Я с вами тогда пешком пройду.

Ваня свернул к обочине.

– Он твой молодой человек? – спросила Анянка.

– Нет. Он просто мне помог.

Анянка повернула голову.

– А ничего, что я уже в первом классе учусь?

– Да ты что! – Ваня шагал позади, в кофте с «пиксаровской» лампой и тинейджерской кепке. – Тебе семь?

– Шесть.

– Ты – Анна, так?

– Ты можешь меня называть Анянкой.

– Я – Ваня.

«Боже, – подумала Лиза, – дожилась: ко мне клеится малолетка!»

Впрочем, забавная ситуация ей льстила. Наконец она отвлеклась от мыслей о гнущейся вилке, терзающих ее со вчерашнего вечера.

Анянка уже вовсю раззнакомилась с Ваней.

– А у меня вот что!

– Вау! Волшебная? Ты же меня не заколдуешь?

– Я пока не знаю, как она работает.

«Сейчас покажет зубы», – предугадала Лиза.

– А у меня еще вот что есть. – Анянка оскалилась, демонстрируя отсутствие резца. – Он потом снова отрастет, правда, мам? Как хвост у ящерицы. А знаешь что, Вань? – Анянка заправила за ухо непослушный локон. – Знаешь что? Мне доктор стомапактолог рассказал про американского президента! Мам, как его зовут?

– Не зовут, а звали. Джордж Вашингтон.

– Да, Джордж Вашингтон. Знаешь такое, Вань? У него были из… от слона… вот такие штуки от слона, знаешь…

– Бивни, – подсказала Лиза.

– Да, бивни. И у него были зубы от бивня слона. Вставная челюсть.

– Понятно, почему его в президенты выбрали!

Так, болтая – Лиза не участвовала в разговоре, – они дошли до школы. Ваня и Анянка тепло попрощались, и Лиза проводила дочь к классу. Выйдя из здания, она застала Ваню, подтягивающегося на турнике. Кофта с лампами задралась, мелькнула полоска белого живота, рельеф нижнего пресса. Лиза вспомнила, как давно не была с мужчиной.

Ваня спрыгнул на землю, отряхиваясь. Симпатичный, хоть и не шибко умный. И эта его улыбка… и руки…

«Было бы ему хотя бы двадцать два…»

«Развратная милфа!» – подколола Лиза саму себя. Подошла к Ване, сохраняя все то же учительское выражение лица.

– И что это за новости? Зачем меня караулить?

– Мы не обменялись номерами телефонов.

– А зачем нам обмениваться номерами?

– Потому что ты мне понравилась. – Звучало это не нагло, а очень простодушно. – Я приглашаю тебя на свидание.

– Ладно, переходим на ты. Ваня, ты вытащил меня из-под колес, спасибо. Но, как видишь, у меня есть дочь…

– Чудесная девочка…

– Да. Чудесная дочь, и мне двадцать девять. А тебе?..

– Двадцать два. Двадцать три зимой. Я Козерог.

Лиза поборола улыбку.

– Козерог, тебе пиво-то без паспорта продают?

– Не знаю. Я пиво не пью. И водку тоже.

– Вот и молодец. – Лиза взяла курс на автобусную остановку.

– А ты кто? – спросил Ваня, шагая рядом. – Ну, по гороскопу.

– Вань, без обид, хорошо? – Было грустно отшивать милого ухажера, но здравый смысл пересиливал. – Я стара для этого. Мне не до свиданий, честно. Я целыми днями спать хочу.

– Из-за нарколепсии? Я погуглил.

– Нет, из-за ребенка. Короче, ты классный, уверена, у тебя от подруг отбоя нет…

– Лиза… – Он преградил ей дорогу. Улыбка исчезла. – Кое-что случилось. Если я расскажу, ты подумаешь, что я сумасшедший. Но друг моего папы, дядя Толя, работает в центре корпоративной безопасности, у них есть детектор лжи. Мы можем поехать, я его пройду…

– Стоп, стоп. О чем ты говоришь?

– Понимаешь, вчера…

– Доброе утро, – отвлеклась Лиза на маму Анянкиной одноклассницы. Та просканировала Ваню любопытным взглядом. Сплетен не избежать. – Да, продолжай.

– Не здесь, – сказал Ваня. – Пойдем куда-нибудь вечером.

«Ну плут!» – Лиза посмотрела в честные голубые глаза парня.

– Не вечером, – сказала она. – В час у меня перерыв, выпьем кофе.

– Я больше чай люблю.

Она продиктовала адрес.

* * *

За соседними столами коллеги Лизы обсуждали сериалы. Она надела наушники, запустила классическую музыку и попыталась сосредоточиться на материале о дешевом жилье. Но статья не шла. Лиза переключила вкладки. Прочла про израильского иллюзиониста Ури Геллера, сгибающего ложки силой мысли. Отыскала на «Ютубе» пошаговое разъяснение трюка, ничего не объяснившее ей о вчерашнем происшествии. Напоролась на статью о «про́клятом» фильме «Полтергейст», в котором тоже страдали столовые приборы.

Голова гудела. Перед глазами возникали то перекрученная вилка, то шатер с трепещущими на ветру лентами.

«Работай и не сходи с ума!»

Лиза вернулась к вкладке с гугл-картой, необходимой для статьи. Белую кляксу Краснодара окантовывал красный пунктир. Лиза зевнула и прокрутила колесико мышки, приближая объекты: Центральный округ, Дендрарий, Чистяковскую рощу.

«Жаль, ни одна аэрофотосъемка не запечатлела страну вечного полудня…»

Лиза навела курсор на человечка в нижнем правом углу экрана и вытянула его на карту, запуская функцию просмотра улиц. Трехмерная проекция города собралась из пикселей. Глеб обожал «бродить» по виртуальным закоулкам мировых столиц.

Краснодарцы и краснодарки застыли у здания Ростелекома, оглядываясь на автомобиль компании «Гугл». В толпе людей с замыленными лицами выделялась фигура в черном. Человек, одетый не по погоде: съемка велась зимой, а на мужчине было…

«Трико?» – Лиза увеличила изображение и наклонилась к монитору. Да, трико. И комичная шляпка на голове, и блеклое пятно под полями шляпки…

Безликий человек резко протянул к Лизе руки. Она отпрянула. Натянулся провод, наушники перекосились. Коллеги удивленно обернулись. Карта переключилась на режим спутникового снимка.

– Мне показалось что… – Лиза сняла наушники и встала из-за стола. – Неважно. Если будут спрашивать, я обедаю.

«Просто глюк, – сказала она себе. – Преломление кадров, фотография с дефектом…»

В час дня Лиза встретилась с Ваней. Он приволок букет роз.

– Не знал, какие тебе цветы нравятся.

– В обед – более скромные. Но спасибо, мне приятно.

Они уселись в ближайшем кафе. Лиза заказала капучино и кусок яблочного пирога, а Ваня – ромашковый чай. За панорамным окном прошли, помахав смутившейся Лизе, журналисты.

– Рассказывай, – велела она.

– М-да. – Ваня сомкнул пальцы замком. – Как бы начать… значит так… понимаешь, я верю в любовь.

– Интересно.

– Верю в такую любовь, как в кино.

– Во время просмотра которого ты засыпаешь.

Он проигнорировал ее комментарий.

– Я считаю, любовь – она с первого взгляда. Как щелчок такой. Видишь человека и знаешь, что он – тот самый. Мне мама говорит: ты сразу все почувствуешь. Когда мама папу встретила, у них как колокольчики, знаешь, зазвенели в мозгах. Не смейся, они оба это подтверждают.

Лиза склонила голову, умиляясь собеседнику, как умиляются золотистым ретриверам. По крайней мере, отвлечется, а то вон даже гугл-карты начинают пугать.

– Мама с папой тридцать лет вместе, у меня три сестры и брат… И еще я в детстве читал книжки про НЛО…

– НЛО? – Лиза вскинула бровь.

– Неопознанный летающий объект.

– Я поняла. Как летающие тарелки связаны с твоими представлениями о любви?

– Никак. Дай я объясню. – Ваня пыхтел от усердия, совсем как Анянка, пытающаяся донести сложную мысль. – Я читал про НЛО и хотел его увидеть, постоянно в небо смотрел. Или увидеть призрака. Мой прадедушка видел призрака. На войне, в лазарете, у его койки по ночам сидела молоденькая санитарка, а когда он выздоровел, ему сказали, что таких санитарок там нет. Была одна, но ее снарядом убило, и он узнал по описаниям свою санитарку…

– Трогательно, – сказала Лиза уже без сарказма. Кто она такая, чтобы смеяться над людьми, верящими в НЛО и привидения? Путешественница по измерениям, вот кто.

– Я хотел столкнуться с чудом, – сказал Ваня, так сильно сжимая руки, что костяшки побелели. – И я с ним столкнулся вчера. Благодаря тебе.

– Ты увидел НЛО?

– Не НЛО. Когда я утащил тебя из-под колес, когда взялся за твои плечи… это было, как… как мама рассказывала. Знак. Но не колокольчики, а целая картина. Даже не картина. А как… очки виртуальной реальности, только без очков.

Улыбка увяла на губах Лизы. Она приоткрыла рот.

– Я думал… как молния ударила… все белым-бело… или ток… я однажды вытяжку присоединял, отключил автомат, тестером проверил. А как коснулся жилы этой фазной, она – бабах! Там, понимаешь, если индикатором…

– Вернись к вчерашнему дню, – попросила Лиза.

– Да, прости… – Он провел пятерней по взопревшему лицу. – Короче, эта как бы молния, не знаю… потом снова… и между этими белыми взрывами… Я попал в другое место…

– В какое место? – спросила Лиза, не узнав собственный голос.

– Там было тепло, – сказал Ваня взволнованно. – Голубое небо. Ни домов, ни машин… Это был не Краснодар, Лиза.

«Не Канзас, Дороти, не Канзас…»

– …Это был какой-то холм, и там была ты. Я и ты на холме. Несколько секунд, а потом мы оказались на тротуаре.

– Черт подери. – Лиза вскочила, врезавшись в стол бедрами, пролив капучино. – Я сейчас. – Она ввалилась в туалет и заперлась. Открыла кран, схватилась за края раковины и вперила взгляд в свое отражение. Сверкающая роса выступила на лбу, лицо – белоснежная маска. Пол под ногами ходил ходуном.

В юности Лиза мечтала о том, чтобы телепортировать вместе с собой компаньонов. Побывать на лугах с мамой и девчонками. Но она и свои-то перемещения не контролировала. Бывший парень, подружки, та же мама – все они прикасались к ней во время припадка, но не оказывались в стране вечного полудня. Почему же это удалось электрику Ивану? Или дело не в нем, а в том, что Холм стал меняться и перемены коснулись способа путешествовать?

Лиза никогда всерьез не верила в свой диагноз, но одно дело – доказательства в виде бабочек, кузнечиков и полевых цветочков, и совсем другое – человек, который тоже посетил Холм. Первый такой человек, ей встретившийся.

И что с этим делать? Очевидно, откреститься. Отшить Ивана, постараться забыть обо всем и жить, молясь, чтобы припадки не повторялись, иначе Анянке придется навещать мамочку в психиатрической больнице.

Лиза плеснула в лицо водой. Вытерлась бумажным полотенцем – руки дрожали – и приоткрыла туалетную дверь. Ваня сгорбился за столиком у окна. Лиза смотрела на него полминуты, судорожно размышляя. Глебу, наученная горьким опытом, она так и не рассказала про Холм. Но Ваня ей никто.

«К черту». – Лиза решительно подошла к столику, села напротив Вани и сказала:

– Я называю это «вспышками».

* * *

– Я пощупал за грудь Анжелину Джоли!

– Эй, хулиганье, не лапайте экспонаты! Написано же! Это произведения искусства!

– Тоже мне, искусство! Я бы лучше слепил! Цой вообще на себя не похож!

– Это не Цой, Серега, это Брюс Ли!

Шумная компания продефилировала по залу, мимо Тани, замершей, как одна из скульптур передвижной выставки. Пожилая смотрительница проводила смутьянов ворчанием и трубно высморкалась в платок. В полутемном зале на полную мощность работали кондиционеры. Скудное освещение, догадалась Таня, было призвано скрыть недостатки экспозиции: парики вместо настоящих человеческих волос, дешевый материал костюмов, условную схожесть с прототипами. Селин Дион больше походила на престарелого трансвестита, Кеннеди – на Куклачева, и лишь по майке с номером двадцать три можно было распознать в двухметровом погорельце Майкла Джордана.

Таню мало интересовали скульптуры. Билет она купила с единственной целью – не попасться в лапы полицейским, выискивающим карманника. День начинался удачно. В павильоне с кошками Таня наколдовала два кошелька и айфон. Добыча сразу сливалась знакомому шашлычнику. В нелегком деле Тане помогали миниатюрный рост и внешность подростка, подчеркиваемая соответствующими нарядами. В тридцать лет ей давали от силы семнадцать.

Но Фортуна переменчива. Таню заприметил зоркий активист. Поднял шум, орал на весь парк: «Ловите воровку!» Таня смешалась с толпой, у фонтана засекла ментовские кепки и предпочла посетить ближайшую экспозицию. Снова в колонию не хотелось, пусть она и была гораздо лучше детского приюта, в котором Таня выросла.

Камера целилась из-под потолка черной линзой.

«Большой брат следит за тобой». – На зоне Таня перечитала всю библиотеку, получив от товарок кличку «Профессорша». Она сомневалась, что Оруэлла надо давать читать зэчкам.

– Тетенька, а где пописять можно?

– На улице биотуалеты, – прогнусавила смотрительница.

– Спасибо.

Таня сунула руки в карманы толстовки и прогулялась по кабинету восковых фигур. Достала телефон, свой, не краденый, чтобы сделать селфи с Нельсоном Манделой. Манделу она уважала.

В конце помещения находился дверной проем, драпированный серой тканью. Таня откинула занавес и попала в небольшой зальчик, где свет был еще тусклее, а скульптуры – еще безобразнее. Настолько халтурные, что их уголок не оснастили камерой наблюдения, и Таню это устраивало.

За провисшей веревкой пылились экспонаты, объединенные общей темой.

Граф Дракула угрожающе задрал руки. Плащ с красной изнанкой, прическа со вдовьим мысом, голодные глаза и желтые клыки. Именно бесталанность и лень скульптора делали попсовый образ трансильванского вампира вправду жутковатым. Таня вспомнила похороны умершего от передозировки приятеля: заострившиеся черты лица, разбухшие кисти – будто резиновые перчатки, которые наполнили водой. По чистой случайности скульптор сотворил треш-шедевр, Дракула действительно выглядел как покойник, как Лешка Стакан. Рядом со скульптурой лежал пустой гроб.

И вторую фигуру Таня узнала. Прочитанный рассказ Эдгара По на время перенес ее из исправительной колонии в поселке Двубратский в затянутый мглой Париж. Все это, конечно, было несравнимо с теми трипами, которые она называла «прогулки по Цветочной горе», но трипы прекратились лет десять назад, а книги хоть как-то компенсировали тоску по сказочным путешествиям. Если бы можно было попадать на Цветочную гору по щелчку пальцев, Таня была бы самым счастливым человеком в мире и не нуждалась бы в наркотиках.

Из полумрака орангутанг замахивался опасной бритвой. Персонаж «Убийства на улице Морг», детище страдающего деменцией таксидермиста, облысевшая образина с близко посаженными глазками, отвисшей губой и квадратными зубами.

Третья и четвертая фигуры в комнате образовывали пару. Женщина в шмотье девятнадцатого века лежала на полу, заслоненная джентльменом в плаще и цилиндре. Горе-мастер сэкономил, скрыв лица и жертвы, и преступника. Джентльмен повернулся к зрителям спиной и что-то увлеченно искал в животе женщины. Задник имитировал лондонскую подворотню, текст на табличке рассказывал о маньяке из Уайтчепела, знаменитом Джеке-потрошителе.

В окружении монстров Таня на миг забыла о цели визита. Поза Джека воскресила в памяти августовский вечер девяносто девятого года. Тане было десять, она сбежала из приюта и на попутках, угощая водителей лапшой о заболевшей бабушке, добралась до Черноморского побережья. Весь день купалась, клянчила у туристов мелочь и объедалась пломбиром, а в сумерках познакомилась с мужчиной, который знал множество фокусов, который налил ей коньяк, который распял ее своим тяжелым телом на замшелом бетоне заброшенной турбазы. Лишил чего-то большего, чем невинность и возможность в будущем иметь детей.

Таня мотнула головой, избавляясь от наваждения. Чего доброго, смотрительница нагрянет проверить, не спер ли кто бритву месье орангутанга или бутафорский гроб.

Таня достала из рюкзака запасную водолазку, стянула толстовку, заторопилась: казалось, ее нагота привлекла повышенное внимание Дракулы. Восковой рот изогнулся в скабрезной ухмылке. Таня подумала, что план, который ей отсыпал шашлычник, здорово высаживает на измену. Но настоящая измена случилась, когда она, переодевшись, нацепив кепку, сунув рюкзак в пакет, попыталась покинуть комнату и обнаружила, что за занавесом, сквозь который она прошла пару минут назад, нет дверного проема. В этом зале вообще не было дверей.

«Но как же я тогда…» – Таня смотрела на глухую стену, говоря себе, что это галлюцинация, как Цветочная гора, только неприятная, и скажи спасибо, что надгробные изваяния не ожива…

Джек-потрошитель распрямил спину и повернулся к Тане. В тени от полей цилиндра пылали веселой злобой алые глаза, комковатую текстуру лица покрывал белый грим, черными были губы и кончик носа.

– Здравствуйте, юная леди, – пропел «Джек». – Не бойтесь меня… я волшебник. Как, вы не верите в волшебство… колдовство… большинство? Но вот же он я!

– Это не ты… – Таня замотала головой, молясь о том, чтобы проснуться.

– Может быть, мне удастся вас переубедить… – «Джек», это существо с халтурным лицом ее насильника, вытянул вперед руки в белых перчатках. В каждой руке был зажат веер игральных карт. – Выбери любую.

– Пошел ты! – Таня кинулась к занавесу и отбросила его: пожалуйста, дверца, вернись! Лысый орангутанг прыгнул из-за ткани и полоснул лезвием по Таниной шее. Она ожидала, что сталь распорет ей глотку, но игрушечная бритва не причинила вреда. Таня завизжала и ударила в ответ. Пальцы прошлись по обезьяньей морде, оставляя косые рытвины. Орангутанг отпрыгнул и захихикал. Поднес бритву к изуродованной харе и принялся срезать с себя воск. Под личиной примата пряталось белое лицо – такое же, как у Потрошителя.

Такое же, как у подонка, изнасиловавшего Таню двадцать лет назад на территории покинутой турбазы.

Крича, Таня заметалась в ловушке. Дракула обнял ее сзади, опутал плащом, норовя укусить за загривок. Таня вырвалась и, как тигрица, вцепилась в ожившую скульптуру, ногтями срывая воск. Лицо вампира слезло, точно комок пластилина.

– Фокус-покус, – сказало существо – копия «Джека» и фальшивого орангутанга. «Доктор Август Арбузов», – вдруг вспомнила Таня. Так представился десятилетней девочке педофил.

Обезьяньи лапы схватили за плечи и швырнули Таню на жертву Потрошителя. Руки в белых перчатках взлетели к потолку, карты брызнули, со свистом рассекая воздух, вонзаясь в пол и стены, в щеки и лоб восковой женщины, словно сделанные из металла. У женщины было лицо Тани. Очередной тошнотворный трюк.

– Абракадабра!

Карты сыпались смертоносным дождем. Пиковая дама, тверже железа, распорола рукав водолазки и Танино предплечье, в точности повторив маршрут перочинного ножа, которым Таня в восемнадцать лет вскрыла себе вены. Вместо крови из раны хлынули блестки.

Таню подняли, как еще одну куклу, положили в гроб и накрыли крышкой, но в крышке было оконце, и Таня видела мучителей. Двое из них, «Дракула» и «Джек», восковые братья-близнецы, встали по обе стороны от пленницы и синхронно, деловито задвигали руками, будто орудовали двуручной пилой, хотя никакой пилы между ними не было. Раздался звук перепиливаемого дерева, орангутанг с человеческим лицом возник в поле зрения.

– Ты думала, Цветочная гора – рай? – спросила тварь ехидно. – Но это место, где ты будешь гнить вечность.

Орангутанг пнул задней лапой, и гроб разделился на две части, а с ним на две части, в районе поясницы, разделилась Таня.

Смотрительница, отодвинувшая занавес через минуту, не нашла в зальце ничего примечательного и погасила свет.

* * *

– Ну, хватит, – сказала Лиза. – Хорош уже. Присосался! Хорош, кому говорю.

Запыхавшийся Ваня нехотя отлип от ее шеи. Он раскраснелся, в глазах страсть смешалась с мольбой и мукой: Ваня напоминал ребенка, выпрашивающего конфету, или путника, погибающего от жажды в пустыне. Лизе было жаль мальчишку, но время десерта – и милосердного глотка колодезной воды – пока не настало. Ей нравилось то, что между ними происходило сейчас, и она не хотела портить все сексом.

– Помнишь, о чем мы говорили? – Лиза заправила рубашку в джинсы. Они стояли в ее прихожей. Расставание затянулось.

– Да. Конечно. – Голос Вани подрагивал от возбуждения. – Я буду ждать сколько нужно.

Прошло три недели с тех пор, как Лиза рассказала Ване о вспышках. Он был первым, кто поверил в фантастические путешествия между мирами. Впрочем, он и сам совершил крошечное путешествие, краем глаза видел страну вечного полудня.

– А шапито ты видел? – спросила Лиза тогда, в кафе.

– Что такое шапито?

– Цирковой шатер. Черный шатер у подножья Холма.

– Вроде бы нет…

– Да, не видел. Он же был у тебя за спиной…

Они говорили полтора часа, поглощая кофе и ромашковый чай, – про работу Лиза напрочь забыла. Снова встретились на следующий день, и на следующий, и в пятницу: Ваня вырубился в «Киномаксе» под фильм Франсуа Озона и раскатисто захрапел.

Холм занимал немало места в их разговорах, но этим общение не исчерпывалось. В образовании Вани зияли пробелы: он, например, считал, что «Властелин колец» был написан в Средневековье, а в Первую мировую Ленин сражался с Наполеоном, – но он был очень добрым, порядочным и галантным. И страшно милым. С ним было легко.

Нет, речь не шла о влюбленности. Скорее об отдушине. О ностальгии по временам, когда Лиза была беззаботной и зажималась в подъезде с пылким мальчиком, не позволяя ему большего, чем потрогать грудь сквозь лифчик.

– Уже ухожу… – Ваня зашнуровывал ботинки, его тесные брюки заметно оттопырились в области паха, причиняя неудобства.

«Бедняжка», – подумала Лиза, покусывая губы, испытывая, помимо жалости, легкое садистическое удовольствие от издевательств над вожделеющим ее мужчиной.

Целомудренный поцелуй вновь перерос в лобызания с попытками проникнуть под рубашку. У самой Лизы внизу все тянуло, увлажнялось и жаждало, но она отстранилась.

– Иван! Анянка вот-вот приедет.

– Прости. Бегу.

– Беги, кролик, беги.

– Лиз, я тут подумал… Родители в субботу испекут пирог. С брусникой, любишь бруснику? Я рассказывал им про нас. Они зовут тебя в гости, и…

– Какие еще родители, Иван? Сдурел?

– Просто…

– Боже, нет. Мне лестно, но…

– Рано?

– Мягко говоря.

– Хорошо, верно. Всему свое время, да? Как же ты пахнешь…

– Да свали уже…

Лиза вытолкала его за порог, закрыла дверь и обхватила голову руками, беззвучно хихикая. Настроение было превосходным. Она перечла, улыбаясь, записку, оставленную Ваней, – посвященные ей вирши.

– Иван, Иван, – поцокала языком Лиза, – «божественная» пишется с двумя «н».

В шесть бывший муж привез Анянку. Дочь убежала в детскую, а Лиза предложила Глебу кофе.

– Отлично выглядишь, – оценил он. – Завела отношения?

– Женщинам не нужны отношения, чтобы отлично выглядеть, – кокетливо парировала Лиза.

– Анянка рассказала про твоего парня.

– Болтушка. – Лиза прихлебнула кофе.

– Это тот, на жигуле? Он старшеклассник, что ли?

– Ревнуешь?

– Нет. Интересно.

– Ну, раз интересно, он старше твоей Леры. – Лиза соврала: пассии Глеба было двадцать четыре.

– И серьезно у вас?

– Остановим этот допрос.

Анянка прибежала на кухню, потребовав горстку сахара – для трюка, – и, получив необходимое, умчалась. Лиза не вмешивалась, но глубоко внутри желала, чтобы увлечение дочери фокусами поскорее прошло.

– А у нее неплохо получается, – сказал Глеб. – Особенно эта штука с исчезающими зубочистками. Ты ее научила?

– Я? Я вообще не по фокусам.

– Значит, в школе, – покивал Глеб. – Лиз, у тебя в детстве был выдуманный друг?

– Нет. – Она отмахнулась от картинки: девочка девяти лет общается с эльфами, прячась на заиленном бережку под бетонной трубой. – А что? У тебя появился на старости лет?

– У Анянки.

– У Анянки есть выдуманный друг? – Лиза нахмурилась.

– Кто с ней проводит пять дней в неделю, я или ты? – Глеб не собирался ее упрекать, но Лиза почувствовала вину. Что еще она пропустила, лобызаясь с Ваней?

– Я поговорю с ней.

– Спасибо за кофе. – Бывший чмокнул Лизу в щеку.

– Глеб, она больше не гнула вилки?

– Не-а. Видимо, то была одноразовая акция.

Проводив гостя, Лиза сварганила тосты с малиновым джемом и налила стакан молока. Анянка в колпаке и костюме из чародейского набора возилась с разбросанными по постели шариками.

– Не помешаю?

– Ух ты, бутеры! – Анянка схватила тост.

– Чем занимаешься?

– Исчезаю шарики.

– Папа говорил, ты делала так, чтобы исчезали зубочистки?

– И зубочистки тоже!

– Покажешь?

Анянка согласно замычала. Удерживая тост левой рукой, правой она взяла стеклянный шарик, сжала в кулачке, встряхнула пару раз и показала маме пустую ладонь. Лиза была впечатлена: Анянка и со шнурками-то нормально справляться к шести годам не научилась – плела мертвые узлы.

– Здо́рово, золотце. Научишь меня?

– Ну, я не знаю на самом деле. – Анянка почесалась тостом. – Ты же не волшебница.

– У тебя от мамы тайны? – Лиза вытерла дочке нос и погладила по предплечью, но не нащупала шарика в рукаве.

– Это не тайна, – сказала Анянка. – Я же не знаю, как их исчезаю. Как я тогда тебя научу, если не знаю? – Она посмотрела на маму так, словно оценивала уровень ее интеллекта.

– Тогда пусть шарик появится снова.

– Я так не умею. Они исчезают, и все. С концами.

– Ясно, – сказала Лиза, хотя ясного было мало. Она рассматривала Анянку обеспокоенно. Нет, она все-таки терпеть не могла фокусы.

– Золотце, у тебя что, есть воображаемый друг?

– Как это? – спросила Анянка, расправившись с бутербродом.

– Такой друг, которого никто, кроме тебя, не видит.

– А! Он мне не друг. – Анянка поморщилась.

– Нет? А кто же?

– Ну, знаешь, он просто ходит, смотрит… – Она растягивала слова.

– И какой же он? – Лиза бросила взгляд в коридор. Показалось, что тени в дверном проеме шевельнулись.

– Он как Джордж Вашингтон.

– Как Вашингтон?

– Ага. Зубы из слона.

– Из бивня слона?

– Ага. И красные глаза.

«Час от часу не легче», – подумала Лиза. Анянка и в дошкольном возрасте не боялась «бабаек». Может, кто из класса рассказал ей страшную историю?

– Что-то он мне не нравится, – встревожилась Лиза. – Ты… боишься его?

– Да нет, – невозмутимо ответила Анянка. – Я ему фокус показываю, и он пропадает. Мне девочки говорили так делать.

– Какие девочки?

– Которые во сне живут. Надя, Ксеня и Таня.

– Ничего не понимаю, золотце.

– Девочки из сна, – растолковывала Анянка, – сказали, что я – волшебница. А он, с зубами из слона, он как бы волшебник, но он, когда, знаешь, настоящее волшебство, он такой: а-а-а! Боится.

С минуту Лиза молчала. Анянка складывала из шариков круг.

– Золотце, детки в классе с тобой дружат?

– Мирослава, Эльвира, Катюша, Игнат, Костик. – Анянка загибала пальцы.

– Значит, все хорошо?

– Ну да.

– Тогда выпей молока и ложись. Завтра в школу.

– Пять минуточек, мам.

– Только пять. – Лиза встала. – Золотце, этот… Джордж Вашингтон… он не настоящий дядя? Знаешь, какой-нибудь чужой дядя, который…

«Который – что? – У Лизы запершило в горле. – Притворяется волшебником? Угощает эликсиром? Уносит маленьких девочек в бетонную трубу?»

– …которого, возможно, ты видела у школы или во дворе?

– Он не настоящий, мам. У него же глаза красные. А у настоящих – синие, карие, серые, какие-то еще.

– Хорошо. Но если он тебе будет надоедать – скажи мне.

Перед сном Лиза почитала о воображаемых друзьях. Психологи не советовали бить в набат или даже вмешиваться не рекомендовали. Наличие воображаемых друзей говорило о креативности и творческом мышлении ребенка.

Лиза обронила телефон. Она мало что поняла из Анянкиного лепета, но фраза про волшебника застряла в ней занозой: гнутая ложка дегтя в бочке меда этого дня.

Как сложилась судьба нелюдя, который насиловал детей в приморских городках? Он жив? Если да, то ему сейчас чуть за пятьдесят: полный сил боров. Показывает внукам фокусы, улыбается карапузам на детской площадке, жиреет? «Нет! – вздрогнула Лиза. – Он сдох. В заброшенном профилактории, где он караулил добычу, ублюдка растерзала свора бродячих собак. Он напоролся на ржавый прут арматуры и истек кровью. Или утопился от стыда за содеянное. Или девочка, выплеснув отраву, позвала на помощь, прибежали курортники – в кепках с сеточками и футболках с волками – и, смекнув, что к чему, ногами до смерти забили педофила, а труп выбросили в море. Рыбы съели извращенца».

Лиза заставила себя переключиться. Погасила общий свет и зажгла ночник, раскинулась на прохладных простынях. Захотелось, чтобы Ваня оказался рядом. Она бы не сдерживала его. Лиза вспомнила, как они целовались, его язык, плечи, живот.

Она скинула трусы, перевернулась на бок и зажала бедрами подушку. Медленно задвигала тазом, зубами прикусила наволочку. Тепло разливалось по телу. Она представила Ванины пальцы у себя между ног, в завитках волос, внутри, представила, как расстегивает его ширинку и сосет член. Рука скользнула вниз, между подушкой и телом, взгляд упал на скорчившееся в полутьме существо.

Это был Волшебник. Лиза узнала усы и мефистофельскую бородку, но теперь, двадцать лет спустя, у Волшебника были глаза киношного черта – красные, прожигающие насквозь.

Вариозо Спазмалгон Третий ухмыльнулся, обнажая желтые клыки каннибала. Лиза вскрикнула и метнула в него подушку. Подушка отскочила от стены. Там никого не было. Конечно же, не было: стресс, обман зрения, глюк гугл-карты, старые страхи и дальше по списку. Но еще несколько минут Лиза лежала, тяжело дыша и вперив взор в угол.

Из угла доносился запашок зверинца.

* * *

– Мамочка!

Под тяжестью Анянки прогнулся матрас. Лиза заворочалась. Разлепила веки и сразу зажмурилась от солнечного света.

«Господи, уже утро? А куда девалась ночь? И когда мне удастся наконец-то отдохнуть?»

– Мамочка… – Голос Анянки звучал гнусаво. – Я тут исчезла кое-что. Можешь помочь?

– Что ты исчезла, золотце? – Лиза перекатилась на спину, сладко потянулась и вновь открыла глаза. Анянка сидела в изножье кровати. У нее не было носа.

«Любопытной Варваре…» – оцепенело подумала Лиза.

Вместо носа в центре дочкиного лица была ужасающая пустота, плоскость, равнина, гладкая кожа. Анянка виновато поджала губы и подняла руки, ставшие культями. На левой вовсе отсутствовали пальцы, на правой их было два: большой и указательный, наподобие уродливой клешни.

– Как вернуть? – спросила Анянка.

Лиза проснулась, хватая ртом воздух. Она никогда еще так не радовалось тому простому факту, что у Анянки были нос, две отличные ноздри и полный набор пальцев.

Проводив дочь к школьному классу, Лиза поехала в центр. Редактор поручил написать статью о завтрашнем Хеллоуине, интервьюировать владельца сувенирного магазина и представителя православной церкви.

Было тепло, легкий туман заволакивал Свято-Екатерининский кафедральный собор и приглушал блеск сусального золота. Молодой священник дал комментарий – лояльный к заграничному празднику нечисти, – и Лиза замешкалась у усыпальниц в нижнем приделе храма. С фресок и икон за ней наблюдали небожители. Лиза не считала себя особо верующей, пусть и закоренелой атеисткой не была, но сейчас ей остро потребовалась помощь волшебных заступников. У нее не осталось родни, которая подстегивала бы покрестить Анянку, а Глеб к церковным таинствам относился с иронией. Может, пришло время?

Лиза вспомнила вчерашнее видение (галлюцинация, так это называется!) – Волшебника в ее спальне. Она почувствовала себя ребенком, нуждающимся в защите. Захотелось лечь на грудь мужчине, который все рациональненько разжует. Лиза неумело перекрестилась и попросила бородатых, щеголяющих нимбами людей хранить ее маленькую семью. Она настолько растрогалась, что слезы вдруг потекли по щекам.

Отец небесный…

А ведь другого у Лизы не было: прочерк в свидетельстве о рождении, отчество, доставшееся от дедушки. Мама никогда не выходила замуж и не рассказывала дочке об отце. Возможно, он был матросом черноморского флота. Или отпускником, снимавшим у мамы комнату. Или мама, завороженная принцесса, не помнила, кем он был.

На Красной улице, разглядывая исподтишка счастливого папашу, толкающего коляску, полную задорного агукания, Лиза затосковала: по маме, по человеку-прочерку, по тому, что и Анянка, при всех заслугах Глеба, вырастет в неполной семье.

Или у нее будет два папы…

Лиза достала телефон и написала Ване. Не желает ли он сходить в пиццерию с ней и Анянкой? Ваня желал и фонтанировал смайликами. Улыбаясь, Лиза дошла до Театральной площади. Экран на здании «Росгосстраха» рекламировал цирковое шоу. У концертного зала детвора окружила клоуна. В огромных ботинках и рыжем парике, тот жонглировал яблоками. Покрытое аквагримом лицо показалось Лизе смутно знакомым. Она повернула голову. Клоун смотрел на нее в упор черными блестящими глазами и скалил желтые зубы. Абсурдно, но он напоминал насекомое, экзоскелет под пестрыми одежками, загримированную личинку. Что-то родившееся в трухе мертвых деревьев, в перепревшем навозе, в компосте, в перегное. Ухмылка клоуна сделалась шире.

Зазевавшись, Лиза врезалась в парковочный столбик. Два старичка прошли мимо, едва не сбив ее с ног, в пальцах они синхронно крутили монетки.

– Утром – сто двадцать давление, и скачет, скачет зараза…

Лиза поискала взглядом клоуна-скалозуба, насекомое, рядившееся под человека… Надо же придумать такое, фантазерка! Прямо перед ее носом, обдав ветерком, проехал велосипедист, и еще один – за спиной. Лиза чудом не попала под колеса. Она набрала в грудь воздуха, чтобы отчитать лихачей.

Перед глазами полыхнуло. Лизу вышвырнуло на Холм.

Второй раз за месяц? Такого не случалось раньше. Держа перезагружающийся телефон в руке, Лиза заозиралась. Ни «Росгосстраха», ни клоуна, ни велосипедистов. Ветер, как соскучившийся пес, облизывал кожу, сообщая о необратимо грядущей осени. Температура в мире вечного полудня опустилась на несколько градусов, но этим перемены не исчерпывались.

Цвета поблекли. Небо, всегда ослеплявшее голубизной, приобрело сероватый оттенок; облака, напоминавшие юной Лизе зефир, будто бы запылились; и кто-то словно приглушил в фотошопе зелень лугов. Трава подсыхала, в ней поблескивала паутина. Куда-то запропастились бабочки и сверчки, но полдюжины сонных мух жужжали над вянущим аистником, и паук величиной с ноготь прополз по стеблю кипрея.

Лизу охватило уныние, как при встрече с приятелем, которого давно не видела и который теперь спился или облысел после химиотерапии. Она подумала о болезни и тут же уловила запах нечищеных клеток в зверинце. Шапито раздувало полотняные стенки у подножья холма. Черное, словно двумерное. Дышащее. Живое.

Тревога боролась в Лизе с любопытством. Любопытство пересиливало. Она сделала шаг по направлению к шатру.

«Я не стану заходить внутрь. Я только рассмотрю его поближе».

Не спеша, готовая в любую секунду кинуться наутек, Лиза пошла вниз по склону. Мухи пикировали на бутоны цветов. Сороконожка юркнула в пырей. Солнце висело в зените, но шатер был филиалом ночи. Он притягивал Лизу, как магнит – металлическую стружку. В его тени увядали растения, подернутые белым налетом грибка.

«Кто ты?» – Лиза застыла в опасной близости от шатра. В высоту он достигал примерно десяти метров. Запах зверя сгустился. Его источал задрапированный тканью вход. Над входом на парусине был вышит символ – глаз с ромбовидным зрачком и тремя рядами шипастых ресниц.

Лиза сглотнула комок в горле. Что-то потрогало ее сквозь штанину. Волосатый паук, чуть меньше сливы, полз по голени. Лиза дернула ногой, смахивая гадость в траву. Когда она снова посмотрела на шатер, полог был откинут. Лизу приглашали войти.

Ее кожа покрылась мурашками, волосы зашевелились на затылке. За матерчатой дверцей было что-то сродни туннелю, в глубине которого горел багровый свет. По туннелю шел человек. Свет бил ему в спину, обозначая силуэт, но не позволяя рассмотреть детали. Сначала Лизе показалось, что у человека длинные, до пояса, космы и островерхий колпак на голове. Потом – что он короткострижен и носит шляпу-котелок. Или коническую шляпу, как у азиатов. Или канотье. У Лизы зарябило в глазах. Человек преображался с каждым ударом ее сердца. Трансформировались рост и комплекция, неизменным оставался чеканный, неумолимый шаг. Он гипнотизировал, подавлял волю.

– Беги! – Резкий окрик отрезвил Лизу. Сегодня в мире полудня было непривычно людно. Лиза вытаращилась на полнотелую шатенку в белом банном халате, которая яростно жестикулировала, стоя выше по склону. – Беги же, идиотка!

Лиза хлопнула ртом и снова посмотрела на шапито. На Вариозо Спазмалгона Третьего, улыбающегося ей у входа в это гнездилище детских кошмаров.

В цилиндре и костюме-тройке, с цветком в петлице, Волшебник был так же молод, как двадцать лет назад, но одновременно он был старше камней: Лиза не знала, как объяснить словами то, что она почувствовала, съежившись от веселой ухмылки и пронизывающего холодом взгляда древних очей. Она запомнила глаза насильника голубыми, но сейчас они отливали кроваво-красным, озаряя бледное, в мазках плохо смытого грима, лицо. На впалых щеках Волшебника зрели гнойники.

«Зубы как у Джорджа Вашингтона, – пронеслось в голове Лизы. – Это о нем говорила Анянка, конечно, о нем».

При мысли, что Волшебник контактировал с ее дочерью, желудок Лизы скрутился в тугой узел.

– Беги, дура!

Вариозо Спазмалгон Третий улыбнулся еще шире и перевел взор на женщину, взывающую к Лизе.

– Девочки соскучились по папочке? – Он щелкнул челюстями; звук был громче, чем от взорвавшейся петарды. – Я тоже тужил… крушил… душил…

Лиза побежала. Шатенка схватила ее за локоть и потащила вперед.

– Не оборачивайся! – Они перевалили вершину Холма и стали спускаться по противоположному склону. – У тебя есть помада?

– Что? – Лиза опасалась за свой рассудок и за сердце, колотящееся о ребра.

– Помада! Ну!

– Да… в сумке…

– Ищи! – Шатенка остановилась, поглядывая в сторону шапито, милостиво скрытого травянистым бугром.

– Что ему надо? – спросила Лиза, копаясь в набитой девичьим хламом «Фурле». – Кто он такой?

«И кто ты такая?» – добавила она про себя. Шатенка выхватила из ее пальцев тюбик помады. От женщины пахло гелем для волос. Мокрые пряди липли к щекам.

– Закатай рукав!

Лиза подчинилась.

– У меня есть ручка с собой, – сказала она, наблюдая за манипуляциями незнакомки.

– Так тоже сойдет, – буркнула шатенка. – Меня зовут…

Лиза пошатнулась. Машины катили по Красной улице и по Буденного. Возле стелы, посвященной двухсотлетию кубанского войска, селфились ряженые казаки. Прыщавый подросток прицелился в Лизу смартфоном. Видимо, решил запечатлеть для подписчиков наркоманку, поймавшую трип и зависшую посреди площади.

Лиза подождала, пока мозг прочистится после вспышки, и двинулась прочь, придерживая распахнутую сумочку. Правый рукав куртки был задран до локтя, на предплечье выведены помадой размашистые цифры телефонного номера. Лиза переписала их в мобильник дрожащей рукой.

* * *

У Дины не было плана, но у нее был пистолет. Компактный, помещающийся в косметичке «Кимбер Соло Керри» с шестью патронами девятимиллиметрового калибра. Название – как у парфюма или пряного блюда. Удивительно, насколько просто оказалось раздобыть оружие на черном рынке.

Дина не знала, остановит ли свинец монстра, но она собралась выпустить в него столько пуль, сколько успеет.

– Ну, давай же, идиотка тупая. – Дина покосилась на темный экран сотового. Ее автомобиль увяз в пробке и полз с черепашьей скоростью по Сухумскому шоссе. Слева громоздился автомобильный мост, справа стреляла бликами морская гладь цвета бутылочного стекла. Прошел час с тех пор, как Дина вернулась из Одиноково, а та курица с внешностью Скарлетт Йоханссон и интеллектом рака и не думала объявляться.

Дина забарабанила пальцами по рулевому колесу. Взгляд споткнулся о черное ведро, стоящее на гравии в тени мостовой опоры. Только это было не ведро.

Головной убор. Цилиндр.

Дина инстинктивно потянулась к косметичке. Ветер, гуляющий под мостом, опрокинул цилиндр и покатил его к обочине. Дина следила за черным предметом и вся сжалась, услышав телефонную трель. Номер был незнакомым.

– Наконец-то! – Дина чиркнула пальцем по экрану и выглянула в окно. Цилиндр притиснуло к дорожному знаку. – Алло. – В трубке воцарилась тишина. Курица отчаянно тупила. – Алло, это ты?

– Я?

– Чего якаешь? – разозлилась Дина. – Ты – баба с Холма? Прием. Холм, шатер, козлина с красными зенками.

– Это я, – устало выдохнула собеседница. – Меня Лизой звать.

Цилиндр подергивался, напоминая жирного ворона, подсматривающего за добычей.

– Дина я.

– Ты настоящая, Дина?

– Настоящая, настоящая. А ты думала, ты одна можешь попадать в то место?

– Вообще-то, да.

– Фигушки. Ох, етить… – Дина вжала голову в плечи. Из цилиндра выбрался белый кролик. Он прял ушами и смотрел на женщину красноватым глазом.

– Что там, Дина?

– Ничего. Где ты живешь?

– В Краснодаре.

– Слава яйцам. Я – в Новороссийске. Буду у тебя… часа через четыре. Надо обкашлять вопросики. И это… будь осторожна.

Дина обрубила звонок. Кролик из шляпы привстал на задние лапы и распахнул рот… пасть, полную зубов-иголок. Раздвоенный змеиный язык затрепетал. «Ниссан» впереди тронулся с места, Дина, не озираясь, прижала к стеклу руку с оттопыренным средним пальцем и поехала по шоссе.

* * *

Ваня примчался по первому же зову. В его объятиях Лиза почувствовала себя гораздо лучше.

– Ты опять там была? – догадался он.

Сидя в салоне «жигулей», Лиза рассказа о человеке из шатра, человеке с красными глазами и большими зубами, о побеге и удивительном знакомстве с коллегой-путешественницей. Ваня слушал так, словно она рассказывала о чем-то волнительном, но вполне бытовом. Его рука баюкала ее руку.

– Ты знаешь того мужчину?

– Да. – Лиза собралась с духом. – Он изнасиловал меня, когда мне было девять. Фокусник. Уличный артист. Вариозо Спазмалгон Третий.

Ладонь Вани легонько сжалась, тень пробежала по лицу. Лиза поделилась с ним последним большим секретом. Говоря, она чувствовала привкус драконьей крови на языке и жжение в желудке.

– Мне так жаль, – прошептал Ваня и очень нежно поцеловал Лизу в переносицу. Она разрыдалась, а он гладил ее по спине и говорил то, что Лиза хотела слышать: – Я с тобой, ты не одна, мы справимся.

Лиза хлюпнула носом, посмотрела на Ваню снизу вверх и доверчиво спросила:

– Ты-то хоть настоящий? Не придумала я тебя?

– А если и придумала? – Он вытер ее слезы подушечкой большого пальца. – Я с тобой, пока не прогонишь.

– К Дине этой пойдешь со мной?

– Такое нельзя пропускать.

– Значит, заезжай за нами в четыре. Сходим в ТЦ.

Ваня наклонился, и они соприкоснулись губами.

В четыре восторженная Анянка строила Ване глазки и дирижировала волшебной палочкой. Он корчил рожицы, притворяясь заколдованным. Лиза смотрела на них, думая о том, что сегодня была на Холме и видела чудовище, падкое до маленьких детей. И что, возможно, это чудовище навещало ее дом и говорило с Анянкой. Волшебник с зубами как у Джорджа Вашингтона и красными глазами.

Лизе все мерещилось, что он вот-вот появится – за искусственным водопадом в океанариуме, по которому они с Ваней прогулялись, или из-за аквариума с осетрами.

«Вы позволите мне подойти или эта территория предназначена исключительно для напуганных девочек?»

Лиза не стала даже пытаться съесть ломтик пиццы и завидовала аппетиту Вани.

В пять Дина написала, что подъезжает. Лиза скинула ей геолокацию и отправила дочь в игровую комнату. Ваня ушел проводить Анянку. Лиза обвела взором фудкорт и заметила возле «Пузатой хаты» знакомую шатенку. От мысли, что они виделись несколько часов назад в параллельном измерении, Лизу вдавило в спинку стула. Она заставила себя встать и помахала рукой. Дина несла поднос с бифштексом, картошкой и пепси-колой и мрачно разглядывала Лизу. Банный халат она сменила на джинсы, клетчатую рубашку и клепаную косуху.

– Привет, – стушевалась Лиза.

– Ближе к делу. – Дина пробила соломинкой пластиковую крышку и отпила газировки. – Расскажи о себе, – скомандовала она. – Обо всем, что связано с Одиноким.

– С кем?

– С тем местом, где лето.

– Оно так называется? Одинокое?

– Откуда, блин, я знаю, как оно называется? Там что, табличка висит? Я так его называю.

– А… я называю его «Холм».

– Холм? – фыркнула Дина. – Оригинально. Ты в натуре не семи пядей во лбу.

– Здравствуйте. – Ваня подсел за столик. – Иван.

Дина проигнорировала его протянутую руку.

– Это еще что за тело? – спросила она у Лизы. – Хахаль твой или муженек?

– Хахаль, – сказал Ваня, не обидевшись.

– Мы так не договаривались. – Дина напряглась. – Это только между нами.

– Он в курсе, – сказала Лиза. – Он был на Холме.

– Он? У вас тут клуб? Или половина этого сраного супермаркета летала в другой мир? Эй! – окликнула Дина молодежь за соседним столиком. – Вы были в другом мире? – На нее посмотрели как на сумасшедшую. Дина шумно втянула воздух, запасаясь терпением. – Ладно. Валяй, я пока пожру.

Лиза на мгновение прикрыла глаза, перекрестилась мысленно и повторила все то, что уже рассказывала Ване, начав с изнасилования: «Когда мне было девять, я подружилась с Волшебником».

Теперь та роковая встреча казалась краеугольным событием, напрямую связанным с путешествиями. Чем дольше Лиза говорила, тем проще было исповедоваться перед жующей шатенкой. События двадцати лет уложились в четверть часа. И ничто из рассказанного не произвело на слушательницу впечатления – по крайней мере, не повлияло на ритм поглощения еды. Дина сидела с каменным лицом, лишь однажды вставив реплику. Лиза упомянула фигуру женщины на Холме: восемь лет назад она решила, что повстречала призрак мамы.

– Это была я, – сказала Дина. – Я так пересрала, увидев тебя, – язык проглотила.

То, что Лиза всегда воспринимала как частную собственность, было общественным пространством, просто она редко пересекалась с другими посетителями. Паузу в восемь лет Лиза перескочила, перейдя к октябрю, знакомству с Ваней и тревожным галлюцинациям, и закончила выдуманным другом Анянки.

– А она у тебя молодец, – похвалила Дина, отодвигая пустую тарелку. – Не то что мы – наложили в штаны по полной программе.

– Думаешь, моя дочь тоже его видит? – Лиза бросила взгляд на игровой центр и резвящихся малышей за прозрачной перегородкой, представив, как тварь с красными глазами вылезает из кучи мягких кубиков или ползет за Анянкой по надувному лабиринту.

– Я проведаю ее, – угадал Лизины мысли Ваня. Лиза поблагодарила судьбу за такого друга.

– У тебя есть дети? – спросила Лиза, когда они с Диной остались наедине.

– Ни у кого из нас не было детей, кроме тебя.

– Из нас?

– Из тех, кого он изнасиловал.

– Тебя тоже? – Лиза уставилась на Дину.

– Мы с тобой очень похожи, сестра. – Дина грустно хмыкнула. – Я, как и ты, жила в Мухосранске у моря. В девяносто девятом мне было одиннадцать. Он назвал себя «Ламантин». Да, профессор Ламантин.

Вернувшийся Ваня показал Лизе большой палец.

– Я что-то пропустил?

Дина вынула из сумки папку, из папки – разноцветную матовую полоску. Это было потрепанное, сложенное пополам фото, относящееся, судя по цветовой палитре, к концу восьмидесятых или началу девяностых годов. Позвоночник Лизы словно током прошило. Фотография запечатлела пляж и улыбающегося молодого мужчину с усиками и бородкой Арамиса Старыгина, в легких брюках и расстегнутой до солнечного сплетения сорочке. Ветерок развевал каштановые волосы, светлые глаза смотрели на Лизу с коварным весельем. И пусть зубы в тонкогубом рту были самыми обычными, Лиза знала, что пленочный аппарат щелкнул настоящего монстра.

– Это он, – сказала Лиза тихо. – Откуда у тебя его фотография?

– Не торопись. – Дина поставила на снимок пустой стакан и озвучила то, что крутилось в голове Лизы: – Он не человек. И он не был человеком, насилуя нас. Возможно, никогда им не был. – Дина сощурилась, глядя на проходившего мимо аниматора в костюме Джека Воробья, и помяла сумку. – Моя история мало отличается от твоей. С тринадцати лет – неконтролируемые прыжки в Одинокое. До получаса несколько раз в году. Безуспешные попытки понять, что это за хрень. Только меня таки уперли в дурдом. Мамаша играла в светскую львицу. Идеальная семья, как с обложки. Ей на хрен не упала ненормальная дочка. Врачи ничем не помогли, а прыжки прекратились сами по себе в тринадцатом году. – Дина побарабанила пальцами по картонной папке. – И возобновились в сентябре. За этот новый период я «прыгнула» девять раз.

– Девять… – прошептала Лиза.

– Ты была в шатре? – спросил Ваня.

– Нет. Внутри не была. Но я наблюдала за этим ублюдком с холма. У меня есть пистолет. – Дина понизила голос, и ее глаза заблестели. – Я брала пистолет в Одинокое, чтобы прикончить гада, но испугалась. Не смогла подойти достаточно близко и разрядить обойму в его башку. – Дина стиснула кулаки. – Три недели назад я видела, как он нес в шатер мертвую женщину. Тащил за волосы, как какой-то мусор. Он убил ее и доставил туда, понимаете? Еще и насвистывал при этом. Он знал, что я смотрю, всегда знал. – Плечи Дины поникли. Ваня подал ей бутылку минералки. Она смочила рот и посмотрела на испуганную Лизу. – На нас охотятся. Я провела расследование. Заплатила старому пердуну, который раньше работал ментом и искал профессора Ламантина. Или под каким там именем ты его знаешь?

– Вариозо Спазмалгон Третий, – выдавила из себя Лиза.

– Ага. Пердун дал мне данные детей, которых урод…

– …осквернил.

– Осквернил, да. Твоей фамилии там не было, но трех женщин из списка я нашла в социальных сетях.

– Ты говорила с ними? – Лиза подалась вперед. – Они – как мы?

– Уверена, что да. Но ни Надя, ни Ксеня, ни Татьяна мои сообщения не прочитали.

– Как же ты узнала, что у них нет детей?

– Надя, которая из Праги, – лесбиянка. Ксеня подписана на паблики с тематикой чайлдфри. Таня не афиширует личную жизнь в Сети, но я навела справки. Ее приятель – пришлось перевести ему косарь – сказал, что у Тани проблемы с законом и она, вероятно, в бегах. Надю, судя по комментариям в профиле, никто не видел с сентября. Ее разыскивает полиция. Думаю, Ксеню тоже.

Ваня чертыхнулся и озабоченно посмотрел на Лизу.

– Он забрал их, – сказала Дина. – Я видела мертвую Надю, мертвую Ксеню или мертвую Таню… или еще кого-то из его жертв. Я чувствую, что он рядом. Что я – следующая.

– А если обратиться в полицию?

Дина глянула на Ваню как на клинического идиота и оставила его предложение без комментария. Она достала из папки и подтолкнула к Лизе стопку распечаток.

– Узнаешь?

Лиза обвела пальцем символ – глаз с ромбом зрачка и тремя рядами ресниц.

– Он вышит над входом в шапито.

– Изучи на досуге. Чертовски занимательно. – Дина посмотрела через плечо – то ли на мальчика с огромным плюшевым кроликом в обнимку, то ли на искаженное отражение фудкорта в витрине.

– Боже… – Лиза сжала ладонями виски, опасаясь, что черепная коробка взорвется от давления и количества вопросов. – Что же он такое?

Дина убрала стакан из-под пепси, чтобы собеседники могли насладиться улыбкой Волшебника на снимке.

– У моей матери – старческий маразм. Деменция, если по-научному. Она частенько забывает и мое имя, и свое собственное. Несет чушь, но иногда говорит вещи, которые держала бы в тайне, будь она здоровой. Как-то мать проговорилась, что познакомилась с моим отцом – с человеком, которого я считала отцом, – когда мне было пять месяцев. Сказала, что я – плод курортного романа, что она нагуляла меня в Ялте с парнем, о котором ничего не знала, кроме того, что он был лучшим любовником на свете. А потом я нашла в обувной коробке вот это. – Дина расправила согнутую фотографию, явив картину целиком. Волшебник по-хозяйски приобнял стройную женщину в крапчатом платье. Позади виднелись пальмы и баржи. В уголке значилось: Ялта-1987.

– Полагаю, это мой биологический отец, – произнесла Дина с нечеловеческим спокойствием. – А знаешь, что еще я думаю, сестра?

– Нет, – сказала Лиза. – Нет, нет, нет.

– Я думаю, что он трахал нас, потому что мы все – его дочери.

* * *

Анянка опустила голову, посчитала от пяти до одного и снова подняла взгляд. Только что она отчетливо видела за́мок, выросший в игровой комнате торгового центра. Среди батутов, аэрохоккеев, бассейнов с поролоновыми кубиками, в ярком мире воплощенных взрослыми детских грез – ржавый железный замок с черными стенами под шелушащейся краской и покосившимся флюгером в форме ведьмы. С утробным гулом внутри.

«Плохой фокус, – догадалась Анянка. – Нечего бояться, просто плохой фокус».

Замок исчез. Гул потонул в радостном гомоне малышей, в плаче крошки, рассыпавшей карамельки. На место железной конструкции, как положено, вернулся многоэтажный город-лабиринт. Разноцветные модули, сетки, подмигивающая мордашка Микки Мауса над горкой. Из круглых иллюминаторов за Анянкой наблюдали девочки, которые являлись к ней во сне. Надя, Ксеня и Таня.

– Эй, я здесь!

Бледные личики растаяли в затянутых прозрачной пленкой оконцах. Девочки ушли играть в лабиринте. Анянка не раздумывая встала на колени и нырнула в трубу. Завеса из лент защекотала кожу. Анянка поползла вглубь города. Задержалась, чтобы поправить спадающий носок. Параллельно ей прополз, сопя, мальчонка в костюме Человека-паука. Анянка пропустила его и двинулась дальше. Вправо, влево, где не было других детей. На второй уровень по наклонной дорожке из валиков.

Она почти преодолела препятствие, но наверху колено соскользнуло, прокрутился валик, Анянка скатилась обратно и распласталась на мягком полу.

«Подождите меня», – мысленно обратилась она к девочкам. Выгнула шею и оглядела уже пройденный отрезок пути.

Волшебник с зубами из слона лез к ней по трубе. Он полз на четвереньках, широко улыбаясь. Рыжий парик слипся. Грязь и белила заляпали лицо, на котором сверкали рубинами немигающие глаза.

Анянка смотрела, запрокинув голову, отчего Волшебник казался перевернутым, нарушающим законы земного притяжения, о которых Анянка узнала недавно и мало что поняла.

«Помни: он боится настоящего волшебства».

Пару дней назад Анянке приснился цирк. Арену окружал частокол из изогнутых китовых ребер – о том, что это ребра кита, Анянке тоже сказали девочки, живущие во сне.

По арене носился велосипед с непомерно огромным передним колесом. Человек с зубами Джорджа Вашингтона ездил по кругу, неотрывно следя за юными зрительницами в зале. Напомаженные губы трещали от натужной улыбки.

«Он и тебя боится», – сказала Анянке Ксеня.

Волшебник, материализовавшийся в реальности, приближался к Анянке. Но застыл, когда она выхватила из кармана крашенную под золото бутылочку и перевернулась на живот.

– Я покажу тебе фокус, Джордж Вашингтон.

Волшебник зашипел сквозь желтые зубы.

– Какой ты глупый. – Анянка открыла бутылочку. Изнутри к крышке крепилось пластиковое кольцо. – Это совсем не страшно.

Анянка подула. Затрепетала радужная пленка. Сфера с переливчатой поверхностью отпочковалась от кольца и полетела к Волшебнику. Прямо ему в рот. Он щелкнул челюстью, уничтожая сферу.

Анянка опять подула, но на этот раз поймала мыльный пузырь свободной рукой. Сжала его и покатала между пальцами. Волшебник выпучил красные глаза. Пот заструился по выбеленному лицу. Он попятился и, как рак, уполз в трубу.

– Дурачок! – крикнула Анянка, играя с «пузырем». – Это хрустальный шарик, знаешь такое? Он не из мыла, он из рукава!

Довольная, Анянка спрятала реквизит и поднялась по лесенке из валиков. Но девочки – Ксеня, Таня и Надя – куда-то подевались. В пустом лабиринте пахло зверушками.

* * *

Покинув сестру – а она не сомневалась, что смазливая дуреха – ее сестра, – Дина почувствовала себя гораздо спокойнее, чем утром. Чем в любой из дней после возвращения в Одинокое. Дина не жалела, что приехала в Краснодар. Они проболтали час, выискивая варианты, как не разделить участь девчонок, вновь и вновь сравнивая свой опыт. Дуреха была куда смышленее, крепче, чем Дине рисовалось. Они все были крепкими: спасибо папочке. И пацана дуреха нашла надежного. Не то что придурки, попадавшиеся Дине. Пусть защитит Лизу, когда наступит время. Господи, пусть защитит.

Дина вышла из торгового центра в свет уличных фонарей. Она собиралась снять койку в хостеле и встретиться с Лизой завтра. Отказалась от предложения ночевать у дурехи, пусть ей и хотелось подольше пообщаться с крошкой Анянкой. Дина боялась, что, если они будут вместе, чудовище заберет обеих. Или сразу троих.

Дина оставила свою «хонду» на полупустой парковке. Теперь парковка была забита до отказа. Дезориентированная, Дина двинулась между рядами машин, обогнула брошенную тележку, обернулась, убеждаясь, что вокруг полно людей – груженных пакетами праздных краснодарок и краснодарцев, никогда не ступавших на чертов Холм.

Волшебник сделал так, чтобы у Дины не было детей. Но Лизе посчастливилось. Дина вспомнила, как Анянка прибежала из игровой комнаты и их представили друг другу. Вдруг ребенок обнял Дину, и это тронуло ее сердце.

Лиза спросила дочь:

– Как, ты говорила, звали девочек, которые тебе снились?

– Надя, Ксеня и Таня, – ответила Анянка, глядя на Дину. – Дина, а ты их знаешь?

– Да. – В горле Дины запершило. – Они – мои сестры.

– Я тоже хочу сестричку. – Анянка прижалась щекой к маминому плечу, но продолжала внимательно смотреть на Дину. То на Дину, то на что-то находящееся в углу фудкорта.

«Ты не причинишь ей вреда, – думала Дина, шагая по асфальту, обращаясь к самому дьяволу. – Клыки об нас поломаешь».

Образованный бамперами и капотами туннель все никак не заканчивался. В электрическом свете клубился туман, которого не было минуту назад. Он сгущался и пах болотными испарениями, полз меж автомобилей, тянулся эфемерными щупальцами, похожими на псевдоподии амеб под микроскопом. Дина расстегнула сумку. На крыше универсала безмятежно пасся белый кролик. Дина притворилась, что его нет, и ускорила шаг. Что-то темнело впереди, окуренное мглой; она резко нырнула влево, согнула локтем боковое зеркало и вышла в соседний проход.

Сердце отчаянно колотилось. В тридцати метрах от нее супружеская пара грузила в джип покупки. Дина направилась к ним, всовывая пятерню в косметичку. Из тумана выехала, скрипя, тележка, полная живых кроликов и черных цилиндров. Дина вскрикнула, отпрянув. Тележка поехала прочь, разрезая колесами серое марево, словно бороздящая Стикс погребальная лодка деда Мазая.

– Простите, эй… – Дина приблизилась к фигурам возле джипа. Это были манекены. Самец и самка пластикового народца, вынашивающего свои грязные планы в витринах магазинов. Косметичка упала на асфальт. Дина стиснула рукоять пистолета. Кто-то облачил манекенов в мешковатые футболки с принтом в виде ухмыляющегося насильника, дорогого папаши. «С Днем рождения, профессор Ламантин!» – поздравляли шелушащиеся от стирок надписи.

«Нужно бежать обратно», – подумала Дина. Но где это обратно? Торговый центр и высотки растворились в тумане, вокруг змеились и разветвлялись туннели лабиринта. Дина почувствовала чье-то присутствие за спиной и крутнулась на каблуках, вскинув оружие.

Профессор Ламантин выпрыгнул из багажника джипа как чертик из табакерки. На нем были красный мундир, узорно расшитый золотыми шнурками, с пуговицами в несколько рядов, и меховые штаны. Улыбка скомкала белое лицо и превратила в узкие прорези глаза, но в этих щелочках тлели уголья.

– Заблудились, юная леди? – произнес он, не шевеля губами. – Медведи, соседи, из меди. Я мог бы…

Дина всадила пулю в грудь монстра. Его отбросило назад, улыбка стерлась, став гримасой удивления, рука с длинными шишковатыми пальцами накрыла рану. Кровавая клякса ширилась: красное на красном.

– Сожри! – завопила Дина, ликуя.

– О-о! – сказал монстр и снял кляксу с мундира. Пятно крови оказалось атласным лоскутом. – Попробуй еще раз, – посоветовал он лукаво. Дина попробовала. И снова. И снова. В тумане выстрелы звучали как хруст соломки. Соленую соломку ела одиннадцатилетняя Дина, когда фокусник подошел к ней на пляже.

Свинец ввинчивался в плоть профессора Ламантина. Он дергался, как от щекотки, и сплевывал пули, будто шелуху семечек. И наступал, а Дина пятилась, разряжая обойму, пока не уперлась в металл. Машины, сваленные друг на друга, как ингредиенты великанского сэндвича, преграждали дорогу. Забор из раздавленных, покореженных автомобилей. По нему скакали кролики с зубами-иглами и чешуйчатыми хвостами. Дина расплакалась. Профессор Ламантин пальцами вытащил изо рта последнюю пулю. Свинец зашипел на языке.

– Утри слезки, – сказал монстр сокрушенно. – Никто тебя не обидит. Папочка здесь.

Он шел к Дине, с каждым шагом становясь выше. Два метра, два с половиной… Мундир растягивался и трещал по швам.

Дина подумала о своей жизни, но не нашла в ней ничего такого, за что стоило бы держаться. Тогда она подумала о дочери Лизы и о свете, который увидела в малышке. Пусть этот свет испепелит чудовищ.

Дина приставила к голове раскаленный ствол и надавила на спусковой крючок. Что-то ткнуло в височную кость. Дина посмотрела на пистолет. Из дула «Кимбер Соло Керри» торчала палочка с флажком. «Бабах!» – было вышито на флажке. Дина заскулила. Монстр заскулил с ней в унисон. Наклонился, укрывая своей тенью, будто гнилостным саваном, и выдул в лицо Дины струю огня, поджаривая глазные яблоки, как помидоры черри, и слизывая мясо с костей.

* * *

Зеркало отражало осунувшуюся физиономию с серыми от бессонницы подглазьями, точно в организме Лизы происходили те же процессы, которые губили Холм. Сухие, секущиеся волосы, высыпания под грудями, набрякший на веке ячмень. В обычное время она ни за что бы не показалась мужчине в таком виде, но времена настали необычайные.

Лиза смотрела в зеркало, притиснув к уху телефон. Дина не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Дина пропала, как и другие девочки, столкнувшиеся с Волшебником, чертом, чья внешность оставалась неизменной в восемьдесят седьмом, девяносто девятом и две тысячи девятнадцатом. Как пропадет сама Лиза. И нет в мире такой полиции, которая может ей помочь.

Слезинка скатилась по щеке. Лиза набрала номер бывшего мужа и спросила, может ли Анянка переночевать у него сегодня. С отцом, полагала Лиза, малышка будет в большей безопасности, чем с про́клятой мамашей. Глеб сказал, что без проблем заберет дочь, и осведомился, все ли у Лизы в порядке.

– Да, – сказала Лиза.

«Нет, – подумала она. – Нет, черт подери, меня преследует Фредди Крюгер, уверена, он убил мою сестру. Сестру, ты не ослышался».

Лиза чувствовала, что вчера обрела и наверняка потеряла сестру, и дело было не только в чувствах. Когда Дина показала ей фото, на миг Лиза увидела рядом с Вариозо Спазмалгоном Третьим собственную восемнадцатилетнюю маму, накрашенную по китчевой перестроечной моде. Лилово-розовые тени, перламутровая помада, катаные «варенки», прическа «каскад». Мама смотрела на Волшебника с экстатическим восторгом.

– Могу прямо из школы ее забрать, – сказал Глеб. – У меня выходной сегодня.

– Спасибо тебе.

Лиза спрятала телефон. Собралась с силами, припудрилась и надела очки, чтобы дымчатые стекла скрыли отекшие веки и круги под глазами. Вскоре она сидела за столиком хипстерского кафе, разложив перед собой бумаги, привезенные Диной; пальцы порхали по клавиатуре ноутбука, мурашки бегали по коже.

Глаз с вписанным ромбом и тремя рядами ресниц был гербом гильдии ярмарочных артистов, созданной в Антверпене пять веков назад. На первый взгляд, этот цех ничем не отличался от подобных организаций мясников или пекарей, но лишь на первый.

Под личиной ремесленнического союза скрывалась языческая секта, именовавшая себя «Дети Ламоры». Это религиозное движение возникло в тринадцатом веке в Германии и Богемии, на Вьенском соборе 1311 года было осуждено папой Климентом V и безжалостно истреблялось инквизицией.

Выжившие сектанты примкнули к гуситам, а наиболее радикальная группа нашла прибежище в Антверпене, обманув магистрат. Дети Ламоры считали, что Иисус изначально был обыкновенным человеком, но превратился в Бога, овладев искусными фокусами, в том числе сложным фокусом воскрешения. Они поклонялись полулегендарной исторической персоне, королю Думнонии Ламоре Старые Глаза, и верили, что могут вернуть Ламору в мир живых с помощью трюков и жертвоприношений.

Лидер секты, бывший монах доминиканского ордена Антонин Эрфуртский, утверждал, что нашел могилу Ламоры, находящуюся «между земным и адским», и что в этой могиле, помимо останков короля, покоятся кости всех чародеев, когда-либо ступавших по земле; якобы завистливый бог-фокусник христиан потратил три дня, дабы перенести тлен конкурентов прочь со своих владений на территорию, ему не принадлежащую. Ламориане называли святыню Bloedberg, в переводе с фламандского – «Кровавая гора».

«Холм», – подумала Лиза, каменея.

Власти рассекретили антверпенское гнездо сектантов. Их обвиняли не только в ереси, но и в причастности к исчезновениям детей, посещавших городскую ярмарку. Антонина Эрфуртского и еще трех ламориан приговорили к смерти и публично сожгли в Брюсселе тридцать первого октября 1519 года.

Лиза посмотрела поверх ноутбука на оскаленные тыквы и картонных ведьм, украшающих кафе.

«С юбилеем», – мелькнула мысль. Чашка звенела о блюдце, когда Лиза отхлебывала остывший кофе. Дверь в противоположном конце зала открылась, впуская дыхание южной осени, но больше в помещение никто не вошел.

Лиза похлопала себя по щекам и вбила в поисковую строку имя божка. Она испугалась, что «Гугл» выдаст фотографию с ялтинского пляжа и до рвоты знакомое ухмыляющееся лицо Волшебника. Но статью иллюстрировало высеченное в камне изображение брутального бородача с завивающимися рогами.

Шестнадцать столетий назад Ламора по прозвищу Старые Глаза правил Думнонией, королевством бриттов, располагавшимся на территории современных графств Девон и Корнуолл. Ламора прославился не только исключительной жестокостью по отношению к собственному народу, но и приписываемыми ему магическими способностями.

Провинция, коей была Думнония, синтезировала из христианства и кельтского язычества миф о короле-волшебнике, вверившем душу дьяволу и приручившем демонов. По словам валлийского историка, король «вводил окружающих в заблуждение необычайными иллюзиями». Впрочем, иллюзиями ли? Говорили, на пиру он невооруженной рукой обезглавил кузена, подозреваемого в подготовке переворота; неоднократно видели, как Ламора левитирует; ночью он мог материализоваться в любом доме и овладеть чужой женой.

Но особо падок думнонский тиран был до детей, причем до собственных. Словно с единственной целью – разгневать богов, он создал гарем из своих многочисленных дочерей и однажды возжелал жениться на младшей дочке. Это стало последней каплей. Духи, писал историк, решили уничтожить безумца. Они вселились в его внучку Урсулу, и во время свадьбы девочка подкралась к деду и «остановила черное сердце». Ламора Старые Глаза продолжил жить в легендах, отождествляемый неоязычниками с Рогатым Богом, чей культ, согласно антропологу Марии Мюррей, возник еще в каменном веке.

Лиза захлопнула ноутбук. Жуткая сказка об инцесте и колдовстве казалась нелепостью сейчас, в 2019-м, в чистеньком кафе. В городе, основанном через тринадцать столетий после предполагаемой кончины бриттского короля, в трех тысячах километров от Англии.

Лиза вынула сигарету из пачки и встала, поборов давление невидимых сетей, словно, пока читала, пауки оплели ее своими тенетами. Бариста окинул Лизу скучающим взглядом и уставился в телефон.

Где она будет в безопасности? Где безопасно для людей, чья проблема уходит корнями к средневековому Антверпену, инквизиции, глубоко в седую историю? Лиза никогда не была в Антверпене, да и вообще в Бельгии, в чертовой Европе не была, только на Украине и в Турции; не покупала у старьевщика завороженный хлам, не вызывала Пиковую Даму, не тревожила покой мертвецов. Почему она? За что?

Лиза подумала о Ване, своем защитнике – вселенная приняла запрос, дверь кафе открылась, и запыхавшийся Ваня вбежал внутрь. Лиза бросилась навстречу, зарылась носом в приятно пахнущую кофту, зажмурилась. Сильные руки окольцевали ее, даруя робкую надежду на счастливый исход.

– Как ты меня нашел?

– Интуиция. – Он поцеловал ее в макушку. Лиза задрала голову и посмотрела в светлые глаза парня; ее лицо пылало.

– Это какой-то дурной сон, Ванюша. В интернете пишут, что он… что этому Волшебнику – сотни лет.

– Я читал. – Ваня сокрушенно покачал головой. – Столько сложных слов… Ант… вер… пен…

– Я не понимаю… при чем здесь Краснодар?

– Ни при чем. Он появляется в случайных местах планеты. Это цикл, Лиза. С тех пор как его воскресила гильдия ярморачных артистов… раз в пятьдесят лет… зачатие, богохульное крещение, свадьба, рождение жертвенного младенчика… А в промежутке его черный цирк колесит по мирам, сея хаос и боль…

– Он? Ламора? – Лиза высвободилась из объятий.

– Рогатый Бог. – Теперь Ваня дышал ровно, тень улыбки играла на его губах. Желтый воздушный шарик ударился о стекло, принесенный ветром, но троица студенток за столиком не оторвалась от десертов. – Ламора – лишь часть Рогатого Бога, – сказал Ваня бесхитростно. – Рогатый Бог создан из костей, лежащих в месте под названием Bloedberg. Из тлена чародеев и трюкачей, бесовских шарлатанов и чревовещателей.

Лиза всхлипнула. Второй шарик присоединился к первому за окном. Лиза не могла этого слышать, но в черепной коробке прозвучал латексный скрип.

– Ваня, что происходит? – Ее голос дрогнул. Сигарета смялась в пальцах и осыпалась на пол табаком. – Зачем ты так разговариваешь?

– Я повторяю то, что прочел, – ответил он спокойно. – Ламора Старые Глаза, бог всех фокусников, собран из тлена лучших артистов, когда-либо ступавших по земле. Чтобы овладеть магией, надо отдать тьме дочерей. Всегда рождаются дочки.

Взор Лизы метался с Вани на шарики и обратно. Их количество все прибывало, они заполнили пространство окна, практически скрыв улицу, и терлись о стекло снаружи. Нарисованные на их тугих латексных тельцах глаза с ромбами зрачков смотрели в кафе: Лиза подумала о живых мертвецах, заглядывающих в забаррикадированное убежище. Только «убежище» было открыто настежь. Да и зло, кажется, уже проникло внутрь.

Посетители не обращали внимания ни на шоу с шарами, ни на ошеломленную женщину в центре кафе. Они, посетители, дышали и моргали, но это все, чем они занимались, застыв над чашками и тарелками, зависнув, как телефоны в иномирье.

Они были уже не здесь. Или, наоборот, Лиза была не здесь, не в Канзасе.

– Помогите! – вскрикнула Лиза. Бариста и бровью не повел. Слюна тонкой струйкой текла из его приоткрытого рта на дисплей смартфона.

Ваня протянул к Лизе руку.

– Не знал, какие тебе цветы нравятся.

На ладони лежал черный тряпичный бутон.

– Нет, – замотала головой Лиза. – Только не ты.

– Как настоящий, да? – Тот, кто представлялся Ваней, ткнул пальцем в свою щеку. – Он и есть настоящий. Настоящий мальчик Иван шел по Кубанской набережной и попытался спасти от приближающегося мусоровоза миленькую растяпу. Но что-то просочилось в его мозг и присвоило его имя, личность, знания, все, чем он был.

Волшебник бросил тряпичную розу к Лизиным ногам. При ударе о плитку цветок превратился в стопку снимков, разлетевшихся по полу. Там были вертикальные полиптихи из фотокабинок и потрескавшиеся дагеротипии. Там был мужчина с усиками и бородкой Мефисто – очередная жертва чудовищного паразита.

– Варикоза Спазмалгон Третий… Мистер Фантомски… Август Арбузов… Людоед… Профессор Ламантин… Я называю этот фокус «Скрытый враг». В честь американского фильма ужасов, смотрела?

– Нет. – Лиза пятилась, пока не уперлась в стойку.

– Я смотрел его в предыдущем воплощении, – беззаботно сказал Волшебник. – Иван засыпает на фильмах.

Статисты пускали слюни и всплескивали ресницами. Демоны взирали на них глазами, нарисованными на воздушных шарах. Затравленный взгляд Лизы запнулся о циферблат часов, висящих над дверью. Стрелки мчали со скоростью карусельных лошадок. Солнечный свет потускнел в редких прорехах в скопище шаров. Наступила ночь Хеллоуина, пришел час ведьм и колдунов из королевств с названиями вроде Думнония, час про́клятых костей, гниющих в Кровавой Горе.

– Что тебе надо? – спросила Лиза с ненавистью, затмившей даже страх. – Почему ты не убил меня сразу? Зачем этот маскарад?

Древний монстр в мясном костюме краснодарского мальчика ухмыльнулся, являя желтые зубы и красные глаза. Старые Глаза, как и писал валлийский историк. Шарики начали лопаться, извергая серый прах. В этом сухом дожде действительно толпились мертвецы. Истлевшие мумии с темными мордами, дети Ламоры. Ободранные до костей пальцы скреблись о стекло. Рубища из сгнившей, расползающейся шерсти свисали с хрупких каркасов. У кадавров не было губ. Челюсти непрерывно щелкали. В запавших глазах читалась такая мука, что Лиза содрогнулась всем телом.

Волшебник одарил мертвецов холодной улыбкой и сказал, обращаясь к Лизе:

– Гости явились на свадьбу. Горько! Та, кто пройдет крещение, сохранив репродуктивную функцию, станет моей женой и матерью святой жертвы. Не визжи, свинья.

Он шагнул вперед, облизывая черным языком зубы Джорджа Вашингтона. Лиза перегнулась через стойку, схватила бутылку с кокосовым сиропом и замахнулась ею… за секунду до вспышки, которая на этот раз была красной, как очи дьявола.

* * *

– Папочка устал? У папочки две доченьки. Папочка совсем не уделял внимания старшенькой.

Глебу хотелось, чтобы Лера прекратила нести чушь, но продолжала делать то, что у нее получалось лучше всего. Лерина рука возилась в его плавках, пышные груди притискивались к его грудной клетке. Подружка не блистала умом, но обладала другими весомыми преимуществами.

– А мы с папочкой заведем своих деток?

– Давай… позже об этом… – В панельке была отвратительная изоляция, и Глеб шептал, чтобы не потревожить спящую в соседней комнате Анянку.

– Почему позже? – закапризничала Лера и сжала пальцы так, что он поморщился.

– Тише, дурочка.

– Так заткни мне чем-нибудь рот…

Лера стала спускаться вниз, водя языком по коже Глеба, царапая ноготками его бедра. Глеб в прострации посмотрел на дверь, дернулся и отпихнул от себя любовницу. Быстро прикрылся рубашкой.

– Ты чего? Ой! – Лера вскочила и накинула халатик. – Маленькая, что ты здесь…

Взъерошенная Анянка застыла в коридоре. На ее пижаме поедали орехи мультяшные бурундуки. В руке Анянка держала неизменную палочку из набора юного волшебника.

Ощущая неловкость и стыд, на ходу обматываясь рубашкой, как килтом, Глеб подошел к дочери.

– Ты почему не спишь?

Холодок разлился по телу Глеба, словно ртуть из лопнувшего градусника. В полутьме глаза Анянки были мутными, пустыми. Лицо казалось взрослее, будто это не дочь встала с постели среди ночи, а пожилая карлица. Нет, не пожилая – очень старая. Глеб, удивленный собственной фантазией, осторожно увлек гостью в комнату, где горели лампочки. Свет развеял алогичную тревогу. Правда, не до конца.

– В чем дело, солнышко?

– Я буду показывать фокусы, – произнесла Анянка голосом, лишенным интонаций.

– Это так мило! – искренне сказала Лера.

– Покажешь фокусы утром. – Глеб провел ладонью по взопревшему лбу дочери.

– Нет, – сказала Анянка. – Сейчас.

– Сейчас уже поздно. Завтра…

– Сейчас! – заорала Анянка так, что Глеб отпрянул.

– Мы посмотрим! – сказала Лера. – Мы хотим посмотреть, да?

Глеб онемел. Все это совсем не походило на Анянку: крики и требования. Возможно ли, что их с Лерой ласки травмировали ребенка? Или проблема в разводе? Он решил не спорить и сел на край кровати.

– Тетя Лера, – сказала Анянка спокойно, словно не кричала как резаная только что. – Будете моей помогалкой. Знаете такое?

– Ассистенткой, солнышко, ты это хотела сказать?

– Да. – Анянка – сама серьезность – убрала с лица волосы.

– Так волнительно, – сказала Лера. – Что мне делать?

– Закройте меня одеялом. Чтобы никто не видел. И сами не смотрите.

– Как называется фокус? – спросил Глеб.

– Спасание мамы от Джорджа Вашингтона. – Анянка бросила взгляд в коридор и кивнула, как бы подтверждая, что поняла незримых собеседников. У Глеба засосало под ложечкой.

Лера встала возле Анянки и расшаркалась перед Глебом. Одеяло она держала как матадор – мулету.

– Знаете такое… – Анянка почесала нос и произнесла, растягивая слова, будто выуживая из памяти школьный урок: – Фокуса не бывает без зрителя.

Глеба захлестнуло ощущение, что происходит что-то плохое, крайне опасное. Он открыл рот, но ничего не сказал.

– Давайте, – велела Анянка. Лера заслонила ее одеялом от папы и сама отвернула голову к окну.

– Считайте до десяти, – сказала Анянка из-за полога.

– Один! – отчеканила Лера. – Как интересно, правда? Что же наша малышка придумает? Она такая талантливая. Два…

Слух Глеба различил дребезжание, доносившееся из пустой кухни, звук, будто кто-то ворошил столовые приборы в ящике. Он оторвал зад от кровати.

– Три, четыре…

Звон прекратился: наверняка звенело не на кухне, а у соседей. Под Глебом скрипнула кровать, он вытер о простыни взмокшие ладони. Когда лампочки замигали в плафонах и одна погасла совсем, Глеб втянул голову в плечи, словно испугался, что сейчас обрушится потолок.

«Черт, у меня паническая атака».

– Пять, шесть…

Из глухой стены, у которой стояла Анянка, подул сквозняк. Он теребил уголок пододеяльника и наполнял комнату едва уловимым запахом степной травы и зверинца.

– Давайте остановимся, – предложил Глеб нервно.

– Семь… ну уж нет, я сгораю от любопытства. Восемь. Девять.

Глеб посмотрел в окно и – резко – на отворенную дверь. Ему померещилось, что в стеклопакетах отражаются четыре девочки, скучившиеся в коридоре, заглядывающие в комнату. Но ни за дверью, ни в стекле, само собой, никаких девочек не было.

– Девять с четвертинкой, девять с половинкой, девять с волосинкой…

Глеб провел ребром ладони по кадыку.

– Десять! – Лера убрала ткань и поклонилась. Затем, увидев вытягивающееся лицо Глеба, посмотрела на то место, где недавно стояла Анянка. Где ее теперь не было.

Лера выронила одеяло и восторженно зааплодировала.

* * *

Бутылка с кокосовым сиропом покатилась по склону. Волшебник разжал пальцы, и Лиза рухнула на колени. Трава была сухой, цветы завяли, мухи кружили над Лизой. При падении ее правая рука раздавила гриб с белыми крапинками на красной шляпке. Левая окунулась в ямку, наполненную густой слизью, чем-то вроде молочного киселя. Лиза подняла голову и заозиралась.

Синюшные тучи заслонили солнце, принесли в Мир Полудня предгрозовые сумерки. Затхлый ветер хлестал по щекам, залеплял глаза прядями волос. Мертвенный инопланетный пейзаж простирался до горизонта. Луг стал бескрайним пустырем с редкими островками хилой растительности, с неоперабельной опухолью черного шатра.

Холм погибал. Над ним, как над гноящейся раной, роились мухи. Черно-оранжевые жуки-могильщики и коричневые кожееды ползали по растрескавшейся земле. В ваннах со слизью купались откормленные черви и зеленые рачки. Потрясенная Лиза забыла даже о Волшебнике, который стоял за ее спиной, вдыхая смрад гниения как аромат парфюмов.

– Ты убил это место, – сказала Лиза. – Погубил его.

– Ты ничего не поняла, – ответил Волшебник весело. – Так случается каждые пятьдесят лет, бред, скелет. Но мы здесь, чтобы накормить Кровавую Гору. Она снова будет зеленой и согретой солнышком.

– Накормить?..

– Нашим ребенком, глупышка. Мы закопаем его в Кровавой Горе, чтобы солнце опять светило.

Лиза не успела переварить услышанное. Волшебник начал спускаться с холма. Его указательный палец согнулся, поманив, и Лиза вскрикнула. Мышцы напряглись без соответствующих указаний мозга. Повинуясь кукловоду, ее тело приняло вертикальное положение. Лиза попыталась упираться, но ноги сами пошли по жухлой траве – неловкие движения марионетки, управляемой новичком.

Волшебник и его невеста устремились к шатру. Полог откинулся перед ними. Волосатые пауки и скользкие головастики убирались с дороги, освобождая путь.

– Дамы вперед, – сказало существо в оболочке Вани. Лиза, против своей воли, вплыла в шапито.

Там не было туннеля, только Колизей под куполом, ступенчатые зрительские места. Скамьи, вытесанные из блоков песчаника. Арена, усыпанная стружкой, воняла гнилой кровью и звериным дерьмом. Ее освещали факелы, крепящиеся к мачтам. Языки пламени плясали. Своды шатра терялись во мраке. Лучше бы мрак скрыл все, лучше бы Лиза не видела клетки, в которых разлагались дохлые цирковые животные. Медвежонок, шимпанзе, пони, пудели отвыступали свое. В одной из клеток, облепленная мухами, лежала голова тигра. Желтые гноящиеся глаза таращились на гостью.

Сперва Лиза решила, что жуткий бродячий цирк безлюден. Но глаза привыкли к полутьме, и Лиза упала бы, если бы не сила, удерживающая ее в эфемерных путах. На скамьях, по одиночке и группками, сидели девочки. Примерно одного возраста, в чопорных платьицах, напомаженные густо, неумело и вульгарно. Словно кто-то вознамерился с помощью косметики стереть невинность с детских личиков и чертовски в этом преуспел.

Логово гнусного педофила населяли лилипутки с пустыми, одурманенными глазами – глазами покойников, чьи веки закрепили клеем или булавками для посмертной фотографии. Лиза пробовала сосчитать их, но стоило сместить взгляд, как зрительницы перетасовывались, менялись местами.

«Игрушки Рогатого Бога», – ужаснулась Лиза.

Она взмолилась о вспышке, которая бы вышвырнула ее в реальность, но что-то подсказывало: в этот раз она попала на Холм надолго. Вероятно, навсегда.

Девочки гнездились вокруг Лизы как эксгумированные мертвецы. Где-то там, в полумраке, сидела и маленькая Дина. Может, вон та крошка с багровой помадой на губах. Или ее соседка, похожая на мумифицированную обезьянку. Лиза прижала ко рту кулак и поняла, что снова контролирует свое тело. Она обернулась в поисках выхода из кошмара.

Волшебник висел в метре от пола – насмешка над законами физики. Фрак, пурпурная бабочка, цилиндр, тряпичный цветок в петлице, сцепленные за спиной руки. Красные глаза горели, как фотофоры глубоководных хищников. Улыбка была расщелиной, расколовшей выбеленное Ванино лицо.

– Детка… конфетка… марионетка… хочешь шоколадку, сладкоежка? Ее сделали бурундуки из Бурунди.

– Иди на хер! – закричала Лиза.

Волшебник резко поднял руки в лайковых перчатках. Лиза взвилась в воздух. Одежда на ней начала трескаться, словно ткань кромсали ножницами. Из прорех вылезли беззащитно-розовые колени. Разошелся шов между ног. Обнажилось плечо. Осыпались пуговицы с блузки. Ноги тщетно искали опору, болтаясь в пустоте.

Волшебник потянул на себя невидимое лассо. Заарканенная добыча поплыла к охотнику. Джинсовые лоскутья падали на опилки. Мир кувыркался, мелькали разукрашенные личики маленьких мертвых зрительниц, туши зверей в клетках, коптящие факелы. Но загримированное лицо Вани оставалось недвижимым – фонарь Джека, в котором, как свечи, мерцали похотливые глаза Рогатого Бога.

– Хватит! – раздался чистый, высокий голос. Левитирующая Лиза зыркнула вниз, на Анянку. Босоногая, в пижаме с Чипом и Дейлом, Анянка исподлобья разглядывала Волшебника. Палочку она сжимала как кинжал.

– Золотце! – вскрикнула Лиза. Хотелось верить, что разум уже растворился в серной кислоте безумия, что Анянка мерещится ей, что дочь в безопасности с папой, а не здесь, в черном цирке дьявола-растлителя.

– У нас гости, – ощерился Волшебник. – Тройничок, эм-жэ-жэ, мама и дочь, без СМС и регистрации, кастрации, адаптации. – Он загреб рукой, приглашая Анянку присоединиться к спектаклю. Девочка не сдвинулась с места. Не страх, но упрямство и гнев читались на ее сосредоточенном лице. Волшебник снова – и снова зря – загреб растопыренными пальцами. Сдернул зубами перчатку и повторил жест.

– Никакой ты не волшебник, – сказала Анянка. – Я вижу веревки.

В этот момент Лиза и сама разглядела тросы, при помощи которых монстр парил. Улыбка Волшебника дрогнула.

– Отпусти мою маму! – потребовала Анянка и махнула палочкой. Волшебника швырнуло в сторону, тросы натянулись. Он полетел обратно к Лизе, растопырив руки. Левая – в перчатке, правая – без, и был виден набор длинных ногтей, похожих на когти хищной птицы.

Волшебная палочка рассекла воздух. Хозяин шатра будто напоролся на незримый барьер. Его отбросило к клетям. Тросы лопнули со свистом. Лиза почувствовала, как рвутся нити, удерживающие ее в невесомости. Она упала на арену и тут же вскочила, ища глазами врага.

Волшебник лежал у полотняной стены – жесткое приземление прочертило двухметровую борозду в толще опилок. Он пучил красные глаза, неспособный поверить в случившееся.

– Так тебе и надо! – Анянка топнула ногой.

– Он встает! – крикнула Лиза.

Вариозо Спазмалгон Третий поднимался, кряхтя и отряхивая испачкавшийся фрак.

– Придется это забрать, – процедил он сквозь людоедские зубы и сделал шаг к Анянке. – Это не игрушки для ребенка!

Анянка хлестнула по воздуху палочкой. Волшебник зарычал от боли. Дистанционный удар оставил кривую рану на его щеке. Из пореза сочилась черная жижа, густая, как майский мед.

– Кто тебя научил этому, негодница? – Блеск красных глаз словно бы заморозил кровь в жилах Лизы. Но не произвел ни малейшего впечатления на Анянку. Анянка никогда не боялась «бабаек».

Волшебник опустил голову, стиснул кулаки и пошел вперед, неумолимый и грозный. Анянка рубанула наотмашь пластиком. Чудовище взвыло, отпрянув. Его правая кисть плюхнулась на опилки. Из пустого рукава посыпались игральные карты и стеклянные шарики.

– Перестань! – пророкотал Волшебник. Лицо под слоем грима трансформировалось. Страшное движение мышц напомнило Лизе о советских пластилиновых мультфильмах. Одна сторона лица теперь принадлежала Ване, другая, изувеченная – фокуснику с черноморского побережья. Ус слипся от черной крови.

– Перестань, – попросил Вариозо Спазмалгон Третий почти дружелюбно. – Возникло недопонимание, но давайте все обсудим.

Он наклонился и подобрал кисть, вкрутил ее на место и пошевелил пальцами.

– Я твой дедушка, золотце. Нельзя так обращаться с дедушкой.

Восстановленная рука скользнула в карман и вынула горсть седых волос, пушистой пыли и шоколадок.

– Сладости от бурундучков!

Движением волшебной палочки Анянка отказалась от угощений. Вариозо Спазмалгон Третий чуть поморщился, отбросил шоколадки и мусор и неспешно отряхнул ладони. Ехидная ухмылка вернулась.

Волшебник двинулся по арене – сперва ковыляя и пошатываясь, но с каждым шагом все увереннее. Анянка тряхнула палочкой. Ничего не произошло.

– Еще раз! – взмолилась Лиза.

Тлетворный ветер задул факелы за спиной приближающегося монстра. Тьма на секунду накрыла его вороньим крылом. В полосу света вышагнул не Ваня и не Вариозо Спазмалгон Третий, а тощий крадущийся мим в грязном трико. Бубенчики позвякивали, пришитые гроздьями в области паха. Загнутые носки кумачовой обуви кончались парой шипов, на которые были насажены глазные яблоки. Клочья шерсти торчали из заостренных «эльфийских» ушей этого кладбищенского лепрекона. В глубоких морщинах, покрывающих обезьянью физиономию, извивались застрявшие сороконожки.

Вновь темнота замурованных склепов облепила зловещую фигуру, и вновь из ее лживых бездн появилось совершенно новое существо – едва волочащий ноги шут с плавниками, да, плавниками вместо кистей. Кто-то извалял его в смоле и перьях. Кто-то отрезал ему уши, нос, веки и губы и гвоздями приколотил изрисованный картинками чертей колпак к голове. Колокольчики весело звенели. Черные мультяшные слезы бежали по щекам двумя непрерывными пунктирами.

У клетки с дохлым медвежонком монстр снова преобразился. Заплесневелое рубище хлопало тканью на ветру, из капюшона скалился голый зеленовато-серый череп, увенчанный рогами. Не козлиными или бараньими, а теми выростами, что бывают у экзотических ящериц с канала “National Geographic”. Рот, полный хищных зубов, распахнулся. Трансформация завершилась.

– Мама! – пискнула Анянка. – Нужно сказать заклинание!

Лиза разлепила сухие губы. В голове было пусто. Она таращилась, дрожа, на череп в капюшоне, на тварь, рожденную в глубинах языческого могильника.

– Мамочка!

Лиза моргнула. «“Гарри Поттер”, – подумала она. – Мы смотрели первые части с расколдованной принцессой, бабушкой Анянки».

Лиза прошептала:

– Алохомора…

– Громче!

– Аломахора!

– Хомора, мамочка!

– Экспеллиармус!

Анянка ударила палочкой. Рогатый Бог отлетел, кувыркаясь, через всю арену и врезался спиной в скамью. Лиза услышала хруст. А следом – такой звук, словно битком набитый зрительный зал облегченно выдохнул. Чудище ворочалось среди обломков горной породы, как раненое насекомое. Позади него маячили крошечные фигурки. И их становилось больше с каждой долей секунды. Девочки подходили и смотрели на своего мучителя, слизывая помаду с губ белесыми языками.

– Отойдите, – рявкнул Волшебник. – Я обещаю вам столько шоколада, сколько вы сумеете съесть, сластены!

Девочки не повиновались. Напротив, подошли ближе. Самая смелая погладила Волшебника по голове. Сдернула капюшон; под ним были не рога, не эльфийские уши, а слипшиеся каштановые волосы.

«Вы меня раскрыли! – вспомнила истекающая по́том Лиза. – Вариозо Спазмалгон Третий. Чародей в четвертом поколении!»

– Прочь, я сказал! – Монстр схватил одну из девочек и порвал ее на две части, словно она была бумажной. Он клацнул зубами, изогнулся, пытаясь встать.

– Мама…

Лиза посмотрела на Анянку. Пластиковая палочка вибрировала в руке дочери, как живая: вот-вот вырвется. Ее кончик был нацелен на Волшебника.

– Отпусти, – шепнула Лиза, встала на колени и обняла дочь за плечи. – Отпусти, золотце.

Анянка кивнула и разжала кулак. Волшебная палочка выскользнула из пальцев и прошила затхлый воздух цирка. Точно метко пущенная стрела, она вонзилась промеж алых глаз.

Волшебник испустил душераздирающий вопль. Ему вторила Лиза. Она ликовала. Пластиковый дротик, магия от “AliExpress”, торчал из переносицы чудовища – малая его часть. Остальное закопалось глубоко в мозг, но тварь продолжала двигаться. Она поднималась. Она тянула лапы к Лизе и Анянке. На левой все еще была перчатка.

Девочки не дали Волшебнику выпрямиться. Одновременно десятки рук вцепились в него и потащили обратно. Кто из них был Ксеней, а кто Таней?

Пальцы, острые, как ножи, распороли рубище и проникли под кожу. Детские лица озарились светом, но то был сатанинский свет преисподней. Накрашенные губы разошлись в волчьих ухмылках, демонстрируя мелкие зубы. Эти зубы впились в плоть Волшебника. В плечи. В горло. В щеки. Он завыл.

– Не смотри! – Лиза прижала к себе дочь, чувствуя, как сильно стучит Анянкино сердце.

Волшебник извивался под телами мертвых голодных детей. Проворные пальцы проникли в его рот и вырвали язык. Разодрали брюхо и выгребли из утробы белого кролика, который тут же обратился в кровавое месиво. Ногти отодрали нижнюю губу Волшебника и бородку. Лицо уничтожили, как старую маску из папье-маше. Девочки зарывались в лохмотья, в распахнувшуюся грудину, их челюсти ломали ребра, перемалывали мясо и сухожилия. Волшебник больше не кричал.

– Мама, пожар!

Лиза подняла глаза. Пламя факелов раздувалось и металось из стороны в сторону, и в нескольких местах огонь перекинулся на парусину. Мачты скрипели. Пепел падал вперемешку с кусками горящей ткани. Он посыпал клети, в которых находились не только дохлые звери… в них сидели на корточках иссохшие мертвецы. Дети Ламоры скулили, наблюдая, как гибнет их бог, и цеплялись трухлявыми пальцами за прутья.

Лиза отвернулась от мумий и бросила взгляд на Волшебника. Он окончательно исчез под грудой пирующий призраков. Теперь Лиза была уверена, что девочка, жадно грызущая кость, – юная Дина.

– Пойдем. – Лиза увлекла Анянку к выходу. Она боялась пожара, но еще сильнее боялась, что, доев Волшебника, дети примутся за живых. Лиза подхватила Анянку на руки.

Мумии выли в клетях. Падающий сверху огонь поджег их одежду. Сухая плоть воспламенилась. Темные черепа проваливались внутрь себя и брызгали искрами.

Лиза и Анянка вырвались из цирка, а спустя мгновение конструкция начала складываться, оглушительно скрежеща. Жар дохнул в спины. Шапито исторгло драконью струю пламени и полностью обвалилось, став погребальным костром.

Лиза бежала по склону, неся дочь, моля о вспышке, о Краснодаре. Болотистая почва проседала под ногами. В рот лезли мухи. И не было вспышки и счастливого возвращения. Не было Краснодара в этом мире.

Изможденная, Лиза остановилась и поставила дочь на землю.

– Джордж Вашингтон умер, – сказала Анянка. – Абракадабра.

– Да, золотце. Гад сдох.

Лиза обернулась, покачиваясь, глотая вонючие испарения. Окуренный едким дымом пожара, Холм погибал без жертвы. В нем, как требовательные рты, разверзались, ширились парующие кратеры. Казалось, сейчас сотни Волшебников полезут наружу, щелкая челюстями; последователи Ламоры Старые Глаза воскреснут и понесут мощи своего божества. Но лишь тучи мух извергались из увеличивающихся и углубляющихся ям, да мерзкие раки плескались в слизистых лужах.

Холм сплющивался, растекался булькающей жижей, в которой, точно мусор в сточных канавах, плавали кости и деформированные черепа. Лиза нашла руку дочери, и они пошли по гиблому пустырю: молодая женщина в лохмотьях и ребенок в пижаме с Чипом и Дейлом. Лизе хотелось курить.

– Золотце, ты можешь вернуть нас обратно?

– Но у меня же больше нет палочки, – сказала Анянка.

– Мы что-нибудь придумаем. – Лиза смахнула с щек настырных насекомых, стиснула зубы и продолжила вести дочь по болотам чужого мира, лишенного волшебства.

В бронзе. Интерлюдия

Толстый рыжий кот, составлявший Славе компанию вчера, снова ошивался у постамента, но священника, читающего по-русски книгу, не имеющую отношения к религиозным текстам, Слава, к сожалению, не обнаружил. Католическим пастырям вообще можно такое читать? О колдунах и мертвых детях, да еще и со сценой мастурбации? Или из чтеца священник – как из Славы кусок бронзы?

Неплохо было провести несколько часов с живой аудиокнигой под боком. Да и история Славе понравилась.

– Wer ist das, Mama?²

Любознательная девчушка прошла мимо, озираясь. Родительница, местная, принялась объяснять ей. Славе про жившего в семнадцатом веке колдуна Якоба фон Зальма рассказала бывшая соседка. Она писала курсовую на тему «Немецкие алхимики», а по выходным была Rotkappchen, Красной Шапочкой. Жутко привлекательной в униформе.

Где-то здесь, сказала соседка, между гаванью и рынком, находилась лаборатория Якоба – поля, где он экспериментировал с минеральными удобрениями. Он превращал соль в золотые гульдены, растворял серебро в нашатырном спирте. При канцлере, чьей благосклонностью пользовался, он вызвал дымное многорукое существо – демона Ронове, который научил его говорить на всех известных человечеству языках.

Карьеру фон Зальма оборвал иезуитский террор тридцатых годов. Его обвинили в том, что он заманивал домой простолюдинов и читал им вслух страшные сказки из старой книги. Бедолаги, услышавшие истории фон Зальма, якобы вскоре умирали, а их души забирал себе Ронове. За это демон платил алхимику знаниями и богатством и умножал страницы в про́клятой книге. Якоб должен был отправиться на позолоченную виселицу вслед за покровителем-канцлером. Но он оказался хитрее. Священнику, который явился исповедовать его, Якоб всю ночь читал сказку из демонического томика, пронесенного в темницу. Утром стража обнаружила в камере мертвое тело иезуита. Алхимик пропал.

Пожилые британцы сфотографировались с кланяющейся статуей. Слава подвигал плечами, разминаясь, чуть откинулся, почесал лопатки о деревянный стенд позади. Замер в позе оратора, скосил глаза и увидел на лавочке вчерашнего священника. Черная шляпа сверху напоминала тарелку. Открытая книга – вероятно, та же, что и вчера, русская книга – покоилась на коленях падре.

«Какая интересная привычка, – подумал Слава, – читать вслух, сидя на туристической улице возле живой статуи».

«Ну, начинай же», – мысленно призвал он священника, заинтригованный. Священник заговорил.

Максим Кабир

Александр Матюхин
Блуждающие треки

В этом году в Ахен прибыли толпы диковинных людей и отсюда двинулись на Францию. Существа обоего пола, вдохновленные дьяволом, рука об руку танцевали на улицах, в домах, в церквах, прыгая и крича безо всякого стыда. Изнемогши от танцев, они жаловались на боль в груди и, утираясь платками, причитали, что лучше умереть.

1

Джон увидел меломанов первым.

Они танцевали возле брезентовых палаток на берегу озера, молчаливо изгибались в такт неслышной мелодии, и их изящные, худые тела окутывал рассветный туман.

Джордж бормотал сзади, еще не сообразивший:

– …улетная тема, я же говорю. Послушайте. Беруши в форме члена. Засовываешь в уши, чтобы наружу торчали только яйца, и ходишь так, шокируешь людей. А? Маркетинговая штука, без иронии. Покупать будут чисто для хайпа, чтобы видосики с ними выкладывать, посты в социальные сеточки. Я даже слоган уже сообразил: «Хер мне в уши»…

Он осекся, когда Джон поднял вверх правую руку. Квартет замер метрах в тридцати от берега, разглядывая танцующих.

Меломаны двигались. Их уши были закрыты наушниками фирмы «Murshall» – дешевой подделкой с маркетплейса, но с идеальной звукоизоляцией. Нельзя было услышать блуждающие треки, прорастающие в головах меломанов, даже прислонившись щека к щеке. В этом и задумка. Помимо наушников – шорты, майки, белые кроссовки. Тоже недорогие реплики модных брендов. Меломаны любили стиль, но денег у них было немного.

Глаза закрыты. Истощенные тела извиваются. Руки либо опущены и болтаются из стороны в сторону, либо придерживают наушники. Из ртов, если приглядеться, вырывается пар.

Красиво вокруг. Сосны, черника, озеро. Место вдали от классических туристических посиделок. Рассвет и первые лучи солнца, делающие силуэты меломанов похожими на тени. Можно разогнать их неосторожным движением руки. Джон невольно залюбовался.

Интересно, что звучит в их «муршалах»? Один трек на всех или у каждого свой? Что за жанр? Джаз? Рок? Техно? Может быть, панк или кантри? Можно узнать, только если бесы захватили тебя. Таинство пляски святого Витта во всей красе.

– Четыре телки, два пацана. – Рядом появился Пол, присел на корточки у куста, густо покрытого росой. – У меня шесть патронов в револьвере. Можно пальнуть, а?

– Нет, нельзя, – шепнул Джон. – Директива двенадцать. «Если можешь не убивать – не убивай».

– А если не могу сдерживаться? Есть такое в директиве? Свербит, например.

– Тогда у меня для тебя плохие новости. Либо вши, либо мандавошки. Лечиться надо.

За спиной дружно и громко усмехнулись Ринго и Джордж. Пол тоже ухмыльнулся, но без энтузиазма. Джон знал, что рано или поздно у Пола сорвет крышу. Он не был предназначен для квартета. В группе должны собираться единомышленники, чтобы быть на одной волне, а Пол выделялся. Во-первых, он левша. Во-вторых, никто в квартете до сих пор не слышал его историю. А ведь Джон не хотел его брать с самого начала…

– У нас сорок две минуты, – сказал Джон, сверяясь с телефоном. – Если мы не хотим пропустить ужин со скидкой в «Мясе».

Пусть будет так.

Они выдвинулись мимо сосен, по влажному мху, наступая на многочисленные кусты черники.

Меломаны никого не замечали, завороженные танцем, подчиненные неслышной воле бесов. Только татуировки, покрывающие их тела, медленно пульсировали внутренним красноватым свечением.

Джон на ходу достал беруши, плотно всадил в уши. Сразу же стало слышно, как бьется сердце: пока еще равномерно, но готово взвиться в любую секунду. Собственное дыхание засквозило внутри черепа. Остальные тоже занялись берушами.

Потом каждый достал предмет, используемый при задержании меломанов, – это если называть казенным языком. А если по-простому – «какофонию», «дудочку», «танцульку Витта». Это действительно были дудочки, вырезанные из ивового дерева, простенькие, с несколькими игральными отверстиями, плоские со стороны губ и расширяющиеся на конце. Серьезной мелодии сыграть на них было нельзя. «Танцульки Витта» издавали хаотичные пищащие звуки, чем сильнее дуешь – тем писклявее. Пол любил шутить, что так кричали его многочисленные любовницы из прошлой жизни.

Под ногой хрустнули сухие ветки, ботинок погрузился в мягкий синеватый мох.

Пора.

Джон вышел на берег озера первым, оказался возле костлявого меломана с густыми рыжими волосами. Первый удар – в наушник, ломая дешевый пластик. Меломан вздрогнул, распахнул глаза, в которых вместо белков густился черный дым. Второй удар – в переносицу, тупым концом «танцульки». Голова меломана дернулась назад, зубы ударили друг о дружку. Он взмахнул худыми руками, отпрянул на шаг. Джон поймал его за ворот рубашки, сделал подсечку и, когда меломан стал падать, помог приземлиться на живот, лицом во влажный песок, искрящийся от ракушек.

Краем глаза он заметил, как остальные члены группы роняют на землю других меломанов.

Удар, хруст, тишина.

Никто не кричал, не пытался заговорить. Сломанные наушники слетали с голов.

Теперь дело за «танцулькой». Джон обхватил губами плоский кончик, направил дудочку на ухо лежащего меломана и резко подул. Одновременно с ним дунули остальные. Воздух наполнился режущими, мерзкими звуками, слышимыми даже сквозь беруши.

Меломан задергался, пытаясь закрыть уши ладонями, но Джон придавил его руки. Глаза меломана будто лопнули, сквозь оболочку потекли струйки густого, тяжелого дыма. Соприкасаясь с песком, они медленно растворялись.

Когда темноты в глазах не осталось, меломан потерял сознание и обмяк. Джон перестал играть, огляделся.

Пол держал сразу троих, они еще дергались. Джордж сидел на спине девушки, поглаживая ее задницу, плотно обтянутую джинсовыми шортами.

– Хороший зад, упругий, – приговаривал он громко. – Жаль, меломанка. Они все чокнутые даже после лечения.

Стихли последние звуки, Ринго закончил играть. Джон понял, что у него болят виски. Последние несколько месяцев это происходило всегда после звуков «танцульки», боль накатывала тягучая, плотная и обхватывала верхнюю часть головы в кольцо. Череп тяжелел, хотелось закрыть глаза.

– А ну стой, с-сука! – Один из меломанов Пола вырвался и побежал вдоль берега. Наушники болтались на загорелой шее, провод хлестал по татуированной голой спине.

– Не нужно! – даже не крикнул, а просто сказал Джон, уже понимая, что сейчас произойдет.

Пол вскинул револьвер и выстрелил, почти не целясь. Звук выстрела вышел глухим и далеким. Меломан вздрогнул, ноги его заплелись и как будто лишились сил. Он упал лицом вниз, расплескав руки, проехался немного носом и затих.

Все свободное время Пол не вылезал из тира.

– Не нужно было, – повторил Джон, выковыривая беруши. – Ну куда бы он от нас свалил? Тут лес кругом.

– Сам же говорил, нужно успеть в «Мясо». – Пол убрал револьвер за пояс. – Чего с ними возиться вообще? Как с детьми, блин.

– Ты работаешь на продюсеров, у них есть правила и директивы. Не будешь соблюдать – исчезнешь. Устроит?

– Если никто не настучит, то и не исчезну, – отозвался Пол, разглядывая Джона. – Из-за какого-то татуированного меломана столько напряга.

– Дело говорит, – вставил слово Ринго. Обычно он был молчалив. – Их и так пятеро осталось, отличный улов. Нам нечасто везет в последнее время на скопления.

Больше всего сейчас Джон хотел растереть виски и затылок льдом, прислонить голову к чему-нибудь твердому, а не ввязываться в споры. Интересно, это старость или мимолетный недуг?

– Черт с вами. Давайте грузить бедолаг, и мчим в город.

Пол сразу оживился. У него в рюкзаке лежали мотки веревок и скотч. Джордж и Ринго стащили меломанов в одно место, оставляя на песке глубокие следы.

Джон отправился к палатке. Она была одноместной, веселого оранжевого цвета. Внутри стоял затхлый воздух, пахло человеческим потом, где-то жужжал комар. На полу валялись одежда, шлепанцы, несколько полупустых бутылок с водой. Меломаны обычно мало ели и много пили. Ничего необычного, но одна вещь заинтересовала: под ворохом футболок лежал планшет. Джон поднял его, включил. Планшет был без пароля, экран тут же высветил две иконки на голубом фоне. Обе – музыкальные редакторы, давно официально не работающие на территории страны. Мало того, из планшета негромко, на пару делений, проигрывалась музыка.

Джон тут же убрал звук, но пальцы ощущали вибрацию, и даже от нее становилось не по себе. Будто держишь в руках открытую мензурку со смертельным вирусом. Одно неловкое движение, и нулевой пациент разнесет заразу по всему свету.

Несколько секунд он стоял вот так, с планшетом, размышляя. Головная боль сползла по затылку к плечам. Решившись, Джон убрал планшет в рюкзак. Туда же отправил зарядку.

Согласно директиве номер «двенадцать игрек», планшет следовало немедленно уничтожить. Но сегодня, похоже, в их группе наметился день нарушения запретов.

Он вернулся к остальным, когда Пол заканчивал с трупом – перематывал синеющие запястья веревкой.

– А это зачем?

– Чтоб не болтались, – ухмыльнулся Пол.

Меломанов перенесли к автомобилю минут за пятнадцать. Еще десять минут ушло на то, чтобы уложить их в кузове. Когда тронулись по трассе в сторону города, Джон посмотрел на часы. Бронь в «Мясе» истекала через двадцать две минуты.

2

Ей очень хотелось пить.

Жажда порвала кожу на губах, проникла в набухшее горло, сделала ноги и руки тяжелыми, а движения – резкими и дергаными. Из-за оглушающей жажды музыка в наушниках казалась далекой, едва разборчивой.

Томный голос Дэвида Боуи обволакивал, звал отправиться с собой в космос, но на это пока не было сил.

Она шла по тротуару, заплетающимися ногами цепляя выступы плитки. Опиралась о стены домов, о стеклянные двери и витрины, пугала прохожих. На широком проспекте было многолюдно и шумно. Автомобили стояли в пробках, сигналили. У столба на перекрестке сидел паренек с гитарой и что-то наигрывал – она не слышала, потому что Дэвид Боуи все настырнее звал ее в космос и даже начал отсчет своим безумно обворожительным голосом.

1.Уходи (нем.)

2.Кто это, мама? (нем.)

Pulsuz fraqment bitdi.