Kitabı oxu: «Бутлегеры»
БУТЛЕГЕРЫ
1 ЗДРАВСТВУЙ, ПИЛЯВКА
- Один я тут мужик на все село, Максим. – вздохнул Пилявка, посматривая в окно на бабскую суету около бани. – Дед Бирюк не в счет. Михась, Серега и Кондраш вообще не трезвеют – злоупотребляют так, что похожи стали друг на друга, словно близнецы. Остальные злобинские мужики по тюрьмам сидят. Тяжело мне одному двенадцать женщин обихаживать. А погреб-то Ксюхе голыми картинками я разрисовал, не знаю, что тебе в Нахербурге натрепали: Репин ли, Кама-Сутра ли. Меня половая нужда заставила. Они, стервы, – Богдан с неприязнью зыкнул в окно и перекусил вареную петушиную ногу – меня там на неделю заперли.
Даже не знаю, в чем загвоздка? Почему я начал именно со встречи Максима с Богданом Пилявкой? Ведь это был последний эпизод торгово-водочных приключений Каблукова. Ладно уж, взяла рука – пусть так и будет.
Познакомились они так:
Чересчур ранним утром декабрьского дня, дикого две тысячи с копейками года, Максим выехал из Нахербурга на окружную дорогу, а с нее свернул в сторону пригородного поселка Песчаный Умет. Его старый газогенераторный «Фольксваген Шнеллер» был загружен тремястами бутылками водки. Каждые двадцать бутылок – условный ящик, упакованы в отдельный холщовый мешок. Сами мешки прикрыты старыми телогрейками. Это для того, чтобы продукция не слишком бросалась в глаза, на случай встречи с патрулем веркер-полицаев.
Разумеется, Каблукова сильно ломало, что называется, не спамши и не жрамши ехать в сельскую глушь. На подвиг его толкнул болезненный приступ трудовой дисциплины, которым он бывал подвержен.
За судьбу двухсот бутылок Максим был совершенно спокоен, ибо имел договоренность с хозяином песчаноуметского магазина, рябым татарином Ринатом. Татарин гарантировал взять десять ящиков, и даже не под реализацию, а рассчитаться немедленно, наличкой. Прочую беленькую Каблуков надеялся навязать ему в процессе задушевного разговора.
Пять-шесть северных оленей стайкой перекатились через белое полотно дороги, перед капотом его автомобиля, и исчезли в посадках.
«У… Ни разу не видел в наших местах оленей – сонно подумал Каблуков – Олени. Наверное, примета хорошая».
Вскоре показались двухэтажные панельные бараки поселка, уменьшенные копии городских «лагутенок», словно шерстью обросшие антеннами. Засунув «Фольксваген» носом в сугроб, замысловато прожженный мочой, возле ринатовского магазина, Каблуков вышел, огляделся. Ближе к углу двое утренних мужиков пальцами протирали граненый стакан дизайна Мухиной. Максим смерил их оценивающим взглядом, после чего отворил непреподъемную дверь бывшего сельмага и вошел внутрь.
Татарин ждал его в подсобном помещении. Лампа накаливания освещала узкую комнату, которая была заставлена сломанными холодильными витринами, коробками с раскисшими, черт знает от чего – не жарко ведь! – «сникерсами», пустыми бутылками. Остро пахло картоном и спиртным. Ринат сидел на окраине своих владений, в конце коридора, за школьной партой и просто курил. Видно было, что от скуки.
- Привет Ринат! – они вяло пожали друг другу руки – Привез тебе водочки, как договаривались, с сертификатом, пятнадцать ящиков.
- Да? – татарин замолчал.
- Ну, что? Разгружать? Тут как раз двое хануриков толкутся, подсобят.
- Погоди, я обещал взять только десять.
Максим сделал вид, что роется в блокноте.
- Е! И правда. Совсем закрутился. Ринат, извини. Не везти же обратно, слушай? Кругом полиция, не ровен час – тормознет. Что для твоего хозяйства лишние сто бутылок? Ты же пробовал давеча эту водку, и оценил. И покупатели твои оценят – вся партия разлетится, в полдня. Вспомнишь мое слово.
Ринат медленно зашевелился за столом, отчего его безразмерный свитер домашней вязки начал переливаться массивными складками, и наклонился вперед. Рябое лицо татарина приблизилось.
- А я, может, и возьму. Но ты знаешь, приезжал ко мне вчера черненький парнишка, во-от такой. – Ринат протянул Каблукову жирный мизинец, что должно было символизировать невзрачность – Из вашей братии, водочный крутила. Говорит, бери у меня водку даром, по девятнадцать рублей за бутылку. Я ему: нет, у меня есть добрый поставщик, я беру по семнадцать рублей за бутылку. – татарин сделал небрежный жест, будто отмахивался носовым платком от мотылька. – Все ради тебя Максим, дорогой.
- Ринат, мы же договорились по двадцать рублей за пузырь!
Максим встрепенулся и покраснел, как всегда, когда чувствовал, что его хотят обмануть.
- Что тебе объяснять? Не пьют в селе водку, самогон гонят. Пока сахар старого урожая не кончится. Кстати! – тут татарин стрельнул взглядом вдоль стены подсобки, где притулились мешки с сахаром и что-то прикинул в уме – В апреле кончится. – резюмировал он – Вот тогда и приезжай по двадцать рублей. А пока беру десять ящиков по восемнадцать, а если пятнадцать ящиков, то по семнадцать рублей. Думай.
Каблуков подумал и спросил осторожно:
- А нет ли, Ринат, поблизости деревеньки, где сахар уже кончился? Нет, ты не волнуйся, десять ящиков я тебе отдам, но ты и мой интерес пойми.
Ринат поколебался.
- Ну, есть. Семь верст по сугробам. Злобинка. Ты не доедешь, если только оттуда дед Бирюк доюзит, на грузовике.
- С кем мне там насчет водки почирикать? Кто в деревне хозяин?
Татарин неожиданно развеселился. Его толстые ноги задергались под столом, рот расплылся, обнажая сомовьи зубы, частично золотые.
- Ты… ты с Пилявкой поговори! – давясь, прокашлял он.
- С кем? С какой пиявкой?
- С Богданом. Богдан Пилявка – фамилие у него такой. Художник. Да насчет его художественной галереи, про фрески спроси, про Кама-Сутру, он это любит. Сразу и познакомитесь и закорешитесь.
Подозревая издевку в словах Рината, Максим все-таки решился идти в Злобинку. Разгрузив машину и попросив лавочника присмотреть за «Шнеллером» и оставшимися мешками, он зашагал по улице Песчаного Умета. У последних, окраинных, темных, сгоревших от времени изб, улица превратилась в тропку, а потом и она почти исчезла, и у Максима остался единственный ориентир – кривые столбы электропередачи.
Столбы тянулись и тянулись, то двуногие, то одноногие, по пологим холмам волжского правобережья, напоминая собой заброшенные и неразгаданные мегалиты некой увядшей культуры. Только в одном месте ему встретилась колея тяжелого полугусеничного «Урала» и оплавленные монтерские «кошки» под столбом – следы неудачной вылазки охотников за цветным металлом.
Каблуков остановился. Манера останавливаться и вопросительно смотреть на совершенно непричастные к его жизни предметы появилась у Максима после того, как от него ушла жена. Друзья посмеивались, когда замечали.
Передернувшись от пробежавшего по шее холода, Каблуков пошел дальше в поле. «Вот, блин, полосануло кого-то током, - думал он – но, видать, жив остался мужичок, а иначе труп бросили бы. Сами подельники и бросили бы, что им возится?»
Так он размышлял, через каждые три-четыре шага проваливаясь сквозь отполированный ветрами наст по колено, и эти размышления накладывались на другие, вполне меркантильные.
«Художник! Хорошо. Может, для татарина этот Пилявка и не авторитет, может, вообще – голое посмешище, но в моем скользком бизнесе к любому человеку надо подход найти, тем более к крестьянину. Как заставить человека, художника от сохи, купить пять ящиков водки по двадцать шесть, нет – семь, рублей за бутылку? А если у него непитого самогона в погребке до сих пор еще море разливанное?»
Ладно, гут, Максим решил использовать козырь, который всегда носил с собой в заднем кармане джинсов – это удостоверение журналиста газеты администрации Автономии «Остфатерланд». Он на самом деле работал в то время в этом официозном издании. Освещал селекторные совещания, планерки, встречи с заезжими чинами. Удовольствие было, примерно, так себе, а зарплата – жиденькая. Однако, Каблуков трудился там ради имиджа остдойчланд интеллигента.
«Значит, я сую Пилявке в нос корочки журналиста, интересуюсь его художественной галереей, что бы она из себя не представляла: «Изумительно! Вам бы, Богдаша, «Последний день Злобинки» маслом написать! Или на кирпиче вырезать». Разговор неспешно льется, стратегические запасы злобинского самогона истощаются. Мы грустнеем.
«Но есть выход!» - это восклицаю я. Мы доезжаем на пахнущем углем, молоком и навозом, парящем грузовичке до Песчаного Умета. Пилявка раскошеливается на все оставшиеся пять ящиков моей водки. Ведь до следующего урожая свеклы еще – ого-го! Я даже возвращаюсь с ним в Злобинку, и мы вечеряем под шорох вьюги за окном. Все равно пьяным за руль «Шнеллера» не сядешь».
Каблуков брел, фантазируя и проклиная континентальный климат, часа три. Наконец, вдали проявились полтора десятка изб и полыхавший ярким пламенем стог сена.
Когда Максим дошел до пожарища, вокруг стога уже стояли несколько молчаливых женских фигур. По снегу от огня с писком разбегались мыши.
- Привет, бабоньки! – игриво поздоровался он.
- Михасю-алкашу за сено всю мотню порву. Он поджег. – задумчиво глядя на Максима сказала одна из женщин – А ты, городской, погреться пришел?
Когда Каблуков взмахнул удостоверением и рассказал о благовидной цели своего визита, дамы в телогрейках оживились.
- Ой, Ксения, на твой эрмитаж уже из города приезжают посмотреть, а ты – как монашка. Покажи гостю погребок, да Пиявку позови.
Дом Ксении Будаковой, которая оказалась смуглой, на вскидку – тридцатилетней женщиной с черными глазами кочевницы, отличался от прочих злобинских хат обилием орнамента на стенах: разноцветные кубики, кружочки с лучиками, бегущие друг за другом волны, перья жар-птиц. Весь этот лубочный конструктивизм пестрым слоем покрывал деревянные стены дома до конька. Другие особнячки были также размалеваны, но скромнее.
- Максим Анатольевич, – с кокетливой и даже коварной улыбкой вопрошала его Ксения, провожая к погребу – давайте я вас буду просто Максюшей звать? Ой, вы журналисты такие интересные, по всему миру катаетесь, жуков кушаете, вот по телевизору недавно… Сейчас крышку отопру. Такой срамоты, ты Максюша, еще не видел!
В недоумении Каблуков спустился в погреб под домом и офонарел: кирпичные стены от пола до потолка были расписаны непристойными сценами совокупления. Героями пикантных сюжетов в основном выступали мужчины и женщины, но в углу под потолком он заметил также дядю в кепке блином, ласкающего овцу. Стиль «фресок» позволял предположить, что они написаны рукой изголодавшегося по бабам Пикассо. Особо неприглядные картинки были заставлены банками с соленьями.
- А вот и я! Кхе! – в погреб заглянула усатая, красная с тотального перепоя физиономия. – Богдан Пилявка к вашим услугам. Ручку подам-с, выбирайтесь. Осторожно, тут ступенька подгнила. Вольный художник, знаете ли, временно в Злобинке, как Гашек в ссылке. Ксюха, стол быстро собери! Петуха заруби, рыжего, помоложе!
2 ПРОЩАЙ, ПИЛЯВКА
Стол был собран, банка самогона, загораживающая сцену бурного секса на арбузной бахче, извлечена из погреба и разлита по стаканам, петух дымился в кастрюле, а на дворе несколько женщин рубили дрова и растапливали баньку.
Каблуков осторожно разглядывал Пилявку. Богдан был похож на спившегося подростка, или, другой вариант: на растерянного гренадера в отставке. Рыжие волосы, конопушки, пышные усы а-ля кайзер Вильгельм, затертый полосатый пиджак и совершенно детский взгляд голубых глаз.
Скитания Пилявки, по его словам, начались после того, как заведующий ДК в казахстанском городе Аксай, где Богдан работал руководителем художественной секции, попросил его расписать стены клуба сценами из современной жизни великого казахского народа. За три ночи Богдан нарисовал, как казахи тащат барана в подъезд многоэтажки, режут его на кухне, спускают кишки в унитаз и, наконец, получают нагоняй от разъяренного, перепачканного в дерьме, русского сантехника.
- Меня казах, директор ДК, после этого самого чуть не зарезал. – пожаловался Пилявка – Уволил в тот же день. А предки у меня были ссыльные из чешской заволжской коммуны, из колчаковских легионеров. Сослали их в Казахстан во времена Директории. Дай, думаю, махну на родину, в Заволжье. Только, так вышло, пока ехал Алма-Атинским поездом, водки лишнего выпил, упал на пол спать, меня дынями засыпало. Сам знаешь, на что похож азиатский вагон – купе овощами завалены, даже сортиры, а во все щели пакеты с коноплей понатыканы. Меня проводник только за Нахербургом откопал и выкинул с поезда. Стал я в город пробираться, набрел на Злобинку. Прижился тут, у Ксюхи. Муж ее лет семь назад в тюрягу загремел, а она баба знойная. – Богдан сладко прижмурился – Да и остальные ничего, хороши.
За несколько недель Богдан подправил всем злобинским бабам заборы, а Ксении ставни зверюшками расписал. Для Михася, Сереги и Кондраша, присутствие в селе нового мужика, похоже, до сих пор осталось незамеченным. Дед Бирюк, старый шофер, не может конкурировать с Богданом в сексуальном плане. Бирюк незаменим только за рулем ржавого однокотлового «газона»: даже мертвецки пьяного деда женщины в любой момент доносят до машины, будят, подбрасывают в топку машины уголь, указывают направление и старик гонит – за хлебом ли в Умет, за молоком ли на ферму. Доехав, Бирюк моментально засыпает и его, со всем уважением к возрасту, извлекают из-за баранки.
- И такая любовь у меня пошла! – Богдан понюхал стакан и залпом выпил белесое зелье – Малина! К Ленке зайду – нальет, к Нюрке загляну – нальет, к Берте на огонек сворачиваю – покормит непременно. Поначалу были неприятности. Гульнул я от Ксюши первый раз, а бабы на ферме чирик-чирик, и растрепали промеж себя. Я в тот день на лошади коров пас. Сижу в седле, книжку читаю, детектив Малининой. Только смотрю, из овражка весь мой гарем толпой поднимается. «Э, говорю себе, Богдан, сейчас ты из честного католика превратишься в еврея, и это будет больно».
Клячу нахлестываю, она копытами машет, а бежит – ну, не быстрее хомяка. Конечно, догнали меня бабы, лошадь остановили – на скаку, блин – и давай раба Божьего мутузить. Видишь, какие тетки ядреные? Я потом два дня отлеживался. А они-то уж сами разжалобились, так и гуртовались у кровати – кто отварчик принесет, кто примочку. После этого случая запреты сами собой снялись: где хочу, там и ночую. Было только еще – в погреб меня заперли.
К Ксении Будаковой из Москвы приехала сестра. Погостить на недельку. Маленькое село, за исключением деда Бирюка, собралось в доме у Ксении на широкую гулянку.
Богдан хряпнул стакан-другой и приглянулась ему городская мадам. Чудо, как хороша и стройна. Сам Пилявка был в тот момент на высоте: рубашка с воротником «ослиные уши», с 70-х годов забытого века валявшаяся в сундуке, полосатая пиджачная пара, и галстук из цветастой косынки.
Он и начал:
- Сударыня, я вольный художник. Ваши манеры… Достойно вас запечатлеть на полотно в избе напротив, такая честь.
Бабы переглянулись, и Ксения мягко говорит:
- Сходил бы ты, Богданушка, в погреб за огурцами.
Как только Пилявка спустился, крышка за ним захлопнулась и не открывалась целую неделю, до отъезда городской сестрицы.
Сначала усатый секс-гигант пытался стучать и буянить, но скоро смирился: разложил дастархан из варений, капусты и предательских огурцов. Коротал время, прихлебывая из горлышка трехлитровой банки пахучий самогон. Когда наткнулся на жестянки с масляной краской, его аж передернуло от злорадной фантазии расписать будаковский погреб под секс-шоп. Начал малевать пальцами, подстегивая воображение опять-таки добрыми глотками самогона.
Пилявку, одуревшего от выпивки и запаха краски, злобинские бабы извлекли из заточения, когда работа была в основном завершена.
- Визг поднялся – на десять верст в округе! Щиплют меня, Ксюха в глаз ведром-подойницей засветила. – Богдан потер заметный шрам – Потом Нюрка говорит: «Спокойно девочки. Господь его картинки в погребе не увидит, а мы иногда забежим посмотреть, вместо телевизора». И правда, бегают. Кстати, - тут Пилявка хитро подмигнул - бабенки с того времени игривее стали. Нахватались искусства.
Черные времена для Богдана наступили, когда в Злобинку нагрянул фермер. Инженер из Тамбова – Костей звали. Потянуло инженера на землю, прикупил он в Автономии несколько гектаров, заложил фундамент под усадьбу, построил ферму – свиней разводить. Ячмень посеял.
- Возрождать надо село, реки чистые, поля бескрайние! – так витиевато объяснил Костя злобинцам свое негаданное появление в глуши.
Активно взявшись за обработку районных властей, Костя в скором времени сумел добиться начала строительства газопровода на Злобинку. Начал бурить в селе водяную скважину.
У Пилявки отношения с фермером не сложились – слишком приветливо здоровались с Костей сельские бабы. Наконец, Богдан доподлинно узнал, что фермер ночует у его Ксюхи. В ярости Пилявка прокрался в фермерский свинарник и дегтем на спине самой большой свиноматки нарисовал Костин портрет.
- Сучок ты! – обругал фермер Богдана.
Однако, соседи все же, иногда Костя с Богданом вместе выпивали: после одного такого застолья фермер пешком пошел в Песчаный Умет за хлебом и не вернулся. Спустя месяц в заснеженном поле нашли его обглоданный волками скелет.
- Остались от Кости только кости. – бодро пошутил Пилявка и продолжил – Женки мои начали шушукаться, будто я фермера специально напоил, на погибель. Охладели как-то, самогоном не потчуют. Но тут такой поворот вышел – живот надорвешь! Я заболел пневмонией и попал в Нахербург, в больницу. Пролежал несколько дней и, как я позже узнал, в это время в больнице умер некий Борис Пилявский. Спутали меня с этим семитом, а как – не знаю, но только в Злобинку летит весточка: «Забирайте из морга вашего Пилявку». Бабы – в рев.
Что делать – посадили Бирюка за руль, разбудили, поехали в город. Ксюша пошла бумаги оформлять, чтобы забрать тело, Бирюк в машине спит. Тут я выхожу на больничный двор, покурить. Вижу – наш «газон» под парами стоит. «Привет, говорю, дед Бирюк! Какими судьбами?» Он веки приподнял, мох на ушах пригладил, встряхнулся – «Все, тебя оформили? Можно хоронить?» А уж и Ксюша моя с крыльца бежит – плачет. С тех пор опять в Злобинке жизнь наладилась.
Баня к тому времени хорошо протопилась. Каблуков искоса поглядывал на тонкий слой самогона, едва закрывавший дно банки и собирался перейти к вопросу о пяти ящиках водки, когда на улице в конце села появилась фигура почтальонши на лыжах.
Глаза Пилявки по-киношному сверкнули, он одернул на себе недоеденный молью пиджак. «Пойду почтальоншу встречу, может, письмо из Казахстана?» - Богдан попытался проскользнуть мимо загородившей дверь Ксении.
- Сходи, Богдан, в погреб, принеси грибочков.
За ее плечами, в дверях, в волнах холодного пара, стеной стояли Люба, Аня, Берта и Оля. Каблуков понял, что нескоро вновь встретится с Богданом Пилявкой. И беседовать насчет водки, и в баньке мыться ему придется не с ним.
Проснулся Максим от того, что его жесткий язык как теркой карябал нёбо. Еще не успев как следует сфокусировать со сна глаза, увидел перед носом кружку с огуречным рассолом. Она стояла на полке над кроватью, между фотографией губастого поручика с кубарями в петлицах, и фарфоровой собачкой.
Точно, кружку Ксюха туда вечером ставила. А поручик – ее дед, а собачку ей подарил какой-то хахаль на курсах повышения мастерства коровниц в Татищеве. Еще на столе, в окружении почтительных стаканов, должен лежать бархатный альбом с тисненым профилем Ленина на обложке, а в нем собраны фотки Ксюшиной родни до седьмого колена – достойные люди, аграрии. Муж в тюрьме. Рубашка под столом, носки под кроватью, там же ее белые трусики и лифчик.
Хорошо попарились. Максюша!
Осторожно отодвинувшись от женщины и сняв с плеча ее руку, Максим добрался до целительного рассола. После первого же глотка накатил приступ раскаяния. Бедный Пилявка! Как он стучал в крышку погреба, как ломился! «Хоть водки налейте, мымры!»
Самогон-то кончился, как Каблуков и рассчитывал. Точно. Они с дедом Бирюком сгоняли на безотказном «газоне» в Песчаный Умет, за оставшимися ящиками. Потом пили, потом парились. Поначалу неловко было сидеть на полке в бане среди нескольких раздетых женщин: собственное естество резало глаза. Снова пили в избе, причем пришли Михась и Кондраш, но не решались подсаживаться, а стояли у двери, подпирая плечами притолоку, как коты ожидая подачки. Богдан тогда горящим нутром почуял их присутствие и кричал снизу: «Кондраш! Принеси стаканчик!» Кондраш недоуменно пялился в пол и пытался шептать молитвы. Ладно, надо уходить.
Каблуков оделся, пересчитал вырученные за водку деньги, и приоткрыл дверь на улицу, стараясь не скрипеть. Перед тем как шагнуть в поле, подкрался к крышке погреба и отодвинул засов. В черном оконце погреба было тихо, даже сопения не слышно. Видать, устал Богдан от переживаний.
В Песчаном Умете, у магазина, рядом с его «Шнеллером» стоял черный, гробовой минибас «Мерседес Панциркампф» с работающими обеими паровыми турбинами, и когда Максим, в заледеневших до колен джинсах и примерзших к носу очках приблизился, его боковая бронированная дверь отъехала в сторону. Из внутренностей «мерса» один за другим вылезли несколько знакомых человек. Лучше бы Каблуков их не знал! Его догнали, сбили с ног через несколько метров и потащили в душное нутро минибаса.
3 РУССКОЕ СВИНСТВО
Затевалось-то все вполне безобидно и даже с юморком: трое ребят-выпивох, обложившись тарелками, уютно устроились за столиком нахербургского кабака «Бычий глаз». Кабак был переполнен по причине работающего кондиционера.
Кондиционер, впрочем, не справлялся: на уровне голов отдыхающих менеджеров, бухгалтеров, их неверных подруг и туристов, висели полосы табачного дыма. Пару раз ляпнув с вилок на стол фирменный салат из яиц известного животного, ребята украдкой осмотрели зал.
- И все-таки, портвешок в подметки не годится рябиновой настойке! – громогласно провозгласил один из троицы, белобрысый, в очках-велосипедах, чинно отрезая ножиком кусок котлеты.
- Не скажи, не сплюнув! - горячо возразил ему второй, в синей футболке – Ты прошлый раз портвейн окурками заедал, вот он тебя и вштырил.
Пожилая пара за ближайшим столом отставила рюмки и прислушалась.
- Знаете, что, – культурно протирая галстук салфеткой, вмешался третий, в пиджаке – я остаюсь патриотом кондового одеколона. «Огуречный», «Тройной», «Шон Фатерлянд», «Русский лес» - поэзия, а не напитки! Хлопнул, и душиться не надо – воняет за квартал. Главное, когда разводишь, воду не перелить. Может, кто-нибудь сгоняет в парфюмерную лавку?
Волна оживления прокатилась по залу ресторана. Дамы хихикали, прикрываясь сумочками, мужчины смотрели на парней понимающе. Действие, между тем, развивалось: через пятнадцать минут очкастый уронил на скатерть бычок и прожег дырку, похожую на пробоину от торпеды, а пиджак опрокинул бутыль рябиновой, отчего столик стал напоминать место недавнего убийства.
Другой член буйной кампании, в синей майке, с девичьим есенинским лицом и кудряшками, на танцующих ногах обошел зал, предлагая всем дамам поочередно «сплясать медляк». Огорченный отказами, он вернулся к друзьям, и устало опустил голову в тарелку с салатом из яиц известного животного.
Впрочем, ни один мужчина не нашел верного повода приструнить безобразников. Напротив, в разных концах зала раздались подбадривающие крики.
Настал миг расплаты: к ребятам направился официант в сопровождении гарда из службы безопасности. Встряхнувшись, двое парней выловили из тарелки третьего и кинулись в фойе.
- Слышь, челов-век, - на ходу пробулькал пиджак – мы на секунду по-маленькому, а потом расплатимся.
- Держи их! – сопрано завизжал официант, адресуясь к охраннику, и публика с приготовилась к новому развлечению.
Пиджак в цепких руках охранника орал, что сам канцлер Германии приезжает к нему с докладами, очкастый молил взять в залог визитку, а синяя футболка мирно кимарила, обвившись вокруг конторки швейцара. Наконец, злодеев выпроводили.
- Славно погуляли ребята! – завистливо вздохнул их сосед, вновь взявшись за рюмку – Как мы, бывало, по студенчеству колобродили! – он мечтательно закатил глаза, потом вперился в пергидрольную спутницу – Было времечко. Официант, водки подай! Бутылочку ноль-пять, нет… Ноль-семь подай!
Если бы гражданин имел возможность через несколько минут заглянуть на кухню ресторана, он увидел бы знакомые рожи. Наглецы, перемигиваясь с поварихами, пересчитывали купюры. Это были Максим Каблуков, и два его приятеля - Питер Фиртман и Славик Немоляев. А деньги – гонорар за спектакль, от хозяина заведения. Шоу «Отвязные гусары» показывалось специально для посетителей.
Это Каблуков убедил друзей на досуге заняться консуматорством.
- Подумайте, - ораторствовал он с сигаретой в зубах у Фиртмана на балконе, - ничто так не заводит русского человека как зрелище безудержного кутежа. В душе рождается ураган чувств – мечты о казацкой вольнице, ностальгия по прошедшей молодости, прилив пивного энтузиазма! А что делает взбодрившийся мужик? Заказывает стопку за стопкой! Ресторану – прибыль.
- От тебя, - обратился Максим к Питеру, носившему прозвище Чикл – даже таланта не потребуется! Русское застольное свинство развивается по жесткому сценарию, генетически заложенному в каждом нормальном мужчине. Будь пьяным собой, и публика тебя возлюбит.
- Ну, знаешь! - пытался возразить Чикл – Я пьяный и я трезвый – это два совершенно незнакомых друг с другом человека. Потом, приличные рестораны кутежи не поощряют: нас оштрафуют, и сдадут в полицию. Да, и зачем нам это?
- Как зачем? Многие кабаки содержат штат девушек, которые раскручивают посетителей на бабки. Так? Подумай: мы минутным выступлением в роли веселых бухариков поднимем выручку и заменим собой весь курятник. Хозяин подсчитает рубли и увидит, что метод работает, после этого мы – звезды! Гастроли по злачным заведениям Нахербурга, восторги поклонников – поклонниц-то у нас точно не будет… Наконец, какие-никакие деньги.
Так, или примерно так Каблуков парил, когда его перебил Немоляев:
- Красиво ты загнул. Можно попробовать. Э-э, слушай сценку - «Подворотная». Собираются три былинных персонажа: интеллигент в очках с дипломатом, бомж, и семьянин в тапочках, на секунду выскочивший из дома «за хлебушком». Троица корешится у задроченной рюмочной. Мужики сбрасываются, покупают пузырь разведенного спирта, подбирают на тротуаре стакан, потом делят водку «по булькам». Бомж с интеллигентом философствуют о преимуществе алкоголя перед наркотиками, тот, что вышел за хлебушком – поносит жену. Наконец, команда напивается в хлам: купленный хлеб съедают на закуску, интеллигент теряет дипломат с диссертацией, мужичок тащит бомжа к себе домой - «Нюська моя дружбанов как родных принимает! Чтобы ботинком по лбу вдарить – никогда!» Для кабака не годится, но рядом с летним кафе можно разыграть.
- Блеск. А ты что скажешь, Чикл?
Питер напрягся, задумался, свесился через перила балкона и несколько раз сосредоточенно плюнул, метя в голубя на тротуаре.
- Что-то башка пустая. Крутится фигня всякая. Вот, например: на кухонном столе разводим жуткий свинарник из хлебных крошек и рыбьей шелухи. Пьем водку из чайных чашек – в них же тушим окурки. Запиваем пивом. Угощаем друг друга жжеными на спичках рыбьими пузырями, иногда вместо пузырей попадаются кишки. Потом занюхиваем тосты рукавами и волосами соседа, а в процессе поддерживаем высокую тему вступления России в клуб Большая Антанта. Просыпается удаль молодецкая: начинаем пить водку «с локтя» - это когда чашка устанавливается на согнутую руку. Бьем все чашки кроме одной – тема для шуток вроде: «Почему брат Каин убил брата Авеля? – Рюмку задержал!» Наконец, полуфинальные соревнования по армрестлингу и финальный общий мордобой.
Максим со Славкой поддержали и эту идею, и присвоили ей условное название - «Кухонная». На их взгляд сценка вполне годилась для исполнения в номерах, специально на заказ, перед узким кругом зажравшихся бонзов, тоскующих по безответственности.
Каблуков, в свою очередь, предложил «наприродный» номер – кутерьму с приготовлением шашлыка. То есть: отдыхающие надираются гораздо раньше, чем пожарится шашлык. Мясо поливают вместо вина водкой и оно частью сгорает, а частью пожирается сырым. На углях гибнет футбольный мяч, чьи-нибудь штаны. Мужики бредут из леса в потеках прудовой тины, увешанные колючками, поголовно травмированные шампурами и топориками. В итоге, покумекав в три головы, они сообща выдумали и известную «Ресторанную» сценку.
- То, что мы сделаем, сродни национальному японскому театру кабуки, только в русском варианте. Может, когда-нибудь нашим творчеством заинтересуются за рубежом. В европейских ресторанах мы бы такую «русиш швайн» показали – посетители сутками бы из-за столиков не вылезали! – радовался Каблуков – В Америке, где-нибудь в отелях Майами, вообще можно развернуться: включить в репертуар сцену пляжной попойки. Представляешь: лежат на берегу полуострова Флорида русские ханурики, в трусах торчат огурцы, «козла» забивают, открывают зубами пивные пробки, спотыкаются об лежанки, подмигивают толстым теткам. В песке греется прикопанная водка. Потом ханурики попеременно тонут и спасают друг друга. Любой американец за такое зрелище бешенные баксы отвалит!
4 БЕНЕФИС ПРИЧАСТНЫХ
Мечты – мечтами, но идея инсценировки образцового кутежа нашла отклик у владельцев только двух ресторанов из дюжины, куда они обращались. Однако и их хватило, чтобы войти во вкус. По вечерам, раза два-три в неделю, троица эпатировала благопристойный миттелстенд своими лжепьяными выходками и речами.
Например, однажды в «Бычьем глазу» они заметили за сдвинутыми столиками компанию молодых учителок, грустивших по поводу зарплаты и зверств стервы-директрисы. Немоляшка поджал подбородок, взъерошил кудряшки и поднялся, с грохотом опрокинув стул.
Небрежно, словно чекист револьвером, поматывая полным стаканом, он начал слезливо подпевать девушкам:
- Увольняют меня! Прирожденного педагога! Я в детстве даже школу для котят открыл, и учил их говорить, бедных. Пушистых, маленьких котят. Одного научил! Я свою директрису понимаю – ей климакс психику расшатал. И все-таки, почему молодые зоофилы должны страдать от неуравновешенных гомофобов? Только потому, что те сидят в креслах мелких царьков? Почему в школах России директорами работают тетки – старые задницы, в возрасте, когда их климакс косит, и башню, извиняюсь, сносит? Атмосфера из-за их капризов невыносимая. Травят, клевещут, придираются, хоть плачь!
И вот я плачу. А ведь приходится преподавать детям не только знания, но и основы морали. Основы человеческого общежития в этих гадюшниках преподаем! Как работать? Какое поколение детей-климаксоидов воспитываем, дорогие учителя? Пятое? Десятое? Так выпьем же за то, чтобы мы никогда не страдали от – и Славик начал загибать мокрые пальцы – плаксивости, потливости, слуховых и зрительных галлюцинаций… Наших директрис!
Выпив, он удовлетворенно опустился промеж торчащих ножек упавшего стула.
Ребята после зажигательной речи Немоляшки удалились из кабака, посчитав концерт оконченным, а барышни-учителки пошли в разнос и употребили нереальное количество водки, вина, и джин-тоника. Об этом на следующий день Каблукову рассказал официант. Словом, девочек-консуматорш из ресторанного эскорта парни, конечно, не затмили, но выручка в часы их выступлений поднималась существенно.
Увы, жизнь, этот калейдоскоп событий, внесла коррективы в репертуар. В ресторане «Восточная Швабия», в один прекрасный летний вечер, когда тополиный пух поземкой врывался в приоткрытые двери, и рука с зажигалкой сама тянулась его запалить… Так вот, Чикл спросил Максима неожиданно:
- Ты кто?
- Не понял. Я – Максим Каблуков. Тебе этого мало? Сам-то ты кто, конь в пальто?
- Я тут, понимаешь, думаю: буду тебя знакомить, допустим, с чиксой, и затруднюсь. Мог бы сказать: «Знакомьтесь, Каблук – чумовой серфингист». Или - «грязный скандалист». Или - «светский лев, король бомонда». Или – «популярный дефлоратор, отсидел за убеждения». А ты даже не социалист. Ну, журналистику краем кочерги шевелишь, допустим.
Каблуков посмеялся.
- Точно. Не прусь от футбола. Чихал на музыку. Безнадежно аполитичен. Сочувствовать партиям – работа людей подкупленных, реже фанатичных. По сути, это так же абсурдно, как сопереживать концессии «Нахербург водоканал». Православный в силу уважения к вере предков. Не имею выраженных сексуальных отклонений. Мне безразлично, что жрать – лишь бы мусор не подсунули. Как видишь, с идентификацией большие сложности. Нет точки соприкосновения с болельщиками, электоратом и хоругвеносцами. От чего отталкиваться?
- Ты просто фригиден. – заметил Питер.
- Есть такой философско-уголовный термин – «причастен». Люди хотят быть причастными светской богеме, к правящей партии, к клубу «Пивной мамон», к кругу знакомых мэра Урюпинска. А я вот причастен к тебе, раздолбаю. И к хамбо Вилли я очень причастен.
Буддист Игорь Токарев, по кличке Вилли, был их старым и очень непредсказуемым другом. Когда в один погожий день Вилли почувствовал, что ему надоело тянуть лямку в российской армии, то сложил на тумбочку форму, и удалился в степь медитировать.
Закутанный в женское пальто и украденные по случаю драные джинсы «Rifles», он кружил по барханам вокруг гарнизона. Караулы убегали, едва завидев его демонический силуэт. Местные абреки не беспокоили Вилли, так как не совались без большой нужды в степь – змей полно.
В единении с природой буддист провел несколько упоительных дней и ночей, о чем потом любил вспоминать.
- Меня-то змеи не трогали. – рассказывал Токарев – Другое достало. Из любой нормальной части давно бы комиссовали, чего я и добивался. Но ведь у нас собрался чистый паноптикум: солдаты горбатые, кривоногие, наркоманы, с недержанием мочи. Трудно было выделиться на этом фоне. Месяц баклуши бью, а никто из офицеров этого не замечает. Тогда я решил поразить командный состав интеллектом. Раздобыл карандаш, тетрадочку. Сижу на видных местах и кропаю всякий бред. Наконец, подходит штабс-капитан: «Рядовой Токарев, что пишете?»
Я напустил на себя вид задумчивый и мрачный: «Боюсь, вам не понять» - «Как же, и мы грамоте обучались!» Докладываю: «Господин штабс-капитан, я понял, что солдату российской армии не обязательно питаться в столовой. Я уже шесть дней не принимаю пищу. Чувствую, что скоро подключусь к космическим каналам энергии!» «Я тебе подключусь, сукин сын!» Выгнали со службы, со статьей.
То, что Вилли вернулся, ощутил весь Нахербург. Ближайшие к его норе кварталы – точно. Особенно почему-то доставалось профессионалам бильярда, которые собирались в стеклянном павильоне, в парке Липки. Их Токарев считал аферистами, независимо от того, какой напиток принял с утра. В любом случае – людьми, недостойными катать шары под солнцем.
Патлатый, но подтянутый, закованный в джинсовую броню, он твердой походкой подходил к крыльцу бильярдной. За ним, побросав доски, тянулись старички-шахматисты. На крыльце Вилли выполнял один и тот же ритуал: снимал ботинки и носки, а в карман куртки вкладывал уголком белый платок, отчего становился похожим на свадебного шафера. Он заходил в бильярдную, а старички засекали время на шахматных часах.
Ровно через две минуты в павильоне раздавался треск ломающихся киев, вопли и прочий шум, сопровождающий разнузданную драку. Еще через десять минут Токарева выбрасывали обратно на крыльцо. Вилли промокал кровь белым платком, и подсаживался к старичкам удовлетворенный, разутый, подвернув ноги в позе лотоса, прихлебывая из горлышка портвейн «Три топора». «Ну что, отец, - приветливо замечал он – сразу видно, что они не читали Франца Кафку. Чей ход?»
- Из такой блекоты плетется ткань реальной жизни, мое мнение. – неожиданно закончил Каблуков и посмаковал:
- Блекота. Остальное – условности, миф, воздух, фальшивка.
- Епт, - Питер озадачился – я так и не въехал, как тебя с чиксами знакомить?
Исчерпав тему, ребята замолчали. Их соседями в тот раз оказались четверо дельцов вульгарной наружности. На запястье одного из них, относительно подтянутого, сияла якорная платиновая цепь-браслет. Другие были похожи на волосатых кабанов, по недоразумению коронованных, как это часто бывает в мультиках.
Похахатывая, они обсуждали некую состоявшуюся сделку. Потом, веселясь, начали спорить, как удобнее облапошивать своих служащих: посредством «испытательного срока» или «бесплатного обучения».
Чикл, уже раза три пострадавший от работодателей-лохотронщиков, сидел, уставившись в стол и мял салфетку. Славик откинулся на кресле, потягивая вино, и тоже слушал.
- Официант! Вася! – вдруг заорал самый толстый кабан – Отнеси шампунь тем двум девахам в углу. У них жопы красивые!
Девушки пытались было отказаться от угощения. Они расплатились и начали поспешно собирать свои крохотные рюкзачки.
- Куда!? Гулять будем! Да не бойтесь. Мы культурно напьемся. Баблом не обидим.
В этот момент Питер толкнул Максима локтем:
- Каблук, дай штопор!
Максим сунул Чиклу в руку штопор.
- Покажу стиль очень пьяного мастера… В дупло пьяного… – пробормотал Чикл, выбираясь из-за стола, протискиваясь между спинками кресел.
Он подошел сзади к склонившимся спинам и оттопыренным задницам гешефтманов. Хлопнул владельца цепи по мягким ягодицам, и, когда тот обернулся, ударил его зажатым между пальцами штопором в лицо. Штопор неглубоко вонзился в ноздрю и повис.
Девчонки, зажимая рты ладонями, смотрели на штопор: он блистал в носу несостоявшегося ухажера, словно деталь хард-пирсинга.
У дверей охранник схватил Славку за майку, заломил ему руку. Когда Максим с Питером наскочили на него, отпустил, быстро сказав: «Двором уходите, мудаки!» Двор был проходным. Однако, по улице ребята шли нарочито неторопливо, и присели на лавочке на новой, чугунной, с виньетками, остановке электротрамвая за квартал от «Восточной Швабии». Закурили.
Питер молчал, слюнявил фильтр.
- Вот вам образец блекоты. Думайте, как от полицаев отвертеться. – подал голос Каблуков – Что в участке говорить будем?
- Ничего! – отозвался Питер – Они не заявят. Не будут выставлять себя на посмешище. Перетопчутся. Как же! Он звездный, а его на штопор насадили, как «Плодово-ягодное». Ништяк мы их, а? Теперь с директором ресторана с глазу на глаз надо утрясти вопрос, извиниться.
- Я туда больше ни ногой! – помотал головой Немоляев.
- Хочешь сказать, в других кабаках встречается меньше уродов?
- Их меньше, где тебя нет.
- Да-а, не лайтесь. – вмешался Каблуков – Все дело в разнице трансляции и восприятия. Они транслируют успех, а ты видишь жлобство. Вечная история. Но мы сможем переломить ход истории. Или, хотя бы, погнуть. Берем пива, идем ко мне, придумаем какую-нибудь хрень. Самиздат, например.
Друзья еще раз затянулись сигаретным дымом.
5 КАБАЦКИЙ САМИЗДАТ
Инцидент в «Восточной Швабии», и впрямь, замяли без лишнего шума. А через неделю ребята подкладывали в подносы официантам, на манер рекламных листочков «Дер Доналмана», небольшие брошюрки. Каблуков отпечатал их подпольно, на цветном ротапринте в редакции «Остфатерланда».
Содержанием самиздата стали по-сельски сентиментальные заметки, где алкоголь мешался с любовью, мистикой и детективом.
В одной заметке Каблуков описывал случай, как Игорь Токарев полюбил секретаршу председателя, в коммуне своей юности:
«Первый раунд. Принял Вилли на грудь, вваливается в приемную: «Дарья, ты помнишь Ницше? Одинокий сверхчеловек. Короче – он не прав. Бросай накладные, выходи за меня замуж! Моя жизнь в твоих руках» - «Игорь, пошел ты на херь со своим Нишей! Алкоголики!» - «Так, значит?»
Приемная, надо сказать, была на втором этаже сельского Дома культуры. Стенку ДК, точно под председательскими окнами, мужики облюбовали для отправления нужд. Вот и в тот раз: стоят в рядок праздные крестьяне, писают, а в это время Токарев наверху кричит – «Прощай, любовь горькая!» Прыгает в окно головой. Пробивает стеклопакет и, вместе с занавеской, падает на головы односельчанам.
Те приостановились на мгновенье – что за байда на них свалилась? Потом:
– «А-а, это Игорек к Дашке сватается!»
И дальше спокойно писают.
Второй раунд. Сразу после ремонта ключицы, Токарев пришел в дом к зазнобе чин-чинарем: с цветами. Встретили его неприветливо. Под одобрительные подначивания соседей, будущая теща била Вилли коромыслом, тесть – лопатой, а невеста – пустым сорокалитровым молочным бидоном. Урок закончился, когда зятек бездыханным упал на осыпанную лепестками астр и полевых ромашек землю.
Посовещавшись с соседями, сваты убиенного решили погрузить его останки в люльку локоцикла, вывезти за село и прикопать в овраге. Когда локоцикл со свисающим телом проезжал мимо танцплощадки, тело ожило, спрыгнуло с коляски и смешалось с толпой молодежи. Поженились Даша с Игорем только через полтора месяца».
- Где мораль? – начал протестовать, прочитав, Чикл – Они ведь, в реале, еще не поженились.
Другой сюжетец был о деревенском кузнеце Кирпоке, который однажды ковал Каблукову острогу для рыбалки, и его жене Алевтине:
«Сели Кирпок с Алевтиной обедать, хватились – соли нет. Щас! Кузнец прыгнул на велик: до сельмага рукой подать. Подъезжает и застает у магазина толпу мужиков. Мужики грузятся в кузов «ЗИЛа», и кличут его: «Э! - говорят, - Добавишь красненькую, поедешь с нами. В соседнее село дешевого винища завезли!»
У Кирпока на удачу сотенная на руках. Съездили, закупились, а на обратном пути свернули в лесок – вино дегустировать. Как оно там дальше сложилось, черт его знает, но только все уехали, а пьяного Кирпока оставили на поляне с сеткой вина. Искали его селом полторы недели. Мужики до последнего не вспомнили, что забирали кузнеца с собой от магазина. Велосипед стоит – Кирпока нет!
Явился Кирпок домой обросший, грязный, в четыре часа утра. Супруга-то первые дни с оглоблей его ждала, а потом с полотенцем через плечо – утирала обильные слезы. Заказала доски на гроб.
По рассказу кузнеца выходило, что все полторы недели он просидел на поляне, и стоило ему очнуться, как тут же незнакомый мужчина, сидевший напротив, протягивал бутылку вина. До тех пор, пока вино не кончилось. Тогда мужик сказал кузнецу: «Все выжрал, морда? А ну, дуй домой!»
«А как мужик выглядел?» - мягко спросила его жена.
«Небритый, в синей куртке»
«Посмотри на себя, скотина!»
Кирпок глянул в зеркало и обомлел – это он сам сидел напротив и поил себя вином целых полторы недели! На лесной поляне, под осенним дождем! Оборотень то был, леший – до сих пор уверен Кирпок. Алевтина его простила, и жили они долго и …».
- Че, серьезно леший? Мне однажды с бодуна креветки привиделись. В окно лезли.
- Питер, заткнись!
Посетители ресторана с улыбкой прочитывали опусы. Уходя, почти все забирали буклеты с собой, так что стопка агиток быстро иссякла.
Поздним вечером, после печатного дебюта, троица сидела на скамейке в центральном парке, попивая миндальную настойку.
- Стенгазета пользуется повышенным спросом. – удовлетворенно заметил Славка. Он перебирал в сумке оставшиеся листочки. - Души горожан тянутся к корням, к трогательному сумбуру отношений.
- Лубочные байки такое же ноу-хау, как наше кабуки. – встрял Питер – Надо ковать, как кузнец Кирпок, пока винище не остыло. Учредим полноцветный еженедельник! Желтая пресса, но без попсястых звезд, это прикольно. Интригует.
- Герр Питер, для того чтобы зарегистрировать и продвинуть самую завалящую газету, нужна идея. Нужен вектор. У тебя есть вектор? И нужны деньги. Пятьсот тысяч, для начала. Аренда печатного станка это… Вру, больше. – урезонил их Максим. – И вообще, это краткосрочное вложение: лет через тридцать Раумнет совсем задушит бумагу, все новости будут на экране телевизора или проектора. Или даже здесь. – Каблуков щелкнул по линзе своих очков.
Друзья выпили по последней стопке, и вышли из тени парка Липки под готические фонари старой Немецкой улицы.
6 АБСОЛЮТНАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ
«Собравшись в путь он вверил свою жену Иосифу, мужу своей сестры Саломеи, - человеку вполне надежному и вследствие близкого родства преданного ему – и приказал ему втайне лишить жизни Мариамму, если его убьет Антоний. Иосиф же открыл эту тайну царице – отнюдь не со злым намерением, а только для того, что бы показать царице, как сильна любовь царя, который и в смерти не может остаться в разлуке с нею. Когда Ирод, по своем возвращении, в интимной беседе клялся ей в своей любви и уверял ее, что никакая другая женщина не сможет сделаться ему так дорога, царица возразила: «О да, ты дал мне сильное доказательство твоей любви тем, что приказал Иосифу убить меня!»
Едва только Ирод услышал эту тайну, он, как взбешенный, воскликнул: «Никогда Иосиф не открыл бы ей этого приказания, если бы не имел преступных сношений с нею!» Свирепый от гнева, он вскочил со своего ложа и бегал взад и вперед в своем дворце. Этот момент, столь удобный для инсинуаций, подстерегла его сестра Саломея и еще больше усилила подозрения против Иосифа. Обуреваемый ревностью, он отдал приказ немедленно убить их обоих. Но вслед за страстной вспышкой вскоре настало раскаяние; когда гнев улегся, в нем вновь воспламенилась любовь. Так сильно пылала в нем страсть, что он даже не хотел верить ее смерти»
- Порыв души. – сочувственно прошептал Каблуков – А женщины – чисто сколопендры.
Максим загнул угол страницы, закрыл черный томик «Иудейской войны» и потянулся за рулоном туалетной бумаги. Надо было ехать, встречаться с Питером, который обещал поразить его гениальной идеей.
Перед уходом он пропылесосил квартиру, а потом внимательно осмотрел щетку пылесоса, даже взъерошил жесткий ворс пальцем: ничего. Максим разочарованно дернул уголком рта.
- Денег у нас, конечно, нет, но мы можем их занять! Легко!
Чикл говорил в обычной манере: сбивчиво, торопливо глядя на пуговицы, то своей рубашки, то рубашки Каблукова. Он горел, кипел энтузиазмом, и Максим это видел, и относился к его словам всерьез. Чикл утверждал, что его знакомый бригадир могильщиков с Увекского кладбища по совместительству стал хозяином подпольного водочного цеха, и не жалеет, «а могильщикам, сам знаешь, калым прет, как премьер-министрам». Могильщик был готов дать денег в долг, но только под серьезный алкогольный проект.
- Нам надо где-то по двести пятьдесят тысяч на брата, тогда мы купим оптом несколько бочек спирта, марки «Люкс» или «Экстра». Турецкого, разумеется. Поработаем месяц бутлегерами, не измылимся. – рассуждал Чикл.
Максим с Питером сидели под полосатым навесом с логотипом пивного завода, в одной из многих кафешек, прилепившихся вокруг лодочной переправы через Волгу в пляжном районе Нахербурга. День был жаркий, но с реки тянулись струи прохладного воздуха с запахом болота, камыша и сырой рыбы. Расписные и острогрудые, в буквальном смысле слова – остроносые лодки-гулянки, подвозили с островов стайки отдыхающих по десять-пятнадцать человек.
Среди отдыхающих имелся некоторый процент иностранцев, которые были настроены на доверчивый и восторженный лад. Поэтому почти с каждого подплывающего к пристани буколического челна до Каблукова и Фиртмана доносилось: «Вольга, Вольга, мутер Вольга».
«О, эта великая азиатская река!» - думали, небось, дуралеи, глядя на барашки волн и пляшущие пузыри зеленых бутылок, а, посматривая на перевозчика в драной рубахе, умилялись: «О, эти мудрые потомки укрощенных речных разбойников, непокорная свирепость и сейчас угадывается в их взоре!»
Лица туристов в лодках делались кукольными. Незнакомые прежде, враз сплотившись в хор, они тянули: «Вольга, Вольга, мутер Вольга» Дальше этих слов песню, как правило, никто не знал.
Машина гулянки неспешно чухала и дымила, а взор перевозчиков становился все свирепей и свирепей. Каблуков однажды был свидетелем, как под вечер несколько усталых лодочников коротали время в кафе с пивом и сушеной воблой. Один, расслабившись, затянул навязчивую «Вольгу».
Песня, видимо, долго крутилась в его мозгу и вдруг, неожиданно для него самого, нашла лазейку наружу.
Другой перевозчик с криком: «Ты-то, бля, куда?!» - свалил певуна с пластикового стула и долго мутузил среди окурков и разлетевшейся мелочи, бил по затылку сушеной рыбкой. Может, просто нашел повод.
- Вот, значит. - спешно гнул свою линию Чикл, а все тот же ветер, с запахом размокшего камыша, колыхал край навеса кафе – Я предварительно поговорил с парнем-грузчиком из «Нахербург ликерс»: он будет поставлять нам фурнитуру для бутылок. Это что? Этикетка, воротничок, акцизная марка, пробка с дозатором. Да, да, он вхож на склады. Недешево, но – наворует сколько надо.
Питер замолчал, глядя на группу улыбающихся туристов, проходивших от пристани через ряды прилавков с сувенирами и знаменитыми нахеровыми шарфами с местной прядильни, к стоянке дербасов и таксомоторов.
Один из них, молодой американец или англичанин, с рюкзаком через локоть и зеленых шортах, обратился в Чиклу – «Ю из дойч?»
- Я. Натюрлих.
Чикл доброжелательно выдал оба известных ему немецких слова. По-немецки он знал «я» и «натюрлих», а еще - «камрад, гебен мне папироску». В гимназии и университете Чикл изучал французский язык, и знал его почти в совершенстве. Но немецким интересовался мало.
Парнишка достал из кармана несколько купюр долларов. Максим объяснил туристу, как пройти к банковским обменным пунктам в обход частников, которые могут обмануть.
Парень удалился, чего-то все-таки недопоняв, ибо через пару десятков метров, на подходе к стоянке, его окружили мужички-менялы. Они потряхивали пачками рублей и щупали англосакса за рюкзак.
- Питер, сейчас молодого обуют. Может нам не водку разливать, а в валютчики податься?
- Нет, слишком жесткая конкуренция. Убить не убьют, но неделю будешь ходить как генетический уродец.
Каблуков с Чиклом допили пиво, поднялись и побрели вдоль берега к ажурному мосту из Нахербурга на левый берег – в Покровск. Мост низко гудел, как шестая струна гитары.
Для продолжения разговора Чикл угнездился на затопленной бетонной плите у берега. Река медленно проносила мимо мелкий хворост-плавун, иногда выплевывая его на берег крепко скрученными рождественскими гирляндами.
Низенький и чернявый, в своей рубашке-балахоне Питер стал похож на бюргера из какого-нибудь самодостаточного правобережного поселения, бездумно следящего за удочкой-закидушкой. Правда, очень нервного и суетливого бюргера.
- На «Отвязных гусарах» и «Подворотной» мы по двести пятьдесят тонн не намолотим, сопьемся раньше. Давай рискнем? – продолжил Фиртман – Два-три раза обернем капитал, заработаем на раскрутку газеты, и снова вернемся в мир столичной интеллигенции. Даже на табачок останется. Ты-то попутно в «Остфатерланд» прислонился, а я? После универа на горбе у предков сижу! Пробовал переводчиком, в Раумнете свое резюме повесил. Все зря. В турфирмах вакансий нет.
- А вектор?
- Я вот подумал – давай изобразим из себя в газете баб-феминисток? Будем писать о несовершенстве туалетных кабинок. Бороться за право ходить по улицам с голыми сиськами. Право сидеть в электротрамвае с раздвинутыми ногами. Все нам в копилку.
- Зачет. Нас полюбят. Только тема быстро кончится, так как женская физиология немножко конечна. Есть другая идея: справедливость и возмездие. Вот что надо продвигать: абсолютная справедливость и мгновенное возмездие, без учета званий и заслуг. А слово «Справедливость» должно быть в шапке газеты, на флаге и фирменной кепке. Плюс вышивка золотом на нахеровых шарфах, на рынке.
- Наколки на сиськах.
- Снял с языка. Мерить людей штангелем абсолютной справедливости – это больно, но важно. Следом требовать немедленного возмездия. Тогда нас все возненавидят, но зато будут считаться и ценить. Неподкупной справедливости боятся все – от бомжа, до Верховного. Только молчат. Молчат не потому, что справедливости и возмездия нет в реале, просто они приходят из ниоткуда, всегда сбоку, как струя на штаны. Вот, о них и не говорят прямо, ибо стремно. А мы будем. Правда, «справедливость» слово длинное, надо его до логотипа сократить. Придумаем иероглиф. Так, в целом, хорошо, Питер.
- Что – хорошо? Мне договариваться с могильщиками о займе?
- Слушай. Сегодня вечером я встречаюсь с сибирским бизнесменом. Прикатил к нам из далекого Анадыря. Хочет открыть в Нахербурге, на Соколовой горе, в турзоне, этнический ресторан. Меня один человечек, его земляк, порекомендовал старшим менеджером. Авось, пристроюсь. Через ресторан паленую водку сбывать – милое дело. Тем более, ресторан этнический. Кто разберет, что у них там, на Чукотке, хлещут? Водку бодяжить беремся в любом случае, но, хотелось бы обойтись без могильщиков. С кладбища странно дело начинать. Кладбищем как-то чаще заканчивают.
- Ты знаешь, Максим, я и приемный пункт присмотрел, где бутылки скупать можно. Рядом с моим домом. Немоляев в долю трусит идти, да и невеста, Катринка, лошадь белобрысая, его отговаривает.
Катрин была давняя пассия Славы – низенькая, вполне складная, домовитая и хозяйственная девушка из фольксдойче. Кирха и кюхен, пока без китчен. Они и внешне-то были похожи: оба с поджатыми подбородками, настороженными и плаксивыми. Катрин не таила намерений окрутить Немоляшку, а потом сманить на ПМЖ в большую Германию. Слава пока держался.
- Но он будет бутылки мыть, по пятьсот рублей за партию. – заторопился досказать Чикл. Явно окрыленный согласием Каблукова, Питер почувствовал себя занятым человеком, а не мечтателем, как за пару минут до этого – Короче, все смазано. Не пожалеешь – не-ет.
7 ОБЩАЮСЬ СЕРДЦЕМ
Вечером Каблуков созвонился с Теодором Вуквуге, к которому как раз нагрянул вышеупомянутый родственник-бизнесмен из Анадыря. С Вуквуге, официальным представителем администрации Чукотки в Немецкой Автономии, Максим тогда пересекся по делам редакции. Чукча, как патриот Севера, хотел вести в «Остфатерланд» страничку для туристов-экстремальщиков под условным, рабочим названием: «Кто не был, тот будет».
По словам Теодора, приезжий предприниматель – его троюродный брат по матери, был настоящим «чаучу», оленным чукчей, известным своими стадами на всю тундру.
— Приезжай прямо сейчас, побеседуем. – немногословно посоветовал Вуквуге.
Максим как всегда забыл зонт, а на улице между тем пошел дождь средней интенсивности. Выскочив из дома и допрыгав до остановки электротрамвая, Каблуков убедился, что влезть будет непросто: угловатые вагоны были переполнены, искрили и кренились под тяжестью пассажиров.
В трамвай Максим так-таки юркнул: на удачу грузная тетка, выбираясь из салона, как поршень выперла наружу полвагона.
Теодор жил в многоэтажке, в дорогой съемной квартире недалеко от Набережной Космонавта.
— Еттык, — «Ты пришел?», окликнул Каблукова из-за металлической двери Вуквуге.
— И-и, — «Да», Максим ответил по-чукотски.
Оленный чукча, родственник хозяина, уже сидел в гостиной за столом, на котором, кроме строганины из белорыбицы и сырой налимьей икры, красовалась неизбежная водка. Чукча улыбался:
— Ноги промочил — горло болит, горло промочил — ноги не слушаются! Так шутим в тундре.
Оленевод Карп Кергитагин оказался человечком в застиранной майке с символикой «Санкт-Петербургская Олимпиада – 1990», с веревочной мускулатурой, абсолютно круглым лицом, крохотными ушами и глазами, совсем потерявшимися на аэродроме лица, далеко от холмика носа.
Максим присел мокрой задницей на черный венский стул, поерзал. Рядом с ним на столе лежал женский нож-пекуль, он секунду задумался — не зазорно ли мужчине пользоваться этим орудием, потом решился и отхватил кусочек икры налима.
- Я часть олешек своих продал. Хочу в Нахербурге предпринимательство открыть. – выпив рюмку, Карп прервал разговор о мерзкой погоде, и сразу перешел к сути вопроса.
— Серьезный бизнес?
— И-и, хорошее дело. В стойбище говорят: русские обнищали в городах, много пыльвынтэ ходит («железная нога», мысленно перевел Максим, то есть – убогих, нищих), витаминов нет, много водки пьют. Хочу чукотский яранга-ресторан поставить, яранга-баня и яранга — мобильная связь. Хочу выручать русских, спасать.
— Что ж, ресторан для пыльвынтэ будет? Социальный? – Каблуков помедлил, прежде чем спросить, ведь от ответа в некотором роде зависел успех предприятия.
— Другой будет, для всех, — рассудительно поднял ладони Карп. — В стойбище говорят: «Поедем, накормим братьев по древнему обычаю». В России голодно, потому что оленей мало, рыбы и нерпы мало. Братья тратят деньги на лекарства, водку и телефон. Надо помочь.
Кергитагин начал излагать свой план. Его ресторан-яранга, по замыслу, должен быть организован строго в племенных чукотских традициях.
— Зачем нужны деньги? — слегка картинно недоумевал оленевод. — Звери и охотники не едят эти бумажки. Каждый мужчина, приходя в ресторан-ярангу, будет приносить свою добычу, и его добыча — добыча всех, кто в яранге гостит. Таков древний обычай. Кушайте на здоровье, однако. Хозяйка яранги ждет у входа. Подает гостям кружку с водой и льдинкой. Мужчины должны отпить, а остаток воды вместе со льдинкой выплеснуть на головы убитых нерп, или рыб, или свиней — что у вас в Нахербурге водится? Мертвые тоже хотят пить. Их тоже надо напоить. Таков древний обычай. После этого хозяйка выставляет кэмэн — большое деревянное блюдо с угощением. Вот все и сыты будут.
В своей яранге Кергитагин предполагал подавать копальхен — прокисшее моржовое мясо, приправленное зеленью, чтобы восполнить недостаток витаминов в организмах горожан, а также старые кости, которые можно погрызть. Особенное внимание хотел уделить сушеным толченым кореньям — пульхи.
- Из очищенных кореньев в деревянной ступе толчется мука. – уточнил Карп – Пульхи добавляется в чай, в рыбные пироги. Спасает от авитаминоза.
Каблуков молча отошел к окну, к форточке – покурить.
- В моей подсобке, русском доме рядом с ярангой, в стойбище, телевизор стоит. — невозмутимо продолжал чаучу. — Смотрю, однако, мульти-табс русским за деньги продают. Витамины. Витамины покупать — так легко стать очень бедным, и жить в землянке! Но зачем их кушать, когда есть пульхи, кости и копальхен?
Представив смачный кусок гнилого моржового мяса, Максим сглотнул слюну. В тот же момент пришло понимание, вряд ли он согласится работать менеджером в ресторане Кергитагина.
— Ты что, смеешься? — оленевод заметил его гримасу и обиделся — Думаешь, мы, как в анекдотах, глупые? А кто у нас на Чукотке крытый Ледовый дворец построил? Вот точно — в тундру со своим холодильником! Уттырэвымрэвыт Роман Абрамович построил. Почему бани ставили, чукчей мыться заставляли? Мой телевизор Аляску ловит, там братья-юпик говорят: с мылом мыться — болеть будешь. В стране Германии, говорят, с мылом не моются. Сейчас русские сами болеют и умирают от мыла: кожа умирает.
Тут Карп вылез из-за стола, подошел к Каблукову и примирительно похлопал его по плечу.
— Чукча научит вас здоровой бане. Я поставлю в самом центре Нахербурга ярангу с крепким очагом и котлами с топленым салом. Заглянул русский или немец, или американец, шубу скинул, погрелся, салом натерся и дальше по улице пошел. Так на теле жир накапливается: от холода спасает, от многих болезней спасает.
Вновь присели, Карп налил Максиму и Теодору по полному стакану, себе же плеснул чуть-чуть.
— Баня и ресторан, это слишком крупные проекты, уважаемый Карп. Опыта у меня нет, вряд ли смогу у тебя работать. Хотелось бы помочь, но… но… – чувствуя, что беседа подходит к концу, Максим активнее налег на водку и строганину. – Что еще?
— Хочу поставить ярангу – «Безтелефонная мобильная связь». Моя жена без телефона всегда сердцем чувствует, когда я из тундры вернусь, когда котел на огонь ставить, когда запасную упряжку собак кормить.
Pulsuz fraqment bitdi.