Kitabı oxu: «Достигаев и другие»
Действующие лица
Достигаев.
Елизавета.
Антонина.
Алексей.
Павлин.
Звонцов.
Варвара.
Ксения.
Донат.
Глафира.
Таисья.
Мелаиия.
Шура.
Пропотей.
Тятин.
Лаптев.
Калмыкова.
Рябинин.
Бородатый солдат.
Кузьмин.
Поп Иосиф.
3ыбин – помещик.
Губин.
Нестрашные – отец и сын Виктор.
Троеруков.
Целованьев.
Лисогонов.
Мокроусов.
Бетлинг.
Жанна.
Чугунова.
Константин, Софрон – дети её.
Действие первое
Купеческий клуб. Солидно обставленная гостиная, против зрителя портрет Александра Третьего во весь рост и в шапке, – тучная, чёрная фигура на голубоватом фоне, за нею – какие-то колонны, они напоминают ленинградскую Биржу. В глубине сцены – широкие двери в двухсветный зал, видно эстраду, на ней – стол, покрытый красным сукном, за столом, на стене – золотая рама, портрет Николая Второго вынут из рамы, в раме торчат два красных флага. Перерыв заседания, в зале остались и беседуют несколько маленьких групп, они постепенно тают, выходя в гостиную, а из неё – в двери налево, в буфет. Направо – дверь в карточную. В уголке, около неё, сидит на краешке мягкого стула, свёртывая козью ножку, старичок Иосиф, поп, в мужицких сапогах, ряса выцвела, остроносый, лысоватый, в очках. Из зала выходят: Павлин, Порфирий Петрович Нестрашный, бывший городской голова и председатель местного союза Михаила Архангела, он – с палкой, прихрамывает; Кузьма Лисогонов, фабрикант.
Лисогонов. Ты, отец Павлин, погоди рассказывать, я пойду чайку спрошу. (Остановился, смотрит на портрет царя, вздохнул.) Что, ваше величество, сынка-то у тебя – рассчитали? Эхе-хе…
Нестрашный (садясь к столу, угрюмо). Есть у меня догадочка, что Лениным да большевиками кадеты пугают нас. Расчётец у них такой – пугать.
Павлин. Боюсь, что в этом случае – ошибаетесь вы. Ленин – воплощение материализма, злого духа, – земной, грубейшей, диавольской мудрости…
Нестрашный. А ты, когда во второй Думе эсером был, небесную мудрость воплощал?
Павлин. Ирония ваша едва ли уместна. Во второй Думе, если помните, духовенство было представлено весьма обильно, и в этом сказалась воля народа…
Нестрашный. Н-да… Пошли попы вприсядку…
Павлин. Взглянув же углублённо, мы увидим, что эсерство, отказавшееся от террора, вполне способно к слиянию с кадетизмом, а сей последний является наименьшим злом и – как видим – заключает в себе дальнейшее тяготение направо.
(Подходят и присаживаются к столу: Целованьев, хозяин городских боен, и Троеруков – мукомол, человек лет 50, очень похожий на Александра Третьего; о своём сходстве с царём Троеруков знает. В дверях зала Василий Достигаев беседует с Мокроусовым; Мокроусов – в штатском, он – заведует хозяйством клуба. Так же как и Достигаев, он мелькает на сцене в продолжение всего акта. Достигаев – старшина клуба – ручки в карманах, прислушивается ко всем разговорам, вступает во все беседы, оставаясь один, задумчиво посвистывает.)
Целованьев. О чём беседа?
Павлин. Вот, Порфирий Петрович говорит, что кадеты нарочно пугают нас Лениным с братией его; пугают, как я понимаю, того ради, чтоб торговое сословие подалось влево, к ним, кадетам, в их власть…
Целованьев. А ты, отец Павлин, разве не кадет?
Павлин. Никоим образом и никогда не склонюсь. Я вообще…
Достигаев (подошёл). Да, вообще-то вот – как?
Павлин. Казалось бы, ежели царствующая персона признана не соответствующей значению своему и делу, – изберите другое лицо. У нас ещё сохранились и благоденствуют потомки Рюрика, удельных князей дети…
(Лисогонов возвратился, официант несёт стакан чаю и – в чайнике – коньяк.)
Достигаев. Потомки, пустые котомки…
Троеруков. Во сне живём…
Лисогонов. В буфете Звонцова ругают – любо слушать!
Целованьев. Н-да… комиссар Временного правительства, вроде губернатора нам…
Троеруков (лениво). А давно ли он в конторе у меня сидел, дожидался смирно, когда я его позову?
Нестрашный. Что скажешь, Достигаев?
Достигаев. Слушаю.
Нестрашный. Хитришь всё.
Достигаев. Учусь.
Нестрашный. Нельзя понять – куда ты метишь!
Достигаев. А ты, Порфирий Петров, куда?
(Нестрашный молчит. Все смотрят на него, ждут. Не дождались.)
Павлин. Между прочим, гражданин Звонцов в речи своей коснулся – и весьма обидно – церкви. Среди многих обычных и легкомысленных поношений, коими господа интеллигенты привыкли обременять духовенство, указал он и на то, что, дескать, нужно устранить из богослужения древнеславянский язык, дабы сделать глас божий более вразумительным душе пасомых – наивной душе народа нашего.
Нестрашный (угрюмо). Наивная! Тоже, сказал! Положи-ка палец в рот ей, наивной… сукиного сына дочери!
Целованьев. С войны-то бегут и бегут.
Лисогонов. Вся Россия дезертирует…
Павлин (возбуждаясь). Причиною чего служит злокозненная проповедь о свободе мысли, воле народа и прочем…
Нестрашный. А во время второй Думы ты всё-таки с эсерами обнюхивался и сам всё это проповедовал.
Павлин. Утверждение – голословное. Возвращаясь к речи господина комиссара Звонцова, должен сказать: мнение его о языке ниспровергается тем фактом, что католическая церковь пользуется в службе богу языком латинским.
(Поп Иосиф, свернув козью ножку, закурил.)
Павлин. Однакож крепость и сила римской церкви от сего не страдает, и даже удары еретиков, подобных Лютеру…
Нестрашный. Брось, отец Павлин! Речами накормлены мы вполне достаточно, даже до тошноты.
Троеруков. Погодите, дайте послушать.
Нестрашный. Сколько ни глотай воздух, сыт не будешь…
Павлин (сердито). Вы, почтеннейший Порфирий Петрович, равно как и всё сословие ваше, волею грозной судьбы ввергаетесь в область политики, опаснейшую для неискушённых в ней. А потому вам необходимо знать, что всё понятное обнаруживает себя как вреднейшая людям глупость, истинная же и святая премудрость скрыта в непонятном и недоступном ухищрениям разума…
Лисогонов. Верно. Ох – верно!
Троеруков. Как во сне живём. Чёрт те что…
Павлин (напористо). Религия есть оружие против соблазнов и козней диавола…
Нестрашный. Я против религии не спорю.
Павлин. И, как всякое оружие защиты, религия подлежит развитию и совершенствованию. Посему: если мы лишились светского главы – необходимо оную заменить духовной. В Москве поднят вопрос об избрании патриарха…
Нестрашный. Ты скажи, что нам делать, нам?
Лисогонов. Нам, друг дорогой, хоть сатану давай, – был бы порядок, вот как дело-то стоит.
Троеруков (грустно). Что-то, друзья, будто не то делается нами! Всё беседуем. А вот – бабы… им революция не мешает. Они своё дело не бросают… Огурцы – посолили, капусту – заквасили, грибы…
Достигаев. Губин идёт…
Павлин. Встреча с этим… лиходеем нежелательна! (Быстро идёт к двери направо, заметил Иосифа.) Ах, это вы, отец Иосиф, махорку курите? Как же это вы здесь – махорку, а?
Иосиф. Нечего покурить-то, нечего!
Павлин. Воздержитесь! Здесь – не трактир.
Нестрашный (толкая его к двери). Иди, а то скандал будет…
(Павлин, Нестрашный ушли, за ними Лисогонов, неплотно притворив дверь, выглядывает в гостиную. Губин идёт из зала – тяжёлый, толстый человек с оплывшим лицом и наглыми глазами. Его сопровождает Алексей Достигаев.)
Губин. Вот это и есть – она?
Алексей. Да.
Губин. Рыжая, в платье сопливенького цвета?
Алексей. Да, да… Жанна Густавовна.
Губин. Ничего, заметная стервоза! Вот эдакие бабёнки вредных лет…
Алексей. Вы хотели сказать: средних лет?
Губин. Я говорю как хочу. Вредных лет, значит – между тридцатью и сорока. Самые интересные. Понял?
Алексей. Не совсем.
Губин. Отец умнее тебя, хотя… тоже не Бисмарк! Ну, айда шампань лакать, баболюб.
Иосиф. Достопочтенный Алексей Матвеевич…
Губин. Чего?
Иосиф. Богом вас прошу – заплатите за гусей, коих вы перестреляли…
Губин. Ага! Это – ты? Так я же тебе сказал: подавай в суд.
Иосиф. Нет на вас суда, кроме божия…
Губин. Врёшь, есть! Пошёл прочь. И – подавай в суд. Не подашь – приеду другой раз, ещё кого-нибудь застрелю… понял?
Иосиф. Я, Алексей Матвеевич, в газету пожалуюсь на вас.
Губин. Валяй! В газету! Архиерею! Валяй… (Ушёл в буфет.)
(Иосиф вынул кисет, свёртывает папиросу, вспомнил, что нельзя курить махорку, и, спрятав кисет, огорчённо махнул рукой, снова сел в угол.)
Целованьев. А боится Павлин Губина!
Троеруков. Кто его, чёрта, не боится!
(Нестрашный вышел.)
Лисогонов. Подставили ему ножку попы-то.
Целованьев. Положим, это вот Порфирия Петровича тяжёлая лапка вышибла его из городских-то голов.
Нестрашный. При чём тут я? Архиерей это действовал, после того как Губин дьякона во время обедни за волосья оттаскал.
Троеруков. Его в сумасшедший дом…
Нестрашный. Теперь для сумасшедших города строить надобно.
Лисогонов. Чу, шумят в буфете! Пойду, взгляну.
(Все ушли. Остался Троеруков, осаниваясь, поглаживая бороду, смотрит на портрет царя и в зеркало на себя. Налил коньяку, встал, пьёт, крякнул.)
Иосиф. На доброе здоровье.
Троеруков (подумав). Да ведь я не чихнул.
Иосиф. Тогда – простите, ослышался!
Троеруков. Ты откуда?
Иосиф. Из слободы, из Комаровой.
Троеруков. Ага… А… чего ждёшь тут?
Иосиф. Игуменью, мать Меланию ожидаю, по её приказу. Обещала быть здесь.
Троеруков. Она – здесь. Коньяк – пьёшь?
Иосиф. Где уж нам! Самогонцу бы, да и того не сыщешь! Ох, разоряется Русь!
Троеруков. На-ка, выпей!
Иосиф. Спаси вас Христос! Будьте здоровы. Ух… Какая… неожиданная жидкость!
Троеруков (удовлетворённо). Ожёгся? То-то. На ещё…
(Из буфета выходят: Бетлинг, за ним Достигаев и Мокроусов; перед ним, забегая то справа, то слева, – Лисогонов.)
Бетлинг (пренебрежительно и ворчливо). Вы – не прыгайте! Вы – спокойно…
Лисогонов. Взволнован честью беседовать с вашим превосходительством…
Бетлинг. Позвольте, я сяду. И вы – сядьте! Ну, что же вам угодно?
Лисогонов. Мудрый совет ваш, ваше…
Бетлинг. Вы – короче, без титула…
Лисогонов. Говорят, что большевик этот – Ленин – выдуман для устрашения нашего…
Бетлинг. Как это – выдуман?
Мокроусов. Разрешите сообщить: Ленин, после ареста его шайки, бежал в Швецию. Он – лицо действительное.
(Из буфета, из зала выходят люди, окружают Бетлинга, смотрят на него. В толпе, у стены – Тятин. Вышла Мелания, села в кресло. К ней подходит поп Иосиф, кланяется, подаёт бумагу, беседует. Мелания уводит его в зал. Через некоторое время попик быстро пробирается в буфет.)
Бетлинг. Ну да! И, конечно, Швеция выдаст его нам. Вот вы, член городской управы, увлекаетесь политикой, а в городе по улицам нельзя на автомобиле ездить. Видите? Напоминаю вам, что для политики у нас есть Временное правительство…
Лисогонов. Простите! Конечно, мы – дикари, и кому надо верить – не знаем.
Бетлинг. Вот вы снова вскочили и… мелькаете, прыгаете…
Лисогонов. Утверждают, что большевики завелись даже в нашем городе.
Бетлинг. Нельзя придавать значения болтовне каких-нибудь базарных торговок.
Лисогонов. Это жена комиссара Звонцова говорит.
Бетлинг. Что? Не верю. Я знаю её, она благоразумная женщина.
Мокроусов. Осмелюсь доложить: большевики в городе есть.
Бетлинг. Есть?
Мокроусов. Так точно.
Бетлинг. Гм… Ну и что же они?
Мокроусов. Проповедуют социализм, так же как и социалисты-революционеры.
Бетлинг. Ну, ну, милейший, у нас всегда что-нибудь проповедуют… Большевики… В Петрограде их арестовали, а что же у нас? Надо арестовать!
Мокроусов. Спрятались, ваше превосходительство.
Достигаев. Некоторые из нас, граф, сомневаются в силе Временного правительства.
Бетлинг. Почему? Ведь вот оно арестует, ловит! Водворяет порядок…
Нестрашный. Вопрос – кто ловит и для чего? Ловят – адвокаты, профессора, интеллигенты и вообще всякая нищая братия.
Бетлинг (утомлён). Но – почему же так резко? Там есть почтенные люди, например – князь Львов и этот… как его?
Достигаев. Князь-то он Львов, да львы-то у него – как будто ослы.
Бетлинг (насильно улыбаясь). Это остроумно… но зачем же так? Мы должны доверять Временному правительству…
Нестрашный. Иные называют его – беременное; будто бы социалисты изнасиловали его.
Бетлинг (беспомощно). Я так не думаю…
Целованьев (Нестрашному). Ну, и здорово Достигаев срезал графа.
Нестрашный. Н-да… Ловок и на язык и на руку.
Целованьев. А-яй, здорово!
Бетлинг (Достигаеву). А как здоровье компаньона вашего, Булычова?
Достигаев. Он помер с месяц тому назад.
Бетлинг. Ах да, я забыл! Сожалею. Умный человек, своеобразный.
Лисогонов. Не так умён, как дерзок.
Целованьев. К нам, в родовое купечество, он вскочил из приказчиков.
Нестрашный. На дуре женился, а у неё – деньги. Вскочил в наш круг, возгордел счастием, начал показывать свои качества да и оказался самодуром, вроде Алексея Губина.
Бетлинг. Ах, вот как?
Нестрашный. Вообразил, что лучше его – нет людей и весь свет на нём клином сошёлся…
Бетлинг (с тоской). Почему же не начинают заседание?
(От него постепенно отходят, гостиная пустеет. Он сидит, глядя на портрет царя, отирая рот платком. Оглядываясь на людей, подходит Троеруков, говорит вполголоса.)
Троеруков. Позвольте узнать, ваше превосходительство, верно, что портрет на меня похож?
Бетлинг. Да, есть некоторое…
Троеруков. Ваше превосходительство, вы наш почетный староста, прошу вас: поддержите ходатайство моё…
Бетлинг. Но – позвольте: что же я могу?
Троеруков. Вы – можете! Пустяки, ваше превосходительство! Вы, как патриот, намекните, что если сына убрали, так и отцу неприлично тут висеть. А я бы взял его себе, перекрасил одежду на штатскую, на купеческую…
Бетлинг (возмущён). Извините, но вы… вы – с ума сошли? Вы… фантазёр! (Встал, идёт к дверям буфета. Троеруков испуганно скрывается в комнату направо. Навстречу Бетлингу из буфета: Жанна, Елизавета, Достигаев, Зыбин.)
Жанна (говорит с акцентом). Нужно покупать автомобили. Ах, ты – здесь? Я тебя искала.
Бетлинг. Послушай…
Жанна. Немножко мольчи! Я говорю: нужно делать шик, это удивляет простые люди. Богатство – удивляет, не правда?
Зыбин. И рабочий народ живёт спокойно, довольствуясь удивлением.
Жанна. Вы всегда делаете иронию, это плохое дело! Ты всё сидел здесь, как этот…
Зыбин. Орёл на скале.
Жанна. Нет – куриса! Он ужасно много сидит.
Елизавета. И что же – высиживает?
Жанна (грозит ей пальцем). Н-но!
Бетлинг (раздражённо). Ты обещала придти через две минуты. А меня взяли в плен эти… коммерсанты, один нетрезвый, другой – сошёл с ума, остальные грубияны.
Жанна. Вот, он снова сидит! Лиза – что вы смеётесь?
Бетлинг. Политика, политика! Все точно грибами отравились. Что они могут понимать в политике, эти монстры? Я – устал!
Зыбин. Теперь даже рабочие, солдаты воображают…
Бетлинг. Ах, перестаньте, друг мой!
Елизавета. После заседания будут танцевать?
Мелания (вышла, садится в кресло у дверей в зал). Нашла время для пляски, умница!
Елизавета (весело). Почему же? Старики поговорят, разойдутся, а мы бы…
Варвара (из буфета). Лиза – не видала, где Андрей?
Мокроусов. В маленькой гостиной.
Жанна. Ты – расстроена, Барбиш?
Варвара. Я? Нисколько.
3ыбин. Варвара Егоровна, добрый вечер! Что, вы уже решили отрубить мне голову?
Варвара. Я – нет! Это Нестрашный и его чёрная сотня решает.
Жанна. Я не хочу политики! Я не хочу, чтобы ты, Варья, рубила голову мосье Зыбин. За что? Он – весёлая голова… Ты – умная голова, а русский народ – добрый! Он не хочет рубить голови своим дворьяне.
(Звонок в зале.)
Бетлинг. Наконец! Идём, Жанна.
Жанна. Я всегда думаю, когда говорью – дворьяне. Я дольго говорила: дворники, дворнягьи – маленьки собачки. Это очень смешно!
(Идут в зал. Проходя мимо Мелании, Елизавета не поклонилась ей.)
Мелания. Здравствуй, Лизавета!
Елизавета. Ах, извините! (Проскользнула в зал.)
Мелания. Варвара – подожди.
Варвара. Я вам нужна, тётя?
Мелания. Зову, значит – нужна! Чего это муженёк-то твой городил насчёт церкви, болван? Ты что не учишь его? Училась-училась, а учить не умеешь! Политики! Без церкви-то всем вам башки оторвут.
Варвара. Вы не поняли! Андрей говорил о приближении церкви к народу, о том, что богослужение нужно сделать проще, но эффектнее…
Мелания (пристукивая посохом). Страшнее надо, страшнее, угрознее! Еффекты для театров оставьте.
Варвара. Простите, мне нужно мужа…
Мелания (отмахиваясь). Иди, иди! Другого бы поискала мужа-то, поумнее. Беги! Добегаетесь, смутьяны!
(Встала, хочет идти в зал. Нестрашный и Мокроусов выходят из буфета.)
Мокроусов. Подходящего человека не успел найти, Порфирий Петрович.
(Мелания остановилась, слушает.)
Нестрашный. Будучи у меня, в союзе Михаила Архангела, везде успевал, а теперь – не успеваешь? Странно, брат…
Мокроусов. Народ ненадёжен очень.
Нестрашный. Сам-то надёжен ли?
Мокроусов. Оскорбляете, Порфирий Петрович! Он – осторожный человек, прячется…
Мелания. Как же это, где же он прячется, ежели на митингах каждый день орёт?
Мокроусов. Я разумею – по ночам. И один никогда не ходит.
Нестрашный. Ну, ладно! Ты всё-таки… Ты – патриот, не забывай!
Действие второе
В доме Булычова. Поздний вечер. Столовая. На столе – самовар. Глафира шьёт рубаху. Таисья перелистывает комплект «Нивы» в переплёте.
Таисья. Это в сам-деле есть такой город Александрия, или только картинка придумана?
Глафира. Город есть.
Таисья. Столица?
Глафира. Не знаю.
Таисья. А у нас – две столицы-то?
Глафира. Две.
Таисья. Богатые мы. (Вздохнув.) А – какие сволочи!
Глафира (усмехаясь). Сердитая ты девица…
Таисья. Я-то? Я – такая… ух! Я бы всех людей спугала, перепутала сплетнями да выдумками так, чтоб все они изгрызли, истерзали друг друга.
Глафира. Это зачем же надо?
Таисья. Так уж… Надо!.. Картинки-то вот выдумывают хорошие, а живут, как псы собачьи.
Глафира. Не все люди – одинаковы, не все на твою игуменью похожи.
Таисья. Для меня – одинаковы.
Глафира. Тебе, Таисья, учиться надо, надо книги читать.
Таисья. Не люблю я читать.
Глафира. Есть книжки очень хорошие, про хозяев, про рабочих.
Таисья. Я – не рабочая, да и хозяйкой не буду, – кто меня замуж возьмёт? А девицы – не хозяйствуют. Читать меня – боем учили. И розгами секли, и по щекам, и за волосы драли. Начиталась. Псалтырь, часослов, жития… Евангелье – интересно, только я в чудеса не верю. И Христос не нравится, нагляделась я на блаженных, надоели! (Пауза.) Ты что скупо говоришь со мной? Боишься, что я твои речи игуменье перенесу?
Глафира. Я не боязлива. Я – мало знаю, оттого и молчу. Ты бы вот с Донатом поговорила.
Таисья. Какой интерес, со стариком-то…
Донат (с топором в руке, с ящиком плотничьих инструментов подмышкой). Ну, починил. А на чердаке – что?
Глафира. Дверь скрипит. Звонцовым спать мешает.
Донат. Фонарь давай. В кухне Пропотей торчит, чего он?
Глафира. Игуменью ждёт.
Донат. Ты бы угостила его чаем, поесть дала бы, голодный, поди-ка…
Глафира. Видеть его дикую рожу не могу.
Донат. Ты не гляди на рожу-то, а поесть – дай. Ты – послушай меня, не зря прошу! Позову его, ладно?
Глафира. Твоё дело.
(Донат ушёл.)
Таисья. Вот, говоришь, Донат – хороший, а он – с обманщиком водится, с жуликом.
Глафира (режет хлеб). Донату от этого плохо не будет.
Тятин (одет солдатом, голова гладко острижена, на плечах старенькая шинель). Шура – дома?
Глафира. У себя. Калмыкова там…
Тятин (берёт кусок хлеба). Картинки смотришь, Тая?
Таисья (смущённо улыбается, но говорит грубо, задорно). Чего только нет в книге этой, а, поди-ка, выдумано всё для забавы?
Тятин. А вот горы, Альпы, тоже, по-твоему, выдуманы?
Таисья. Ну, уж горы-то, сразу видно – придуманы. Вон – снег показан на них, значит – зима, а внизу – деревья в цвету, да и люди по-летнему одеты. Это – дурачок делал.
Тятин. Дурачка этого зовут– природа, а вы, церковники, дали ему имя – бог. (Глафире.) Яков придёт, так ты, тётя Глаша, пошли его ко мне, на чердак.
Таисья (глядя вслед ему, вздохнув). С виду – тихий, а на словах – озорник. Бога дураком назвал – даже страшно слушать!
Глафира. Нравится он тебе?
Таисья. Ничего. Хороший. С волосами-то красивее был. Хороший и без волос. И говорит обо всём очень понятно. (Вздохнула.) Только всё не так говорит.
Глафира. Разговаривай с ним почаще, он тебя добру научит.
Таисья. Ну, я не дура, знаю, чему парни девок учат. У нас, в прошлом году, две послушницы научились – забеременели.
Глафира. И тебе, девушка, этого не миновать. Любовь людям в корень дана.
Таисья. Про любовь-то в песнях вон как горько плачут. Побаловал да убежал, это не любовь, а собачья забава.
Глафира. Характерец у тебя есть, ума бы немножко.
Таисья. Ума с меня хватит.
(Донат и Пропотей – в деревенской сермяге, в лаптях, подстригся, неотличим от простого мужика, угрюмо озирается.)
Донат. Садись.
Таисья. Преобразился как! Фокусник.
Пропотей. При девке этой не стану говорить, она игуменье – наушница.
Таисья (озлилась). Я – не девка, жулик! И – не уйду! Выслушаю всё и скажу игуменье, скажу! Она тебе задаст…
Донат. Ты, девушка, будь умницей, – уйди! И ты, Глаха…
Глафира (строго). Идём, Таисья.
Таисья. А я – не хочу. Мне велено за всеми присматривать, всё слушать. Выгоните меня, – я ей скажу: выгнали, значит – секреты были против неё.
Донат (ласково). Милая! Чихать нам на твою игуменью. Ты – сообрази: люди – царя прогнали, не побоялись, а ты их игуменьей стращаешь, дурочка! Иди-ко…
Глафира. Не дури. Ты – что? Для игуменьи живёшь?
Таисья. А – для кого? Ну, скажи? Вот и сама не знаешь.
(Лаптев в дверях.)
Пропотей. Мала змея, а – ядовита.
Донат. А вот и Яша! Ну – попал в свою минуту! Вот, человек этот…
Лаптев. Как будто я его знаю…
Пропотей. Знать меня – не диво. Я, как пёс бездомный, семнадцать лет у людей под ногами верчусь…
Донат. Это – Пропотей…
Лаптев. Блаженный? Та-ак… Ловко, дядя, ты ерунду сочиняешь!..
Пропотей. Это – не я. Это – один попик из пригорода, пьяница. Осипом звать. Гусевод – знаменитый…
Лаптев. Ну, наверно, и сам сочинял?..
Пропотей. Сначала – сам, да не больно грамотен я. С голоса учился… стихам-то. В ночлежках, в монастырях…
Донат. А чем раньше занимался, до блаженства?
Лаптев. До дурачества?
Пропотей. Коновалом был. И отец у меня – коновал. Его во втором году харьковский губернатор засёк… выпороть велел, у отца на пятый день после того – жила в кишках лопнула, кровью истек. Я-то ещё раньше, года за три, во святые приспособился. Вот что… не знаю, как вас назвать?
Донат. Люди.
Лаптев. Граждане.
Пропотей. Вы – беды мне не сделаете?
Донат. Ты – не сомневайся, рассказывай!
Пропотей. Мне бродяга один, дьякон-расстрига, посоветовал: «Люди, говорит, глупы, к ним на боге подъезжать надобно, да понепонятнее, пострашней, они за это и кормить и поить легко будут». Ну… Оказалось – верно: глупы люди, да так, что иной раз самому за них стыдно бывало. Да и – жалко. Живёшь сыт, пьян, нос в табаке, копеечки в руке, а вокруг – беда! Когда брюхо полно, так всё – всё равно. (Говорит всё более густо и угрюмо.) Однакож всё-таки… совесть-то скорбит. Я всю Россию из края в край прошагал, и везде беда, эх какая! Льётся беда, как Волги вода, на тысячи вёрст по всей земле. Облик человечий с людей смывает. А я, значит, блаженствую, стращаю. Столкнёшься с кем поумнее, говоришь: что ж ты, мать твою… извините!
Лаптев. Ничего! Дуй, словеса знакомые.
Пропотей. Привык с мужиками. Говаривал нередко: долго терпеть будете? Жги, дави всё вокруг! Теперь вот начинается что-то. И надоело мне блаженным быть.
Лаптев. Так.
Донат. Стращал, стращал людей, да и сам испугался.
Пропотей. Вроде этого. Хоша бояться мне как будто нечего, я – битый козырь, на мне уж не сыграешь, они – хотят сыграть. Вот я к тебе… к вам пришёл. (Донату.) Меня сейчас очень привлекаете вы доверчивостью вашей к людям. Я на кирпичном заводе два раза беседу вашу слышал. И вас, товарищ, слышал на мельнице Троерукова, на суконной у Достигаева, в городском аду. Замечательно внятно говорите с народом. Ну, и господ слушал…
Лаптев. А они – как? Нравятся?
Пропотей. Что скажешь? Конечно, может, и господам стыдно стало. Однако они свои сапоги на мои лапти не променяют.
Лаптев. Это – едва ли! Ну, а какое у тебя дело нам?
Донат. Дело у него есть. Ну-ка прочитай…
Пропотей (встал, согнулся, достаёт бумагу из-за онучи, развернул, читает нараспев и не глядя на бумажку).
Люди смятённые,
Дьяволовы пленные,
На вечные муки осуждённые!
Выслушайте слово,
От чистого сердца,
От божьего разума сошедшее к вам…
Это – вроде как запевка будет, а дальше – другой распев. (Откашлялся, понизил голос, гудит.)
На три города господь прогневался:
Он Содом, Гоморру – огнём пожёг,
А на Питер-град он змею послал,
А и та ли змея лютая,
Она хитрая, кровожадная,
Прозывается революция,
Сатане она – родная дочь,
А и жрёт она в сутки по ста голов,
Ох, и по ста голов человеческих,
Всё народа православного…
Лаптев. Ну – будет!
Пропотей. Тут ещё много.
Лаптев. За эту песенку тебе рабочие голову оторвут.
Пропотей. Об этом я и беспокоюсь… Вы-то как? От вас что мне будет?
Лаптев. Посмотрим. Это зависит от тебя.
Пропотей. Да ведь я – что же?
Лаптев. Дай-ка бумажку-то. (Взял Донату.) Тятин – был?
Донат. Он здесь.
Ксения (идёт). Ба-атюшки! Кто это, ой! Пропотей! Да… как же это ты посмел? Яков, побойся бога! Донат – что же это?
Лаптев. Не кричите, мамаша. В чём дело?
Ксения. Да что вы таскаете в дом разных… эдаких? Каждый день кто-нибудь торчит! И – неизвестно кто, и неведомо – зачем? Как в трактир идут! Ведь он, Пропотей, отца крёстного твоего уморил… забыл ты?
Пропотей (ворчит). Уморил… Я многих купцов стращал – не умирали.
Ксения. И – не ворчи, не смей… Врёшь всё, обманщик, врёшь. (Грозит пальцем.)
Пропотей. А кто врать учил? Сестра твоя учила.
Донат. Чего делать, Яша?
Лаптев. Иди в кухню… нет, лучше ко Глафире! Я сейчас приду с Тятиным.
(Донат и Пропотей ушли.)
Ксения. Поп всенощну – бегом служил, видно, в карты играть торопился. Пришла домой – дома песни рычат. Ох, Яков, строго спросит с тебя господь!
Лаптев. Вот что, мамаша…
Ксения. И не хочу тебя слушать! И не мамаша я тебе. Александру ты с Тятиным совсем разбойницей сделал.
Лаптев. Тятин – он может разбойников воспитывать! Это – любимое его дело.
Ксения. То-то вот!
Лаптев. Хотя Шура и до Тятина была озорная девица. Вот что, вы – добрая душа…
Ксения. Глупая, оттого и добрая. Умные-то – вон они как, Звонцовы-то…
Лаптев. Обещали вы отдать мне ружья отцовы и одежонку его…
Ксения. Да – возьми! Возьми, покуда Варвара не продала. Она всё продаёт, всё…
Лаптев. Вы всё это Глафире сдайте – ладно? Звонцовы-то где?
Ксения. У Бетлингов. Варвара-то в Москве думает жить. Бетлинг с любовницей туда едут, ну и она…
Лаптев. Та-ак! Ну, я – иду…
Ксения. Погоди, посиди со мной. Сестрица-то моя – слышал? С архереем поссорилась. Говорят – выгнал он её, ногами топал…
Лаптев. Топал? Ногами? А-яй-яй! Из-за чего же это?
Ксения. Уж – не знаю.
Лаптев. Страшные дела! До свиданья…
Ксения. Да погоди!.. Убежал. (Оглядывается.) Людей– много, а я – одна. Будто – кошка, а не человек.
(Глафира вошла, сердито схватила самовар.)
Ксения. Вот как ты… всё – с треском, с громом! Не подогревай, не хочу я чаю-то. Поела бы я чего-нибудь… необыкновенного. Да погоди, куда ты? Рассольника бы с потрохами, с огурчиками солёными. А потрохов – нет! И – ничего нет! (Глафира моет чашки.) Денег много, а пищу всю солдатам скормили. Как будем жить? Умереть бы мне, а умирать не хочется. Ты что молчишь?
Глафира. А что я скажу? Мало я понимаю для того, чтобы вслух говорить.
Ксения. И я – ничего не могу понять. Я и думать-то ни о чём не умею, кроме домашнего. Ты-то врёшь, что не понимаешь. Ты – умная, за это тебя и любил покойник Егор.
Глафира. Опять вы про это…
Ксения (вдумчиво). Да-а… Про это. Вот – была ты любовницей мужа моего, а у меня против тебя – нет сердца.
Глафира (страстно). Разломать, раздробить на мелкие части надо всё, что есть, чтобы ахнули, завыли бы все, кто жизни не знает, и все жулики, мучители, бессовестные подлецы… гадость земная!
Ксения (испуганно). Ой, да что ты? Что ты озверела? Слова тебе сказать нельзя…
Глафира. Да не на вас я, не на вас! Вы – что? Вы – безобидная. Из вас тоже душу вытравили. Разве вы по-человечески жили?
Ксения. Ну, уж извини! Жила – как все люди…
Глафира. Не о том я говорю! Вот Таисья… До чего обозлили девчонку! Изувечили… На всю жизнь…
Ксения. Кто это по-человечески-то живёт? Звонцовы, что ли? Они только об одном думают, как бы тебя из дома выгнать, да как бы Шурке навредить, да к настоящим господам присосаться…
Глафира. Эх… всё – не то, не о том! (Схватив самовар, ушла.)
Ксения (оглядываясь). Обозлилась как!.. Всё не на своём месте. Как перед праздником – уборка. (Встала, идёт к себе.) Или на другую квартиру переезжать собрались.
(Донат и Рябинин, человек лет за 40, лысоватый, был кудрявым. Говорит не торопясь, с юмором. Всегда или курит, или свёртывает «козью ножку», или же держит в руках какую-нибудь вещь, играя ею.)
Ксения. Господи, – опять, Донат, привёл ты какого-то…
Рябинин. Здравствуйте, хозяйка! Я – водопроводчик.
Ксения. Днём приходил бы…
Донат. Некогда было ему днём-то.
Рябинин. Я только взгляну – в чём дело, а работать завтра буду.
Ксения (уходя). В воскресенье-то? Неверы! Безбожники!
Рябинин. Сердитая! Значит – решили: часов в шесть утра посылай наших солдат, они заберут муку и отвезут половину – себе, половину – на фабрику, прямо в казарму. Бабы сразу увидят, что большевики не только обещают, а и дают. Ясно, леший?
Донат. Понял. Тебя, слышно, прогнали сегодня с митинга-то?
Рябинин. Был такой случай. Силён эсер в нашем городе!
Донат. Изобьют тебя когда-нибудь.
Рябинин. Это – не исключается.
Донат. Помириться-то с ними – нельзя?
Рябинин. Никак. Вот вышибем из совета, ну, тогда, может быть, они сами захотят мириться.
Донат. Трудно мне понять ваши дела.
Рябинин. Вижу. Тебе, малютка, следовало бы эсером быть, ошибочно ты с нами.
Донат (сердито). Моя ошибка – не твоё дело.
Рябинин. Не моё? Мм… Ну, ладно. Что же – чайку-то?
Донат. Сейчас.
Рябинин. И – поесть! Аппетит у меня – очень хороший, а поесть – нечего.
(Донат в двери столкнулся с Шурой, она остановилась, улыбаясь смотрит на Рябинина.)
Донат. Это товарищ Пётр…
Шура. Я – знаю. Здравствуйте!
Рябинин. А я – слышал про вас. Вот вы… какая…
Шура. Рыжая?
(Калмыкова – скромно одета, лет 30–35.)
Рябинин (отвернулся от Шуры). Я тебя, Галочка, целый день ищу…
Калмыкова. Слушай-ка, Пётр… (Отводит его в сторону, шепчутся.)
Лаптев (входит, к Донату). Ну, с блаженным я кончил! Тятин статейку напишет о нём.
Донат. Ты расскажи-ко Петру про него.
Лаптев. Всё-таки он – жулик, блаженный-то.
Донат. Привычка.
Лаптев. И, наверно, шпион…
(Глафира вносит самовар.)
Шура (Лаптеву). Яков, послушай.
Лаптев. Подожди… (Отошёл к Рябинину и Калмыковой. Шура нахмурилась, закусила губу.)
Глафира. Игуменья приедет ночевать.
Шура. Да? Это… неудобно! Кто сказал?
Глафира. Таисья. Ты бы поговорила с ней, приласкала.
Шура. Я – не ласковая.
Глафира. Она – злая, навредить может.
Шура. Кому?
Глафира. Всем.
Калмыкова. Ну, до свиданья, Шурок, иду…
Шура (вполголоса). О чём вы шептались?
Калмыкова. Дела такие, – секретные.
Шура (заносчиво). У вас всегда будут тайны от меня?
Калмыкова (строго). Ты снова об этом?
Шура. Я спрашиваю: всегда?
Рябинин (громко Лаптеву). Это вы оба наерундили!
Калмыкова. А я спрашиваю: ты способна серьёзно отнестись к великому и опасному делу, к великим мыслям, ко всему, что пред тобой открывается? Это тебе нужно решить сразу и навсегда. Наступают решительные дни. Подумай. Не способна – отойди.
Шура. Мне обидно, Галина!
(Рябинин прислушивается.)
Калмыкова. Что – обидно?
Шура. Чувствовать себя чужой…
Калмыкова. Переломи своё детское самолюбие, пора!
Шура. Я хочу скорее понять всё и работать, как ты.
Калмыкова. То, что я понимаю, я понимала почти двадцать лет. И – не скажу, что уже всё поняла. Я предупреждала: тебе будет трудно. Ты мало читаешь и вообще… плохо учишься. У меня складывается такое впечатление: ты хочешь идти не с пролетариатом, а впереди него.
Шура. Неправда!
Калмыкова. Боюсь, что правда. Впереди пролетариата – позиция Ленина и подобных ему. Подобных – немного, единицы, и каждый из них прошёл долголетнюю школу тюрем, ссылок, напряжённой учебы…
Шура. Не сердись. Мне кажется, что ты и Яшка смотрите на меня как на временную полезность.
Калмыкова. Ну… Всё – временно! Прощай, я тороплюсь. Подумай о себе, Шурка. Ты – хороший, волевой человек, ты можешь быть очень полезной, но – нужно образумить волю. Иду.
Глафира. Выпили бы чаю…
Калмыкова. Спасибо, Глаша, некогда. Вот – булку возьму. И – сахару.
Шура. Возьми весь.
Калмыкова (усмехаясь). Не великодушничай. (Ушла).
Рябинин. Значит – так: стишки – к чертям собачьим! Сам сообрази: зачем печатать вредную ерунду, если можно её не печатать? И никаких статеек об этом блаженном болване – не надо. Так и скажи Тятину. Беги. Ну-с, теперь хлебнём чайку… (Шуре.) Угощайте!
Шура. Пожалуйста…
Глафира. Вот – поешьте сначала. Водки выпьете?
Рябинин. Очень выпью! Редчайшая жидкость. И – даже ветчина? И горчица? Вполне Валтасаров пир!
(Шура взволнованно ходит. Рябинин, взглянув на неё, подмигивает Глафире, та неохотно усмехается.)
Глафира. Кушайте. (Пошла за водкой.)
Рябинин. Нацеливаюсь. Вот докурю и начну. (Шуре.) Хороший старикан – Донат! Прозрачный старикан. Продумал, пропустил сквозь себя кучу вреднейшей ерунды и – достиг настоящей правды. Во Христа веровал, в хозяев и царей, во Льва Толстого. «Для бога жил – толка не вышло, говорит, теперь попробую для бедных людей жить». Простой егерь, испытал власть помещика. Воля у него была к правде, и взнуздал он волю отлично! (Шура подошла к столу, села. Глафира принесла водку.) Хорошо он с молодёжью говорит, с рабочими. Самые трудные мысли от него легко входят в людей. (Указывая пальцем на Глафиру, Шуру, на себя.) Ты – сработал, я – купил, ей – продал, кто нажил? Я нажил! Ловко?
Действие третье
У Достигаева. Вечер. Большая, неуютная комната в задней половине дома, окна её выходят на двор или в сад. Камин, на нём горит спиртовая лампа, освещая мрачную репродукцию с Беклина: пузатые морские жители ловят морских девиц. Перед камином – карточный стол, Алексей, посвистывая, раскладывает пасьянс. По обе стороны камина двери в тяжёлых драпировках; комната за левой дверью освещена слабо, за правой – совсем не освещена. Мягкая старинная мебель, на полу – ковёр, в одном углу – рояль, в другом – полукруглый диван, за ним – фикус, перед ним – круглый стол, на столе незажжённая лампа. Рядом с диваном – маленькая дверь, оклеена обоями, теми же, как и стена, эту дверь почти не заметно. Из неё выходит Антонина с книгой в руке.
Антонина. Какой холодище… До чего всё бездарно! Начали революцию в феврале и всё ещё не могут кончить. А уже наступает ноябрь… Что?
Алексей. Я ничего не сказал.
Антонина. В штатском ты – жалкий. Похож на полицейского чиновника, выгнанного со службы за взятки и кутежи… (Зажигает лампу.) Ты не помнишь – сколько времени французы делали революцию?
Алексей. Не помню.
Антонина. Всё надо делать быстро и красиво или – ничего не надо делать. (Смешала карты.)
Алексей (не сердясь). Свинья.
Антонина. Знаешь, я, кажется, застрелюсь.
Алексей. Это не ты взяла у меня револьвер?
Антонина. До чего противно пьян явился ты ночью… ф-фа!..
Алексей. Д-да… Выпили. Офицерство жутко пьёт. Знаешь, почему не выходит газета? Нестрашный перехватил вагон с бумагой и где-то спрятал его. Говорят, что, как только откроется Учредительное собрание, он устроит погром большевикам, совету рабочих. У него будто бы есть люди, и это они укокали блаженного Пропотея.
Антонина (закурив папиросу). Всё это интересно… Шуре…
Достигаев (из комнаты слева). А где Лизавета?
Алексей. Пошла с Виктором наверх смотреть пожар…
Достигаев. Иди, спроси её… позови! Да принеси ко мне в кабинет словарь на букву «Д». (Оглядывается.) На кой пёс рояль, если на ней никто не играет? Тут биллиард должен быть, – самая холодная комната! Зря послушал я Лизавету, купил этот дурацкий барский дом…
Антонина. Ты, папон, напрасно обижаешь Лизу…
Достигаев (собирая карты). Играли?
Антонина. Это Алексей, пасьянс. Лиза Виктору не интересна, Виктор женщинами сыт.
Достигаев. Удивительно, – в кого ты родилась такой бесстыдницей?
Антонина. Лиза понимает, что Виктор охотится за моим приданым, и дразнит его, а он боится, что она его скомпрометирует в твоих и моих глазах…
Достигаев (тасуя карты). Нет, ей-богу – замечательно! Никаких взглядов у тебя нет, а людей ты видишь голыми…
Антонина. У меня, папон, есть взгляд:
Прозябает человек,
Заедает чужой век,
А зачем он прозябает —
Он и сам того не знает…
Достигаев. Всё – стишки, шуточки, опереточки! А отец должен – понимаешь: дол-жен! – сопоставлять, соображать, приспособлять, да! И вот ходишь ты перед отцом твоим с папиросой в зубах, и… ничего дочернего нет в тебе. Ничего нет! Поразительное дело! Тоже и Сашка Булычова… Не ночевала сегодня?
Антонина. Не ночевала.
Достигаев. Жаль – помер Егор, пощипала бы дочка печёнку-то ему? Хотя… чёрт его знает, как бы он взглянул на этот фокус! Вон – оказалось, что у него даже и не печёнка была, а… другое какое-то. Н-да, Шурочка!.. К большевикам приспособилась. Сестра из дома выгнала. Ну, – хорошо, ты – на время – приютила её, а дальше что? Куда она?
Антонина. Вероятно, дальше с большевиками.
Достигаев. До тюрьмы, до ссылки? Кстати, – не знаешь, почему её товарищи как будто притихли, а?
Антонина. Не интересовалась.
Достигаев. Поинтересуйся, спроси её, узнай.
Елизавета (из левой двери). Ой, какую вы тоску зелёную развели!
Виктор Нестрашный (весь новенький, в смокинге, говорит докторально). Разрешите закончить…
Достигаев. Разрешаю, валяй!
Виктор. Я развиваю простую мысль: нигде в мире не читают так охотно, как у нас, можно сказать, что книга водка – главное питание страны…
Достигаев (раскладывая пасьянс). Гм… Хотя врёшь, но – продолжай.
Виктор. У нас огромный книжный рынок, но нет издательства, которое широко понимало бы социально-воспитательную роль книги…
Достигаев. Социально? По-оехали с горы!
Виктор. Которое догадалось бы монополизировать издательское дело и взяло бы на себя, – конечно, при финансовой помощи и указаниях правительства, – обязанность бороться против социалистической и вообще против антигосударственной литературы, всех этих Марксов и так далее. Очень странно, что перед войной, когда наша промышленность оживилась…
Достигаев. Так, так, так…
Виктор. Вы – иронизируете?
Достигаев. Я? Не туда сунул валета и – наказан за это. (Мешает карты.)
(Алексей – возвратился, шепчется с мачехой, она отрицательно качает головой.)
Виктор (несколько обижен). Я совершенно убеждён, что право идеологического питания страны должно принадлежать тому слою общества, в руках которого сосредоточена промышленность и торговля…
Достигаев. Право сажать на диэту, значит? Например: ешь одну телятину? Читай только жития святых? Эх, Виктор, Виктор, – твоими бы устами да бордо пить, тёпленькое, сант-эстеп, ласковое такое винцо!
Елизавета. Принести?
Достигаев. Виктор – по-русски значит победитель? Просто всё у тебя, ясно и – правильно: монополия – полезна, социализм – штучка вредная, сухая трава – сено. Однако надобно соображать не только о качестве, но и о количестве… Вот есть такие доктора, ядами лечат, – понимаешь? – ядами! Берут каплю наисильнейшего яду, распускают её в бочке чистейшей воды и дают больным воды этой по одной капле в сутки…
Виктор (неохотно). Это вы… очень остроумно…
Достигаев. Ну, положим, не очень. И это – не я, а – доктора. А рассуждаешь ты – без учёта большевичков…
Виктор. Учредительное собрание раздавит их…
Достигаев. Ой-ли?
Виктор. Неизбежно уничтожит.
Достигаев. Та-ак! Но – ежели уничтожим всех мух – из чего слонов будем делать?
Елизавета. Ох, Вася, не люблю, когда ты говоришь, как сумасшедший. Вино – сюда или в столовую?
Достигаев. В столовую. (Смотрит на Виктора, Алексея, дочь.) Ну, вы тут идеологически пожуйте чего-нибудь, а в столовой выпьем… Лизавета, погоди-ка… (Ушёл вслед за женой.)
Виктор. До чего… живой человек Василий Ефимович!
Алексей (угрюмо). Поживи с ним, – узнаешь, до чего!
Виктор. Вам нравится моя идея?
Антонина. Идея? Какая?
Виктор. Монопольного книгоиздательства?
Антонина. Разве это – идея? Это – торговля. Вы собираетесь торговать книгами, книгами торгуют так же, как сапогами, утюгами…
Виктор. А вы все мечтаете о высоких целях? Я допускаю, что – с какой-то высшей точки зрения – торговля книгами вульгарное дело. Но высшая точка только потому полезна, что, падая с неё, мечтатели разбиваются насмерть.
Антонина. Эта сентенция мне знакома. Не помню, у кого я прочитала её.
Алексей. Не злись, Антошка!
Антонина. Я не злюсь. Мне холодно. (Ушла в маленькую дверь.)
Виктор. Дьявольски избалованы купеческие дочери.
Алексей. Не все.
Виктор. Наиболее интересные.
Алексей. То есть – богатые.
Виктор. Ты – проиграл вчера?
Алексей. Да… чёрт! И платить – царскими. А где я возьму царских? Мачеха – не даёт.
Виктор (закуривая). Офицеры играют в карты подозрительно счастливо.
Алексей. Напился я… Кто-то снял с меня часы, подарок отца. И револьвер пропал…
Виктор. Как думаешь: Антонина выйдет за меня?
Алексей. Конечно. Куда же ей ещё?
Виктор. Тебе не кажется, что Александра Булычова дурно влияет на неё?
Алексей. Едва ли… Антошка тянет куда-то в другую сторону.
Глафира. Просят в столовую.
Виктор (удивлён). А эта зачем у вас?
Алексей. Её Звонцова тоже выгнала, а у нас прислуга разболталась. Мачеха сманила Глафиру тотчас же после смерти Булычова. Что, тебе твоя новая мадам – дорого стоит?
Виктор. Не дёшево. Но – хороша, не правда ли?
Алексей. Да. Идём?
Виктор. Чрезвычайно искусная любовница.
Алексей. Слушай: зачем отец твой газетную бумагу спрятал?
Виктор. Ты знаешь, что дела моего родителя не интересуют меня. А вот твой эпикуреец «папон» шутит ветхозаветно и утомительно. И эта его манера прятаться в ерундовых словах всем известна, никого не обманывает…
(Ушли. Одновременно: из правой двери – Глафира, из левой – Елизавета, в руке – ваза с яблоками.)
Елизавета. Вы что, Глаша?
Глафира. Может – убрать нужно что-нибудь?
Елизавета. Всё в порядке. Вот, несите в столовую, я сейчас приду. (Идёт к двери в комнату Антонины, дверь заперта, стучит.)
Антонина. Это – ты? Что?
Елизавета. От Виктора запираешься? Вот болван, а? Уверен, что я готова открыть ему объятия, гусь копчёный! Ты что всё прячешься, Антошка? Нагрузились вы с Шурой книжками и живёте… безрадостно, как мыши! Брали бы пример с меня: глупая, а живу легко, и всё прощается мне…
Антонина. Должно быть – не всё, вон как утром отец кричал и топал ногами на тебя.
Елизавета. Но ведь простил же! (Взяв падчерицу за плечи, встряхивает её.) Ой, Антошка, если б ты видела этого полковника Ермакова! Вот мужчина! Он и в штатском – воин! Глазищи! Ручищи! Знаешь, эдакий… настоящий, для зверского романа! Убить может! Когда я его вижу – у меня ноги дрожат… Нет, ты – вялая, холодная, ты не можешь понять… Василий Ефимович, конечно, должен ревновать, он – муж! Должен!
Антонина. Должен. В слове этом есть что-то общее с глаголом – лгать. Долг, долгался…
Елизавета. Ну вот, началась философия! Это ты у отца научилась словами играть. Но ведь он играет… для того, чтобы всех обыгрывать. А тебе бы, Антоня, послать все глаголы к чёрту да и жить просто, без затей! Ах, Тонька, кого я понимаю, так это Екатерину Вторую, царицу, вот умела выбирать собачек ко двору! (Прислушалась.) А отец… ты его не ценишь, не понимаешь…
(Достигаев – за портьерой в тёмной комнате.)
Елизавета (потише, но с жаром). Он – милый, с ним легко. Первый умник в городе, да! Он… как это? Еропукеец, что ли?
Достигаев. Епи-ку-реец! Эх ты, изверг невежества!.. Что вы тут делаете?
Елизавета. Тебя хвалим.
Достигаев. Это вы и при мне можете, я – не стыдлив. Ты, лиса, иди-ка в столовую, там чёрт попа принёс неведомо зачем. Говорит поп, что в совете рабочих получены какие-то важные вести из Петрограда… будто бы случилось что-то чрезвычайное. Тебе, Антошка, Булычова-то не говорила, что затевают большевики?
Антонина. Вы второй раз спрашиваете меня об этом.
Достигаев. И третий спрошу. Куксишься всё, дуешься, а – на кого? Выходила бы замуж за Виктора-то… за победителя! Парень в меру глуп и крепко богат, – чего ещё надо? Вертела бы им, как Варька Булычова Андрюшкой. Варька-то целится на эту, на француженку… как её? Читал в словаре вчера… забыл! Голову ей отрубили? Ну?
Антонина. Мадам Ролан.
Достигаев. Ну да. Учитесь, а ничего не знаете. А то ещё была… Рекамье, на кушетке лежит. Время требует, чтоб к нему… приспособлялись. Ну… ладно! Пожар со спиртного завода на лесной двор перемахнул, зарево – огромное! Ставни у нас с улицы закрыты, а всё-таки в зале на полу красные полосы лежат… неприятно! И в столовой неуютно. Поди-ка, Антошка, распорядись, чтобы все сюда шли… подальше от улицы! (Антонина ушла.) Ну, что, лиса?
Елизавета (искренно). Я тебе – не лиса, я с тобой – честная.
Достигаев (шлёпая её ладонями по щекам). Ду-ура! Иной раз и честно, да неуместно.
Елизавета. Я тебе, Вася, прямо говорю, и не первый раз: с тебя – хватит, а мне – мало!
Достигаев (сел). Ну… до чего же ты, подлая, бесстыдна!
Елизавета. И не подлая, и не бесстыдная! Я правду говорю – ты умный, ты знаешь – правду!
Достигаев. Да… чёрт тебя возьми вместе с правдой этой! Глупа ты… до святости, изверг естества! Ты – солги, да чтоб приятно было! Обидно мне или нет, что я – стар для тебя? Слышишь, как я с тобой говорю? Видишь, ну?
Елизавета. Вижу. Всё вижу. И – понимаю. А лгать тебе – не стану. Солгу – ты поймёшь, и разрушится наша дружба, а твоя дружба мне дороже, чем твоя любовь…
Достигаев. Эх, Лизка…
Елизавета. Я от тебя никуда не отойду, и никто меня не сманит, никто! Я – знаю, другого такого, как ты, нет!
(Глафира – с подносом, на нём две бутылки, бисквиты в вазе, яблоки.)
Достигаев. Ну… ладно! Молчи. И – вот что: Павлина – ты не дразни, оставь эту глупую твою привычку. Вообще – дразнить никого не надо, не такие дни. Лишнего не болтай. И пора бы тебе иметь взгляды. Оглядываться надо. Время опасное…
Елизавета. Не умею я учиться, Вася! Да я и без науки ничего не боюсь, как та девица, которая поёт:
Трижды замуж выходила,
Не боялась ничего, —
И четвёртый выйду – тоже
Ничего не побоюсь…
Достигаев. Ты – не шути, не время для шуток! Взяла бы словарь, почитала. Вот, примерно, Дарвин, англичанин, он проводит такой взгляд: надо приспосабливаться! Всё живёт, потому что приспособилось, а не просто: родилось, выросло и живёт… беззащитным дураком! (Антонина – с тарелками.) Тебя с Антошкой надобно посадить на идеологическое питание… на диэту! Почему не идут сюда?
Антонина. Там спор с Павлином.
Достигаев. Э, болваны… (Идёт. Елизавета – под руку с ним.)
Глафира (из тёмной комнаты). Шура прислала товарища сказать, что она и сегодня не ночует здесь и не беспокоились бы вы. А если хотите видеть её – товарищ проводит вас. Она – в совете. Очень желает видеть вас.
Антонина. Нет, не пойду. Такая слякоть, холод. Придёт же Шура завтра… послезавтра? Ну – когда-нибудь? (Глафира молчит.) Начинается что-то серьёзное, Глаша?
Глафира. Мне неизвестно.
Антонина. Вы тоже уйдёте к ним, да? А мне вот некуда идти. Ни с вами, ни против вас… не способна.
Глафира (грубовато). Может – ошибаетесь вы? Посмотрели бы поближе на людей, которые верят и решают…
Антонина. Мне верить – нечем. У меня нет этого, чем верят. Я говорю, конечно, не для того, чтоб вы пожалели меня.
Глафира. Я понимаю, что жалость мою вы за обиду себе приняли бы. Нет, я не жалею. А трудно мне понять – как это, почему? Жил человек свободно, читал книги какие хотел…
Антонина. И оказался ни к чему не способен, да?
Глафира. Вы… не одна такая, много таких…
Антонина. Это вы – утешаете?
Глафира. Нет, зачем же?
Антонина. А где эта смешная монашенка?
Глафира. Она своё место найдёт…
Антонина. Ну, прощайте, Глаша!
Глафира (удивлена). Я ведь не сегодня ухожу.
Антонина. Скажите Шуре… нет, лучше я напишу ей…
Глафира. Сейчас?
Антонина. После. (Ушла к себе.)
(Глафира, нахмурясь, смотрит вслед ей, делает движение к двери, но отмахнулась и пошла в комнату налево; уступает дорогу Павлину, Алексею, Виктору.)
Павлин (возмущённо). Прискорбно, весьма прискорбно, молодые люди, что вы так легкомысленно, с кондачка относитесь к слухам, столь грозным.
Виктор. Но – объясните: где же Керенский, войска?..
Алексей. Министры?
Павлин. Объяснить я ничего не могу. Но верю в самое невозможное…
Виктор. Ну да, это верование – ваша профессия…
Павлин. О, боже мой, боже! Что приходится слышать! Повторю вам, да подумаете: разумом наделены мы от бога не для упражнений в бесплодном высокоумии, хотя подобает нам и ереси знать, да искуснейшими явимся противу еретиков…
Достигаев (входит с бутылкой в руке). Значит: в Петрограде образовалось новое правительство, рабочее? Ну, что ж? Деды и прадеды наши из рабочих вышли, отцы с рабочими жили – трудились, почему же и мы не сумеем?
Павлин. Ох, Василий Ефимович, как неприятно шутите вы…
Достигаев. Открой вот эту бутылочку, Алёшка, да не взболтай, винцо нежное! (Обнимает Павлина за талию, ходит с ним.) Ты чего боишься, пастырь душ наших?
Павлин. Помилуйте, – что за вопрос? Власть над Россией захвачена неизвестными людями, из коих большинство – инородцы, иноверцы, а вы…
Достигаев. А я не верю в это и ничего не боюсь!
Павлин. Не может быть, чтоб не боялись, противуестественно это…
Достигаев. Подожди, – в чём дело? Жили мы шутя, за счёт дураков, ну вот: перебили дураков на войне, а которые остались – поумнели и просятся к нам в долю, в компаньоны.
Павлин. Дразните вы меня, Василий Ефимович.
Достигаев. Нет, ты – сообрази… Например – немцы. Чем немец силён? Тем, что по Дарвину живёт…
Павлин. Ох, полноте! Давным-давно опровергнут Дарвин этот!
Виктор. Совершенно верно.
Достигаев. Опровергнут? Не слыхали об этом. Ну, пускай он опровергнут, а привычка к нему всё-таки осталась, и немцы отлично… приспособляются. Немец социалиста не боится, он и социалисту кушать дает. И – что же мы видим? У нас в шестом году кадеты уговаривали народ: не плати царю налогов, не давай солдат! Народ и ухом не повёл… да! А вот, немецкие рабочие, социалисты, в четырнадцатом году, глазом не моргнув, дали денег на войну.
Павлин. Позвольте… невразумительно это!
Виктор. Я тоже не понимаю: что общего видите вы…
Достигаев. Ага? Вот видите? Нет общего-то!
Виктор. Но каков же смысл вашего примера?
Павлин. Постойте… что такое?
(Шум, возня где-то в доме.)
Алексей. Это – в кухне. Пришёл кто-то.
