Kitabı oxu: «В поисках духа свободы. Часть 2. Южная Америка»

Name: В поисках духа свободы. Часть 2. Южная Америка
Author: Максим Самойлов
ISBN: 978-5-00171-678-5

Şrift:

Посвящается той, кто без сомнений следовал за мной, кто терпел меня и поддерживал в самые сложные моменты, кто разделял со мной невероятную радость и чистоту красок этого мира. Той, кто всегда знает, как я люблю её
…моей Полине

Глава 13.1
Ла-Пас. Мир у подножия небес

– Я бы хотел попробовать облака.
– С чего ты взял, что они тебе понравятся?
– Всё вкусное всегда на самой верхней полке.
Бусинки и капли. Надея Ясминска

Я слышу гулкий стук своего сердца, напоминающий шаги по изразцовому паркету в огромном зале Петергофского дворца во время торжественного приёма. Оно стучит часто и нервно, где-то в моём горле, и даже не собирается возвращаться на своё законное место между двумя половинами лёгких. Лёгкие раздуваются, словно из последних сил поглощая непривычный разреженный воздух и выискивая в нём недостающие редкие частицы кислорода. Кропотливо, молекула за молекулой, они выбирают из атмосферы бесценный газ, который кровь доставит в миллиарды клеток организма. И сейчас мне кажется, что я трачу на этот процесс больше энергии, чем получаю взамен. Я думаю, что когда-то умел бегать, но это было как будто в другой, параллельной жизни, там же, где я умел летать или нырять в глубокие воды тёмного океана. Сейчас ноги с трудом преодолевают незначительные расстояния, в панике содрогаясь от необходимости тащить ещё и груз рюкзака в четверть центнера весом. Хочется пить сладкую газировку и лежать, лежать, не шевелясь. Высота 4100 метров. Аэропорт в Эль Альто (El Alto).

Несколько часов проходит в ожидании, пока рассеются остатки ночной темноты. Поначалу слабый свет постепенно набирает силу, пробиваясь через хрусталь витражей аэровокзала и затмевая собой электрический поток, льющийся из-под потолка. Люди, словно гигантские микробы, начинают заполнять аэропорт, сметая сэндвичи в кафе и сувениры в бутиках и оглашая пространство немыслимым количеством шума. Мы выходим на улицу и ловим маршрутку, идущую в долину, где располагается культурная и экономическая столица Боливии – Ла-Пас.

Широкая автострада плавными дугами огибает городскую застройку и скользит по склону горы в долину. Я припадаю к окну не в силах отвести глаз, не веря, что такое бывает. С верхней кромки нагорья сквозь кристально чистый горный воздух открывается потрясающий вид на залитый солнцем город, заполнивший низину, будто янтарный кубок на столе пирующих царственных особ. Как пёстрая оторочка кокетливой женской юбки, вдоль склонов струятся дома красного кирпича, а между ними тонкими гармошками извиваются лестницы, дороги закручиваются в спирали и узлы, а затем вновь веерами расходятся в стороны. Воронки стадионов и квадраты площадок для игры в дворовый футбол распирают тесную застройку. Подобно гребню игуаны, среди низкорослых домов вздыбилась высотками бизнес-центров Пасео дель Прадо (Paseo de El Prado). Рисунок города, как расходящиеся во все стороны палевые разводы оникса, выгравирован в чашеобразной долине. Ла-Пас напоминает твёрдый монолитный камень, разрезанный вдоль, так что на его поверхности обнажилась вся красота неповторимых узоров одновременно с уродством выщербленных в теле мегаполиса свалок и пустырей.

Ла-Пас покорил меня с первого взгляда, одарив новыми, ни с чем не сравнимыми впечатлениями от культуры, совсем не похожей на ту, что я видел в Центральной Америке. Народы, жившие изолированно друг от друга, создали очень разные, но в равной степени притягательные уклады жизни, в течение трёхсот лет находившиеся под влиянием одного и того же европейского государства и при этом сумевшие сохранить свои исконные традиции, ловко подстроив под них навязанные испанские. Сегодня аймара – не вымирающий народ, а реальная сила, способная влиять на ситуацию в стране. Именно их традиции не позволили Ла-Пасу ни стать рядовым колониальным городом европейцев, ни сгинуть в истлевших от времени исторических трудах. У мегаполиса своё аутентичное лицо – с глубокими морщинами, смуглой кожей и глазами чернее ночи – но оно бесхитростно улыбнётся тебе в ответ, если ты шагнёшь ему навстречу.

Автобус юрко лавировал в потоке бесчисленного транспорта, с лихвой заполнявшего Авениду Монтес (Avenida Montes), словно стопки пёстрых жетонов перед крупье после крупного проигрыша в покер, и наконец, не выскочил из тоннеля на Пласа Сан-Франциско (Plaza San Francisco). Кондуктор взял с нас несколько боливиано, не прекращая при этом во весь голос выкрикивать маршрут следования минивэна, чтобы привлечь новых пассажиров, а затем скинул с крыши наши рюкзаки и вскочил на подножку уже отъезжающего автобуса, одновременно захлопывая за собой дверь. Вокруг площади суетилось множество людей, толкая друг друга у крошечных прилавков со всякой мелочёвкой. На ступенях собора Сан-Франциско боливийки в толстых тканых юбках, шерстяных накидках-кофтах и котелках продавали в преддверии Пасхи поделки, сплетённые из пальмовых листьев, разрезанных на тонкие лоскуты. Россыпь крестиков, иконок и амулетов, сделанных из свежей зелени, лежала на белых и синих клеёнках, а некоторые изделия были расположены прямо на каменных ступенях. Продавщиц окружала груда длинных тонких нарезанных полосок, сваленных вразнобой, и они, не теряя времени даром, плели всё новые и новые изделия, ровными рядами дополнявшие прежний товар.

Едва не задевая своими рюкзаками коренастых боливийцев, оккупировавших утреннюю ярмарку, мы прорвались на улочки старого города, где по выходным размещается Ведьмин рынок. Изнурительные подъёмы и спуски в череде захарканных тротуаров и закопчённых стен вконец измотали нас, и всё же было невозможно не обратить внимание на изобилие диковинных вещей, разложенных на металлических лотках. Эти предметы жадно захватывали свободное пространство, оставляя пешеходам лишь узкие проходы для маневрирования между быстро снующими машинами, такси и микроавтобусами. В корзинах лежали покрытые золотой пылью надутые сушёные жабы с пластиковыми глазами, уставившимися на лица прохожих; к верёвкам у дверей были привязаны пучки змей; а с крюков в петлях свисали тощие, покрытые тонкой шёрсткой тела эмбрионов лам, запрокинувших головы набок, будто недавние висельники, в отчаянии решившиеся на крайний поступок. Чрева магазинов таили в себе всевозможные статуэтки, ароматические палочки и баночки с мазями и снадобьями. На отдельно постеленных газетах были аккуратно выложены сушёные травы и кактусы. Наверняка среди этого множества таинственных и даже откровенно пугающих товаров любой уважающий себя колдун смог бы отыскать недостающий элемент для своего философского камня или, по крайней мере, для какого-нибудь очень сильного отвара. Безусловно, многие вещи предназначаются теперь для туристов, да и лекарства со статуэтками произведены в Китае, но некоторые боливийцы и поныне приходят на рынок купить что-нибудь для жертвоприношений богам, которые они совершат на одной из священных гор, окружающих Ла-Пас.

Этот город поражает своими метаморфозами. Хитросплетение узких улочек, затягивающих в свою пыльную паутину дома из глиняного кирпича, обрывается у широких проспектов, подпираемых многоэтажками, что прочно окопались по обе стороны мостовых. Магистрали, татуированные этническими граффити, тянут рукава мостов через лощины, проторённые руслами горных речек. Вода несёт с собой мусор, сваленный на крутых осыпающихся склонах, весело перекатывая его в бурунах, словно ребёнок сладкую карамельку за щекой. Департаменты и министерства сливаются с рынками, те, в свою очередь, перетекают в автовокзалы, соседствующие с кладбищами, у стен которых продаются чипсы из юкки и ароматные свежие багеты. В жилых кварталах укрылись склады, приютившие у себя автомойки, парикмахерские, часовые и ювелирные мастерские. Банки теснят магазины, делящие свои закутки с прачечными и кафе. А все, кто не поместился в этом нескончаемом цикле метаморфоз, располагаются прямо на улицах, выставляя на них стулья, раскладывая картон, расстилая под товар пёстрые скатерти, и вываливают тонны скарба, включаясь в мировой рынок товарообмена. Именно они являются теми песчинками, из которых складываются побережья финансовых океанов и горы баснословных капиталов миллиардеров, живущих очень далеко отсюда.

На пересечении Санта Крус (Santa Cruz) с Ийямпу (Illampu), а также на прилегающих к ним площадях представлено огромное количество магазинов с туристической одеждой мировых брендов – правда, вся она произведена в третью, ненормированную смену. Однако цены на неё практически так же высоки, как и на оригинальную, в отличие от вьетнамской или китайской, которая в странах-изготовителях стоит в несколько раз дешевле. Здесь же расположились несколько отелей с различным уровнем сервиса и ценовым диапазоном. По краям Ийямпу, полностью преграждая все подступы к дверям торговых лавок, магазинов и отелей, по выходным стихийно раскидывается рынок. Вещи, наваленные большими грудами, здесь можно приобрести за бесценок, и местные бедняки копошатся в них, выискивая подходящую обновку. Среди куч тряпок и обуви продаются и фрукты: груды мандаринов, связки бананов, коробки с яблоками и грушами, иногда встречается даже черимойя.

В Ла-Пасе часто бывает так, что, случайно уйдя в свои мысли на несколько минут во время прогулки, ты в результате находишь себя в центре рынка. Дороги вдруг становятся тесными улочками, по обе стороны которых всё заставлено товаром, а такси и автобусы сменяются покупателями, толкущимися у развалов. Рынок гудит, как потревоженный улей, пытаясь поймать свою жертву, и манит тысячами ароматов, калейдоскопом проносящихся в воздухе. Сладковатый запах специй смешивается с ароматом фруктов, лёгкие ноты свежей выпечки перебиваются терпким духом разделанных коровьих туш, в тяжёлое амбре бытовой химии вклинивается запах свежеструганной древесины. Кислая вонь помоев, протухшей рыбы, чад из кастрюль с пищевым маслом и запах свежевыделанной кожи так же естественны здесь, как аромат карамели, варёной кукурузы или фруктового сиропа. И если сравнить город с живым организмом, то рынок – это, безусловно, желудок, где каждый день перевариваются или гниют тонны продуктов, давая бедным кварталам города новые силы, чтобы разрастаться вширь. В развитых странах это скорее атавизм, чем насущная необходимость: там уже давно бразды правления человеческими желудками принадлежат торговым центрам и супермаркетам, а на рынок заходят из эстетических соображений или за свежими продуктами, которые часто стоят дороже, чем в магазинах. Но в Латинской Америке рынок – это средоточие жизни. Для местных это и магазин, и клуб по интересам, и телевизор, и досуг, и образование. Отсюда растекаются новости и сплетни, здесь вспыхивают эпидемии или пожары, сколачиваются первые состояния и рождаются новые идеи, сюда стекаются отбросы общества и те, кто остался за чертой.

Рынок позволяет любому, даже крошечному городу почувствовать своё единение с огромным миром вокруг. Привычная одежда, иноземные диковины, свежая еда и заморские продукты. И кажется, что далёкие города становятся ближе, доступнее. О них рассказывают те вещи, которые продаются на рынке, проделавшие бог весть какой путь, чтобы оказаться в наших руках. Мы разглядываем их и представляем огромный завод с тысячей механизмов, изготавливающих пластиковые фабрикаты, или гончара, нажимающего педаль привода гончарного круга, слабоосвещённое помещение с сотнями швейных машинок и вьетнамских рабочих или заботливые руки портного, кофейные плантации и горы тюков с продукцией или небольшой домик с участком на солнечном склоне горы. Столько приложенных усилий в каждой незначительной мелочи, имеющей свою собственную судьбу, такая концентрация затраченного времени, сформировавшая материальный объект, который можно потрогать. Рынок похож на книгу истории цивилизаций, но вместо бессмысленных дат и сухих фактов ты видишь настоящее волшебство случая, когда в одном флаконе слились в манящий аромат удача, печаль, надежда, досада и сотни других оттенков реальной жизни, написанной не по учебнику. Некоторые дети воспитываются здесь, заводят друзей, проходят школу жизни и остаются навсегда. Быть может, латиноамериканский рынок не возведён в Абсолют, как «базар ближнего востока», но для любого города, особенно небольшого, он является тем местом, откуда жизнь тонкими ручейками растекается до самых дальних окраин.

Прогулки по Ла-Пасу напоминают просмотр старого фильма, когда столетняя, стёртая временем плёнка уже не передаёт всех деталей, на ней появляются белые пятна, царапины и склеенные места, но всё это не умаляет её очарования. В этом кино ещё нет звука, да он обычно и не нужен – многие ли из нас говорят по-испански? – но магия картинки захватывает без остатка. И кажется, что ты не просто смотришь, а лично участвуешь в разворачивающихся на твоих глазах событиях. Я и забыл, где в последний раз видел столько специализаций и профессий. Многие из них уже давно исчезли с улиц наших городов, превратились в анахронизм. Но в Ла-Пасе есть возможность вернуться на полвека назад, а если повезёт, то и на добрую сотню лет, главное – смотреть в оба. Улицы сапожников перемежаются магазинчиками, где продают и раскраивают кожу, а лотки с резиновыми подошвами и набойками делят пространство с пуговицами и пряжками. Крохотные парикмахерские маршируют друг за другом, а внутри едва умещаются всего один мастер и пара его клиентов; посильную конкуренцию им составляют брадобреи. Стойки со сладким сиропом и газировкой топорщатся между прачечными и столярными мастерскими. Кварталом далее – гробовщики и портные, одинаково готовые снимать мерки. Улицы часовых мастеров, гравировщиков и мастерских по ремонту бытовой техники, переулки, наводнённые адвокатскими конторками и лотками с телефонами, откуда можно позвонить, если опаздываешь на встречу, расползаются в стороны. На пустыре одной из улиц рядом с выцветшим бетонным забором разместились столики с печатными машинками и стопками бланков – здесь работают писари, заполняя юридические документы или оформляя прошения за многочисленных неграмотных клиентов. Люди небольшими очередями стоят в сторонке, дожидаясь свободной конторки: город полон частных подрядов и ремесленников, в любую минуту готовых прийти на помощь даже в самых затруднительных делах.

Ещё в средние века до появления мануфактур (а позже – больших фабрик) основной движущей силой производства в городах были мастеровые и ремесленники. Раз за разом появлялось всё больше новых, неизвестных прежде профессий, другие же в это время отмирали. Кто из нас помнит, например, бондарей, фонарщиков, лудильщиков или шорников? Специализация послужила большим толчком развитию прогресса; учебные заведения стали более узконаправленными и уже выпускают из своих стен не просто химиков, а химиков-фармацевтов, не металлургов, а сталеваров и сталепрокатчиков. Кругозор людей постепенно сужался, и общеизвестные раньше знания, помогавшие удовлетворять бытовые нужды, стали нам недоступны. Многие ли из нас сегодня смогут сделать посуду, раздобыть еду, оказавшись в лесу, построить дом или определить погоду на ближайшие дни? Да и зачем нам это, если практически всё покупается в бутиках и супермаркетах, заказывается в компаниях и интернет-магазинах или узнаётся из СМИ. Будучи рывком прогресса, специализация, однако, сделала нас слабее перед лицом любых неприятностей и проблем, способных настичь человека там, где нет цивилизации.

Мы отдаляемся от природы со скоростью выпущенной пули. Близок час, когда мы перестанем понимать, что происходит даже в смежных с нашей профессией областях, стоит ли говорить о других сферах человеческой деятельности… Уже сейчас мы почти всё принимаем на веру, уповая на специалистов, поскольку разобраться самим часто невозможно. А фразы «учёные рассчитали» или «исследования говорят» стали бесспорными аксиомами, правда, ничем не подтверждёнными. Хаос становится для нас структурой и организацией нашей жизни, построенной большей частью на ложных фактах и ошибочных предположениях. И если ещё тридцать лет назад отсутствие доступа ко многим благам заставляло людей решать проблемы самостоятельно или, при необходимости, обращаясь за помощью к друзьям, то теперь в больших городах уже почти никто не делает своими силами ремонт в квартире, не занимается починкой водопровода или устранением неполадок телевизора. Редко кто теперь шьёт одежду, хотя совсем недавно пределом мечтаний каждой рукодельницы был оверлок. И не нужно проводить все выходные в гараже, когда так легко позвонить и записаться в автосервис. Совсем скоро мы перестанем заготавливать на зиму компоты, маринованные грибы или солёные огурцы. Я уже и не помню вкус брусничного морса, домашнего кваса и печёных яблок в сахарной карамели. Многие из нас видят лечо только на прилавках магазинов, соки – в коробках разбавленных концентратов, пироги и расстегаи – в старых фильмах, а парное молоко – только в смутных воспоминаниях и случайных снах.

Специализация привела нас к тому, что у нас есть всё, но ни один из этих предметов не имеет души: она не может появиться при рутинном обмене денег на вещи. Только прикасаясь к предмету и преображая его, вкладывая своё время не в деньги, а в творение, можно ощутить, как вещь становится одушевлённой, теряет свою чужеродность и перестаёт быть просто продуктом потребления. Такой предмет обрастает историей и обретает свой настоящий вкус, цвет и запах. Мы все специалисты, но в круговороте глобальной экономики забыли о творческом подходе к своему делу и отстранились от настоящей жизни, а от природы – тем более; стали настолько далеки, что стоит исчезнуть системе, стоящей на шатких опорах нашего доверия к ней, как среди её обломков мы не сможем отыскать себе нового места.

Я стою, скованный путами улиц и скоплением людей, и моя душа мечется, не видя выхода из тесных рамок мира, словно запуталась в потоке поставленных барьеров и преград, где всё уходит в небытие, не оставляя нам ничего взамен. И губы сами шепчут стих Арсения Тарковского:

Мне другие мерещатся тени,
Мне другая поёт нищета.
Переплётчик забыл о шагрени,
И красильщик не красит холста,
…
Златобит молоток свой забросил,
Златошвейная кончилась нить.
Наблюдать умиранье ремёсел —
Всё равно что себя хоронить.
…

Микроавтобус карабкается на склон горы, врезаясь в пригороды Ла-Паса. Порода, состоящая из смеси окатанного галечника и земли, под действием дождей и эрозии складывается в причудливые формы, больше напоминающие гигантские коралловые дворцы подводного мира, чем хребты Анд. Оползни соседних скал обнажают бордовую спёкшуюся плоть гор, через которую проступают алые прожилки её кровеносных сосудов. Мы выезжаем на плато – и перед нами разворачивается Лунная Долина, по великолепию и масштабу на порядок превосходящая реальную. Здесь нет метеоритных кратеров, но пропасти, образованные потоками воды и уходящие на десятки метров в толщу земли, завораживают; здесь нет невесомости, но чувствуешь, как теряешь вес, проходя по узким перешейкам между небольшими площадками, сформировавшимися среди оплавленной песчаной породы. За сотнями структур разлинованного берега, похожих на грибные пластины, рассыпались низкие домики с красными черепичными кровлями, а самые красивые места, расположенные ближе всего к природному заповеднику, заняли просторные фазенды с ажурными колоннадами и тенистыми патио. Пики песчаника, словно древние части города с угадывающимися башнями, стенами и дозорными постами, источены временем, структура породы прошита каналами, как пчелиные соты, а обилие трещин напоминает долы на лезвиях ножей, через которые из этого места уходит жизнь, оставляя после себя лишь мёртвую красоту. Но на склонах гор, цепляясь за свою свободу, ещё ютятся кактусы, неприхотливый кустарник и россыпи оранжевых цветов, напоминающих кустовые ромашки.

Мы возвращаемся в Ла-Пас. Через весь город, сложенный из низких домиков, словно могучая жила, удерживающая груз сотни высоток, тянется Пасео дель Прадо. Но когда выныриваешь сюда из сбегающих по склонам улочек, этот финансовый и культурный центр не вызывает ощущения дисгармонии и нелепости. Он словно спаял в одно целое весь город, потрескивающий по швам и щетинящийся тысячами зданий красного кирпича. И хотя Ла-Пас не является официальной столицей государства, практически все институты власти находятся в непосредственной близости от Пасео дель Прадо, а на соседних улицах расположены посольства разных стран. И здесь же сетевые гостиницы, кинотеатры, торговые центры и современные церкви. На площади Пласа Мурильо (Plaza Murillo) около Паласио Президенсиаль (Palacio Presidencial) стоит почётный караул, сменяющийся несколько раз в день. Рядом с фонтаном непрестанно толпится народ, независимо от того, будний сегодня день или выходной. Отсюда также начинается пешеходная Кайе Комерсио (Calle Comercio), усыпанная множеством кафе с прекрасными сочными эмпанадасами и музеями в живописных переулках. Рядом с Пасео на берегу едва различимой реки, проточившей своё узкое русло в каменном крошеве долины, уцепился колоннами за землю и окопался Меркадо Камачо (Mercado Camacho), поделённый сумбурной сетью лестниц и переходов на две части. С одной стороны разместились этажи парковок и торговых рядов, а с другой – будто подвешенное на невидимых нитях – огромное пространство, сплетённое широкими балконами и маршами, абсолютно пустое, если не считать нескольких авангардных скульптур из металла.

Такое, на первый взгляд, немыслимое расточительство полезных площадей подкупает своей щедростью: город словно говорит, что тоже имеет право жить на широкую ногу. Все стены высотой до пятнадцати метров покрыты граффити. Изображения людей, животных, футуристического будущего и абстрактные работы украшают как центральные проспекты, так и самые безлюдные дворы. Они без остатка поглощают улицы, перепрыгивая со стены на стену, проживая свою собственную жизнь. А основной темой большинства работ выступает этническая культура индейцев Боливии. Жизнь аймара, кечуа, гуарани и других показана ярко, сочно, с уникальными деталями, подчёркивающими их индивидуальность. Обожжённые солнцем лица мужчин, спокойные дети, ещё грудного возраста, но уже с решительностью в глазах, церемонии и ритуалы предков, борьба за свою независимость и права. В этих граффити нет европейского примитивизма, вульгарности или хитросплетений непонятных слов – они, словно художественные полотна одного огромного музея под открытым небом, разговаривают с людьми, и их неповторимые образы, оживая под взглядами зрителей, продолжают существовать наравне с остальными боливийцами.

Несмотря на сильный гнёт колониального прошлого, Боливия, как никакая другая страна в Южной Америке, смогла сберечь свои индейские корни. В одном только Ла-Пасе четвёртую часть населения составляют потомки аймара и кечуа. И в этих людях не видно абсолютно никакого желания приобщиться к культуре белых людей. Они как будто не замечают чужеродного мира, идущего извне, и тем самым изменяют его, адаптируют под себя, побеждая за счёт внутренней силы и самобытности. Когда-то, с приходом европейцев в Боливию, за ними пришла и высокая мода: богатые горожане выписывали из Парижа и Лондона вечерние и повседневные платья, ажурные юбки, фривольные шляпки, смокинги, пиджаки, котелки и трости. Но, подобно многим другим вещам, одежда здесь претерпела великую метаморфозу, образовав единый коллаж, ставший национальным костюмом для местных жителей. Сейчас уже сложно представить боливийку без шляпы-котелка, многослойной юбки до пола, блузы и шали, расшитой национальными орнаментами. Юбки у местных жительниц в основном цветные, с обилием складок и рюшей. Сочетание с другими цветами наряда не обязательно. Поверх блузки они надевают тонкую вязаную кофту либо накидывают пёстрый платок из шерсти или – для торжества – более тонкой и изящной материи, так что разглядеть саму блузку становится крайне сложно. На праздники единственным отличием в одежде становится то, что цвета становятся ярче, а материя – более нежной и дорогой, появляются золотые, аквамариновые, зелёные и даже брусничные оттенки. На улицы выставляют ящики со спиртным, люди толпятся возле них, превращаясь из собранных и целеустремлённых персон в радостных и жизнелюбивых индейцев, играет живая музыка с барабанами и духовыми инструментами, а в воздух летят конфетти, серпантин и горсти риса.

Волосы женщин разделены посередине ровным пробором и собраны обычно в две косы, доходящие у некоторых до поясницы или даже ниже. На голове красуется самый узнаваемый женский головной убор Боливии, которым они так гордятся, – шляпа-котелок. Ряд магазинов в Ла-Пасе специализируется только на таких шляпках. В столь экстравагантной на европейский взгляд одежде жительницы этой страны спокойно занимаются повседневными делами, посещают официальные мероприятия и даже заседают в государственном парламенте. Аймарки кажутся в ней полными и низкими, словно вылепленные из глины индейские непропорциональные статуэтки, покрытые цветной глазурью. Однако, несмотря на всю логическую нелепость этих сочетаний, в такой одежде они выглядят органично и подчёркнуто самобытно. И эту индейскую культуру нельзя назвать вымирающей, пока несколько миллионов людей по-прежнему придерживаются традиций аймара, а их пёстрый лоскутный флаг возвышается на всех правительственных зданиях рядом с государственным. Сам Эво Моралес, стоящий во главе государства, – первый в истории Боливии президент индейской национальности. Временами кажется, что эту страну стоит посетить хотя бы ради того, чтобы воочию увидеть её своеобразный и аутентичный народ. А сколько ещё уникальных природных, социальных и культурных явлений таятся в этом высокогорном краю, заброшенном к самым вершинам Альтиплано…

Город всё время меняется, перерождаясь в тысячи небывалых масок, примеряя на себя новые личины, исполняя свежие роли. Его репертуар безграничен: он может танцевать и искриться, стенать и корчиться от боли, просить и помогать, требовать и упрашивать, но он никогда не сможет стать безликим и равнодушным. Его смуглая кожа, изрытая тысячами морщин терракотовых домов, будто лица индейцев аймара, несёт в себе какую-то тайну и знание, едва ли доступное каждому встречному, осмелившемуся испытать его. Нет, в проникновенном взгляде коренных жителей не вселенская скорбь или тоска, а понимание чего-то высшего, недоступного нам, живущим в современных мегаполисах среди равнин и снега. И эта тайна кроется в каждом человеке: в женщине, просящей подаяние на улице, и в продавщице фруктов, разложившей свой товар на тротуаре, в молодом человеке, громко оглашающем маршрут следования автобуса, и в торговце лотерейными билетами, в кассире общественного туалета и продавце телефонных разговоров, охраняющем старый кнопочный аппарат. Самобытность города может кого-то шокировать и даже ввести в ступор: захарканные, грязные улицы, угрюмые лица, тяжёлый бескислородный воздух, уличная еда, сплошной рынок и станции технического обслуживания автомобилей в Эль Альто (El Alto).

Но за всем этим стоит другой Ла-Пас – колоритный, вскормленный индейской культурой, источающий неповторимые ароматы незнакомого мира, сверкающий яркими нарядами и живущий под ослепительно прозрачным небом, до которого, кажется, можно дотянуться рукой. Ла-Пас – живой город, дышащий не изменённой историей колониального прошлого, а своей настоящей, исконной. Но это не музейный экспонат, выставленный на всеобщее обозрение, – люди здесь действительно такие, какими кажутся, без стремления выглядеть лучше, ведь им абсолютно безразлична наша жизнь за горизонтом восходящего солнца, чего совсем нельзя сказать о нас самих.

Глава 13.2
Эль-Альто. Время жить

Человечество находится перед альтернативой: следовать по капиталистическому пути, ведущему к смерти, или жить в гармонии с природой. Мы должны сделать выбор: погибнет капитализм или мать-Земля. Развитые страны грабят природные ресурсы, отравляют реки и озёра в поисках максимальной прибыли.
Эво Моралес

Я припадаю лицом к грязному, заляпанному стеклу маршрутки, пытаясь запечатлеть в себе проносящиеся мимо пейзажи. Улицы, заполненные людьми, поникшими от проблем и неподъёмных тюков, растерзанный по дороге мусор, словно после набега стаи бешеных волков, истолчённые в мелкую пыль земляные насыпи и непрерывные многокилометровые ряды лотков, стоек, корзин, коробок, бочек, скамей и просто тряпок с вещами, выставленными на продажу. Огромная дорога, в восемь или десять полос, бурлит от транспорта и пешеходов. Её тело хрустит костями пластиковых банок и бутылок, лопающихся под колёсами, лязгает тормозными колодками, царапающими диски, визжит сиренами задыхающихся в приступах астмы машин.

Нашему уху кажутся мелодичными такие названия, как «барриадас» в Лиме, «кальямпас» в Сантьяго-де-Чили, «фавелы» в Рио-де-Жанейро, а ведь на самом деле это не что иное, как трущобы. Места, где сотни тысяч людей, влекомых голодом и поиском ночлега, создали город в городе, надеясь выжить сообща. Всего пару десятков лет назад Эль-Альто представлял собой высокогорный посёлок, являющийся спутником Ла-Паса, где в лачугах из необожжённого кирпича жили люди, пасущие овец на золотых полях Альтиплано. Сегодня же это огромный пригород, откуда ежедневно более полумиллиона человек спускаются на работу в столицу, а вечером возвращаются обратно. Колоссальные перемещения людей не стихают даже в выходные, которые здесь считаются непозволительной роскошью.

Эль-Альто располагается на отметке выше четырёх тысяч метров, где у неподготовленного человека зачастую случается горная болезнь, именуемая здесь «сороче». Даже такие высокогорные объекты, как дворец Потала в Тибете, Фудзияма в Японии, Чегет и Приэльбрусье в России находятся ниже этой высоты. Здесь же индейцы, заложив за щёку очередную порцию листьев коки, тащат тюки весом более тридцати килограммов, не задумываясь о перегрузках. Их жизнь для обычного европейца выглядит настолько шокирующей, что любой иностранец стремится максимально отвлечься от жизни, мельтешащей за окном комфортабельного автобуса или такси. Город растёт в размерах с огромной скоростью, всё новые индейцы прибывают сюда из ближайших деревень в поисках работы, а внутренняя рождаемость беспрестанно увеличивает процент молодого поколения. Более половины населения здесь не достигли возраста девятнадцати лет, а работать боливийцы начинают уже в двенадцать. Здесь нет отдельных микрорайонов с целостной инфраструктурой: детскими садами, школами, парками, магазинами – здесь всё завязано в единый клубок человеческого жилья и дорог между домами, словно вконец запутавшаяся пряжа.

Эль-Альто – город-миллионник, получивший административную независимость от Ла-Паса только в 1985 году. Это огромная площадь, разрезанная на параллельные и перпендикулярные улицы, многие из которых не заасфальтированы. Даже широкие, по российским меркам, проспекты не справляются с потоком транспорта, кишащим на остановках, автомобильных развязках и перекрёстках. Чаще других здесь попадаются тук-туки, как в Юго-Восточной Азии, микроавтобусы на десять-двенадцать человек и дешёвые такси-коллективо – ведь накопить денег на личный транспорт практически невозможно.

Городские дома совершенно однотипны: красный кирпич и тонкий бетон колонн и перекрытий, первые этажи повсюду отведены под магазины и дешёвые столовые, предлагающие комплексный обед за три доллара. Несмотря на общую серость и однообразие, фасады некоторых зданий привлекают внимание своей вычурностью и дисгармонией, как будто уличного нищего нарядили в смокинг для официального приёма, забыв при этом умыть и причесать. Огромные витражи тонированного стекла на четырёх- и пятиэтажных зданиях, штукатурные изгибы разных цветов, громоздкие элементы отделки. Остальные же стены, не выходящие на главную улицу, так и остаются нагими, ещё более усиливая эффект, словно в комнате с кривыми зеркалами.

Особый колорит городу придаёт его автопарк. Весь общественный транспорт словно магазин комиксов в свободном доступе. Сюжеты фентезийных саг с волшебниками в мантиях, мускулистыми воинами с огромными мечами, полуобнажёнными красавицами в коже и железе, мифическими животными излучают динамику и струятся энергией. Вы не увидите здесь ни одного повторяющегося сюжета, ни единого намёка на примитивизм. В городе, почти полностью населённом выходцами из индейских общин, это смотрится странно, но не отталкивающе. В Эль-Альто прекрасно уживаются друг с другом множество несопоставимых вещей. И нередко временное обращается в постоянное, а построенное, казалось бы, на века, заменяется новым.

Среди нескончаемых улиц города, забитых нагромождением товаров, часто встречаются люди, сидящие возле огромных мешков с небольшими продолговатыми сушёными листьями. Это кока. Её листья на протяжении тысячелетий были священными для индейцев Анд, и редкий обряд мог обойтись без принесения их в жертву Пачамаме или Инти. У инков каждый императорский подданный должен был несколько дней в году отработать на плантациях по сбору листьев коки. Во время испанской колонизации выращивание этого растения получило особенно широкое распространение. Правительство увидело, какую колоссальную прибыль можно получить на внутреннем рынке потребления – и энкомьендеро стали сгонять индейцев на плантации, чтобы те растили и собирали урожай для продажи своим же соплеменникам. Наряду с работой в шахтах, это стало для местного населения прямым путём в рабство. Церковь вплоть до позапрошлого века не признавала наличие души у индейцев, и все этнические группы отправлялись на «перевоспитание» к энкомьендеро, где и отдавали Богу эту свою «несуществующую» душу всего через пару лет каторжной работы. Это превращало их жизнь в настоящий ад ещё на земле. Для кечуа и аймара кока является неотъемлемой частью культуры и исторического наследия. Она помогала им выносить нечеловеческие условия труда на плантациях и рудниках, притуплять голод, наращивать выносливость и выдерживать физические перегрузки. И сегодня она всё так же незаменима для этих многострадальных народов.

Менее чем за полдоллара можно купить пузатый мешок с высушенными листьями, получив к тому же в придачу лехиа дульсе (lejia dulсе) – небольшой серый цилиндр из спрессованной смеси пепла киноа, аниса и сахарного тростника или его заменитель – пищевую соду. Алкалоиды кокаина расщепляются и всасываются в кровь только в щелочной среде, поэтому для потребления коки необходим дополнительный катализатор. Обычно об этом растении говорят «жевать коку», но в действительности это не так. Комок листьев на продолжительное время кладётся за щёку, где обволакивающая его слюна связывает вещества, чтобы затем они впитались через слизистую оболочку полости рта.

Сегодня культура потребления коки распространена повсеместно, а на её возделывание привлечено большое количество крестьян из горных деревень. Мировая общественность пытается заставить Боливию прекратить выращивание кокаиновых плантаций, поскольку это укрепляет систему наркотрафика и даёт сырьевую поддержку кокаиновым лабораториям. Хотя на деле жевание листьев коки – это примерно такое же употребление наркотиков, как поедание пирожков с маком. А проблему кокаина породила европейская система, ради новых удовольствий и неистребимого любопытства синтезировавшая это вещество. Теперь же сами европейцы стремятся уйти от этой беды не путём идеологического воспитания наций и истребления контрабандных каналов, а за счёт подавления культурных и социальных ценностей стран Латинской Америки, напрочь забывая, что рыба всегда гниёт с головы.

Глава 13.3
Ла-Пас—Коройко. Дорога Смерти. Время вспоминать

Умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего.
Владимир Даль

Шершавый асфальт выполз из пригородов Ла-Паса и, учуяв простор, вздохнул полной грудью, растёкшись по обочинам. Колёса минивэна попарно завальсировали по серой ленте дорожного полотна и понесли нас вдоль кружевного ущелья. Среди складок рельефа пестрели оползнями голые склоны. Горная порода мелькала через травяное покрытие пятнами коричневого, рыжего и бурого цветов. Кое-где тонкие нитевидные протоки воды оставили в ней настолько глубокий след, что морщины уходили вглубь скалы на много метров. Частокол кирпичных домов с плоскими бетонными перекрытиями и торчащими антеннами арматуры сменился вереницей каморок, уставленных рядами газировки и изобилием еды в ярких цветных упаковках. Из большинства комнатушек валил густой тёмный дым от готовящейся на решётках пищи. Машины то и дело выныривали из потока и парковались на обочинах. Водители и пассажиры подходили к стойкам, забирали еду и напитки и запрыгивали обратно в уютные салоны.

Пост досмотра на выезде проверял автомобили, преграждая им путь тонким, как трость, оранжевым шлагбаумом. По земле, словно перекати-поле, скакал мусор. Добравшись до пункта дорожной полиции, мы остановились под скучающими взглядами инспекторов. Один из них, не увидев ничего примечательного в минивэне, заполненном иностранными пассажирами, с обоймой велосипедов на крыше, лениво махнул, разрешая нам проехать. Не успев набрать и пару сотен метров высоты, мы заметили, что природа резко изменилась, размыв зелень травы в блёклые полосы. Гранитные оттенки скал проступали сквозь зелёный покров и постепенно свели его на нет. Время от времени по пути попадались заброшенные лачуги, съёжившиеся на открытых пространствах. И всё моё тело напитывалось их ощущением тоски и дискомфорта от собственной ничтожности по сравнению с горами. На некоторых домах крыши провалились внутрь, а на других и вовсе отсутствовали. Часть стен была исписана угловатыми словами непонятно откуда взявшихся художников. Костлявые кирпичные и каменные каркасы зияли пустыми оконными и дверными проёмами.

Ущелье раздвинулось на полкилометра, и, кроме тонкого шнурка реки, в долину протянулось несколько нитей грунтовых дорог. За поворотом мощной крепостью высилась плотина ГЭС. Она закрыла своим выпуклым телом всю долину, преградив путь воде. Зеркало большого водохранилища было абсолютно недвижимо и настолько прозрачно, что на дне были видны ватные хлопья утонувших в нём мягких облаков. Наш минивэн стрелой летел вверх. Трава редкими пожелтевшими пучками мелькала на обочине, тая под натиском каменного крошева породы. Детали гор и поворотов всё больше размывались, приобретая вид потусторонних вещей, лишь на короткое время отразившихся в нашем мире. Всё стало не столько нереальным, сколько необычным, будто смотришь на простые вещи, но с другого ракурса или иначе прищурив глаза. Нет контраста – чёрного и белого. Осталась только дымка – загадочная, обволакивающая, дающая возможность додумать за природу, что же там, впереди… В тумане и облаках исчезают определённость и очерченность, предоставляя фантазии полный простор достраивать вертикальные обрывы, высокие пики скал, гроты, перевалы. Но зачастую на Дороге Смерти даже воображение людей не может превзойти ту безумную природную силу, сотворившую совершенно невероятные ландшафты, поместившиеся на нескольких сотнях километров Альтиплано.

Автомобиль свернул на широкую площадку, находящуюся на вершине перевала, немного не добрав до отметки пять тысяч метров. Слева возникла линия воды, обрамлённая густой сочной травой. Но на расстоянии пяти метров всё теряло детали, превращаясь в сахарную пудру, растёртую по воздуху. В этом кулинарном изыске природы во рту начинал и вправду ощущаться сладковатый привкус, то ли от недостатка кислорода, то ли от всепоглощающей влажности, а может быть, от предстоящего спуска по самой опасной в мире дороге. Столбы опор электропередач, вырастающих из-под земли полыми решётчатыми каркасами, протыкали облака, метр за метром нанизывая туман на металлические шпили. Едва различимые провода уходили в туман, словно накачивая его миллиардами заряженных частиц. Воздух был как будто пропитан энергией, он гулял по моей коже микроскопическими разрядами, отзываясь импульсами в окончаниях нервных клеток. Я старался согнать мелкую дрожь, возникшую не то от холода, не то от волнения. Взял приготовленный велосипед, проверил тормоза и рванул…

Влажный асфальт скользил под колёсами, в лицо летели крошечные брызги сконденсировавшейся воды, плавные дуги огибали рыхлые склоны гор. Навстречу проносились редкие авто. Долина тонула в клубах сливочных облаков, взбитых умелой рукой. Ноги промокли насквозь, но не переставали с остервенением вращать педали велосипеда. Со скал стекали рукава водопадов, ныряя в узкие тоннели водосточных труб, проложенных под дорогой. Отбойные камни пугали распростёршейся за ними пропастью, предупреждая об опасности красными отражателями, похожими на судорожно мерцающие в непогоду маяки. Предельно собравшись, я мчался вперёд.

Асфальтная дорога вонзилась в тёмный тоннель, мы же свернули вбок на грунтовую. Земля заходила волнами, словно при землетрясении, с завидным постоянством ныряя в каждую лужу и увлекая меня за собой. Пневматика велосипеда ходила поршнями вверх и вниз, стремясь хоть немного сгладить неровности. Через четыре сотни метров дорога вновь слилась с мокрым асфальтом. Двигаясь вниз, ещё несколько километров мы разрезали кружевную пелену дождя, пока не добрались до очередного перевала.

Разлинованное асфальтное покрывало новой дороги свернуло влево, а вправо, скользя по влажному гравию и утопая в длинных плетях лиан и листьях папоротника, спускалось полотно старой дороги – Дороги Смерти. Узкая грунтовая полоска, соединяющая боливийскую сельву с высокогорьем, сбегает с высоты более трёх с половиной километров до трёхсот метров над уровнем моря. На этом промежутке холодное Альтиплано стремительно сменяется тропическими джунглями Амазонии, а асфальтное полотно превращается в узкую полосу размытой водопадами грунтовой дороги с отвесным краем.

Горный перевал между Ла-Пасом и Коройко строили в тридцатых годах пленные парагвайцы после кровопролитной войны за Чакскую провинцию, считавшуюся тогда нефтеносной. Эта война за контроль над будущими месторождениями, развязанная двумя корпорациями, британской «Shell Oil» и американской «Standart Oil», обескровила обе воюющие стороны. Парагвай на тот момент только приходил в себя от страшной войны конца шестидесятых годов девятнадцатого века против тройственного союза Бразилии, Уругвая и Аргентины. Эта коалиция тогда устроила настоящий геноцид парагвайского народа, уничтожив восемьдесят процентов населения и аннексировав половину территории страны. Боливия же, находившаяся в зависимости от международных корпораций, пыталась прокормить своё население, за ничтожные деньги работавшее на шахтах и плантациях, принадлежавших иностранному капиталу. Результатом военного конфликта между Парагваем и Боливией стали десятки тысяч убитых и опустошённые бюджеты обеих стран, в то время как корпорации расплатились за это лишь умозрительными убытками от недополученных прибылей. Больших запасов нефти в Чакском регионе так и не было обнаружено.

На Пласа дель Обелиско (Plaza del Obelisco) в Ла-Пасе стоит памятник «неизвестному солдату» Чакской войны, но в этом человеке нет ничего героического. Он лежит ничком на кургане, отбросив в сторону винтовку, как лежали тысячи его соотечественников в пустынной местности на границе с Парагваем. Имея только кирки, пленные парагвайцы прокладывали метр за метром дорогу на совершенно отвесных склонах, зачастую трамбуя постоянно размываемую горными ручьями породу собственными костями, расплачиваясь пóтом и кровью за амбиции двух правительств, не сумевших договориться о проведении пограничной линии мирным путём.

Колёса вырывают из неустойчивого покрытия мелкие камни, закидывая грязью спускающихся позади велосипедистов. Но мне и самому достаётся не меньше от тех, кто движется впереди. Крупные брызги глины смешиваются с беспрерывным дождём, потоки воды, стекая по лицу и шее, проникают под пропитанную пóтом одежду. Ноги давно разъело от сырости, утомлённые ступни безнадёжно ноют. Руль жутко вибрирует в руках, пытаясь сбросить меня, как необъезженная лошадь седока. Предельная собранность заставляет просчитывать любые ситуации, сотни возможностей и опасных моментов. Всё на пределе. Каждые двадцать – двадцать пять минут мы останавливаемся на непродолжительный отдых, а затем двигаемся дальше. Горные ручьи узкими мощными струями обрушиваются на дорогу, пробивая себе путь вниз. Известняк и осколки габбро слой за слоем вымываются, устремляясь вместе с водопадами с трёхсотметровой высоты. Несмотря на узкую полосу, где вряд ли могут разъехаться два автомобиля, ближе к скале проточен жёлоб, отводящий хотя бы небольшую часть воды, чтобы сберечь дорожное полотно. Но он часто завален обломками породы разрушающейся скалы, отчего дорога больше похожа на мелкую речку в месте брода.

Когда новой асфальтированной трассы с подпорными стенками, мостами и тоннелями ещё не было, нитка грунтовой дороги на краю ущелья была загружена транспортом, движущимся в обоих направлениях. Автобусы, легковые автомобили и грузовики едва протискивались в узком коридоре, буквально парящем над пропастью. Разъехаться на дороге шириной в пять метров практически невозможно, тем более что один её край регулярно размывался водой и осыпался в ущелье. Несмотря на общепринятое правостороннее движение, для того чтобы два автомобиля здесь могли миновать узкое горлышко, пропускающий вставал у края, а проезжающий притирался вплотную к скале. Преимущество имел тот, кто шёл на подъём. Нередко автомобили срывались вниз, обрывая жизни многих людей: в этой статистике не было раненых, ведь выжить при падении с такой высоты мог бы разве что герой кинофильма. В Коройко и его окрестностях осталось мало семей, из которых эта трасса не вырвала бы мать, брата, дочь или племянника. Теперь же эта дорога служит лишь редким отчаянным автомобилистам и участникам экстремальных велотуров.

Неприступные скалы, украшенные гирляндами густой тропической зелени, опираясь на туман, широким поясом подвисли прямо в небесах. Тонкая канва бежевой дороги едва различимой полосой изгибалась в паутине воздуха. Свежие побеги папоротника, свернувшись в спирали, кивали в такт музыке ветра. Длинные струи водопадов, погладив склоны, разбивались о тракт или падали мимо, создавая причудливые водные арки, растворяющиеся в сырости тумана. Перед моими глазами наяву представали пейзажи из фильмов об инопланетной природе. Умопомрачительные петли закручивались вокруг пиков и хребтов, стремясь как можно ближе прижаться к поверхности гор.

Каждые триста метров на маленьких пятачках вдоль дороги и просто в нишах гор попадались старые проржавевшие кресты – места происходивших здесь автокатастроф. В просветах тумана в узком ущелье можно было разглядеть исковерканные каркасы автобусов и грузовиков, навсегда погребённых среди буйной растительности. Встречались и новые кресты – иностранных туристов, рискнувших спуститься по дороге на велосипедах, но не сумевших разъехаться со встречными транспортными средствами или просто не справившихся с управлением. Смерть не признаёт героев, специалистов своего дела, добрых людей или отъявленных негодяев и, невзирая на всю приписываемую ей поэтичность, забирает всех по-разному, часто банально и несправедливо. Да и о какой честности можно говорить, когда жизнь людей в расцвете сил обрывается, словно липовый листок под дуновением лёгкого летнего ветра?

До конца дороги, казавшейся бесконечной, оставалось не более трёх километров, когда мой велосипед, подскочив на камне, резко свернул вбок и влетел в водосточную канаву. Я кувыркнулся через руль и упал на камни. Придя в себя, я осмотрел тело, ощупал голову и ноги и обнаружил, что безымянный палец на левой руке вылетел из сустава и теперь указывает вверх и в сторону, заняв совершенно противоестественное для себя положение. Через три часа меня доставили в больницу, сделали рентген, установили капельницу и вправили вывихнутый палец. Мне повезло, что велосипед увёл меня вправо, а не к краю пропасти, где высота в полторы сотни метров острым лезвием врезалась в ущелье. На память от Дороги Смерти мне остался не полностью гнущийся палец, а ещё яркие воспоминания об узкой полосе, протянувшейся среди километровых отвесных скал, заросших густыми джунглями, одинаково опасной и притягательной своей головокружительной свободой и близостью к небесам.

Глава 13.4
Титикака. Остров Солнца. В колыбели цивилизации – там, где рождается Инти

Ama llulla, ama suwa, ama qilla!
Не лги, не воруй, не ленись!
Девиз инков

Маленький городок красного кирпича вжался в склоны горы, аккуратно пробуя причалами температуру воды, словно макая ступни в неспокойное озеро. Многоэтажные гостиницы водрузили свои громадные тела на побережье, пытаясь подобраться как можно ближе к кромке воды, но их неповоротливость и размеры всё же позволили вырваться вперёд палаткам с едой, окопавшимся вплотную к песочной полосе Копакабаны. Центральная улица, начинающаяся от главной Площади Второго февраля (Plaza 2 de Febrero), рассекала город до пристани, танцевавшей в такт волнам на водной глади. В её центре Базилика Вирхен де Копакабана (Basilica Virgen de Copacabana) поражала своей белоснежностью и арабским богатством изразцов. Пользуясь доминирующим правом сюзерена, справа и слева к ней приклеились, как рыбья чешуя, многочисленные торговые лавки, сувенирные бутики, кафе и рестораны. Туристы сонно бродили по улице, ожидая лодку до Исла дель Соль (Isla del Sol) или просто пытаясь убить время. Кто-то потягивал утренний кофе, а кто-то, не дождавшись вечера, уже прикладывался к спиртному. Во всём этом царила расслабленная атмосфера. Даже рынок, обычно являющийся ядром жизни городов, подобных этому, был отодвинут на второй план и растекался по узким улицам, находящимся немного в стороне от центра.

Базилика Вирхен, занимающая большое пространство рядом с центральной площадью, по виду совсем не походила на классические христианские церкви и монастыри. Её белые стены уходили вверх на три десятка метров, не размениваясь на витражи или хотя бы на окна-бойницы. Казалось, приглядись чуть внимательнее – и на дальнем плане проступят башни минаретов, а к очередной молитве призовёт тягучий распев муллы. Однако купола храма, убранные разноцветной плиткой, вместо ожидаемого опрокинутого месяца были увенчаны крестами, а над главными воротами была водружена икона. Остальная часть города не вызывает особого интереса, да и весь он, как правило, используется путешественниками лишь как перевалочный пункт при переезде к острову Солнца – колыбели цивилизации инков. В русском языке название народа закрепилось во множественном числе, хотя по значению «инка» – император, глава государства, а все другие люди – его подданные. Поэтому правильно было бы говорить «народ Инка», то есть «народ императора». Но это не единичный случай, когда с течением времени смысл слов менялся до неузнаваемости…

Озеро в этот день не было спокойным, и лодки из города были отменены. Мы переправились на крайний мыс северной части полуострова, откуда отчалили к Острову Солнца на моторке. Мелкие перекаты волн пенились у борта нашей небольшой лодки, секущей растревоженную воду облупившимся от времени носом, запах паров отработанного топлива трепетал в носу, гул мотора аккомпанировал плеску воды. Позолоченные склоны колыхались под порывами ветра, копируя волнение на озере. В белёсой пелене на горизонте, подобно зубьям пилы, торчали заснеженные пики Анд, из воды вздымались пласты вулканической породы, словно поднятые на поверхность, пока подданные Посейдона тренируются перед Олимпийскими играми. Их сочные прожилки, напоминающие коржи сдобного пирога, истекали застывшими разводами лавы. Густые синие воды убегали к чуть видимым далёким берегам.

Титикака – одно из самых больших и высокогорных озёр в мире. История его возникновения до сих пор не ясна. В слоях ила были найдены останки морских рыб и животных, обитавших на Земле миллионы лет назад, также в водах озера водятся рыбы, чьи предки сравнительно недавно приспособились к опреснённой воде. На берегах озера – самая богатая природа на всём плоскогорье Альтиплано. Возможно, причина этого кроется в достаточном количестве пресной воды. В Титикаку впадает множество речек, преимущественно ледникового происхождения, а вытекает из него всего одна – так же, как из Байкала. Основная же потеря воды, заметно превышающая исток через реку Десагуадеро (Rio Desaguadero), происходит от колоссального испарения с поверхности озера.

Орошаемые водами Титикаки поля несколько тысяч лет назад стали прародиной картофеля и кукурузы, без которых сейчас не мыслят свой рацион ни индейцы, ни европейцы. По берегам озера растут высокогорные леса, тянущие свои кроны на узловатых стволах на три десятка метров вверх. На фоне неба чернеют едва заметные нити электрических проводов, перебегающих с острова на остров. Озеро было священным для сотен поколений индейцев, и поныне от взгляда на его безбрежные просторы по венам разливается спокойствие одновременно с трепетом, вселяемым невообразимой мощью спаянных воедино скал и омутов воды.

Говорят, что столица древней доинкской цивилизации Тиуанако (Tiahuanaco), что находится в двадцати километрах от озера, когда-то располагалась на побережье и была портовым городом. Но разве возможно смещение вод на столько километров всего лишь за пятнадцать веков? Или мы ошибаемся в возрасте города? Глядя в бездонную синеву Титикаки, отливающей оловянным блеском, хочется вновь и вновь задавать вопросы, утопающие в тишине. И даже осознание того, что никто не даст ответов на этот исторический монолог, ничуть не смущает. Ведь человеку свойственно задумываться над вопросами происхождения Вселенной, жизни на Земле и существования Бога. Что может быть загадочнее, чем мы сами, состоящие из миллиардов клеток, обновляющихся, взаимодействующих между собой, передвигающихся, дышащих и думающих о самих себе? Может, единственными стоящими вещами, отличающими нас от животных, являются именно критический взгляд, образное мышление и желание самопознания?

Лодка тихо уткнулась в привязанные к пирсу старые растрескавшиеся покрышки, один из трёх членов экипажа выпрыгнул на дощатую пристань, перетянул через швартовы канат и привязал лодку по левому борту с обоих концов. Вереница пассажиров, навьюченных собственными вещами, потянулась к берегу. Не доходя несколько метров до земли, они встречали контролёра, который в обмен на пять боливиано вручал им билеты на южную часть острова. Вверх устремлялись ступени Тропы Инков, окаймлённые небольшим поребриком и желобами для воды. На вершине склона рассыпались десятки неказистых домиков, сложенных из обломков местного камня. Слева, словно праздничные бусы из крупного оникса, спускались к самой кромке воды длинные цепочки простеньких отелей, состоящих из небольших пристроенных друг к другу комнат с минимумом удобств, одна из которых приютила и нас.

Через посёлок пролегала тропа, половину которой составляли ступени из отёсанного камня, а половину – вырубленные в массиве скалы ниши. Тропа постоянно разветвлялась, и её отростки разбегались по склонам к соседним зданиям, но главный стебель выделялся достаточно явно – он непрестанно стремился вверх. Клубок дорог связывал разные концы острова, вплетая в единую сеть культовые сооружения инков и их жилые постройки. Алтари, храмы, петроглифы, стелы, дома объединились горными тропами, давшими начало великому чуду индейцев: практически парящим в воздухе дорогам, которые позволяли самым отдалённым частям огромной империи, растянувшейся к шестнадцатому веку с севера на юг более чем на пять тысяч километров, оставаться одним целым.

Время от времени вдоль каменной ленты нам встречались аймара, возвращающиеся с пастбища со стадом овец или погоняющие ослов и лам, гружённых скошенной травой, урожаем овощей или вязанками дров. За посёлком с обоих концов дороги вверх и вниз по склону широкими дугами расползлись террасы. Тонкие бледно-жёлтые стебли травы торчали из сухой комковатой земли. Не знаю, прошло здесь время урожая или ещё не начиналось. На некоторых дальних уступах пестрели мелкие пятна – коренастые фигуры лежащих боливиек, рядом с которыми скакали по ступеням ягнята, больше заботясь не о еде, а об игре в салки. Тропинка неспешно тянулась вдоль склона, внизу осталась очередная бухта – ими сильно изрезана береговая линия острова – и на пути через перевал перед нами возник каменный домик контроля границы между южной и северной коммунами. Пройти по северной части острова стоило втрое дороже, чем по южной, что могло быть оправдано лишь её значительно большей площадью.

Видя перед собой практически голые земли, с трудом представляешь, как одно из самых многочисленных племён, жившее тысячелетие назад на землях тихоокеанского побережья и Альтиплано, смогло перестроить существовавший веками первобытный порядок, сформировать государственность, основать религию и даже распространить свою культуру на территорию шести существующих ныне государств. Здесь нет ни плодородной почвы, ни мягкого климата, ни удобных путей сообщения. У инков также не могло быть никакой дополнительной рабочей силы или продуктов питания, чтобы вести широкую торговлю. Практически не осталось им и культурной базы от исчезнувших цивилизаций. Но, несмотря на все факторы «против», они всё же создали уникальную государственность со своим социальным укладом, религиозными верованиями, традициями и обычаями, а затем навязали их всему ближайшему окружению. Вопросы «как» могут ещё долго разноситься эхом над озером Титикака, однако дать на них ответ уже более пяти веков некому.

Справа спускалась тропа к деревне. За перевалом начиналась полноценная дорога шириной чуть более двух метров. Она карабкалась на холмы, извивалась среди деревьев, резала крутые склоны. На пути попадались пирамидки, сложенные из установленных друг на друга плоских камней – так путники ещё в древности оставляли по пути своего следования дорожные вехи в знак почтения к предкам. Каждый новый человек строил из камня следующий этаж или начинал новую пирамиду, продолжавшую записи сотен безымянных людей, когда-то ступавших по этому пути. С хребта, по которому шла дорога, были видны оба берега острова, но нельзя было рассмотреть конца тропы, взбирающейся на перевалы и вновь ныряющей за косогоры.

Лишь спустя несколько часов, спустившись в долину, мы оказались у древнего города, оставшегося после инков. Внизу, в лагуне, волны гладили узкую полоску молотого песка, лапы кактусов тянулись к камням древних построек, солнце рассыпало брызги света, щедро одаривая остров предвечерним теплом. Инки верили, что в незапамятные времена где-то на этом острове родилось одно из их главных божеств – Инти. Жаль, что в какой-то момент оно потеряло веру в своих подопечных, и могущественный народ был поглощён завоевателями. Следы создателей города давно уже стёрлись, оставили после себя лишь слой дорожной пыли, а дома, словно изгнав теплившуюся в них прежде жизнь, стали безжизненными статуями, образовав каменный лабиринт сооружений и проходов между ними. Безмерная тишина, будто вечный сон, взяла верх над островом, сковав прошлое базальтовыми плитами, сконцентрировав память в камне, отчего его детали навсегда исчезли. И теперь осталось только обозревать стонущие на ветру осколки, служившие колыбелью великой империи, представлять и дорисовывать в своём воображении, какой она на самом деле была до прихода испанцев…

Глава 13.5
Уюни. Талый снег небесных чертогов

Лишь в одиночестве рождается жажда правды.
Мария Самбрано

Стада лам водили хороводы в небе, резво перепрыгивая барашки облаков. Их пушистые бока отсвечивали золотыми и белоснежными тонами, смешиваясь то с лучами солнца, то с брызгами перьев непроницаемого воздуха. Они кружились в своей весёлой игре, задорно били маленькими мозолистыми копытцами и без перерыва что-то жевали, наслаждаясь общением друг с другом.

Я проснулся от неистовой тряски, сквозь дремоту прорывалось сильное дрожание, будто где-то под автобусным сиденьем гигантский миксер замешивал блинное тесто на Масленицу. Шёл второй час ночи, асфальтированная дорога закончилась, и ближайшие пять часов автобусу предстояло бороздить безбрежную пустоту равнины Альтиплано, расположенной на высоте более трёх с половиной тысяч метров. Через неё едва заметной нитью протянулась грунтовая дорога. За окнами царил мрак, и ни единый огонёк человеческого жилья не дерзал нарушить эту холодную монолитную пустоту. Раз за разом я проваливался в сон и вновь возвращался в реальность, пока окна автобуса, покрытые тонкой коркой льда, не пропустили первые бледно-жёлтые отблески намечающегося рассвета.

В салон ворвался ещё не успевший отогреться в первых лучах ночной воздух. Мы вышли – и тело сразу заколотила мелкая дрожь, а по коже забегали осоловевшие мурашки. По едва различимому покрытию широких улиц города метались песчаные всполохи пыльных бурь, у автобусов, кутаясь в шерстяную одежду и синтепоновые куртки, толпились представители туристических агентств, поджидающие утренних клиентов. Безликие серые и грязно-бежевые здания, обрамляющие стрелы улиц, металлические рифлёные лотки, через час заполнившиеся продавцами сувениров, тёплой одежды и прочих туристических товаров, несуразные памятники, стоящие рядами во главе центральных пешеходных дорожек, – всё это создавало унылый, обречённый образ Уюни. Центральная площадь была облеплена ресторанами, большую часть которых составляли итальянские пиццерии, туристическими агентствами и небольшими магазинами. Напротив угнездился старый железнодорожный вокзал.

Светло-песочные тона города не пропускают в свои безраздельные владения даже толики живых зелёных оттенков. Здесь нет ни намёка на деревья, газоны или кустарник. Словно дух пустыни тщательно охраняет свою крепость от малейшего намёка на возможную жизнь. Люди, движущиеся по улицам, больше напоминают части строений и машин, вынужденные на время отрываться от них, но при любой возможности скрывающиеся обратно в чревах каменных и металлических сооружений, чем что-то свободное и самостоятельное. Здесь не чувствуется жизни, бьющей ключом, здесь всё будто собрано в комок и укрыто плёнкой в надежде спастись, согреться и выжить. И я не могу представить, как здесь рождаются, растут, взрослеют и умирают люди. Всё это будто во сне, в нереальном, выдуманном, грубом мире, наполненном шероховатостью песчаника, солёными брызгами на коррозирующих капотах автомобилей и нещадно обжигающим ультрафиолетом солнца.

Колёса упруго подскакивают на камнях грунтовки, мелкие неровности сглаживаются шинами и подвеской «Land Cruiser», прямая стрела дороги словно выжжена в безбрежной долине, занятой пустыней. На горизонте показываются тёмные полосы, с каждой минутой всё яснее приобретая очертания исковерканного металла. Они растут в размерах, дробятся на сегменты, будто застывшие гусеницы, прикорнувшие на песчаном покрывале иссушенной бухты. Среди безбрежных дюн пролегают тонкие полосы рельс, опирающиеся на полые металлические шпалы. На них громоздятся искорёженные, изуродованные, изъеденные ржой вагоны и локомотивы. Рядом с пересечениями металлических рельсов разбросаны колёсные базы, похожие на гантели для тренировки каменных мышц песчаных големов. Кладбище старой техники, подобное музею стим-панка, протянулось на сотни метров, оставив безмолвные памятники механизмам, которые на протяжении десятилетий верой и правдой служили человеку.

Когда-то они жили своей, исполненной долга и цели жизнью, а затем молча ушли на покой, не добиваясь медалей и почестей. Они не остались в чьих-то сердцах или чьей-то памяти, несмотря на тысячи перевезённых пассажиров и сотни тонн породы. Может быть, это и правильно. Кто из нас вспоминает пригородные электрички, день за днём доставляющие людей в областные центры из городов-сателлитов, или плацкартные полки поездов дальнего следования, несущих нас из северных уголков России в южные, а из западных – в восточные? Мы не знаем, что будет через несколько лет с этими стальными гигантами мощностью в тысячи лошадиных сил, терпеливо и послушно исполняющими возложенную на них функцию. Может, они отправятся на металлолом, чтобы затем перевоплотиться в небоскрёб или вышку линии электропередач, а может, останутся ржаветь стальными каркасами на заброшенной ветке железной дороги, превратившись в памятник человеческому непостоянству и беспечности.

Из стелющегося покрывала нагорья редкими клочьями тянутся к солнцу пучки сухой блёклой травы. Поблизости от посёлков ветер гоняет по долине мелкий мусор; пластиковые пакеты зацепляются за торчащие ёжики сухих кустов, поблёскивая, будто разноцветные фонарики, зелёным, белым, розовым и чёрным. В неглубоких каналах, словно золотоносные жилы, залегли ряды пластиковых бутылок и других отходов. Людям некогда заботиться о природе, особенно такой суровой и недружелюбной к ним. Они пытаются жить и выживать здесь, прилагая как можно меньше усилий.

Я смотрю на горизонт, пытаясь стряхнуть морок, но ничего не меняется. Там, на высоте в несколько сантиметров, словно назло всем законам физики, повисли горные хребты и пики, порхая в плавящемся мареве испарений. У них нет нитей, связывающих части в целое, нет магнитов, нет магии. Эта цепочка тёмных вершин, воспаривших над землёй, напоминает об острове Лапуту сказочной страны Бальнибарби из книги Джонатана Свифта – она приковывает внимание, не позволяя взгляду оторваться от притягательного образа, расцвеченного красками горных пейзажей. Кажется, что солончак покрыт водой и больше походит на озеро, а не на миллиарды тонн соли, ровным слоем покрывшей десять тысяч квадратных метров поверхности земли. Но сезон дождей уже закончился – и это всего лишь мираж, будоражащий наше воображение.

В период осадков несметные поля солончака покрываются тонким слоем воды, превращая и без того фантастический природный пейзаж в сказочный мир небесных чертогов, будто спустившихся ближе к земле. Гладкая поверхность воды отражает пронзительную синь неба и войлок облаков, и в это мгновение верх сливается с низом, так что между ними уже невозможно увидеть границу. Накатывает чувство, что ты паришь в небесах, не чувствуя земного притяжения. Идя по щиколотку в воде, ощущаешь, что ещё немного – и начнёшь двигаться по самой её кромке, чуть касаясь ступнями тёплой и влажной поверхности озера. И кажется, что счастье, которое так хотелось испытать в детстве, стремясь укутаться в мягкую вату небесного руна, сейчас обрушится на тебя лавиной, подбросив ввысь, к серебряной подкове Луны.

Неожиданно растворённый в небе горизонт начал приобретать очертания белоснежного поля, и серая земля, покрывшись слоем серебряных кристаллов, превратилась в безбрежные просторы талого льда. Снежный наст захрустел под шинами автомобиля, на корке отчётливо отпечатались следы протекторов, объединившись с веерами других отпечатков, салютами рассыпанных по гладкой поверхности солончака. С правой стороны показались метровые конусы соляных выработок, около которых ковырялись лопатами рабочие. Между ровными рядами искусственных холмов проезжали грузовики, покрытые толстым слоем соляного инея. Прямоугольники от добычи минерала в толще озера заполнила дождевая вода, сформировав множество мелких бассейнов правильной формы. Через несколько минут белые соляные конусы, словно кучи снега, наваленного после уборки дорожек, остались позади, и автомобиль растворился в безграничном просторе белых кристаллов.

«Land Cruiser» продолжал ехать, но его движение было подобно полёту в космическом пространстве, так как вокруг не было ни единого предмета, относительно которого можно было бы оценить скорость транспортного средства. Лишь неровности соляного поля рябью проносились перед глазами, сливаясь в рифлёную поверхность солончака. Иногда она походила на гигантские пчелиные соты, иногда – на длинные линии, перечёркнутые перпендикулярными штрихами, кое-где приобретала пористую структуру, будто подтаявший под весенним солнцем снег. А в некоторых местах она превращалась в монолитную основу с хаотично раскиданными элементами, образованными выдавленным на поверхность жидким солевым раствором. Эти завораживающие пляски сменяющих друг друга текстур излучали силу и энергию, будто подстраиваясь под беззвучные ритмы, приводящие в трепет невидимые воздушные нити пространства. Но вот танец замедлился, пульсация ослабла, и, в конце концов, кружение кристаллов окончательно замерло.

Мы остановились около небольшого здания посреди белоснежной пустыни. Этот одноэтажный отель целиком состоял из блоков соли, отёсанных наподобие каменных глыб и скреплённых между собой соляным раствором. Внутри помещения находилась мебель, также сделанная из соли: стулья, столы, кровати, стеллажи. Только крыша была сложена из едва оструганных деревянных балок и покрыта пучками соломы, скреплёнными проволокой и нейлоновыми жгутами. Возле торцевой стены возвышался соляной холм диаметром в несколько метров. Его поверхность была усыпана флагами различных стран и организаций, словно здесь произошло покорение снежных вершин вулканов Анд или пиков Гималаев.

Я прошёлся по хрустящему, как сахарный песок, основанию, оставляя на хрустальной поверхности едва заметные следы. Под тонкой нежной коркой блестели капли воды, не успевшие раствориться в ярком голубом небе, кристаллы соли слепили глаза игрой разнообразных оттенков. А вглядевшись в белоснежную поверхность, можно было рассмотреть сотни замков, дворцов и небольших городов, соединённых друг с другом дорогами и мостами, перекинутыми через реки и ущелья. Передо мной представали тысячи нераскрытых миров, ведущих свою жизнь постоянных превращений под действием яркого солнца и кристально-чистого воздуха. Это были миллионы жемчужин и неогранённых алмазов, щедро разбросанных под моими ногами.

Мотор тревожно заурчал, поглощая в своём чреве литры дизельного топлива и выдавая взамен киловатты мощности, позволяющие бешено крутиться четырём восемнадцатидюймовым колёсам. Автомобиль рванулся к краю солончака, пытаясь догнать заходящее за горизонт солнце. Ночь скрыла озеро, и мне стало казаться, будто его и вовсе не было.

Морозный воздух, пожирающий всё тепло, скопившееся в теле за ночь, хлынул в открытую дверь нашей комнаты. Едва различимый свет проявил контуры четырёх кроватей, покрытых несколькими слоями одеял, две из которых занимали моряки-норвежцы в возрасте немного за двадцать, путешествующие вместе с нами. Я вышел во двор, вдохнул ещё неокрепший рассветный воздух и отправился пить горячий травяной чай, от аромата которого щемило сердце и волны тепла мягко текли по телу, неся одновременно бодрость и спокойствие.

Склон вулкана Тунупа (Thunupa) был словно набран из лоскутов каменистой земли и прострочен булыжными стенами около метра высотой, делящими всю поверхность горы на многоугольники причудливых форм. Среди туфовых глыб грациозно прыгали альпаки. На кисточках их ушей развевалась разноцветная бахрома, указывающая – вместо клейма – их принадлежность определённому хозяину и в то же время придающая им нарядный, праздничный вид. Несмотря на крупное, массивное тело, покрытое плотной шерстью, они без видимых усилий скакали по горным склонам, с любопытством вытягивая свои длинные тонкие шеи, но не подпуская к себе случайных прохожих. Около взрослых особей, не отдаляясь более чем на пару метров, бегали детёныши, покрытые нежной шерстью светло-жёлтых оттенков. Их любознательные и вместе с тем осторожные мордочки выглядывали из-за покатых боков самок, жадно рассматривая новые, непонятные образы двуногих в яркой одежде.

Едва видимая тропа, кое-где прерываемая каменными оградами, всё круче и круче забирала вверх по склону, и, наконец, привела нас к небольшой площадке, откуда была видна поверхность оставшегося внизу солончака. Его берега упирались в голубое небо, слегка подёрнутое рельефными телами небольших облаков, поверхность же напоминала молочное озеро, застывшее в замороженных сливках и нежном безе. Насколько хватало взгляда, не было ни единой песчинки, пятнающей белый саван, растянувшийся на десятки километров. И эта слепящая белизна даже сквозь щёлки прикрытых глаз проникала в мысли картинами волшебной горной страны, существующей на самом деле. Обернувшись назад, я увидел огромный кратер вулкана, окрашенный в коричневые и рыжие тона, вершину же его, словно корона, венчали несколько шпилей золотого цвета, отчего гора обретала поистине королевский вид. Тунупа восседала во главе гигантского стола, покрытого ажурной скатертью, сотканной из кристаллов, не сомневаясь в том, что власть здесь сосредоточена в её руках. И хотя вокруг было множество других пиков, расположившихся по остальным сторонам солончака, оспаривать её право никто не собирался.

Автомобиль снова рисует узоры на снежной поверхности озера. Линии чужих протекторов то сливаются с нашими следами, то плавными, едва различимыми дугами отходят вбок. На заднем сидении смеются дети. А их мама рассказывает нам об окрестностях Ла-Паса. Она боливийка, а её муж – японец; уже несколько месяцев он работает в Лихтенштейне. Она же вместе с двумя своими детьми решила на выходные выбраться в Уюни, чтобы на пару дней отвлечься от работы в министерстве культуры. С детьми она общается как на испанском, так и на японском, а иногда и на какой-то необъяснимой смеси из двух языков. На протяжении двух этих дней их весёлый, задорный гвалт не давал нам заскучать. Но вот мы приближаемся к острову Исла де Пескадо (Isla del Pescado), где нам предстоит поменять автомобиль и познакомиться с новыми попутчиками.

Среди кружевного белого покрывала вырастал каменный остров, с каждой минутой приобретая всё новые и новые детали. Становились видны отдельные глыбы, трещины, огромными столпами в несколько раз выше человеческого роста щетинились кактусы. Соль приобрела сероватый оттенок, а ближе к берегу и вовсе стала грязно-бурой от колёс беспрестанно проезжающих джипов, напоминая теперь снег на улицах больших городов в весеннюю распутицу. «Land Crusier» высадил нас у каменных лавок, собранных из множества плоских булыжников и протянувшихся на сотни метров, и столиков из массивных соляных блоков слоистой структуры. Мы попрощались с нашими попутчиками, автомобиль рванул с места и скрылся за ближайшим отрогом каменной скалы. Гигантские кактусы с огромными иглами длиной в человеческий палец, подобно молчаливым охранникам, стояли на страже бескрайних просторов соляного поля. Их сильные, мощные корни пробивали себе путь сквозь твёрдую породу, вбирая капли воды, затаившиеся в глубинных порах скал, давая полым ощетинившимся стволам накапливать живительную влагу.

Всё на этом острове было построено из камня и древесины, добытой из мёртвых кактусов. Этим необычным пористым материалом были декорированы стены и потолки зданий, из него же выточены указательные знаки и информационные таблички. Вместо привычной для нас древесины его использовали в хозяйственных целях как прочный и одновременно лёгкий строительный материал. Едва намеченная дорожка прыгала среди неотёсанных камней, извивалась по краям обрывов, пробивалась через наступающие глыбы и в итоге приводила на высшую точку острова. С неё были хорошо видны снежные поля, изредка прорезаемые мчащимися по твёрдой поверхности солончака джипами. Остров казался безжизненным – да и разве можно выжить в таких экстремальных условиях? – но вдруг на пару секунд мелькнул пушистый хвост шиншиллы и сразу исчез в ближайшей расщелине. Это убедило меня, что жизнь способна бороться, и никакие сложности среды обитания не в состоянии сломить приспосабливающихся ко всему животных.

К берегам острова вновь и вновь причаливали новые машины. Через пару часов нас забрал другой «Land Cruiser», в котором сидели три немки, уже год работающие волонтёрами в Парагвае, и супружеская пара из Бразилии. Мы присоединились к ним по пути к месту нашей ночёвки на противоположном берегу солончака. Яркое солнце обжигало кожу и высушивало сохранившиеся кое-где на поверхности озера небольшие лужицы воды, а мелкие белые кудри облаков вились вдоль горизонта. Через два часа мы подъехали к кромке солончака, покрытой, к нашему большому удивлению, тонким слоем дождевой воды, в зеркале которой отражались синее небо и острый гребень стоящей недалеко скалы. Ветер гонял по поверхности мелкие барашки, а воздух размывал отражение на глади озера, сливая воедино небо и землю. Казалось, что мир обретает форму гигантской баранки, не имеющей ни начала, ни конца. От этого тишина вокруг стала ещё более глубокой и звенящей, и хотелось кричать, срывая голосовые связки, издавать любые звуки, чтобы только остановить это гнетущее молчание, способное свести с ума своей простотой и совершенством.

Грубая, шероховатая поверхность кровати, сделанной из соляных блоков, стены из такого же материала, крупная крошка кристаллов на полу, обтянутый мешковиной потолок и два окна, едва прикрытых бесцветными, выгоревшими занавесками, – вот все особенности нашего небольшого номера в отеле на берегу солончака. В некоторых санаториях проводятся специальные процедуры, имитирующие пребывание в пещерах или соляных камерах, мы же за одну ночь получили здесь весь причитающийся пакет оздоровительных услуг, равнозначный полному курсу лечения. После заката на несколько часов включили свет – и золотые отблески стен ограничили наш маленький мир, скованный со всех сторон сгущающейся темнотой и мелкой бисерной крошкой звезд, щедро высыпанных в пустоту космоса. Её почти не нарушали искусственные боязливые огни десятка домов, притулившихся у подножия горного хребта.

Долины, усеянные пригоршнями камней, сотни расходящихся путей, паутиной оплетающих бескрайние пустыни Альтиплано… Здесь нет дорог – только направления, открывающие сотни возможностей оказаться в другом месте, если ты от чего-то бежишь. Бархат песка кое-где прорван блёклыми пучками травы, острые листья которой вспарывают прозрачный жаркий воздух. Горные гряды, будто покрытые серой шалью, возвышаются над открытыми пространствами, рассечённые едва заметными прожилками ущелий, но настолько мягко, словно это всего лишь небольшие складки на поверхности шерстяного покрывала. Мы движемся – и не важно, вперёд или назад, ведь это определяется всего лишь направлением взгляда. А может, это мир перемещается вокруг нас, а мы замерли на месте? Или это просто плывут облака, нежно поглаживая окружающее пространство своими тенями. Гребни сменяются плато, плато – холмами, за очередным поворотом, сжатым каменными завалами, показываются причудливые очертания камней, как на выставке скульптурных изображений. Среди природных статуй овальными пятнами разлит ярко-зелёный мох. Пустые глазницы глыб с проглядывающим в них голубым небом, будто всеобъемлющее око, следят за непоседливыми людьми, тревожащими вековой покой этих мест. Три вулкана, немного не достигших шеститысячной отметки, сомкнули над долиной свои суровые вершины. Жгучий ветер перегоняет потоки расплавленного воздуха, и непонятно, что обжигает больше – он или ультрафиолет, радушно льющийся на землю с раскалённого небесного цветка.

Чистота и сочность здешних красок пугают своей простотой и притягательностью. Это мёртвая красота. Красота, созданная разрушениями и гибелью: извержениями, эрозией, солнечной активностью и перепадами температур. Но она неумолимо тянет к себе, поглощая внимание, отпечатываясь в самых дальних уголках памяти. Прозрачность воздуха, суровые тона, плавные, выгнутые линии. Смерть не может быть прекрасной. Каждый обрыв жизненной нити – это трагедия, это конец целого мира, исчезновение чьего-то будущего. Ужас прекращения жизни все переживают по-разному: с обречённостью, равнодушием, отрешённостью – но он никогда не проходит бесследно. И пусть рождение и смерть неразрывно связаны, но так сложно принимать это как естественный процесс нашего бытия, так сложно поверить, что всему приходит конец! Смерть не бывает прекрасной. Но сколько красоты в этих мёртвых краях, где сотворённые природой ландшафты будто предназначены только для того, чтобы находиться в своём особом, веками сохраняющемся состоянии, не подающем ни единого намёка на неотъемлемую составляющую природы под названием жизнь…

Среди пустынных пространств, как будто указывая на невозможность прекращения беспорядочного движения, порождающего живые организмы, появляются лагуны. Эти островки водной глади, скованные коркой минеральных солей, противостоят всему миру, пытаясь защитить те крошечные участки земли, где продолжают свой непрерывный цикл рождения, развития и смерти множество моллюсков и ракообразных, колонии которых привлекают на белёсые берега лагун чаек и фламинго. Грациозно, словно цапли, эти птицы переступают по слою минеральной корки тетрабората натрия, а доходя до открытой воды, складывают крылья и погружают в неглубокие места толстые широкие клювы, отыскивая пищу. Так они ходят почти весь день, пытаясь раздобыть себе пропитание до наступления ночных холодов. Десятки фламинго, находясь на стыке столь разных климатических условий и перепада температур, продолжают своё шествие по мелководью озёр, с каждым днём всё больше цепенеющих в тисках минералов, архивирующих поверхность воды в историческую энциклопедию жизни, которая когда-то существовала и вряд ли повторится вновь. Но борьба не утихла – и каждый метр открытой поверхности воды будет очагом сопротивления, пока мёртвая красота не возьмёт своё, превратив этот край в уникальный заповедник неживого мира.

К пяти часам мы приехали к лагуне Колорадо, где нам предстояло заночевать. Это чудесное озеро, обосновавшееся в небольшой выемке на высоте чуть более четырёх тысяч двухсот метров, поразило нас своим розовым цветом, частично отливающим жарко-красными оттенками. В изобилии этих пёстрых красок, окаймлённых тёмно-коричневыми горными хребтами, разгуливало множество фламинго, не обращая внимания на срывающий с земли ветер. Совершенно невообразимые цвета, наверное, способны были свести человека с ума. К закату они запылали ещё сильнее, а затем утонули в упавшей на лагуну темноте.

Ночь ещё и не собиралась таять, когда я, скованный десятиградусным морозом, решил покинуть очередное место нашего ночлега. Время на часах только приближалось к пяти, но в морозной тишине уже слышалось чахлое, но стремительно набирающее обороты урчание мотора. Мы провели ночь в небольшом отеле, расположенном среди полудюжины домов из песчаных блоков. Конечно, об отоплении здесь и не слышали, но в непогоду согревались от тонколистовых стальных переносных печей, похожих на русские буржуйки, в которых жгли непонятно откуда взявшийся картон. От этого стылые стены успевали за ночь схватить изрядную порцию промозглого холода и с лихвой наделяли им своих обитателей. Закинув вещи на крышу, мы забрались в ещё холодный салон автомобиля. Прожекторы глазниц автомобиля врезались в гущу темноты, брызнув жёлтыми тюльпанами света. Колёса, словно буры землекопов, вгрызлись в рыхлую поверхность грунта, и корпус джипа, будто вздрогнув от внезапного пробуждения, кинулся в чёрный истоптанный сумрак, выхватывая из него обрывки едва уловимых деталей пейзажа и грунтовой дороги.

Мы неслись к гейзерам, извергающим в небо клубы перегретого пара с шумом, сопоставимым с городскими теплотрассами. Они орошали пустоту предрассветного воздуха каплями горячей минеральной воды, не успевавшей оседать на поверхность иссушенной жаждой земли и моментально испарявшейся, на самую малость увеличив содержание паров воды в окружающем воздухе. Лоскуты тёмной клубящейся массы плавными движениями вздымались вверх и растворялись в сизой дымке едва посветлевшего воздуха. Но вкрадчивые перекаты горячих волн были неуловимы для глаз и потому бесследно таяли, оставляя в сознании лишь смутные образы причудливых воздушных форм, так необдуманно устремившихся на волю из подземного мира. Бледно-серые тона неба всё сильнее притесняли пространство. Но отступающий сумрак ночи, обнажая скрытые прежде рельефы окружающей природы, никак не хотел поддаться дневному свету. Хилые, слабые линии с трудом пробивали тяжёлый неодолимый морок ночного неба, придавая плоским удалённым предметам упругие объёмные формы.

Диск солнца, бодро встающий с ложа горизонта, лизнул своими первыми лучами мою кожу, когда я стоял рядом с термальным бассейном. Несмотря на жуткий холод и оцепенение от раннего пробуждения, я всё-таки решился погрузить в него своё утомлённое дорогой тело. Прозрачная горячая вода сразу обожгла мои уставшие ноги, заставив сердце, и без того рьяно отбивающее ритм под действием непривычных нагрузок на высоте пять тысяч метров, работать ещё усерднее. Постепенно тело привыкло и полностью доверилось воде, окончательно утратив всякое намерение совершать какие-либо движения. За едва уловимыми клубами тянущегося вверх пара я видел толпы людей в зимних ветронепроницаемых куртках: они подходили к узкому ограждению бассейна, взвешивая свои шансы на принятие водных процедур. Однако подавляющее большинство решалось лишь на погружение ног по щиколотки. Те же, кто посмелее, сбрасывали одежду и с нескрываемым наслаждением оттаивали в тридцативосьмиградусной воде, вырвавшись из долгого ледяного плена.

Через пару часов мы уже стремительно приближались к чилийской границе, отличавшейся от боливийских просторов лишь информационным щитом и небольшим одноэтажным зданием таможни. Здесь мы попрощались с парой из Бразилии, решившей продолжать путь по пустыням Атакамы, а сами направились обратно, и дорога заняла у нас не менее восьми часов. Мелкие деревни в несколько десятков домов, построенных из серых земляных кирпичей, изредка мелькали за окнами автомобиля. Бесплодные земли около деревень, засеянные «золотым зерном инков» – киноа, тонули в рваном горизонте.

Мне сложно понять, как люди, продолжающие жить в таких суровых условиях: без благ цивилизации, разнообразия продуктов питания и хоть каких-нибудь развлечений – могут радоваться жизни и любить свою землю. Наверное, это потому, что у них нет никаких альтернатив и даже мыслей, что бывает по-другому. Они родились здесь, и это место – их дом, каким бы чуждым и непонятным он нам ни казался. Стоит им попасть в большой современный город с шумными улицами, вечным передвижением толп людей и тысячами рекламных надписей, кидающихся в лицо, словно хищные звери, как их охватят страх и паника – и жизнь покажется кошмаром. Так и мы, отравленные прелестями цивилизации и навсегда подсаженные на потребительскую иглу прогресса, столкнувшись с первозданной природой, чувствуем, как что-то скребёт и стонет внутри нас, умоляя вернуться к привычному образу жизни и поскорее заполнить гнетущую тишину гор нагромождением звуков мегаполиса. Наши миры непримиримо разные, каждому уготовано своё место под солнцем и свой жизненный уклад, и удивительно, как мы все помещаемся на одной планете, плывущей в холодной, гнетущей черноте космоса.

Пустынные каменные гряды перерезает небольшая лощина шириной в пару десятков метров, начинённая веером мелких ручейков, искрящихся на солнце. И эта вода рождает вокруг себя жизнь. Мягкий пушок зелёной травы растёт на островках, сочась свежестью. Крошечные птички скачут на мелководье, выискивая съедобные зёрна. Но если взглянуть на несколько метров правее или левее, волшебство обрывается, обращая взор к привычным серо-коричневым пейзажам с острыми каёмками хребтов, которые оживляются лишь рыком и клубами выхлопных газов от мчащихся автомобилей. Ручьи же прокладывают свой путь дальше, пробиваясь между пологими стенами лощины, пока не выбираются в долину, заливая зелёный ковёр растительности, застеливший пространство в сотню метров шириной. По траве неспешно гуляют стада викуний и лам, кое-где перемежаясь с бледно-розовыми фламинго. Жизнь прозрачными потоками льётся по венам ручьёв, принося свежесть, прохладу и избавление от яростной жажды, измучившей землю и животных.

Мы сворачиваем вбок – и зелёная скатерть мгновенно исчезает, оставляя вместо себя потрескавшуюся кожу земной поверхности. Грубые рубцы полосуют поля, оросительные каналы иссушены солнцем, лишь на руинах старых зданий изредка можно приметить силуэты альпак, смотрящих куда-то вдаль, будто в ожидании спасения. Грунтовая дорога становится шире и ровнее. Местами накатанная поверхность напоминает по цвету бетон, иногда попадаются грейдеры, формирующие обочины и проезды. На горизонте появляется посёлок Уюни, издали похожий на разорванное каменное ожерелье, а справа – повисшие в воздухе над солончаком тёмные вершины. Мы подъезжаем к городу, откуда всё началось и где всё закончится. Хотя до Ла-Паса ещё двенадцать часов пути на автобусе.

Спасибо тебе, Салар де Уюни (Salar de Uyuni), за обветренные губы, за тёмную, загорелую кожу, жёсткие, как солома, волосы и пропитанную по́том и солью одежду. За пейзажи, которые до сих пор стоят у меня перед глазами. За обнажённую правду о борьбе природы с вечностью. Спасибо за те воспоминания, которые навсегда связали меня с тобой, и за ту усталость и свежесть в голове, которые пришли благодаря твоей суровой красоте и горному гостеприимству.

Глава 13.6
Потоси. В чертогах ада

Белый человек жаден. В кармане он носит холщовую тряпку, в которую высмаркивает свой нос – как будто боится, что может высморкать и упустить что-то очень ценное.
Сидящий бык, хункпапа

Треугольник горы песочного цвета, будто надгробный камень, установленный у основания города, высился над ближайшими вершинами. Узкие, пожухшие от выхлопных газов улицы расчерчивали ровными линиями городские кварталы колониальной застройки. Толчея людей, пробирающихся по тесным тротуарам и юрко лавирующих между стоящими в глухой пробке автомобилями, тусклые фонари, освещающие проезды, подсветка соборов и муниципальных зданий дарили городу особый колорит. Гирлянда огней венчала горную вершину, словно клин светящихся журавлей, взлетающих ввысь. По пешеходной улице шумными компаниями передвигались, громко смеясь, молодые люди, горящие задором и активностью. Они выплёскивались на центральную площадь, где на скамейках среди пульсирующих разными цветами фонтанов устроились пожилые люди и чистильщики обуви. Город жил своей жизнью, как и миллионы других городов на Земле, и исключение состояло лишь в том, что здесь текла жизнь самого большого из всех высокогорных городов мира.

Утром, позавтракав, мы направились в Каса де Монеда (Casa de Moneda), где находится крупная коллекция монет от колониального периода до современности Боливии, а также инструменты для их изготовления и собрание минералов. Огромный комплекс больше напоминал средневековый замок с обилием внутренних двориков, переходов и тоннелей. Массивные деревянные двери толщиной в ладонь, обитые металлическими полосами и скованные гигантскими заклёпками в форме остроконечных шипов, закрывают вход в первый двор. Я бы не удивился, узнав, что их по сей день можно запирать на мощный дубовый засов с внутренней стороны для защиты во время осады. Патио вымощены крупным камнем, деревянные настилы балконов второго этажа поскрипывают под ногами посетителей. Множество залов заполнены стендами с чеканными монетами, здесь же выставлены на обозрение старинные клише. На первом этаже расположена масса прессов и штамповочных механизмов, позволявших бесперебойно осуществлять работу монетного двора в эпоху пара и электричества. Их многотонные станины выстроились рядами, словно разные периоды сошлись в едином временном пространстве. Затесался среди них и ручной пресс, приводимый в движение двухплечевым рычагом, будто штопор, откупоривающий винную бутылку.

Музеи, как будто машины времени, способны перемещать нас на века и тысячелетия. На молчаливых полках выставлены экземпляры, некогда верой и правдой служившие человеку, а теперь оставшиеся в этом мире с единственной целью – недвижимо лежать в музейных витринах. Здесь собраны вещи, которые не могли одновременно существовать в реальной жизни, и петли веков в залах наслаиваются друг на друга, будто коржи сладкого торта, создавая неповторимую атмосферу магии и волшебства. Это настоящий скачок в прошлое, дающий возможность увидеть, как неандертальцы охотились на мамонтов, а древние цивилизации возводили Семь Чудес Света; Европа погружалась в Смутные Века, а Китай наращивал богатство и могущество; Ислам семимильными шагами покорял мир, а парусные суда выходили из портов, чтобы начать Век Географических Открытий, и электричество с атомной энергией сулили миру комфорт и новые возможности. Сколько всего срослось в этих храмах истории в единое целое! Жаль только, что вещи не говорят и не смогут поведать свою историю. Но мы снова и снова смотрим на эти осколки прошлых времён с восхищением, недовольством, интересом, непониманием, страстью и равнодушием, пытаясь представить, какими они были в настоящей жизни, прежде чем обрели последнее пристанище в музее.

К числу самых интересных экспонатов я отнёс три деревянных механизма, созданных в Испании. Верхняя часть каждого из них едва ли поместилась бы в двухкомнатной хрущёвке советского образца. Четырёхметровый шест, по толщине напоминающий бедро взрослого человека, приводился в движение четырьмя мулами, ходящими по кругу в подземной части сооружения. Их усилие передавалось на четыре вертикальных барабанных колеса высотой в человеческий рост, состоящих из двух дисков. Между собой их соединяли часто расположенные полуметровые стержни, посередине сточенные временем на треть своей толщины. В пространство между стержнями входили зубья других таких же колёс, которые, в свою очередь, приводили в движение механизмы пресса, куда чеканщик закладывал клише и в нужный момент устанавливал заготовку для будущей монеты. Этот механизм считался идеальным для чеканки той эпохи: он позволял изготавливать по четыре экземпляра «звонкого серебра» одновременно. Словно воплощённые зарисовки машин Леонардо да Винчи, эти махины громоздились в тёмном зале, казалось, подпирая своими мощными торсами кровельные балки помещения. Такие механизмы были привезены из Старого Света в Мехико, Куско и ещё ряд городов, однако до нашего времени сохранились только три этих экспоната. Я представил, как много трудов требовала работа чеканщика и сколько опасностей таили действия с гигантскими прессами, но уже на следующий день это стало казаться выгодным и лёгким видом заработка, когда мне выпал случай познакомиться с горным делом.

Тем, кто живёт благополучно, думается, что так и должно быть, что многие живут даже лучше и ты тоже заслуживаешь большего. Конечно, в мире есть голодающие дети Африки, перенаселённые беднейшие районы Бангладеша и Индии, горные хибары и лачуги Крайнего Севера, где нет канализации, горячей воды и электричества. Но всё это так далеко от нас, так неактуально, словно в художественном фильме, где главные герои выживают, а судьба второстепенных персонажей далеко не всегда так благополучна. Мы привыкли считать свою работу ужасной. Нам осточертело сидеть в офисе и мотаться по командировкам, заполнять бумаги и подчиняться чьим-то требованиям, нам кажется, что где-то рядом всё намного лучше – работают мало и без натуги, получая за это уйму денег, и что именно с нами жизнь обошлась несправедливо, не по совести. Но мы сильно ошибаемся, не ведая, какие кошмарные, просто нечеловеческие условия труда существуют в мире и как тяжело бывает людям зарабатывать свой хлеб.

Микроавтобус выбросил нас на краю города, расположенного ближе всего к рудникам, где находился шахтёрский рынок Кальварио (Calvario). Здесь на немногочисленных прилавках и в небольших магазинах можно было найти экипировку и инструмент, мешки с листьями коки, пачки динамита с запалами, канистры 96-процентного спирта объёмом от полулитра до пяти, батареи пластиковых бутылок со сладкой газировкой и папиросы с крепкой махоркой – все незамысловатые вещи, нужные в шахтёрском быту. Мы купили несколько пухлых пакетов коки и двухлитровых бутылок лимонада, чтобы подарить рабочим, а для себя одноразовые медицинские повязки, защищающие от пыли. Наша группа надела резиновые сапоги, костюмы, закрывающие тело от грязи и пыли, также нам выдали каски со светодиодными фонарями и аккумуляторами.

Микроавтобус тоскливо загудел и с надрывом потянул вверх. Исчезли рабочие кварталы, скрылись глиняные стены домов. Осталась лишь дорога, попеременно выстланная асфальтом и брусчаткой, да усеянные мелкой сыпью породы бока шатких склонов, завивающих полотно дороги в кудрявое руно. На одном из склонов показались фанерные домики и бытовки, сложенные из жидкого стального листа, да ещё хлипкие строения из мелкого кирпича, полученного при обжиге смеси земли с соломой. Мы проехали узкоколейку, висевшую на рыхлых подпорных столбах, где опрокинутые тележки ждали своей очереди вновь оказаться в лоне горы. Вытянутые лотки, обрамлённые стёртой древесиной, выпирали консолями над разгрузочной рампой. Часть их была пуста и щеголяла серыми рёбрами брёвен и горловиной, открытой после выгрузки породы. Другие же были наполнены минералами, поэтому жерло, подпёртое досками, сдерживало натиск камней до прихода тоннаров. Пара улиц с понурыми блёкло-рыжими домами тянулась вдоль склона. Мы так и не узнали, были это рабочие бытовки или же место постоянного проживания здешних шахтёров.

На данный момент в горном деле занято около шестнадцати тысяч человек. Разрабатываются более пятисот туннелей, и запаса ископаемых в них хватит ещё как минимум на двести лет, если ручной труд, используемый в шахтах, не сменится на механизированный, но даже в этом случае ещё не менее полувека рудники смогут в изобилии поставлять серебро, цинк, олово, медь и другие природные ресурсы. Шахты были основаны в середине шестнадцатого века – с тех пор здесь процветает добыча серебра, служащего для изготовления обрядовых, религиозных и декоративно-прикладных предметов. В семнадцатом веке месторождение давало половину добычи серебра во всём мире, а город тогда превосходил по размеру Париж и Лондон! На работах в основном использовался труд рабов и индейцев, отбывавших обязательную трудовую повинность – миту. Рабочие зачастую не поднимались на поверхность по полгода: они работали, ночевали и коротали время под огромными пластами горной породы.

«Говорят, что в Потоси в период его расцвета даже лошадиные подковы делались из серебра. Из него же изготовляли церковные алтари и крылья херувимов для крёстных ходов, а в 1658 г. на праздник тела господня с улиц города – начиная от главной и вплоть до церкви францисканцев – сняли булыжник и полностью замостили их брусками чистого серебра. В Потоси серебро возводило дворцы и храмы, монастыри и игорные дома, оно было причиной трагедий и празднеств, из-за него лились кровь и вино, оно разжигало алчность, толкало на мотовство и авантюры. Крест и меч были едины как во времена конкисты, так и в эпоху колониального грабежа. За американским серебром в Потоси устремились капитаны и аскеты, профессиональные наёмники и миссионеры, солдаты и монахи.

Потоси стал главным нервом королевства, как сказал о нём вице-король Уртадо де Мендоса. В начале семнадцатого века в городе уже было тридцать шесть богато украшенных церквей, множество игорных домов и четырнадцать школ танцев. Салоны, театры, подмостки для проведения праздников были украшены роскошными коврами, дорогими драпировками, геральдическими знаками, изделиями из золота и серебра. С балконов домов свешивались разноцветные полосы узорного шёлка, золотой и серебряной парчи. Шелка и полотно привозили из Гранады, Фландрии и Калабрии, шляпы – из Парижа и Лондона, бриллианты – с Цейлона, драгоценные камни – из Индии, жемчуг – из Панамы, чулки – из Неаполя, хрусталь – из Венеции, ковры – из Персии, благовония – из Аравии, фарфор – из Китая. Дамы блистали бриллиантами, рубинами и жемчугами, кавалеры щеголяли в тончайшем расшитом голландском сукне. Бой быков сопровождался игрой в колечко, на почве любви и защиты чести постоянно происходили дуэли вполне в средневековом стиле, мелькали железные шлемы, инкрустированные изумрудами, яркие плюмажи, отделанные золотом сёдла и стремена, толедские клинки, чилийские скакуны в роскошной упряжи», – так описывает город Эдуардо Галеано в своей книге «Вскрытые вены Латинской Америки».

Теперь широкой общественности ничего не известно о Потоси. Когда-то огромный процветающий город перешёл в разряд провинциальных и второстепенных даже в рамках своей страны. Шахты сегодня уже не столь богаты и не приносят таких прибылей, как раньше; гора за несколько столетий стала похожа на термитник, пронзённый тысячами ходов, а её высота уменьшилась на двести метров, просев под тяжестью вершины в оставшиеся от выработок пустоты. Однако работа на рудниках и добыча породы являются градообразующей деятельностью, и многие экономические области жизни города зависят от переработки полезных ископаемых. В наши дни Потоси – один из беднейших городов нищей Боливии. Город, который дал миру больше, чем другие, сам теперь не имеет ничего.

Мы видим перед собой взмыленных «тягачей», толкающих полутора-, а иногда и трёхтонные тележки из шахты на поверхность, жадно глотающих нестерпимо свежий воздух. Эти люди лишь изредка поднимаются наружу, чтобы после короткого отдыха вернуться обратно в недра горы. Они смотрят на нас с неприязнью, и под их недовольными взглядами, дождавшись очередной вынырнувшей на свет вагонетки, мы погружаемся во мрак шахты. Узкая длинная пещера, не более трёх метров в ширину, начинает плавно спускаться вниз, её неровные края с правой стороны опутаны сетью металлических труб. Через триста метров они перетекают в гибкие полиэтиленовые рукава, накачанные сжатым воздухом, с помощью которого отбойные молотки расщепляют породу. Трубы петляют, словно клубок змей, где-то цепляясь за трухлявые подпорки деревянного перекрытия, а где-то опираясь на тонкие ржавые скрутки нитевидной проволоки. Они заплетаются в чёрные косы, украшенные бахромой кристаллизовавшихся на стенках минералов. Из соединений труб сжатого воздуха то и дело вырываются снопы газа, смешивая неустоявшийся кислород с мокрой прогорклой пылью.

Проход с каждым шагом сужался и становился теснее, укреплённые в самом начале каменные своды уступили место нетронутым стенам горной породы. В некоторых частях тоннеля пузатые стенки раздаются вширь: в эти расширения нам периодически приходится возвращаться, заслышав крик «Дорогу!». Потные серые лица шахтёров, покрытые толстой коркой пыли, появляются в мигающих отсветах фонарей, когда жёсткими, яростными толчками они продвигают тележку на поверхность. Их лампы, подобно прожекторам локомотивов, разрезают густой затхлый воздух подземелья, и в лучах света пляшут тучи белёсой взвеси мелких частиц. Рельсы, едва удерживая контакт с соседними колеями, рваными двутаврами исчезают в глубине. Мы спускаемся всё ниже в пугающую бездну, потолок становится таким низким, что идти можно только согнувшись, но даже при этом каска всё равно постоянно ударяется об укреплённые деревянными балками своды. Под ногами в транспортной колее скапливается вода, и всё время ощущается ненасытное чавканье сапог в набухшей каменной жиже. Воздух становится плотнее, свет фонарей ежесекундно выхватывает из пространства узкие желоба, заполненные каменной взвесью.

Всё так же, согнувшись, мы продолжаем двигаться вперёд. Сверху просачивается вода, капая на одежду или в сгустки едкой пыли, скопившиеся вокруг рельсовых путей. Неровные направляющие то и дело норовят сдвинуть состав с основной колеи, уровень наклона жутко скачет, и «тягачи» вагонеток вынуждены тщательно отслеживать свой маршрут – вернуть на нужный путь транспорт, сошедший с рельсов, очень сложно. Если пересекаются пути полной и порожней тележки, последняя обычно с грохотом опрокидывается на обочину, уступая дорогу. Колёса металлической чаши вздымаются в сумраке, разрезая пространство своими толстыми массивными краями, оправдывающими любые грубые ошибки в прокладке путей. Время от времени на дороге можно увидеть ответвления разных гильдий, которые занимаются разработкой рудников. Целыми днями они по пять-шесть человек трудятся в подземельях, извлекая за смену до десяти тонн породы. Ворота, перекрывающие вход на территорию, заварены металлической решёткой, запирающейся на замок, но есть и другие, попроще – из дерева. Стены кое-где украшены вырезанными из цветной бумаги гирляндами, вывешенными в честь уже прошедшего февральского карнавала. И в аду есть место маленьким праздникам. Со сводов свисают кристаллы нитратов и карбонатов, формирующих причудливый ландшафт, похожий на заиндевевшие бусы снежинок в морозное утро.

Потоси – не самый высокогорный город в мире. В Перу, недалеко от границы с Боливией, на высоте 5100 метров располагается посёлок горняков, насчитывающий пятьдесят тысяч жителей, – Ла Ринконада (La Rinconada), где добывают золото. Температура днём здесь едва переваливает за ноль градусов; узкие проулки засыпаны снегом. Он практически отрезан от остального мира. Высота его размещения лишь немного не дотягивает до той, где расположен базовый лагерь альпинистов для подъёма на Эверест. Несмотря на такие тяжёлые условия жизни, город всё время пополняется новыми людьми, которые ищут работу на шахтах. Население города непрерывно растёт. Обывателю система оплаты труда может показаться шокирующей, но большинство горняков соглашаются на неё: отработав на шахте месяц, в течение следующего дня они вправе вывезти породу в своё пользование. Окажется ли она золотоносной, заранее не знает никто. Пока мужчины трудятся в шахтах, их жёны обрабатывают шихту в надежде извлечь хоть несколько крупиц металла, упущенных другими старателями. Электричество в город провели лишь в двадцать первом веке, а водопровода и канализации здесь нет до сих пор. Город погряз в мусоре и нечистотах, а пары ртути от амальгамации за несколько лет разрушают здоровье человека. Но думать обо всём этом людям некогда: на такой высоте трудно даже просто передвигаться, а им приходится здесь работать. Отобранную золотую породу, как и две тысячи лет назад, здесь растворяют в ртути, а потом нагревают, чтобы выделить драгоценный металл. Металлические шарики ртути вследствие этого обнаруживают даже за сотни километров от Ринконады, а ртутные пары поднимаются в воздух, растворяясь в прозрачной синеве разреженных бескислородных просторов.

Практически весь наш груз несёт проводница – коренастая, выносливая дама лет сорока, отдавшая рудникам не менее половины своей жизни. Отойдя на километр от поверхности шахты, мы останавливаемся отдохнуть на одной из стоянок, где пересекаются дороги двух направлений. Проводница, обнажив в улыбке изъеденные чёрным налётом зубы, отдаёт шахтёрам часть припасённой газировки. Мне не удалось понять, по какому принципу она делала свой выбор, но в её взгляде сквозило чувство превосходства над мужчинами, ведь именно от неё зависело, кому достанется «подачка», а кому нет. Рабочие с тёмными от пыли лицами упорно продолжают тянуть двухтонные махины, толкая их преимущественно в гору. Их щёки набиты комьями из листьев коки, сок которой со слюной впитывается в ткани дёсен, избавляя владельцев от чувства голода и усталости. До конца смены ещё пять часов.

Воздух постепенно сгущается, превращаясь в потное, удушливое марево, иссечённое лучами фонарей. Колея рельсов погрязла в склизком месиве мелкой пыли, напитанной водой сернистого цвета. Грязь иногда перемежается с глубокими колодцами, куда шахтёры сбрасывают мусор. Свод тоннеля становился всё ниже, пока окончательно не обрёл очертания полуразрушенного подземелья. Сверху свисали прогнившие надломленные балки, еле-еле поддерживающие каменное основание и преграждающие путь. Над нами нависал слой породы толщиной более трёх сотен метров, постепенно разрушая столетние стропила, подпирающие своды пещеры.

Глаза ежеминутно примечали по сторонам серебряные, золотые и медные пятна застывших минералов. Слева появились двое рабочих – паякос, с усердием вонзающих лопаты в стену и основание пещеры, чтобы наполнить двухцентнерный пластиковый бурдюк. Через десять минут работы один из них дёрнул стропу, и контейнер при помощи электрической лебёдки пополз через узкий лаз на поверхность. Рядом с перевёрнутой тележкой шахтёр вставлял запалы в капсулы динамита, готовясь к подрыву породы. После окончания подготовки он, ни минуты не раздумывая, заткнул себе уши скомканными обрезками полиэтиленовых пакетов из-под коки и нырнул в один из боковых проходов, круто забирающих вверх. Уже на расстоянии послышался глухой удар, после которого в воздухе, и без того насыщенном примесями, взметнулись миллионы новых частиц. Наконец, мы достигли тупиковой ветки, над которой смыкалась шершавыми боками утроба шахты. Рабочие грузили вагонетку, в такт взмахивая лопатами и до верху заполняя чугунное нутро транспорта. Дробильщики, льямперос, измельчали породу отбойными молотками, создавая колоссальный шум. В коридоре едва удавалось разойтись двум людям, а при стоящем на погрузке эшелоне проход дальше и вовсе оказался заблокированным. Мы повернули в обратный путь.

В одном из коридоров мы нырнули в лаз, где возможно было передвигаться разве что на корточках. Метров пятнадцать я полз на четвереньках, опираясь на руку с загипсованным пальцем, а в другой держа при этом фотоаппарат, и всё равно раз за разом «проверял на прочность» надетую каску. Но вот, наконец, ход расширился, и мы оказались в небольшой пещере. В просторной нише сидел местный бог Тео, которому поклонялись шахтёры. Конечно, в этом тёмном душном подземелье, пусть и таком близком к небесам – ведь оно находится на высоте четыре с половиной тысячи метров, не могло бы выжить существо, облачённое в белоснежную тунику и имеющее ангельские крылья. Эти владения безраздельно принадлежали Дьяволу, который за три столетия унёс более восьми миллионов жизней и продолжает из года в год пожинать новые души. Его статуя красноватого цвета восседала во главе импровизированных уступов для своих последователей. Она имела признаки обоих полов, руки были сложены на коленях, голову венчали два рога по двадцать сантиметров, в ногах лежал зародыш ламы, осыпанный мишурой, а чёрная пасть была утыкана сигаретными окурками. Приходя сюда, шахтёры окропляли статую спиртом, поджигали папиросу и давали божку закурить. Отблеск тлеющего кончика сигареты и пустые глазницы Teo разрезали темноту пещеры. В чертогах гор уповать можно только на чудо, везение и покровительство Дьявола, чтобы он смилостивился и прибрал душу индейца как можно позже.

Некоторые рабочие трудятся на шахтах вместе с сыновьями, кто-то после института выходит в ночную смену, чтобы оплатить учёбу, большинство впервые приходят сюда в пятнадцать лет, а к сорока пяти становятся больными стариками, отхаркивающими свои лёгкие. Здесь уже не случается чудес, когда внезапно находят баснословно богатые жилы, а после добычи нескольких тонн породы лаборатория сообщает, насколько она насыщена минералами и сколько, соответственно, можно заплатить за неё шахтёрам. Здесь люди каждый день начинают свой тяжёлый труд, рискуя закончить его, будучи погребёнными под завалами породы или угорев от удушливого горного газа, а если повезёт, то просто на больничной койке. Люди трудятся здесь, отдыхают, справляют праздники и умирают во имя развития цивилизации, во имя жестокого прогресса и обогащения власть имущих, как и многие из нас, как все, кого я знаю…

Глава 13.7
Сукре—Туписа. Дороги Альтиплано

До чего же теперешние молодые люди все странные. Прошлое вы ненавидите, настоящее презираете, а будущее вам безразлично. Вряд ли это приведёт к хорошему концу.
Три товарища. Эрих Мария Ремарк

День хмурился низкими облаками, стекая с гор в долину, как растаявший шоколад с ещё не остывшей свежей выпечки. Низкие домики прижались к неровным склонам, кое-где осыпавшимся буро-коричневыми крошками ржаного хлеба. Ворох улиц цеплялся за горы, словно плющ, упорно заползающий на шершавую, потрескавшуюся от времени стену. Но ближе к центру дома становились больше и добротнее, улицы распрямлялись в проспекты, пыльные обочины расцветали газонами. Наконец, сетка застройки обрела привычный прямоугольный вид, ладно скроенные дома предстали трёх-четырёхэтажными сооружениями, выдержанными в однообразном строгом стиле. Белые стены, минимум деталей и вывесок, узкие тротуары, покрытые плиткой и асфальтом, небольшие балконы, смотрящие на проезжую часть. За массивными дверями и воротами часто скрывались от взглядов случайных прохожих просторные патио с деревьями, фонтанами и скамейками для отдыха, оставаясь в полном распоряжении только тех организаций, которые полностью или частично занимали здание.

Столица Боливии оказалась совсем небольшим провинциальным городом, где из всех правительственных учреждений осталось лишь здание Верховного суда. Другие органы власти давно перебрались в динамичный, быстрорастущий Ла-Пас, там же обосновался и сам Президент со своей резиденцией. Теперь здесь не найти ни одного посольства иностранных государств, почти не осталось головных офисов крупных боливийских компаний, выставочных центров или концертных площадок. В выходные жизнь в городе практически замирает, слегка теплясь лишь у здания центрального рынка, а титул столицы сохраняется за Сукре больше по привычке, а не с какой-то практической целью. Даже построенный десять лет назад двадцатитрёхэтажный небоскрёб, взвившийся над низкими зданиями города, вызвал у местных жителей скорее осуждение, чем радость от приобщения к глобальной экономике. Сукре – тихий, миролюбивый город с большим количеством парков, аллей, скверов. Его не тревожат политические и финансовые проблемы, а любой кризис вместо нервного срыва вызовет у горожанина только печальное покачивание головы, да и то лишь из сочувствия более амбициозному старшему брату, Ла-Пасу.

В старой колониальной застройке города перемешались квадратные здания официальных учреждений, площади, церкви, театры и жилые дома. На улицах мало транспорта, а идущие по тротуарам люди, кажется, никуда не спешат. Когда-то кипевшая жизнь как будто навсегда покинула эти места, улетучившись из города, едва кто-то поднял прозрачный купол, накрывавший улицы. Следы той, прежней жизни отпечатались только в старых вещах и фотографиях, хранящихся в многочисленных музеях. А единственное людное место – центральная площадь – заполнено расслабленными горожанами, созерцающими текущую сквозь них, словно густой кисель, размеренную жизнь.

Дороги снова полосуют сухую землю, будто бичи погонщиков скота – измождённые спины животных. Ущелья рубцами и шрамами разрезают застывшие тела скал. А потоки воды, словно бесцветная кровь, уносят с Альтиплано последние живительные силы, распускаясь в устьях густыми лесами Амазонии. Но в этом нет ни трагедии, ни печали. Суровая жизнь веками была наставником для животных и растений, населяющих этот, на первый взгляд, недружелюбный край. И теперь некоторые виды вообще не могут жить за пределами каменистых высокогорий с недостатком кислорода. Злак киноа не растёт на высоте ниже трёх тысяч метров, а альпаки не спускаются в богатые травой долины, так как их основное питание – сухая высокогорная растительность. Эти горы находятся под властью такой же атмосферы великих тайн мироздания и загадочности природы, как и в Тибете. А от ощущения собственной целостности и гармонии с миром перехватывает дыхание. И пусть звёзды так же непостижимо далеки и выглядят всего лишь мелкими золотыми песчинками в тёмных глубинах Вселенной, но в кристально прозрачном воздухе их в десятки раз больше, чем в средней полосе России, и само небо здесь на четыре тысячи метров ближе, и кажется, отсюда до него проще дотянуться рукой…

Прерии со столовыми горами, изъеденными ветром, словно термитами, высокие кактусы с протянутыми вверх руками-отростками, красная почва, обожжённая солнцем, словно гончарные изделия автоклавом. Именно таким я всю жизнь представлял себе Дикий Запад Америки, таким его показывали в фильмах, снимаемых всего в трёх штатах: Аризона, Техас и Нью-Мексико. И как же часто штампы, навязанные СМИ и общественностью, укореняются в нас настолько глубоко, что, даже узнав правду, нам слишком сложно в неё поверить. Стереотипы живут с нами всё время, а истину мы часто узнаём лишь случайно и стремимся поскорее забыть.

На самом деле пейзажи прерий я смог увидеть в Боливии только рядом с Туписой (Tupiza), куда мы отправились на конную прогулку. Ступенчатые, сточенные эрозией холмы, будто пирамиды, окружали каньоны, тонкие башни огненно-рыжими шпилями взмывали вверх, казалось, едва выдерживая напор воздуха. Под копытами лошадей был окатанный галечник, словно гигантская шрапнель, рассеянная во время давних военных действий. От времени он смешался с землёй и песком и стал похож на клёклое тесто, начинённое изюмом. Думалось, что когда-то здесь бежали потоки воды, миллиметр за миллиметром унося песчаные скалы в реку, пока не образовали огромные лощины, похожие на расходящиеся в стороны ветви исполинских деревьев. Они стачивали породу, подобно реке Колорадо, образовавшей Гранд Каньон, но в какой-то момент вода исчезла отсюда, не успев завершить своё дело, и лишь мелкие ручейки, кое-где сочащиеся из скал, будто помнят, какую грандиозную работу они проделали за тот долгий период времени, когда ещё были полны сил и энергии.

Кобылки медленно плелись друг за другом, не выказывая ни малейшего желания перейти на рысь, а тем более – на галоп. Тонкие струйки пыли вились из-под копыт, низко прижимаясь к самой земле. Лошади встряхивали гривами, отгоняя назойливый гнус, и если одна из них по какой-то причине нарушала строй и пыталась обогнать соседнюю, остальные недовольно ржали, пытаясь вразумить упрямицу, но делали это негромко и коротко, будто боясь растратить последние силы, необходимые им на обратный путь. В конце концов, преодолев узкий лабиринт ущелий, мы вышли к небольшому ручью, пробившему себе путь в скалах. Его края обрамлял густой кустарник вперемешку с невысокими деревьями, осыпанными горошком мелких жёлтых цветов, что разительно отличало это место от других каньонов, где росли по большей части кактусы и колючий кустарник. Даже не привязав лошадей, которые не испытывали ни малейшего желания куда-либо двигаться и стояли, угрюмо понурив головы, мы попробовали подняться как можно выше по течению, пока не упёрлись в большой монолит, с которого срывался вниз тонкий поток воды. Увидев тщетность дальнейших попыток, нам пришлось снова спуститься к месту стоянки, где приятная прохлада тени деревьев успокоила нас после этого фиаско и дала возможность отдохнуть.

Туписа – одно из редких мест, где наступающая по всем фронтам цивилизация вязнет и прерывает свой сокрушительный марш. В пламенно-рыжих ущельях сохранились деревни, в которых уход двадцатого века ознаменовался появлением электричества, а про двадцать первый жители слышали лишь краем уха и только потому, что у родственников, уехавших в большие города, есть мобильные телефоны. Автомобили не заезжают сюда, поскольку здесь нет даже грунтовых дорог, а расстояния до сих пор измеряются в конных переходах. Торжество природы здесь ощущается во всём: в мазанках, затаившихся среди подножий скал, в нависающих над лачугами уступах, в цепляющихся тонкими корнями за отвесные пропасти деревьях, в узких цепочках следов лошадиных копыт. Природа словно оградила этот пятачок Земли несокрушимой стеной, спасая его от неминуемого нашествия технологий и всеобщей культуры потребления.

В самом городе местный колорит уже смешался с шумным автомобильным транспортом, поездами и мировыми торговыми марками, хотя и поныне не потерял очарования боливийской глубинки. В отличие от городка Уюни, он не выглядит убого и жалко. Горные речки, невысокие, но пышные деревья, причудливые горы, окружающие жильё, смягчают бедность и суровость местной природы. И даже пыль здесь не кажется такой тяжёлой и невыносимой, а ночные холода – такими жестокими, как в некоторых посёлках вокруг солончака Уюни. К тому же туристические поездки, отправляющиеся отсюда к белоснежному озеру, предлагают туристам более комфортные и привлекательные условия, хоть и стоят немного дороже. Однако небольшое повышение цены даёт возможность получить не «конвейерную» услугу, а приятный индивидуальный подход. Быть может, меньшее количество туристов приводит к тому, что здесь дорожат каждым из них.

Мост осторожно, словно сороконожка, боящаяся замочить лапки, перешагнул через стремительный речной поток и выстрелил дорожным полотном в сторону аргентинской границы. Справа за рекой замелькали потрясающие пейзажи скоплений валунов округлых форм и зелени, соединяющей их, словно цементом, в исполинские стены, растущие прямо из бурлящей пены. Более пологие склоны по левую сторону укутались в поля кукурузы и других злаков. Тонкие каменные борозды не то соединяли разномастные квадраты посадок, не то разделяли их, словно свинцовые жгуты – сегменты церковных мозаик. В небе фанфарами гремела тишина, заглушая всё вокруг своим звенящим молчанием. Солнце хлестало светом, как будто расплёскивая его из переполненных вёдер, висящих на коромысле горизонта. Впереди уже ждала новая граница: между нациями, между странами, между мной и огромным миром…

Глава 13.8
Боливия. Страна индейского социализма

Жизнь без идей не стоит ничего. Нет большего счастья, чем бороться за них.
Фидель Кастро

Со школьной скамьи и до недавнего времени я плохо представлял, какой является эта страна. Единственное, что запомнилось, – странное название озера Титикака, но я даже не имел понятия, что оно разделено между Перу и Боливией. Немного позже в телевизионных новостях стали говорить о новом президенте Эво Моралесе, его планах следовать по пути социализма, сближении с Фиделем Кастро и Уго Чавесом. Бодрый коренастый мужчина индейской наружности появлялся на экране в простенькой рубашке или свитере и энергично заявлял, что не потерпит дикого капитализма. Казалось, ещё немного – и он снимет ботинок, постучит каблуком по столу и скажет что-то вроде: «Мы вам покажем, как альпаки пасутся в Андах!»

Я не мог даже вообразить умопомрачительные горы Альтиплано с кремово-снежными вершинами на закате, космические пейзажи солончака Уюни, где небо и земля сливаются воедино, а острова, кажется, парят над землёй, Лунную долину с неземной поверхностью, словно прошитой россыпью крохотных метеоритов, преобразивших её до неузнаваемости. Я не смог бы поверить в реальность существования самого Ла-Паса, раскинувшегося в широкой долине реки. И что по ночам он превращается в огромную Вселенную, заполненную миллионами звёзд, будто созданными из отражённого света небесных сфер, мерцающих и постоянных, тусклых и ярких, жёлтых, белых, голубоватых и бежевых. И в этом сумраке, как и в живой природе, нет нищеты, убогости и грязи, а есть только щемящая душу красота и колоссальный масштаб, как ничто другое наводящий на размышления о вечном.

Но самое главное здесь – это люди. Самобытность их культуры, уходящей корнями в доинкский период, подкупает с первого взгляда. Достаточно просто сидеть на рыночной площади или людной улице, наблюдая за обычным днём боливийцев, который для приезжего является не чем иным, как загадочной жизнью людей на другой стороне земного шара. Здесь, как и в Азии, поначалу шокирует грязь, людская давка, религиозные устои и чуждые нормы жизни, но, приглядевшись, понимаешь, что так оно и должно быть, а если что-то поменять коренным образом, то получится совсем другой мир.

Боливия – страна, которая до второй четверти девятнадцатого века не имела своей истории, а теперь с гордостью носит имя самого известного борца за независимость, освободителя многих стран Южной Америки – Симона Боливара. В колониальную эпоху Боливия не составляла отдельного вице-королевства, а сначала входила в состав Перу и называлась Верхним Перу, а затем – в состав Ла-Платы. После разорения индейских империй основные поставки драгоценных металлов во дворы европейских монархов поступали из боливийского города Потоси, однако сейчас об этом уже никто не вспоминает. В горе Серро Рико за два с половиной века было добыто почти полсотни тысяч тонн чистого серебра, которого хватило бы для постройки пешеходного моста от Потоси до королевского дворца в Мадриде, пяти Эйфелевых башен из благородного металла или двух Статуй Свободы. Но сегодня от былой роскоши не осталось и следа.

С момента обретения независимости от испанской короны в 1825 году Боливии была уготована нелёгкая судьба. Менее чем за два века произошло почти две сотни вооружённых переворотов, сменилось восемьдесят президентов, большая часть которых приходили к власти силой и покидали этот пост тоже не по своей воле, в конечном итоге оставляя в своей собственности лишь надпись на надгробной плите. На земле аймара погиб самый известный в мире революционер Эрнесто Гевара: он пытался избавить страну от военной хунты, но был захвачен в плен и расстрелян возле городка Ла-Игера (La Higuera). Всё это рождает мысли, что над Боливией довлело старое индейское проклятье, сводящее на нет любые начинания. Все социальные преобразования, призванные облегчить жизнь коренного населения, заканчивались подстрекательством латифундистов и владельцев горнодобывающих предприятий к мятежам, которые приводили к власти диктаторов.

После разгромных военных компаний в восьмидесятых годах девятнадцатого века Боливия потеряла выход к Тихому океану с прибрежной полосой в несколько сотен километров, в начале двадцатого века – каучуконосный регион Акри, отошедший к Бразилии, а в Чакской войне – права на земли юго-востока страны. В этом государстве развернули деятельность международные компании, борющиеся за её обильные ресурсы. Горную добычу на территории Боливии всё время вели иностранные корпорации. И даже тогда, когда природные недра, казалось бы, открывали свои богатства для простых смертных, это обращалось в ещё больший ад для индейцев. Так, искатель по имени Симон Патиньо обнаружил самый богатый в мире источник олова на участке, который достался ему за долги. Лабораторные анализы проб показали, что порода даже не требует обогащения. К концу своей жизни он стал мультимиллиардером и вошёл в десятку самых богатых людей планеты, купался в непомерной роскоши и принимал в своём дворце во Франции лиц королевской крови. В то же время тысячи работников на его шахтах ежегодно умирали от несчастных случаев и силикоза лёгких. Он же назначал и свергал президентов Боливии, расстреливал мятежных горняков, устанавливал мировые цены на этот металл, пил безумно дорогое шампанское, увлекался яхтами и строил себе многочисленные резиденции, обставляя их с французской роскошью.

На шахтах Хуан-дель-Валье семьи по десять человек ютились в тёмных лачугах, построенных из пустой добытой породы. Каждый второй ребёнок умирал, не дожив даже до года, здесь не знали, что такое водопровод и канализация. К тридцати пяти годам человек становился инвалидом и уже не был способен работать. Этот кошмар воплотился благодаря Патиньо, который в то же время подарил всему миру дешёвую жесть для металлоиндустрии и консервной промышленности. В середине двадцатого века Боливия национализировала оловянные рудники, заплатив потомкам магната существенный выкуп, но дешёвое сырье даже после этого продолжало уходить в Ливерпуль на плавильни, принадлежащие семье Патиньо, где оно обогащалось и переплавлялось в слитки. К этому времени содержание олова в породе сократилось уже в сто двадцать раз.

Сегодня Боливия извлекает уроки из ошибок прошлого, стараясь обходиться без помощи Северной Америки, Европейских банков и МВФ. Свои недра страна теперь разрабатывает преимущественно собственными силами. В боливийских городах не сыщешь американского фастфуда, наводнившего центральные улицы практически всех остальных стран Латинской Америки. Вместо него здесь работают прекрасные столовые и кафе, предлагающие наваристые бульоны из барашка, блюда с нежной свининой, озёрной форелью и севиче. Здесь нет банков с иностранным капиталом, международных сетей супермаркетов, люксовых автомобилей и раскрученных брендов одежды. Здесь царит особая атмосфера: европейский образ жизни, словно вирус, погибает в чистом горном воздухе этих заснеженных хребтов, и от этого выглядит каким-то чуждым и непригодным для человека в здешних условиях. Национальный капитал больше не утекает из страны, а направляется на раскрутку жернова боливийской экономики. И хотя это сложный процесс, сопряжённый с множеством проблем и препятствий, но год от года колёса вращаются быстрее и быстрее.

Единственным природным ресурсом, которого в стране сохранилось предостаточно, остался газ – теперь он продаётся в соседние страны. И Боливия старается не растрачивать это природное достояние зазря.

Даже в небольших, удалённых от центра городах этой страны есть свои стадионы, игровые зоны во дворах и автобусные терминалы, чтобы жители не чувствовали себя изолированными. Страна стремится привлекать как можно больше туристов, восстанавливая археологические площадки, прокладывая новые дороги, организуя систему обслуживания гостей и развивая культуру общения с приезжими. За пределами городов сохранились памятники доинкской культуры, а на острове Солнца, который считается колыбелью инкской цивилизации, расположены их первые храмы, тропы и города. Всё здесь необычно и притягательно: культ коки и индейцы, держащие комок листьев за щекой, потустороннее великолепие Титикаки и ламы, выискивающие редкую растительность на каменных утёсах, маскарады Оруро и карнавалы в других городах страны, пустыни Альтиплано и джунгли Амазонии, которые отделяют друг от друга три с половиной тысячи метров высоты, четыреста километров дороги или долгие сутки пути. Пути в мире, живущем по другим законам, созданным для противоположной стороны Земли, словно у антиподов из Алисы в стране Чудес, где даже всё самое сказочное и фантастическое в любой момент может оказаться явью.

Глава 14.1
Сальта. Южный оплот культуры Тауантинсуйу

Невозможно оценить в твёрдой валюте то ощущение свободы и вневременности, что даруют тебе горы, когда ты стоишь на высоком отроге под безупречно синим апрельским небом и глядишь вокруг.
Джонатан Коу. Пока не выпал дождь

Мост. Сколько я видел их: каменные, металлические, деревянные или вовсе сделанные из нехитрого подручного материала, железнодорожные, автомобильные или пешеходные, арочные, перекидные или вантовые. Мостов в нашей жизни столько, что часто мы их даже не замечаем. Мы не задумываемся, какую важную роль они играют в нашем существовании, соединяя, казалось бы, навеки разделённое. Но стоит наладить мост – и тысячи людей, забыв про тяготы паромов или понтонов, отправляются туда, куда ещё недавно добирались с таким трудом.

Мосты между людьми ещё важнее. Построить этот путь – задача куда более сложная, чем проложить переправу через реку. А сотворённое чудо больше схоже с хрусталём, чем с железом. Будучи таким же хрупким и непрочным, оно восхитительно изяществом своей работы. Но один только шаг в неверном направлении – и весь ажур творения рассыплется осколками, беспощадно пронзающими душу и сердце. Мосты – связующая нить, идёт ли речь о двух берегах реки или двух разных душах, томящихся в поисках переправы.

Я ступаю на мост, за которым лежит другая страна – она славится танго, гаучо, мясом и фруктами. По её бесконечным пампасам бегают табуны лошадей, а городские жители неторопливо потягивают мате из калабас. Её демонстрации становятся праздником, а праздник превращается в выходные. Её киты, заходя в гавани, весело машут рыболовам хвостами, а пингвины поднимают галдёж громче, чем шум птичьих базаров. Да, это Аргентина – страна романтики и достатка.

Аргентинские пограничники, неспешно попивая мате, задали нам пару вопросов, поставили штампы в паспорта, и с улыбкой пожелали приятного путешествия. Мы ступили на просторы аргентинской земли и впервые осознали её размеры – даже до ближайшего города ещё более получаса ходьбы пешком. Вопреки ожиданиям, Ла-Кияка (La Quiaca) оказалась как две капли воды похожа на боливийский Вильясон (Villazon), расположенный по другую сторону границы, с той лишь разницей, что практически все магазины, кафе и мастерские здесь были закрыты на неопределённый срок. Ощутимыми были и различия в ценах: Аргентина оказалась дороже соседки как минимум в два раза. Мы взяли чай в кафе на автовокзале и устроились ждать ночного автобуса, до которого оставалось ещё шесть часов.

Утром нас встретили чистые пригороды Сальты (Salta), ничуть не уступающие европейским, с аккуратными домами и зелёными лужайками перед фасадами. Вереницы припаркованных автомобилей только начинали просыпаться, глухо урча двигателями и постепенно покидая места ночной стоянки. Листва уже вовсю осыпалась, отчего под ногами слышался приятный хруст свежего багета. Крупные листья тихо ложились на землю, застилая изумрудные газоны рыжими коврами. Как это непривычно – осень в апреле. Кварталы частных домов сменились двух- и трёхэтажками, вытянувшимися, словно императорские гвардейцы, отчего сами по себе высокие четырёхметровые потолки комнат становились недостижимо далеки. По ходу приближения к центру дома выглядели всё более статными, холёными, а подчас смотрелись даже немного заносчиво. На главной площади, в точности копирующей всех колониальных братьев, жизнь шла свои чередом: экипажи, запряжённые парами лошадей, ожидали клиентов; в ресторанах сидели туристы; на углу возле банков спекулянты, тряся пачками наличности, призывали обменять деньги по чёрному курсу. Мерное течение жизни не оставляло простора бурной деятельности, словно опасаясь ненужной суеты и напряжения.

На границах провинции, в горных районах, где высота некоторых пиков превышает пять тысяч метров, ещё полвека назад были обнаружены остатки горных дорог инков. Это последний, южный оплот великой древней цивилизации, именовавшей себя Тауантинсуйу. В империи был заведён обычай, по которому раз в год в столицу Куско присылали из отдалённых деревень самых лучших детей в возрасте двенадцати – четырнадцати лет. Они могли добираться из дальних провинций несколько месяцев, но непременно должны были успеть к обряду посвящения. Затем им предстояла долгая дорога обратно, и они в одиночку наиболее кратким путём шли на родину. По возвращении их встречали с почестями, ведь они несли с собой частичку столицы. Потом этих посвящённых детей отводили на одну из доминирующих над посёлком вершин, часто укутанную шапкой снега, и давали им выпить отвара, от которого они засыпали. Тогда их в позе эмбриона укладывали в плетёную корзину и закапывали на вершине горы: считалось, что оттуда они будут охранять остальных людей от невзгод и злых духов. Несколько таких мумий были раскопаны четыре десятилетия назад и теперь хранятся в музее на главной площади Сальты. Их иссушенные тела в остатках одежды безмолвно сидят, прижавшись головой к коленям, будто о чём-то задумавшись, а может, до сих пор чутко прислушиваются, не приближается ли опасность.

Постепенно город утратил своё очарование, разлетевшись в стороны осколками бедных пригородов, где что ни дом – то неказистый сарай, что ни участок – запустенье. Хмурые стены стояли без окон, крыши под тяжестью лет просели, а в некоторых местах и вовсе прохудились. Лишь за пределами города местность преобразилась, утопив убогий вид в зелени лугов и посадок деревьев. Небольшие ранчо обрамляли дорогу, сплетаясь между собой низенькими заборами, поставленными только для того, чтобы стада коров не смешивались друг с другом. Скотина мелкими горошинами пестрела на горизонте. Среди коров преобладали мясные породы коричневой масти. Затем асфальтированная дорога обернулась неровным грунтовым трактом, а поля – высокими скалами, сковавшими ленту реки в каменные цепи. На огромных металлических арках с одной стороны ущелья до другой протянулся железнодорожный мост, по которому два раза в неделю проезжает поезд под названием «Tren а las nubes», что означает «Поезд в облака».

Это самый высокогорный железнодорожный маршрут в Аргентине. Он достигает высоты в 4200 метров, проходит более тридцати мостов и виадуков и не менее двадцати тоннелей. Слева – каменные россыпи валунов и галечник, отшлифованный водой и распростёршийся в ширину на несколько десятков метров. И это огромное русло стоит на страже тонкой полоски бегущей реки. Она же год за годом виляет в ущелье, меняя свой путь, словно змея, ползущая среди серых камней в долину. Дорога время от времени перескакивает с одного берега на другой, кое-где прижимаясь к самому краю. Утёсы, поросшие мелким ёршиком колючих растений, карабкаются вверх. Столбы белёсой пыли, поднимаемые транспортом, оседают на ближайшие кусты и кактусы, придавая им чумазый, неопрятный вид. Даже жёлтые соцветия мелких ромашек, уныло свесив головы, стоят по краям дороги, и их цвет едва угадывается под слоем дорожной грязи.

По мере движения ущелье раздаётся, становится шире. Железная дорога протянулась рядом с автомобильной; берега реки поросли густым ворсом тонкого тростника высотой в человеческий рост. Вслед за золотом трав скалы меняют серые оттенки на бурые и жёлтые, довольно подставляя свои гранёные бока ласковому солнцу. Дорога вновь одевается в асфальт и бодро скользит среди каменных изгибов горной гряды. В ущельях время от времени можно увидеть маленькие посёлки в десять-пятнадцать домов. В них нет магазинов, школ или больниц, лишь изредка встречаются церквушки, сложенные из необожжённого кирпича или камня. Местные жители ведут замкнутый образ жизни, не равняясь на большие города. И даже обладая добротными домами, солнечными батареями и спутниковыми тарелками, они продолжают придерживаться образа жизни пастухов, населявших эти ущелья сотню лет назад. Жителям равнин трудно понять, как можно провести всю жизнь в узком пространстве между двух хребтов и при этом не страдать от замкнутости мира. Простор – это наша любимая иллюзия, позволяющая чувствовать себя свободными, хотя выбор нашего пути ограничен лишь направлениями, в которых проложены дороги. Однако, оказавшись в замкнутом ущелье, где путь ведёт только в две противоположные стороны, а прочие направления заперты горами, где солнце показывается ближе к обеду, а скрывается раньше трёх часов, понимаешь, что жить здесь можно, лишь обладая совершенно иным складом ума.

Постепенно горы становились ниже, а дорога по-прежнему ползла вверх, пока мы не оказались на сотне километров высокогорья, вплотную прилегающего к границам Боливии. Нас встретили такая же суровая природа и слепящее солнце, как и на землях аймара: мелкие пучки иссушенной травы, одинокие камни и хлыст дороги, брошенный среди холмов. Редкие группы гуанако пугливо скакали вглубь пустыни, почуяв приближение автомобиля, исполинские столбы линий электропередач ровным строем шагали по голой земле, знаменуя продвижение цивилизации в отдалённые регионы.

Однообразный пейзаж перетекал от холма к холму, от поворота к повороту, будто какой-то маляр неустанно добавлял к базовому цвету один и тот же колер, любуясь тем, какой ровный и однородный оттенок он получает в итоге. Но внезапно за очередным перевалом на пыльной земле выросли однотипные дома бежевых и красных цветов, перемежающиеся с грунтовыми улицами. Перед моими глазами вновь встала Боливия. Сан-Антонио-де-лос-Кобрес (San Antonio de los Cobres) – небольшой высокогорный городок, который в полной мере ощущает влияние северо-западного соседа. Традиционная индейская одежда, уклад жизни, типовое жильё – бедность этого региона заметна невооружённым глазом. Подобно многим другим небольшим посёлкам и городам провинции Хухуй (Jujuy), здесь можно увидеть нетрадиционную Аргентину; такой она не показана ни на фотографиях, ни в кинофильмах.

Дорога, словно порванная струна, закрученная в причудливый комок, сбегала вниз, стремительно теряя высоту и врываясь в очередное ущелье. Стены опять стали смыкаться, оставляя нам лишь узкий петляющий коридор. Обнажённые горы рыжих, красных и серых оттенков лоснились на солнце, напоминая мускулистое тело атлета, политое кокосовым маслом. Они словно играли мышцами, выставляя напоказ свою мощь и красоту. В очередном ущелье тихо дремала Пурмамарка (Purmamarca), не имеющая ничего общего с городом, который мы видели перед этим. Эти места считаются особенно красивыми, поэтому небольшой город наполовину состоит из отелей с хорошим сервисом, где останавливаются европейцы и состоятельные граждане Аргентины, бегущие от шума улиц, звонков сотовых телефонов и бесчисленных проблем. Открывающийся отсюда вид на горы располагает к созерцанию и погружению в свои мысли.

Звенящая тишина лишь изредка прерывается шорохом автомобильных шин, но улицы города почти пусты, и даже сувенирный рынок, раскинувшийся на площади, не шумит, как его собратья, а живёт тихо, обособленно, словно ему в его маленьком мирке и не нужен никто посторонний. Один из хребтов, расположенных вокруг города, назван Семицветной горой – именно столько оттенков разглядел в ней некий человек с богатой фантазией. На закате её пик алеет, кромка тени от солнечного света взбирается к вершине, отчего гора ещё больше окропляется кровью, как будто тьма выдавливает из неё последние соки, готовые излиться через вершину густым вулканическим фонтаном. Но вот темнота скрывает её без остатка, гора вздыхает и в изнеможении засыпает до наступления нового дня.

Ущелья снова покрываются зеленью, превращаясь в однородную массу, похожую на нектар свежевыжатого киви. По ходу движения вниз горы расступаются, давая простор зелёным полям, впереди виднеются первые признаки города, и я вздыхаю с облегчением: таким, как я, жителям равнин горы нужны лишь в умеренном количестве, и особенно пугает, когда они пытаются взять над тобой верх. И всё же нет ничего прекрасней ломаного изгиба хребта, укрытого снегом, и звенящей тишины, позволяющей прикоснуться к вечности.

Глава 14.2
Кордова. Под чарами аргентинской Каталонии

Мы научились строить города,
Не засыпать на нудных совещаньях,
И покрывать любые расстоянья
В авто, на самолётах, поездах.
Жить, завертевшись в шумной суете,
Есть на ходу, не чувствуя неловкость,
Работать, стоя в злободневных пробках,
Жениться, не любя и не на тех.
Цена вопроса – главная цена.
Что нам до Бога? До него далече.
Корпоративы, разговоры, встречи…
Совсем забыли то, что жизнь одна.
…

Алена Майер

Тёплый осенний воздух Барселоны наполнил мои лёгкие, едва я успел выйти с территории автовокзала. Ощущение, что я в Испании, моментально засело в душе, а со временем всё больше укоренялось, пуская внутрь свежие молодые корни. В обе стороны протянулись крылья терминала, оперённые корпусами двухэтажных пассажирских автобусов, ежеминутно прибывающих и исчезающих в кварталах города. Потоки людей, бесперебойно бегущих по крытым галереям, вносили элемент городского сумбура и лёгкого хаоса. Европейская Аргентина открылась перед нами, не таясь.

Свечки жилых домов и широкие открытые фасады офисных центров, многоэтажные парковки с платой по червонцу за час и булочные, источающие аромат свежей выпечки, колоннады дворцов наместников испанской короны и высокие нефы соборов, футуристические изгибы бетонных пристанищ музеев и марширующие друг за другом аллеи парков – Кордова встретила нас при своём будничном параде. Широкие магистрали, обрамлённые четырёх- и пятиэтажными домами, украшенными лепниной пилястр, балконов и карнизов, разрезали город на ровные квадраты, будто на ломти праздничного пирога. Иногда целых семь полос транспорта одновременно мчались в сторону Площади Испании или обратно – к Площади Независимости. Жилые массивы сменялись парками, разбавляющими раскалённый камень и асфальт прохладой тенистых зелёных крон, под которыми уютно разместились деревянные скамейки на бетонных уступах. Ровно подстриженные газоны, усыпанные жемчугом капель воды, щедро разбросанных садовниками, мягко застилали обширные пространства между бусами дорожек. Стелы, памятники и фонтаны, в изобилии расставленные по всему городу, непременно стояли во главе таких парков и площадей. Колонны вековых деревьев смирно стояли на защите изумрудной мозаики серых и бежевых черепиц мегаполиса. Мы вышли в город, и нас мгновенно окружила жизнь, полная чужих проблем, спешки, переживаний и суеты.

Как и в европейских городах, все первые этажи зданий были отведены под магазинчики и небольшие организации сферы услуг. Кафетерии соседствовали с парикмахерскими, продуктовые магазины – с банкоматами, а сонмы бутиков, цепочками выстроившиеся вдоль пешеходных улиц, перемежались уютными ресторанчиками. Центр города был исполосован мостовыми, по которым давно не гремели экипажи. Теперь на них, несмотря на будний день, мельтешили тысячи пёстрых фигур. И невозможно было поверить, что мы не в Париже, Вене или Валенсии! Настолько органично выглядели гладковыбритые лица офисных работников в голубых сорочках, подтянутых к горлу виндзорским узлом, чернявые парни в мешковатых джинсах, свободных футболках и с толстыми цепями, девушки с крашеными белокурыми волосами, одетые в модные блузки и коротенькие юбки, в этом южноамериканском городе. Серьёзные, излучающие самоуверенность бизнесмены маленькими глотками потягивали эспрессо, устроившись в тени зонтиков кафе, кто-то читал газету, ребята громко смеялись, стоя у бордюра под шелковистыми ветвями большой акации, домохозяйки выгуливали маленьких холёных собачек, модницы с охапками бумажных пакетов разных цветов курсировали от одного магазина к другому.

Кто все эти люди? Почему они не работают, не учатся? Почему проводят время на открытом воздухе? Мы редко задаёмся этими резонными вопросами во время праздников или выходных, но стоит только оказаться на улице в рабочее время, как моментально погружаешься в другой мир, новый, запретный, где сам по себе встаёт вопрос «Кто они?». Казалось бы, те же улицы, которыми ты обычно идёшь к дому или по магазинам, те же площади, где по вечерам и в выходные толпится народ, но когда выходишь на них в неурочный час, всё будто преображается. Краски становятся ярче, а ощущения – острее, как будто сильная инъекция весны вмиг растеклась по венам, оставив в каждой клетке организма миллионы отголосков новизны и возрождения. Будто совершаешь что-то запретное, как в детстве, когда сбегал с уроков или ускользал из запертой в наказание комнаты. И вдруг обнаруживаешь, что ты далеко не один такой. Множество людей поступило так же, но все они молчат и даже вида не подают, словно сегодня за хорошее поведение их всех отпустили гулять пораньше.

Оказывается, в будни город так же заполнен людьми, но другими, не запертыми за тесными прилавками магазинов и не посаженными в офисный «open-space» вместе с сотней таких же, как они. Эти люди имеют что-то большее, какую-то личную свободу, доступную не каждому. Это те, кому зимой удаётся видеть дневной свет, а не идти в офис ещё до рассвета и возвращаться уже в поздних сумерках. Кажется, что они не спешат после работы, чтобы успеть оплатить коммунальные платежи или сделать важные покупки в супермаркете, им не требуется записываться на сервисное обслуживание автомобиля или стоять с ним в очереди в мойку, им не нужно получать справки, забирать детей из детского сада, выбирать новый диван или посещать нудные собрания. Будто они живут настоящей жизнью, не утопленной в пучине проблем и закрытой для остальных. Они словно знают какую-то страшную тайну, но не хотят её раскрывать, улыбаются, радуются жизни, весело болтают, но ни за что не признаются, как им удалось быть не такими, как все, как они смогли обмануть время, украв у него восемь часов, таких нужных каждому, чтобы просто пожить. Я ловлю их взгляды, в которых мелькают весёлые искры, таится холодный расчёт или просто безразличие, но ни один не готов открыть свой личный секрет.

Я присматриваюсь к людям: вот девушки в майках с логотипом оператора сотовой связи раздают рекламные листовки, а молодой парень изучает и записывает цены на канцелярские товары – должно быть, закупает что-то для небольшой фирмы. Вот у гранитного цоколя сидит дама неопределённого возраста, а двое её суетливых чумазых детей дёргают прохожих за джинсы и подолы платьев, надеясь получить свою «копейку». Вот яркие жилетки дружно машут мётлами, сгребая в кучи опавшую листву. Вот двое кучерявых темнокожих ребят пытаются перекричать друг друга, чтобы привлечь покупателей на свои безделушки, а девушка с мольбертом сидит у изгороди газона и карандашом отмеряет пропорции высоких шпилей старого собора.

Но на самом ли деле все эти люди – представители свободных профессий или матери малышей, неужели их так много, что они с лихвой наполняют жизнью улицы крупных городов в любой будний день? Действительно ли фотографы, журналисты, художники, писатели, поэты, актёры, драматурги, статисты и коммивояжёры составляют то людское море, что постоянно колышется за пределами различных учреждений? Я думаю, что это не так. Мне представляется, что существует огромный пласт людей, у которых личная душевная и творческая воля переросли в физическую, предоставив им свободу времени и пространства. И это именно они так открыто улыбаются и радуются, сидя на скамейках в парках, гуляя по улицам, наблюдая за облаками или городским транспортом, рассматривая отражения в лужах и фонтанах, подставляя лицо ветру, ловя первые жёлтые листья или трогая пушистый снег, слушая щебет птиц или ощущая крупные капли майского дождя. Им и правда известен секрет, но они не могут его открыть, и не потому, что не хотят, а потому что у каждого свой путь – путь, который невозможно пройти по чьей-то подсказке.

Небольшое кирпичное двухэтажное здание, каким-то чудом затесавшееся в ряды изрытых оспой бетонных жилых домов, предстало перед нами, как только мы свернули с широкого проспекта на узкую улочку. На втором этаже (при входе с улицы он был первым и единственным) располагался рынок, а в душном цокольном – кассы автобусных компаний, обслуживающих маршруты в пригороды Кордовы. От узкого перрона из-под навеса, созданного рядами ломаных линий, один за другим отходили микроавтобусы. Пространство было столь мало, что автобус стандартного размера смог бы разместиться на стоянке, только перегородив своим корпусом всю проезжую часть. Микроавтобусы же с прыткостью горностая заныривали на платформы и так же ловко, стоило появиться промежутку в бесконечном городском движении, задом вклинивались в поток и устремлялись вместе с ним на автостраду. В одной из таких шустрых машин мы и отправились в небольшой тихий город, находящийся в сорока километрах от Кордовы.

Альта-Грасия (Alta Gracia) – очень спокойное место. Город усыпан частными домиками всевозможных цветов и размеров по европейскому образцу. Около каждого из них примостился гараж на пару машин или, в крайнем случае, хотя бы стоянка рядом с непременным атрибутом любого частного владения – газоном. Через город течёт небольшая речушка, окаймлённая живописными берегами, выстланными густой шёлковой травой. Через речку протянулись несколько каменных мостов, разменявших без малого сотню лет. В центре города разместился иезуитский монастырь, основанный в семнадцатом веке. Он был построен на берегу реки, которую впоследствии перегородили плотиной, давшей монахам возможность получать энергию для своего мельничного жёрнова. Сегодня монастырь является городским музеем, где можно посмотреть орудия труда и элементы скромного быта рядовых монахов. Помимо обычной обстановки келий здесь также выставлены предметы меблировки, привезённой из Европы: чугунные кровати, точёные столики, гардеробы, украшенные перламутром и дорогим деревом, резные стулья и многое другое. В целом же комнаты и кухня являют перед посетителями аскетичную обстановку, где богомольцы обходились простейшими предметами, посвящая всё время, оставшееся после хозяйственных дел и выращивания хлебов, молитве и покаянию.

Однако в этот небольшой город нас привлёк отнюдь не монастырь, а тот факт, что здесь вырос один из самых известных людей двадцатого века – Эрнесто Гевара, так много сделавший для революции в странах Латинской Америки. Дом, где он жил, также превращён в музей, попасть в который, к сожалению, нам не удалось. Сложилось так, что родные пенаты революционера, боровшегося за общее благо, искоренение бедности и против засилья жестокого капитализма, стали оплотом очередного механизма для выкачивания денег. Ведь ни один музей во всей Аргентине не рискнёт тягаться с ценой, которую необходимо заплатить, чтобы посетить родной дом Че Гевары.

Размеренная жизнь аргентинцев продолжала удивлять нас спокойствием и всеохватностью. Люди, сидящие на лужайках во двориках за домами, прогуливающиеся вдоль набережных и кормящие чаек, здесь не редкость. Они излучают безмятежность и уверенность в себе. При взгляде на них кажется, что они не офисные клерки, вырвавшиеся в двухнедельный отпуск для решения накопившихся проблем, а солидные владельцы маленьких фабрик, небольших нефтяных вышек или локальных сетей продуктовых магазинов. Но это не единичные люди. Едва ли не каждый аргентинец чувствует себя хозяином жизни, невзирая на профессиональные достижения, и само понятие карьерного роста для них скорее чуждо, чем интересно или привлекательно. Здесь не привыкли работать много, надрывно и самоотверженно. Главное, чтобы было достаточно. А достаток измеряется не такими уж большими величинами. Люди не бредят «Porsche Cayenne», последним яблочным смартфоном или сверхмощным производительным ноутбуком. В школе дети не хвалятся марками родительских автомобилей или подаренным телефоном. Но это не потому, что им неведомы соревновательность и чувство собственничества. Просто им это не интересно. В Аргентине нет культа вещей, изо дня в день побуждающего нас толкать колесо прогресса и зарабатывать всё больше денег. Верх их мечтаний – последняя модель «Fiat», а что за радость от управления «BMW» или «Mercedes», они не понимают. «Что, у вас в России ещё не вышла последняя модель «Fiat 500 Sport»? Да… Тяжело вам!» – говорят они совершенно искренне, словно нас обошла возможность прикоснуться к одному из главных промышленных и научных достижений настоящего времени.

Размеренность – кредо любого жителя этой страны не только из глубинки, но даже из самой столицы. Здесь нет погони, забега с эфемерной мечтой, которая невидимой соломинкой попала под одежду и теперь нестерпимо колется, вызывая зуд. Здесь у всех всё есть, а точнее – есть ровно столько, чтобы этого хватило. Большего им не требуется. Может, это и не приносит заоблачного счастья, но, по крайней мере, даёт полное удовлетворение жизнью. Здесь процветает частный бизнес, но зачастую он ограничивается небольшим семейным магазином или офисом по оказанию транспортных, юридических или других подобных услуг. Развитие практически невозможно с учётом местных условий, но владельцы нередко сами ставят вопрос иначе – а нужно ли им всё это?

Я неспешно иду по широкому тротуару городка Вилья-Карлос-Пас (Villa Carlos Paz), стоящего на берегу озера Сан-Роке (San Roque). Сочное яблоко дарит приятный вкус и прохладу, по тонко стриженому руну травы грациозно вышагивает цапля. Интересно, а цапли едят яблоки? Но эта мысль не успевает промелькнуть, как птица подгибает длинные ноги и сильными взмахами крыльев поднимается вверх, исчезая в густых зарослях деревьев на противоположной стороне гряды. Приземистые здания отелей, окруживших озеро, совсем не портят его природный облик – их фасады лишь подчёркивают праздничность осенних красок. На дорогах нет машин, парковки тоже пусты. И сами жители крайне редко показываются за низенькими заборами опрятных домиков или – тоже изредка – сидят на бордюрах набережной, не отводя взгляда от тёмной глади воды. Однако город не спит, он просто томится в неге, в непрерывной медитации наедине с самим собой. И даже несмотря на то, что многие жители крупных городов устремляются сюда на отдых в выходные дни и отпуска, он остаётся спокойным и собранным в своём бесконечном внутреннем монологе, таком же, какой ведёт вся Аргентина.

Рейсовый автобус остановился у очередного поворота дороги. Мы вышли из него и оказались на каменистых равнинах, называемых пампасами. Я впервые очутился среди бескрайней Патагонии, о которой столько слышал и где так хотел побывать. Широкие волны низких холмов уходили под самый горизонт, среди сухого ковыля и овсяницы были щедро разбросаны пригоршни камней, словно прошлогодние озимые. По пампе гулял ветер, будто ожидавший скорых всходов молодых скал на такой благодатной почве. От основной дороги отходила грунтовая, ловко петляя среди завалов камней. Мы взглянули вдаль, собрались с силами и двинулись в путь. Час проходил за часом, уже остался позади информационный центр национального парка, а после него только узкая тропинка побежала вдоль хребта, отделяющего плоскогорье парка Кебрада-дель-Кондорито (Quebrada del Condorito) от долины, расположенной внизу. Время от времени из-под ног выскакивали вискаши – зверьки из семейства шиншилловых – и скрывались в ближайших кустах. Они затаивались, лишь осторожно водя своими пушистыми мордочками и наблюдая за происходящим чёрными бусинами глаз.

Мы шли вперед, надеясь добраться до огромного ущелья, на отвесных скалах которого гнездятся андские кондоры. В потоках восходящего воздуха эти создания смотрятся очень грациозно. Кондоры – преимущественно парящие птицы, они не используют технику активного полёта. Их крылья широко расставлены, первостепенные маховые перья растопырены и слегка развёрнуты кверху. Они плавно описывают круг за кругом, высматривая добычу, словно кружатся в танце дервишей под монотонную инструментальную музыку, неслышно пульсирующую в глубинах ущелья. Размах крыльев андских кондоров достигает трёх метров, и они по праву считаются самыми крупными птицами западного полушария. Пройдя ещё несколько километров, мы увидели, как на склонах Пампа-де-Ачала (Pampa de Achala) огромной трещиной, раскалывающей плато на две половины, пролегло ущелье Кебрада-дель-Кондорито. Где-то далеко внизу тонкой нитью бежал поток воды: именно он за миллионы лет проточил каньон, достигающий глубины в восемьсот метров. В воздушном пространстве, зажатом между двумя скальными стенами, мелкими точками парили чёрные птицы.

По данным орнитологов, в ущелье обитает около сотни птиц, и это место идеально подходит для выведения потомства, так как им удобно взлетать с многочисленных выступов каменных склонов и приземляться на них же. Увидеть гнёзда кондоров не представляется возможным, да и сами птицы, сидящие на скалах, сливаются с чёрным угловатым камнем, и лишь когда они взлетают, можно сполна прочувствовать их великолепие и грацию. Я облокотился на шершавое ограждение, слабой неровной гранью отделившее меня от ущелья, и вдохнул воздух, наполненный запахом трав, земли и воли. Воли настолько бескрайней, что любые попытки ограничить её человеческими мерами расстояний заведомо провальны и наивны. У Патагонии нет ни начала, ни конца – есть только петли времени, стягивающие пространство мириадами холмов, долин, камней и трав, где нет места деревьям, где нет возможности уйти от самого себя.

Когда мы вернулись к асфальтной дороге, уже стемнело. Ещё двое путешественников ждали транспорта, и мы присоединились к ним. Машины стремительно проносились мимо, пятная холст густых сумерек широкими мазками света. Стылый ночной холод постепенно сковывал тело с головы до ног. Всё вокруг словно укрылось от заморозков подступившей темнотой, и детали полностью растворились в черноте ночи. Никакой транспорт не останавливался, будто из боязни закоченеть на холоде, и, бешено молотя колёсами, убегал к огням города. Уже казалось, что эту ночь нам придётся провести в открытом поле, когда огромное тело автобуса, заскрипев тормозами, шумно вздохнуло и приоткрыло дверь, впуская нас в тёплую утробу салона. Мы быстро оттаяли и погрузились в сонную негу, разместившись на мягких удобных креслах. Где-то за окном мелькали огоньки человеческого жилья, а мне всё ещё виделись колышущиеся стебли ковыля и бесконечные просторы пампы, по которым бродят несметные стада коров и скачут бойкие гаучо в сомбреро, сапогах с серебряными шпорами, а в руках они держат болеадорас…

Глава 14.3
Водопады Игуасу. Итайпу. В струях счастья, в потоках энергии

Думаете, время позади вас?
Подумайте ещё раз. Взгляните ВПЕРЁД.
Там вечность!
И вы будете там.
Лафайет Рональд Хаббард

Рюкзак двухпудовой гирей давил на меня, пригибая к земле. Семнадцатичасовой переезд на автобусе не мог пройти даром: груз общей усталости, тяжести в голове и ломоты во всём теле сделал своё дело. Обойдя всего полдюжины гостиниц на одной улице, мы решили больше не раздумывать и заняли самую дешёвую из них. Я рухнул на кровать, как подкошенный, и только через полчаса, приложив неимоверные усилия, поднялся, чтобы отправиться на поиск завтрака и осмотр города.

Пуэрто-Игуасу (Puerto Iguazu) – небольшой город, население которого составляет менее ста тысяч человек. Город расположен на стрелке двух рек: Параны и впадающей в неё Игуасу. Здесь находится «трёхграничье» с Парагваем и Бразилией – территории обеих этих стран можно увидеть, стоя на высоком берегу около памятной стелы. Со всех трёх сторон на стрелке рек стоят приграничные города. Самый крупный – с бразильской стороны – Фос-ду-Игуасу (Foz do Iguaçu) с трёхкратным перевесом в численности населения. Со стороны Парагвая расположен Сьюдад-дель-Эсте (Ciudad del Este), являющийся свободной экономической зоной, где большая часть населения являются выходцами из Азии. Пуэрто-Игуасу живёт в основном за счёт туризма – весь центр города усыпан отелями, сувенирными лавками, туристическими агентствами и ресторанами. Но стоит отойти хоть немного в сторону – и мгновенно попадаешь в мир частных домов, где нет даже намёка на кафе или магазины и царит спокойствие и расслабленность.

Но не тихий городок и не обступающие его джунгли привлекли нас в эти края. Буквально в тридцати километрах отсюда, на границе Аргентины и Бразилии, проходящей посередине реки, расположен несравненный водопад Игуасу, с великолепием которого сложно тягаться даже знаменитому Ниагарскому. Строго говоря, его сложно назвать водопадом, ведь он представляет собой череду из двухсот семидесяти каскадов, сменяющих друг друга на протяжении нескольких километров, что в общей сложности создаёт перепад высот в восемьдесят метров. Его размах и масштабы в полной мере можно оценить только с высоты птичьего полёта, но даже с обзорных площадок, которыми обвешаны все прилегающие склоны, ощущается грандиозность природного творения. Каждый год каскады отступают вверх по течению почти на два метра, съедая при этом тонны породы, мелкими песчинками ускользающей в сторону Атлантического океана. Двадцать тысяч лет назад каскады находились на стрелке рек, но за прошедшее время переместились вверх по течению на целых двадцать восемь километров! Объём воды в реке непостоянен, отчего и количество каскадов из сезона в сезон меняется.

Название водопадов произошло от слов «большая вода» на языке гуарани – племени, населявшего эти территории ещё до прихода европейцев. Это чуть ли не единственный коренной народ, в небольшом количестве сохранившийся на территории Аргентины после пятисот лет продвижения прогресса и прививания индейцам европейской культуры. Сейчас гуарани проживают на территории Бразилии, Парагвая, Боливии и Аргентины, их язык в Парагвае является вторым государственным, и его знает почти девяносто процентов некоренного населения страны. Им удалось отвоевать своё исконное право быть народом, а ведь сколько сотен племён, населявших Патагонию и Ла-Плату, сгинуло без следа, попав под полное уничтожение колонизаторами за свою неспособность подчиняться и работать на благо Испанской короны, а затем и молодого независимого государства!

Со стороны Аргентины проложена небольшая железная дорога, буквально в три станции, позволяющая немного ускорить путь по сравнению с пешей ходьбой. Со второй остановки, миновав заросли деревьев, выходишь прямо к кромке воды. Вдоль реки от берега отправляются прогулочные катера, ныряя под струи водопадов, словно сгорая от желания поскорее освежиться, есть также транспорт на остров, с нескольких точек которого открывается вид на каскады. Конечная станция выводит по мосткам прямо к Глотке Дьявола – самому фееричному из возможных зрелищ ежесекундного падения тысяч тонн воды с высоты восемьдесят метров.

Мы вышли на промежуточной станции, пробрались среди многочисленных лотков с сувенирами возле маяка и начали неспешно спускаться по петляющим металлическим подмосткам. Шум падающей с высоты воды то нарастал, то снова становился глуше, маленькие ручьи скользили под платформой, исчезая в густой растительности, чтобы через мгновенье слиться с широким руслом реки, бурлящей далеко внизу. Лес вокруг полнился незнакомыми звуками, которые смешивались с треском цикад и шелестом потревоженных ветром листьев. Очередной изгиб дороги упёрся в зону отдыха, где среди густой толпы туристов сновали носухи, пытаясь выпросить что-нибудь съедобное, а при случае и просто распотрошить сумку или пакет, оставленные без присмотра. Передвигаясь группками, коати окружали жертву и приступали к вымогательству. Кто-то из них вставал на задние лапы, вытягивая тонкий нос как можно выше, или хватался за женскую юбку, стягивая её вниз, другие, пользуясь возникшей паникой, обшаривали подвернувшуюся поклажу. Часть проворных бандитов караулила столики, где иногда оставались объедки. Местные носухи, как и обезьяны в Африке или Юго-Восточной Азии, давно забыли, что значит добывать еду в диких условиях, считая самой лёгкой добычей ту, что отобрана у человека. Несмотря на всю кажущуюся безобидность, эти животные, сами того не желая, могут поцарапать жертву своими длинными и мощными когтями, которыми в дикой природе роют землю, добывая себе пропитание.

Стена ревущей воды изгибалась, повторяя контуры скалы, и ревела, словно миллиарды растревоженных ос. Потоки семисотметровой аркой расходились в обе стороны, скрывая русло реки за густыми брызгами срывающейся вниз воды, словно, упав на гигантский атомный реактор, она в мгновение ока превращалась в облако пара. Десятки людей, облепивших поручни обзорной площадки, с восторгом смотрели в жерло водопада, которое, казалось, было готово утянуть в пучину любого из них, поглотив его без остатка. Уже через пару сотен метров фигуры казались маленькими и незначительными, а Глотка Дьявола всё сильнее разверзала свои челюсти, пытаясь раскрошить в прах базальтовые глыбы, на которые сама же опиралась. Вода плотным облаком взмывала вверх и разлеталась на многие километры, покрывая окружающие джунгли мелкой испариной. Капли отливали на солнце сотнями оттенков, как горсти алмазов после талантливой огранки ювелира.

И пусть Альвара Нуньеса – европейца, который в середине шестнадцатого века первым открыл водопады, – не особо впечатлили их масштаб и великолепие, но стоит потратить один день на созерцание каскадов с нескольких точек, как становится понятно, насколько они чарующи и притягательны. Красота их разнообразна, нетривиальна, а главное – абсолютно гармонична. Она составляет единое целое с джунглями вокруг реки, животным миром, в изобилии населяющим берега и водный мир, и даже с людьми, которые каждый день тысячами приезжают сюда, чтобы своими глазами увидеть природное чудо света, никого не оставляющее равнодушным.

Праздничная зелень сельвы, манящая сочностью и свежестью, красовалась вдоль автострады. Широкая трасса, насчитывающая несколько пар полос, прорезала лес. Арки пешеходных переходов нависали над дорожным полотном, серая линия отбойного камня бежала рядом с автомобилями, словно верный пёс. Вдалеке показались посты контроля, какие обычно устанавливают на платных дорогах; автобус затормозил, развернулся и начал высадку людей. Пассажиры, две трети которых составляли студенты, спешно высыпали на горячий асфальт, а затем гуськом зашагали через границу. Именно здесь начинается нейтральная зона между Бразилией и Парагваем. На её территории расположен крупный университет, неустанно обрастающий новыми корпусами, где, кроме гуманитарных наук, обучают и точным, подготавливая будущие кадры для интернациональной компании по эксплуатации водных ресурсов.

Перейдя дорогу, мы направились к огромному зданию – административному центру гидроэлектростанции совместного пользования Итайпу (Itaipu). Река Парана, на которой построена ГЭС, занимает седьмое место в мире по величине водосброса – и работы по возведению плотины такой сложности производились впервые. Они начались в 1971 году, но русло было перекрыто и осушено лишь к 1979 году: для этого в скале был пробит обводной тоннель шириной в 150 метров. Бетонные конструкции ГЭС возводились в рекордные сроки. Потребовался труд сорока тысяч человек, ни на минуту не прекращавших работу, и уже в конце 1982 года началось заполнение водохранилища. Через пятнадцать дней благодаря сильным осадкам его отметка достигла проектного уровня, сформировав резервуар вместимостью двадцать девять миллиардов кубических метров. Для этого понадобилось разработать пятьдесят миллионов тонн породы, в том числе скальной, и использовать почти девять миллионов тонн бетона для создания конструктива. Однако, чтобы ГЭС начала работать, необходимо было ещё затопить порядка 1350 квадратных километров и выселить с обжитых земель более десяти тысяч человек. Сейчас мощность этой станции составляет 14 гигаватт – столько же, сколько вырабатывают три самых крупных ГЭС России: Саяно-Шушенская, Красноярская и Братская. Строительство ГЭС велось совместными усилиями обеих стран, и теперь она принадлежит единому международному концерну, а вырабатываемое электричество распределяется между государствами поровну. При этом Парагвай тратит на собственные нужды всего десять процентов от причитающейся ему мощности – и этого хватает, чтобы обеспечить электроэнергией почти всю страну. Оставшуюся часть он продаёт Бразилии, для которой общая мощность не покрывает даже шестую часть государственных нужд.

Мы разместились в специальном автобусе, получили каски и отправились в путь. Шаттл двигался практически без остановок, и нам приходилось довольствоваться видом из окна. Перед глазами проплыли гигантские желоба водосброса, словно бетонные горки громадного аквапарка, автомобильные парковки, дозорные вышки, окна турбин и плотина через реку. Посреди реки виднелся остров Итайпу, в честь которого и была названа плотина. С языка гуарани это можно перевести как «поющий камень». И действительно, в момент водосброса, когда более шестидесяти тысяч кубических метров в секунду сбегает по бетонным желобам, сама земля, кажется, начинает звенеть под натиском неудержимой стихии. Когда-то на месте водохранилища было глубокое русло Параны с множеством порогов и водопадов. Один из них, Гуайра, являлся самым большим в мире по расходу воды. Его ширина составляла почти пять километров, а его воды низвергались с высоты в тридцать четыре метра. Водой, ниспадающей из водопада Гуайра, меньше чем за секунду можно было бы заполнить Исаакиевский собор или Храм Христа Спасителя, а его мощность в семь раз превышала Ниагарский водопад и Игуасу. Вокруг него располагался национальный парк, весьма популярный у туристов. Но в 1982 году он прекратил своё существование, унеся с собой в небытие восемьдесят два человека, которые на церемонии прощания сорвались в его пучины с перекидного моста. Водохранилище поглотило водопад, пороги и даже людей, а скалы были взорваны, чтобы Парана стала судоходной.

Наш автобус вскарабкался на дамбу и заскользил вдоль путей обслуживающих кранов. Другого транспорта здесь практически не было, мы остановились на дороге – и заинтересованные пассажиры высыпали наружу, чтобы полюбоваться видами реки. Безбрежная тёмная гладь водохранилища одним краем уходила под самый горизонт, вода была спокойной и тихой, словно в лесном озере, а с другой стороны бетонная стена срывалась на шестьдесят метров вниз, где разноцветными бусинками сверкали припаркованные около центра управления машины и новый ряд мостовых кранов. Справа бурлило русло реки, а слева извивались ленты водосброса. Небо разрезали жгуты электрических проводов, закреплённых на высоких стальных опорах. Их трассы расходились во все стороны, передавая энергию в самые удалённые точки обеих стран. Мне трудно представить, сколько потребовалось труда, чтобы создать махину, способную остановить такую могучую реку. Сколько было приложено сил, чтобы потягаться с самой природой! Работа тысяч людей не прошла даром – теперь река заперта в бетонные силки, бег её прекратился. Она замерла, но лишь на время, а через сотни лет вновь пробьёт себе путь домой.

Автобус зашуршал колёсами, обогнул семикилометровую плотину с парагвайской стороны и плавно спустился к центру управления. Шестиэтажное здание из серого бетона, словно наседка, взгромоздилось на высокий постамент, в недрах которого находилось сердце электростанции – машинное отделение. По другую сторону из-под земли величественной стеной вставала бетонная конструкция плотины, где всего четверть часа назад были мы сами. С высоты двух десятков метров оттуда спускались гигантские патрубки, по которым вода поступала непосредственно к турбинам. Их обхват был настолько велик, как если бы десять человек образовали круг, взявшись за руки. Но истинную грандиозность масштабов этого сооружения я ощутил, лишь оказавшись внутри коридоров обслуживания плотины. Выяснилось, что стена, взмывающая на шестьдесят метров вверх, нижней частью уходит глубоко под землю, поэтому с уровня реки она кажется бездонной и недостижимой. Общая же высота дамбы достигает 196 метров, что эквивалентно зданию в шестьдесят пять этажей. Плотина представляет собой ребристую структуру, в которой каждый отдельный сегмент, плотно спаянный с остальными, имеет стрельчатую форму, направленную в сторону приложения нагрузки от громадных масс воды, скопленной в водохранилище. Плотину построили полой, что позволило расширить фундамент, тем самым уменьшив колоссальную нагрузку на основание, а также существенно сэкономив на количестве бетона. В сравнении с такими размерами массивные мостики обслуживания и лестницы, ведущие на вершину и спускающиеся вниз, кажутся ажурной бахромой соломенных прутиков, приставших к толстой коже гиппопотама. Внутреннее пространство испещрено техническими тоннелями, в которых при желании можно было бы разъезжать на электрокаре, не мешая встречному движению таких же машин.

В центре управления трудятся несколько сотен инженеров – как парагвайских, так и бразильских – и если сложить их количество с остальными подразделениями компании, то общее число сотрудников этой организации составляет 3500 человек. На подземном этаже находятся пульт управления и система мониторинга турбин.

Символическая линия делит зал на две части: справа – бразильская часть, а слева – парагвайская. С каждой стороны сидят по два человека, следящие за датчиками системы турбин. В центре – главный инженер, управляющий работой всей системы целиком: эта должность сменная, и её поочерёдно занимают подданные обоих государств. Бразильская сеть электроснабжения рассчитана на промышленную частоту электрической сети в 60 Герц по американской системе, а парагвайская – на 50 по европейской. Поэтому ту часть электроэнергии, которую Бразилия закупает у Парагвая, приходится ещё преобразовывать на необходимую частоту. Но сколько бы электричества ни давали двадцать генераторов в итоге, оно будет разделено между государствами поровну.

Рядом с центром управления расположен огромный зал размером в несколько футбольных полей и высотой не менее полусотни метров. По массивным подкрановым балкам ходит десяток мостовых кранов, крупнейшие из которых достигают грузоподъёмности в тысячу тонн. Внизу красными кругами диаметром около десяти метров отмечены места подземной установки турбин. Лифт спускает нас вниз – и мы оказываемся в машинном зале, откуда через переходы можно выйти к самим турбинам. На виду только верхушка ротора, бешено вращающаяся под напором воды, но даже по ней можно составить представление о колоссальном размере самих установок. Турбины произведены двумя ведущими мировыми энергетическими компаниями, и, как и всё важное оборудование, привезены из-за рубежа.

Итайпу – вторая по мощности гидроэлектростанция в мире, уступающая только «Трём ущельям» на реке Янцзы, но при этом первая по объёму выпускаемой энергии. Она питает электричеством такие важные города Бразилии, как Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро вместе с их пригородами, а также почти весь Парагвай. Но меня поразила не столько сложность её технологии, чёткость управления и серьёзная система безопасности, сколько её грандиозные масштабы, превосходящие все ожидания, её мощь и размер, которые невозможно оценить снаружи, поскольку всё основное она, будто айсберг, надёжно скрывает внутри.

Глава 14.4
Буэнос-Айрес. Город осеннего апрельского танго

Ты повзрослела. И поумнела. И погрустнела. Обычная лестница из трёх ступенек.
Дмитрий Емец. Месть валькирий

Синие разводы густого воздуха жирной пастелью покрыли небосклон. Под ним, чуть касаясь его подножья влажным опереньем, расчертили тонкие линии белые стрелы облаков. Нежная бахрома кремовой юбки восхода только взметнулась над портовым районом. Многоэтажные пирамиды контейнеров едва помещались за хилыми заборами разгрузочных доков, так и норовя перевалиться через ограждения и залить своими цветными фюзеляжами автострады с серыми загазованными обочинами. Костлявые хребты портовых кранов лениво поводили из стороны в сторону хоботами с разгрузочными крюками, будто пытались согнать с себя утреннюю дрёму. Я поёжился, вжимая плечи. Вдали поднимались сияющие под восходящим солнцем шпили высоток мегаполиса. Кирпичный двухуровневый павильон, хмурясь от недосыпа, встретил нас чередой автобусных сот, гудящих вместе с десятками моторов прибывающих и отправляющихся двухэтажных экипажей.

Широкий тоннель, плавной дугой льнущий к асфальтовой парковке, выбросил нас вместе с бесчисленным множеством других людей на широкую Авениду Хосе Мария Рамос (Av. Jose Maria Ramos), рассечённую зелёным парком Сан-Мартин (Plaza San Martin). Справа её охранял крестоносец в каменных доспехах – вокзал Ретиро (Retiro). Его потемневший от времени фасад, безжизненные стёкла, суровый купол, увенчанный башенкой и шпилем, каждый день угрюмо наблюдают за нескончаемым потоком людей, прибывающих в город и разъезжающихся по домам в пригороды. Тротуарная плитка, измождённая тяжёлыми шагами миллионов ног, стёрлась до тусклого блеска, а кое-где и вовсе раскололась на множество частей. Нагловатые небритые лоточники осаждали спешащих людей, а в подворотнях, устроившись в картонных шалашах, досматривали последние сны бездомные. Я пробирался сквозь нарастающий гул. Узкие норы метро, стянутые полукольцами чугунных оград, уходили под землю. Синие приплюснутые шары с надписью «Subte», словно маяки, указывали путь в подземку. На одну из станций спустились и мы.

Для путешественников в больших городах нет ничего лучше метро. Этот скоростной и, как правило, дешёвый транспорт не оставляет времени на раздумья. Здесь нет длинной вереницы пробок, запутанной системы маршрутов и остановок или непонятной процедуры покупки билетов. Метро – это отлаженный механизм, металлический спрут, укрывшийся под покровом городской застройки и пытающийся дотянуться кончиками своих щупалец до самых окраин. Множество людей за минуту пропадает в бетонных гротах подземки и вскоре, как по волшебству, появляется вновь, но уже за несколько километров от места своего исчезновения. Предельно понятные ломаные линии танцующих веток метро цветными нитями сбегают с планов и схем и продолжаются тоннелями. Лязг колёс, покачивание состава, свет надвигающихся станций – здесь идёт другая жизнь, без солнца, дождя и зелени. В этом подземном мире куются не металл и золото, а сотни и тысячи километров дорог, ежедневно ведущие людей по выбранному пути.

Небольшие вентиляторы, надрывно колотя лопастями, пытаются прогнать тягучий, застоявшийся воздух по узким проходам. Тощие платформы с плиткой, покрытой крупной сыпью, словно от давнего раздражения, попираются тысячами кожаных туфель, поношенных кроссовок и тонких каблучков. Чахоточные вагоны, кряхтя на стыках рельс, пошатываясь, словно после долгой болезни, подбираются к платформам, чтобы поменять пассажиров на новых. Их вульгарные цветные бока, до самой крыши испещрённые невнятными граффити, марают станции калейдоскопом букв, едва проступающих в бурном наслоении краски. Поток людей втягивает нас в состав; усталый, но торопливый голос объявляет следующую станцию, двери лихорадочно сжимаются, и поезд, словно в конвульсиях, бросается в путь.

Тоннели, выложенные керамической плиткой, лабиринтами арабской вязи выводят нас на воздух. Мы переходим на другую сторону улицы и идём по Авениде Индепенденсия (Avenida Independencia). Сонные магазины и кафе только открывают свои двери, стиснутые узкими ячейками защитных сеток и рольставней, жители разбредаются по остановкам, чтобы ехать на работу. Кучи опавших листьев, сигаретных окурков и собачьих экскрементов захлёстывают тротуары, словно морские волны – палубу шхуны в непогоду. Мы играем в пятнашки, увёртываясь от неожиданных неприятностей. Фасады домов изрыты язвами надписей, примитивных рисунков и рекламных плакатов. Мусорные контейнеры разверзают пасти, обнажая смердящее нутро и источая запахи нечистот, моментально смешивающиеся со смогом выхлопных газов. Первые попрошайки выползают на улицу, гремя мелочью и вымаливая у прохожих подаяние. Башни соборов, тесно зажатых между прильнувшими к ним домами, равнодушно озирают опостылевшую за столетия панораму.

Кварталы Буэнос-Айреса застроены крайне плотно, а их планировка считается одной из самых высоких в мире. Конечно, за счёт этого центр города компактен и легкодоступен даже для пешеходов, но удобство жизни людей при этом вызывает серьёзные сомнения. Стены зданий притёрты друг к другу, стараясь ухватить как можно больше пространства, но тем самым всё сильнее притесняя соседей. Дворы отсутствуют вовсе, а любое свободное место сразу становится охраняемой парковкой. Торцевые части домов не имеют никакой отделки и даже, зачастую, окон; лишь отдушины для вентиляции да мелкие бойницы лестничных клеток разрезают гладкие монолиты подогнанных друг к другу почти вплотную зданий.

На узких тротуарах второстепенных улочек с трудом расходятся даже два человека, отчего то и дело рискуешь попасть под автомобиль. Однако все проспекты зелены, их украшают столетние платаны и каштаны, разбавляющие серость домов своими грациозными фигурами. Детские площадки остались лишь в некоторых парках, по соседству с фанерными домиками бездомных, поставленными около памятника какому-нибудь генералу или президенту. Дети из таких трущоб купаются и резвятся в фонтанах, а их родители днём отдыхают на скамейках или лужайках. Местных жителей это ничуть не смущает: они прогуливаются здесь же со своими чадами, которые катаются на качелях или играют в городке, не обращая внимания на необычных соседей. Человек привыкает ко всему.

На Аутописте 25-го Мая (Au 25 de Mayo) ленты асфальта перекрещиваются с плетьми бетонных автострад, буравящих почву сваями. Их жилы заплетаются в узлы и прорастают цветами дорожных развязок, пронзающих петлями лепестков низкие дома, склады и автостоянки. Повернув за угол, оказываемся у четырёх старых портовых доков, вдоль которых сегодня расположен один из самых фешенебельных районов города – Пуэрто-Мадеро (Puerto Madero). Слева от нас видны трёхэтажные склады, покрытые чешуёй кирпича, здесь до сих пор сохранились дощатые рампы для разгрузки, нависающие над нижними этажами на тонких цепях, окрашенных в чёрный цвет. Наверное, они и есть единственные деревянные элементы, уцелевшие в этом районе, чтобы хоть как-то оправдать его историческое название, которое в переводе обозначает «деревянный порт». Первые этажи теперь отданы под дорогие рестораны с широкими летними верандами, прикрытыми тонированным стеклом или тёмными юбками навесов от солнца.

В полдень белоснежные накрахмаленные скатерти столиков были уставлены едой, а стулья заняты менеджерами в кремовых, салатовых или голубых рубашках, стянутых под шеей плотными галстуками, и дамами в безупречно отглаженных блузках под строгими офисными костюмами. Тарелки, увенчанные сочными стейками с тонкими прослойками жира, грудами салатных листьев и помидорных кусочков, заправленных уксусом или оливковым маслом, корзинки с хрустящим пшеничным багетом, бокалы вина, покрытые мелкой испариной конденсата, вальсировали вместе с подносами официантов. Еле слышный гул лёгких обеденных бесед журчал в прохладной тени ресторанов.

У самого края бетонной стены портовой чаши беспробудно застыли разгрузочные краны, намертво скованные своими отражениями с едва колышущейся чёрной водой. В одном из доков обрёл вечный покой трёхмачтовый фрегат «Presidente Sarmiento». Золотые шпили мачт и бушприта, молочные бока, лакированная палуба в лучах солнца отливали ослепительными брызгами. Резные элементы у основания фок-мачты обращали мысли к пленительной эпохе морских открытий, когда парусники, преодолевая стихию, разрезали носом яростные волны океана, а Святая Дева на форштевне купалась в серебряных фонтанах капель, глядя вдаль. Когда вместо кубриков были просоленные нижние палубы с гамаками, а рубку с радиоаппаратурой и навигационными устройствами заменяло место у штурвала и подзорная труба. Когда в капитанской каюте вместо дивана с ламинированным столиком стояли резные стулья и массивный стол, покрытый сукном, команда пользовалась неисчислимыми бумажными картами, а секстант и астролябия ещё не были музейными экспонатами. Сколько времени утекло с тех пор…

Фрегату пошёл двенадцатый десяток лет, а его без малого сорок путешествий остались жить лишь в воспоминаниях глубоких стариков да в тех трофеях, что хранят свою историю за стёклами витрин. Мундиры, ружья, флаги, карты, грамоты и сабли сегодня заполняют некогда шумную нижнюю палубу, потолок которой покрыла глубокая сетка морщин растрескавшейся краски, а стыки перегородок запестрели ржавыми пятнами. В торпедном отсеке на блоке висит муляж снаряда; змеи вентиляции и пожаротушения, кромсая переборки, извиваются в проходах, заползают в каюты, проникают в укромные уголки машинного отделения.

Для движения во время непогоды или в акватории порта «Presidente Sarmiento» был оснащён силовой установкой на базе парового двигателя с двумя водогрейными котлами и двумя генераторами с приводом на один гребной винт. Приятно бродить среди гигантских агрегатов, тесно сжатых в трюме корабля. Огромные заклёпки, стягивающие металлическую плоть, стальные соты паровых котлов, тридцатиметровый привод и россыпь манометров среди переплетений труб – венец творения девятнадцатого века, затерявшегося в корешках и переплётах книг. Я прошёлся по коридорам со скрипучими половицами, заглянул в каюты, едва вмещающие короткие двухъярусные кровати, и в кабинет цирюльника, где уцелел инструмент и старинный стул для клиентов, осмотрел механическую мастерскую, заполненную древними станками и инструментом, и вышел на верхнюю палубу под грот-мачту, распятую на пеньковых вантах и штагах. Всё здесь прекрасно, даже дышится легче, и всё же грустно смотреть на фрегат, на котором сотни курсантов стали моряками, где их жизнь кипела под трепет парусов в кудрях ветра, на фрегат, преодолевший тысячи миль… В давние времена на нём, как и на русской «Палладе», практиковались курсанты, изучающие морское дело, но уже полвека он остаётся прикованным к причалу, будто всё ещё ждёт, что однажды чьи-то сильные руки вновь поднимут паруса – и можно будет снова отправиться в путь.

По левую сторону от доков протянулись престижные жилые кварталы, благоустроенные аллеи, бизнес-центры. По улицам даже днём неспешно гуляют заводчики собак со своими любимцами, молодёжь, пары разных возрастов. Берега соединяет «Мост Женщины», оформленный в авангардном стиле. Его единственный несущий элемент построен в виде стрелы, под углом взмывающей вверх, к ней прикреплена вантами пешеходная дорожка. За домами до самого берега океана простираются лагуны, террасы и парки. У множества деревянных понтонных причалов крайнего дока примостились яхты. Их тонкие худые остовы чуть покачиваются на мелкой ряби воды, кивая острыми мачтами, будто беззвучно соглашаясь друг с другом. К северу между узкими стенами каменной набережной открывается путь в океан.

Между третьим и четвёртым доками сворачиваем налево, и по правую руку показывается Каса Росада (Casa Rosada) – президентский дворец с рабочим кабинетом главы государства. Это здание заметно выделяется своей расцветкой, выбранной далеко не случайно. После инаугурации нового президента, Кристины Киршнер, в целях примирения двух соперничающих партий было решено оформить дворец в двух цветовых гаммах, символизирующих каждую из партий. Цветами партий были красный и белый. Говорят, что краски для дворца замешаны на бычьей крови и извести. Фасад здания смотрит на центральную площадь Пласа-де-Майо (Plaza de Mayo), посередине которой водружена стела. По краям площади, заключив её в тесное кольцо, выстроились центральный банк, министерство финансов, главный собор и ряд других важных для страны объектов, щеголяющих высокими потолками, каменными изразцами и покатыми крышами. Вечером площадь подсвечивается яркими цветами, заливающими фасады этих исполинов: фиолетовый, голубой, жёлтый, зелёный; впрочем, это больше напоминает о цирковых шоу, чем о символах власти и величия страны, и невольно начинаешь думать о дурном вкусе проектировщиков.

Поперёк площади выставлены уродливые металлические ограждения, мешающие свободному передвижению людей, на многих из них уже появились безобразные надписи, словно это заборы в неблагополучных районах. Говорят, раньше заграждения на площади выставлялись от случая к случаю, чтобы пресекать демонстрации и митинги, но после очередного раза их не разобрали – и они остались здесь навсегда. Впрочем, движение по улицам не перекрыто, и полицейские регулируют проезд по-своему. На газоне около стелы расположился протестный лагерь участников боевых действий на Фолклендских островах, правда, в противовес всей мировой общественности, аргентинцы называют эти острова Мальвинскими и считают своей собственностью, до сих пор конфликтуя по этому поводу с англичанами. Со времени кровавой стычки в 1982 году, в которой погибло более тысячи человек, страсти угасли, а президент, спровоцировавший вооружённый конфликт, был снят с должности и осуждён, однако проблема по-прежнему не решена.

Кроме того, аргентинцы также считают своей территорией значительную часть Антарктики между 25 и 74 градусами западной долготы, острова Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова, несмотря на несогласие с этим других государств. Сами аргентинцы, очевидно, никогда не прочь пририсовать к своим владениям крупный кусок суши.

Бывшие солдаты, ставшие со временем здоровыми лысеющими мужчинами, пришли на площадь ещё лет пять назад, да так и остались здесь. Оградив свою территорию плакатами и организовав полевой штаб и кухню, они, наравне с металлическим забором, стали своеобразным воинственным символом свободы слова в Аргентине. Сидя на стульях около палатки, они пьют мате, рисуют карты наступлений и грезят о светлом будущем, но, увы, представления о нём у людей могут быть слишком разными.

Возле собора сворачиваем на Диагональ Норте (Diagonal Norte) и мимо высоток лавируем в толпе к самой широкой в мире улице – Авениде 9-го Июля (Av. 9 de Julio) – с четырьмя проезжими частями, разделёнными аллеями и пешеходными дорожками. Проспект так огромен, что перейти его поперёк можно только в три приёма, ориентируясь на указания пешеходных светофоров. Даже высокие здания блёкнут на фоне этого проспекта. Мы, к сожалению, так и не смогли увидеть его во всей красе, поскольку вся центральная часть была на реконструкции, впрочем, как и многие другие улицы Буэнос-Айреса. Оставшиеся полосы забиты суетливым транспортом. Волнение и дрожь растекаются от перекрестков, перекидываясь на близлежащие проспекты, соскальзывая на плитку тротуаров.

Центральные улицы города встретили нас вспоротым, словно брюхо кита, дорожным полотном, кровавыми ленточками ограждений и строительными сетками. Порванные артерии гофрированных труб вспучились наружу, а с краёв ран уродливыми связками свисали металлические жилы проводов. Строительная пыль от десятков отбойных молотков, оркестром исполняющих свой грубый марш, взмывала вверх и оседала на витринах бутиков и ресторанов. Город был похож на одну гигантскую стройку, которой нет конца.

Мы продолжаем идти по Диагональ Норте, окаймлённой мрамором и полированным гранитом банковских приступков; роскошные отели выставляют на обозрение воронки залов, гранённых многослойными сэндвичами стекла, острия флагштоков на фасадах увенчаны полотнами европейских стран, а с прилавков дорогих магазинов притягивают внимание бутылки красного и белого вина. Покатые бока некоторых из них покоятся в плетёных корзинах, чуть наклонив горлышки вбок и опираясь ими на жёсткий край, прикрытый плотными бордовыми салфетками; плотные ряды других залегли на полках морёного дерева, немного задрав кверху рифлёные донца; иные выстроились по флангам, выпячивая этикетки с марками вин и названиями производителей. Минуя храмы чревоугодия и неги, движемся к Авениде 9-го Июля (Avenida 9 de Julio) и сворачиваем налево. Через пятьсот метров к проспекту примыкает Авенида-де-Майо (Avenida de Mayo), противоположным краем уходящая к Пласа-де-Майо (Plaza de Mayo). Могучие колонны платанов выстроились по обе стороны этой великолепной улицы. Ажурные каменные этажи зданий рвутся в облака, стены, потемневшие от времени и автомобильной копоти, до боли напоминают столицы Старого Света. Среди бесчисленного множества прекрасных зданий особенно выделяется Паласио Бароло (Palacio Barolo). Это дворец, воздвигнутый в 1923 году итальянским архитектором Марио Паланти по заказу своего соотечественника, известного промышленника-иммигранта Луиса Бароло. На тот момент дворец стал самым высоким зданием во всей Латинской Америке. А поскольку Бароло был серьёзно увлечён творчеством Данте Алигьери, всё здание пропитано символами «Божественной комедии». Его высота в сто метров символизирует совершенство, а также равно количеству песен в произведении, сумма этажей составляет 22 уровня, именно столько строф в стихах Данте. Здесь даже есть «ад», «чистилище» и «рай», в центральном зале девять входных арок, соответствующих девяти кругам ада, и множество других вещей наполняет мистическим смыслом это здание, которое по задумке заказчика должно было стать мавзолеем для праха Данте. Но этим планам не дано было сбыться. На вершине башни находится маяк, посылающий свет через Рио-де-Ла-Плата к своему брату-близнецу Паласио Сальва (Palacio Silva) в город Монтевидео, столицу Уругвая. Говорят, при ясной погоде ночью этот свет можно увидеть с противоположного берега, несмотря на расстояние в сотни километров.

Всего несколько месяцев назад под Авенидой-де-Майо в сохранившемся антураже столетних станций метро перемещались такие же антикварные локомотивы, на время возвращая посетителей в начало двадцатого века. Сейчас их сменили китайские вагоны, пахнущие новым пластиком и синтетикой, которые, вероятно, очень скоро покроются такими же шедеврами граффити, как и все остальные составы столичного метрополитена. В напоминание о вековой подземке на отремонтированных недавно платформах висят фотографии из истории строительства и открытия этой ветки. Лишь старые металлические колонны и будки касс, словно тени прошлого, ещё дают возможность прикоснуться к эпохе вековой давности. Толстые стенки из металла, широкие заклёпки, массивные перила и ажурные решётки не имеют души, но настолько пропитаны прикосновениями тысяч людей, что, как губка, вобрали в себя частички их сознания, став почти живыми существами, пытающимися завести с тобой беседу.

Около четырёх часов дня мы оказываемся рядом с городским кладбищем Реколета (Cementerio de la Recoleta), которое считается самым красивым в Южной Америке. Остаются позади многочисленные кварталы города, расчерченные на ровные квадраты. Улицы с односторонним движением перекрыты блоками, практически повсеместно запрещающими стоянку автотранспорта. Легковые автомобили ныряют в многоуровневые подземные парковки и исчезают под толщей бетона.

Выходим к центральному порталу. За узорной решёткой видны многочисленные склепы, прильнувшие друг к другу, будто в подражание своим товарищам в городских кварталах. Узкие улочки заполнены посетителями. Но стоит отойти от центральной площади кладбища с расходящимися в стороны лучами дорожек, как благодатная тишина заливает пространство, и в душе рождается ощущение, что ты здесь совсем один. Бесчисленные склепы, непохожие друг на друга, окружают и надвигаются своими телами. Белый гранит соседствует с габбро, памятники воинов с штык-ружьями – с фигурами ангелов, массивные каменные кресты – с античными колоннадами. И каждый монумент весом в десятки тонн – произведение искусства, каждое здание – чья-то трагедия. Цветы возложены лишь к одному, самому посещаемому и почитаемому аргентинцами склепу – первой леди Эвы Перон, жены президента-диктатора Хуана Перона, так много сделавшей для своей страны и так рано ушедшей из жизни. Её светлый образ граждане страны трепетно хранят в своих сердцах, а президент Кристина Киршнер, проводя параллели с собой, всеми силами пытается поставить его себе на службу. Вереница постаментов разных людей из разных эпох, когда-то сыгравших важную роль для государства, предстала перед нами на последней дороге. Здесь покоятся бывшие соперники, конкуренты и недруги, которых примирила смерть, забрав каждого по отдельности, но доставив в одну и ту же точку на их общем пути. Кладбище здесь место не скорби, а светлой памяти; это территория, где давние противники обретают возможность покончить со своими раздорами, которые не удалось мирно решить при жизни.

За красивыми склепами с огромными мраморными стелами, крылатыми образами ангелов, собственными часовнями и витиеватыми фасадами теряются те, что попроще. Грузные цепи с ржавыми замками сковывают решётки дверей с разбитыми стёклами, кое-где расколоты плиты ячеек гробов, лестницы в подземные погребения осыпались. Некоторые склепы отмечены табличками «Продаётся». Столетние обители смертного одра ждут новых «клиентов», чтобы провожать и провожать людей туда, куда денно и нощно открыта дорога.

За кирпичными стенами всё так же гудят машины и слышится людская суета. Площадка напротив главного входа заставлена столиками дорогих кафе и магазинов мороженого, таких популярных в Аргентине. Проходим по Пласа Сан-Мартин к мосту через Авениду Президенте Фигуэроа Алькорта (Av. Pres. Figueroa Alcorta), за которым на огромной территории разместился университет Буэнос-Айреса (Universidad de Buenos Aires). На его многочисленных высоких ступенях сидят студенты, шумно разговаривая друг с другом либо читая книги. На вершине холма слева от университета, среди лужаек и грунтовых дорожек раскрыли огромные металлические лепестки, устремив в небо тычинки на тонких ножках, солнечные часы в форме цветка. Мы подошли к ним уже на закате, когда бордовое солнце отражалось в полированных стенках десятиметровых лепестков, и цветок сжимал их в бутон до следующего дня. Мы сели на лавку, наслаждаясь кремовым небом, венчающим угловатый силуэт города, и лишь когда очертания ближайших деревьев потеряли контрастность, а улицы и тротуары стали тонуть в сумраке, иногда озаряясь светом автомобильных фар, мы тронулись в обратный путь.

Ла-Бока (La Boca) – один из самых бедных районов города, куда не любят заезжать жители столицы, но при этом вереницы туристических автобусов ежедневно прибывают сюда, чтобы высадить сотни людей на пятачке в шесть кварталов вокруг маленькой улочки Каминито (Caminito). Этот портовый район уставлен неказистыми домиками в два-три этажа, обшитыми металлическим профилированным листом и выкрашенными в разнообразные яркие цвета, словно чтобы скрасить угнетающую тоскливую обстановку. В прежние времена пристани были полны кораблей, но теперь гавани пусты, а в домах, где жили семьи моряков, работают бесчисленные рестораны и сувенирные лавки. На улицах пары танцоров танго предлагают сфотографироваться с ними в грациозном па, продавцы безделушек расставляют лотки, оставляя между ними лишь узкие проходы, так что туристы медленно пробираются друг за другом среди бесчисленных подвесок, калабас, одежды, керамики, статуэток, изделий из кожи и других красивых, но бесполезных вещей. Деревянные столики и стулья занимают оставшееся от лотков пространство. Зазывалы, словно шмели, вьются вокруг клиентов, наперебой подсовывая растерянным людям папки с меню. Они прекрасные физиономисты, и, безошибочно определив по лицу национальность «жертвы», переходят на её родной язык. На крошечных балкончиках домов стоят улыбающиеся щекастые куклы в полный человеческий рост, а некоторые из них, будто из любопытства, свешиваются из окон, разглядывая прохожих немигающим взором удивлённых глаз.

Сразу за железнодорожными путями, рельсы которых вросли в тугую землю, на рваных матрасах и в картонных коробках застыли, походя на такие же куклы, но в грязной одежде и без любопытства во взгляде, местные бездомные. На лавках вдоль улиц, уткнувшись в спинку скамьи, спят их более расторопные соседи. Бурые листья устилают дорогу, обнажая тонкие тёмные ветви деревьев, солнце прорывает занавес туч, на секунду осыпая золотой пылью яркие стены Ла-Бока. Потоки людей, вспыхивая линзами объективов, растекаются среди зданий, утративших жизнь и образовавших музей под открытым небом. Только вдалеке, в обшарпанных дворах и тёмных коридорах, за сточенными временем дверьми и на прогнивших полах выживают тысячи людей, пытающихся отвоевать у суровой жизни хотя бы кусочек счастья. Их дети играют самодельными игрушками, плещутся в городских фонтанах, катаются на стареньких велосипедах и поднимают вверх чумазые лица, ловя последние тёплые лучи осеннего солнца.

Я не знаю, есть ли в мире ещё одна страна, где на центральной площади столицы можно разбить протестный лагерь, но где при этом существует специальный отряд по разгону демонстраций, где фасады всех зданий на центральных улицах изуродованы надписями, но владельцы магазинов и ресторанов каждое утро усердно моют с мылом прилегающий тротуар. Где столько людей болеют футболом, по целым дням не отрываясь от экранов телевизоров, но во дворах нет детских спортивных площадок; где улицы загажены мусором и фекалиями, но на широких тротуарах по-европейски расставлены столики летних кафе. Где люди, общаясь лицом к лицу, приветливы и доброжелательны, но стоит им сесть за руль или спуститься в метро, как все остальные для них перестают существовать. Где в столице процветающей страны приходится носить рюкзак на груди, остерегаясь ограблений, и любой, от полицейского до таксиста, будет ежеминутно просить туристов убрать видеокамеру или фотоаппарат. Где в праздник люди выходят на улицу, чтобы прямо у подъезда своего дома пожарить на гриле мясо или колбасу. Где для граждан установлено ограничение на покупку иностранной валюты, а ехать за границу с пластиковой картой в национальных песо не имеет смысла: их обслуживание за рубежом невозможно. Где люди ходят по улицам города с сосудами из сушёных тыкв, попивая мате, время от времени подливая туда кипяток из собственных термосов. Где можно, не выходя из автобуса, попасть из тропиков в тундру, а проезд по железной дороге обходится втрое дешевле, чем путешествие по автостраде.

Аргентина хочет и может удивлять. Её города точь-в-точь повторяют европейские, но при этом всегда овеяны налётом Латинской Америки. На её улицах проходят праздники и карнавалы, а в перерывах между ними – митинги и забастовки. У людей, одетых в итальянские деловые костюмы, в глазах танцует бачата. Бомжи интеллигентного вида спят, устроившись на скамейках или завернувшись в картонные коробки на ступеньках магазинов. В недорогих кафе готовят изумительное ароматное мясо, но никто не представляет себе, что такое настоящая рыба. Школьники Буэнос-Айреса уверенно ориентируются в музеях и на выставках, но не знают, что такое играть летом в песочнице. Даже центральная площадь этого города по вечерам больше похожа на шоу-площадку, чем на средоточие власти. Это столица, где выставки примитивного искусства, прикрываясь лозунгами «Я так вижу!», перечёркивают богатое наследие живописи и скульптуры прошлых веков.

На улицах Буэнос-Айреса сейчас практически не слышны звуки ритмичной музыки, рождаемой гармонью и гитарой, молчат городские окна, в парках не видно кружащихся в танце пар. Лишь кое-где в маленьких семейных ресторанчиках тонут в море свежих плакатов и листовок чёрно-белые фотографии, с которых Тита Мерельо, Карлос Гардель, Астор Пьяццолла улыбаются зрителям, да чьи-то зарисовки танцующих пар и афиши былых выступлений уносят на полвека назад – в то время, когда всё было по-настоящему: и страсть, и желание, и танец. Они смотрят на нас с удивлением, любопытством, укором. А ты даже не знаешь этих людей, которых, может быть, уже нет в этом мире. И всё же кажется, что виноват перед ними, виноват, как и все остальные, – за город, людей, их нравы, за то, что культурное наследие, формировавшееся веками, безвозвратно ушло. Да, современный мегаполис тоже живёт неплохо, гуляя в парках, посещая центры торговли или кинотеатры, встречая туристов в Ла-Бока или поедая парилью в хороших ресторанах. Но эта благоустроенная вселенная словно параллельный мир, наполненный красками, но не жизнью. Будто в какой-то момент что-то произошло – и они свернули в сторону, оставив бывших кумиров печально смотреть с фотографий из старых газет, как гибнет эпоха, одухотворенная ритмами сальсы и бачаты. Город снова и снова пытается всем доказать, что ничего не изменилось и он живёт той же осмысленной, наполненной жизнью, но чем больше он делает таких попыток, тем яснее видишь, что это фальшь. Такая же пустышка, какие всё чаще подсовывают доверчивому человеку, который стремится найти что-то истинное. Неподдельных идеалов больше нет, как и настоящих кумиров, затерявшихся в мишуре и хлопьях позолоты нового века – века разнузданности, сиюминутных порывов и наигранной беззаботности, Века Информации.

Дождь барабанит по мостовой, смывая с улиц грязь, а с моего лица – усталость. Я бегу по стылому, тёмному от влаги асфальту, пытаясь скрыться от слёз города. Густые свинцовые потоки ливня становятся ручьями и исчезают в канавах и водостоках. Мусорный город ерошит перья козырьков, будто воробей, купающийся в луже, освобождаясь от пыли и грязи. Светофоры силятся прорвать завесу воды своими красными и зелёными сигналами, а капли отбивают унылый ритм, сводя на нет все попытки платановых листьев исполнить последний осенний танец этого апреля – аргентинское танго…

Глава 14.5
Уругвай. Монтевидео. Самый лучший день в году

Моя главная надежда относительно себя самого заключается лишь в том, что я просто надеюсь не просрать достигнутое.
Вуди Харрельсон

Странное ощущение, проснувшись утром, понять, что стал ещё на год старше. И вроде бы с виду всё как всегда, ведь ты взрослеешь каждый день, изредка вспоминая об этом, но быстро выкидывая эти мысли из головы, и только раз в году тебя почему-то усиленно пытаются вернуть к конкретной точке твоей жизни. Практически у всех людей старше семнадцати этот праздник вызывает не одни только положительные эмоции, и даже с каждым годом всё более тяготит. Поначалу мы взрослеем с удовольствием, ведь перед нами открываются новые возможности, постепенно тают надоевшие запреты. Но потом из года в год возникают новые ограничения, накапливающиеся, словно ненужный хлам на чердаке деревенского дома. И хотя большинство запретов мы ставим себе сами, будучи уверенными, что уже не так молоды, чтобы совершать разные безрассудные поступки, однако и физически наше тело с годами становится не таким адаптивным и гибким, как раньше, постепенно утрачивая свои прежние возможности.

И вот в очередной раз все попытки забыть, что ты стал ещё на год старше (а может, и старее), сводятся миром на нет. Он всеми способами стремится утвердить, что ты в Большой Игре, и даже если твои друзья не вспомнили о празднике, его ни за что не забудет потребительская машина. Всю ночь приходили смс с перечнем акций в честь дня рождения (в России в это время давно был день), приглашение бесплатно посетить кинотеатр при предъявлении паспорта, поздравления от организаций, которым ты когда-то, не подумав, оставил на бланке свои контактные данные. На электронной почте пара писем интернет-ботов. Кажется, не так уж и много для такого «знаменательного» дня. Бывают моменты, когда хочется куда-нибудь уйти, исчезнуть, побыть наедине с собой, чтобы о твоём существовании забыли хотя бы на короткое время. Но куда мне можно сбежать, если я и так в другой части света? Куда ещё деться, если ты уже исчез?

В своей обычной жизни, когда ты изо дня в день делаешь одно и то же, иногда задумываешься, как здорово было бы убежать от всего мира на край света. И эта возможность, пусть даже гипотетическая, согревает тебя на протяжении долгих лет. Ты словно заглядываешь внутрь себя, как в узкую замочную скважину в массивной деревянной двери, сквозь которую виден янтарный закат на берегу моря и чистый песок. И судорожно пытаешься почуять свежий бриз, но получаешь лишь очередную порцию спёртого воздуха офиса или квартиры.

Тебя распирает предчувствие, что стоит решиться на побег, и всё изменится – ты будешь другим, станешь лучше, чем был: более спокойным, уравновешенным, прозорливым, справедливым к себе и другим, приобретёшь невероятное количество положительных качеств. Каждый день станет для тебя прекрасным: ни минуты тревоги, отчаяния, житейских хлопот или лжи. Всё будет именно так, как ты всегда мечтал: трава – всегда зелёной, море – тёплым, а закат – ярким и сочным. Но когда ты действительно сбежал, у тебя не остаётся шанса даже на мечту, ведь ты уже использовал его. И эта пройденная граница становится твоим внутренним тупиком, из которого нет ни одной лазейки. В нём уже нет манящей причудливости судьбы и тайного желания всё бросить. И мы в очередной раз стоим на перепутье, как день или год назад, и нужно раз и навсегда решить, оставишь ли ты прошлое, выбрав взамен этот шанс, или же будешь лелеять его всю жизнь, удовлетворившись тем, что он просто есть.

Я завариваю себе ещё одну порцию чёрного чая, смотрю, как ферментированные листья расправляются в кипятке, окрашивая прозрачную воду золотисто-рыжими разводами. Вдыхаю чайный аромат и замираю, прислушиваясь к самому себе. Как сложно признать, что человеку страшнее всего остаться наедине с собой, боясь услышать ответы внутреннего «я» на давно мучающие вопросы. И я имею в виду не просто одиночество, которого в мире очень много, а страх мысленного диалога с самим собой. Мы стараемся заглушить его любыми доступными способами: болтаем с друзьями, звоним по телефону, включаем телевизор или компьютер, врубаем музыку или напеваем сами, лишь бы не слышать самих себя. И эта боязнь, растущая с годами, требует всё новых сил для сопротивления, когда следует, напротив, выслушать, что твердит внутренний голос, отбросить предрассудки и ложные желания и открыться для общения с самим собой. Мы же всё сильнее заполняем разрастающуюся пустоту шумом, забрасывая эту чёрную дыру внутри себя бессмысленной однообразной информацией и убивая тем самым всё своё свободное время. А ведь, стараясь поглотить как можно больше из окружающего мира, мы просто боимся услышать от себя, чего же на самом деле хотим от жизни…

Терпкий вкус и нежный аромат будоражат мои чувства, белые стены растворяются, словно их окропили плавиковой кислотой, ветер сушит мою кожу, стегая её дробью мелкого белого песка, и заполняет им всё вокруг, на берег накатывает волна, затем другая, третья, они шипят и тают сливочной пеной в тёплых кварцевых крупинках. Свет потихоньку утекает через невидимое решето, оставляя на небе алые разводы заката. Я сижу на берегу совсем один. Я хочу услышать себя. Я готов.

Огромный современный паром рассекает залив Ла-Плата, держа путь к небольшому уругвайскому городу на противоположном берегу – Колония-дель-Сакраменто (Colonia del Sacramento). Его тело настолько огромно, что на борту совершенно не чувствуется качки, и кажется, что ты не плывёшь по волнам, а целый час ждёшь в общем зале, пока пригласят на какую-то важную встречу. Несколько кафе, двухэтажный холл, «Duty Free» и отдельные залы для первого класса и VIP-персон. Все палубы покрыты голубым ковролином, на котором, несмотря на большой пассажиропоток, не видно потёртостей или дефектов. Всё чисто и аккуратно. Выхода наружу нет, и наблюдать за передвижением парома можно лишь через широкие иллюминаторы, доступ к которым есть только у тех счастливчиков, которые заняли посадочные места самыми первыми. Кресла не пронумерованы.

Вода в заливе мутная и не привлекает особого внимания. Говорят, из-за большого притока речной воды уровень соли здесь в два раза ниже, чем её среднее количество в Атлантике. Водная граница между государствами осталась позади. Я откупорил бутылку «Courvoisier V.S.O.P.», сделал небольшой глоток и сказал сам себе: «С днём рождения, друг!»

Старинный город Колония-дель-Сакраменто был основан ещё португальцами: тогда его цель была наладить регулярную контрабанду товара в важный портовый центр Испанской империи – Буэнос-Айрес. Позже на протяжении ста пятидесяти лет за него велись войны между Португалией и Испанией, а затем – между Бразилией и Аргентиной, пока в 1828 году Уругвай не был объявлен независимым государством. Сейчас от старых городских укреплений уцелели лишь фрагменты стен, ворота и фундаменты некоторых зданий. В Бразильскую войну город сильно пострадал от ожесточённых боевых действий, разразившихся под его стенами. В местной церкви был устроен пороховой склад, в который однажды ночью попала молния, отчего две трети здания обратились в груду бесформенных камней, разбросанных по близлежащей территории.

Сегодня приятно пройтись по улочкам исторического центра, заросшим травой и невысокими деревьями. Старая, основательная кладка стен зданий, мощёные мостовые, защитные валы дают возможность мысленно перенестись в те времена, когда канонада десятков пушек была частым спутником наступающего рассвета. Когда всполохи солнца сопровождались вспышками огня, а оборонительные укрепления, защищающие от неприятельского флота, тонули в чёрном дыму. Времена, когда сабля и кортик были оружием, а не украшением, а доблесть и честь были не образными выражениями, а жизненным кредо множества людей.

Тихие маленькие скверы, засаженные платанами, покрыт ковром из жёлтых листьев, лишь кое-где собранных в мягкий пушистый ворох осеннего золота. Солнце, не скупясь, согревает прохожих яркими лучами, любуясь собой в отражениях на крышах раритетных мерседесов и фольксвагенов. Короткие деревянные пирсы аккуратно заходят в воду, словно боясь промокнуть. Небольшие лодки и яхты спокойно ждут своих хозяев на водной глади.

На развалинах старой церкви водружён маяк, с балкона которого весь город виден, как на ладони. Сверху он кажется ещё больше утопающим в зелени: густые веера прибрежных пальм, широкие кроны деревьев, осыпанные розовыми цветами, золотые макушки высоких платанов и море травы, стремящейся отвоевать у камня как можно больше места. Вдоль берега идут тонкие полосы волнорезов, за ними – пристань для паромов и небольшие доки. А дальше – сплошной изумруд деревьев и полей.

Только под вечер автобус доставил нас в столицу Уругвая. Огни большого города наперебой бились в стёкла проезжающего транспорта. Плотный поток людей заполнял столичные улицы. Обрывки фраз смешивались с гудками сирен и фоном общего шума. Город сменял офисные костюмы на более демократичную одежду. Мы прошли по Авениде 18-го Июля (Av. 18 de Julio) до Площади Независимости (Plaza Independencia), где, освещённый ночными огнями, красовался Паласио Сальво (Palacio Salvo) – брат-близнец здания в Буэнос-Айресе.

Площадь выглядела чистой и опрятной, но ничто на ней не привлекало особого внимания, за исключением памятника-мавзолея Хосе Артигасу, возвышавшегося на фоне убогой многоэтажки, похожей на советское конструкторское бюро. Эта статуя воздвигнута в честь человека, долгое время считавшегося разбойником и варваром, теперь же ставшего в глазах народа отцом-основателем уругвайской нации. В память о нём по всей территории страны установлены десятки памятников. Слева примостился ничем не примечательный дворец Эстевес (Palacio Estevez), который с 1890 года является бессменной резиденцией президентов страны. Вдали, у самого края площади, видны каменные ворота, совершенно не вписывающиеся в общий ансамбль – фактически единственное, что осталось от укреплений старого города, срытого в 1829 году.

Сегодня Монтевидео – один из самых безопасных городов Южной Америки, а его европейский облик надёжно замаскировал собой фундамент иберийской колонии. Немудрено, что за его величием и очарованием трудно разглядеть признаки латиноамериканской культуры, ведь его антураж – дело рук многочисленной плеяды выдающихся итальянских архитекторов, среди которых Карло Дзуччи, Марио Паланти, Витторио Меано и Гаэтано Моретти. Они кардинально преобразили город, за столетия сделав его неотличимым от столиц западноевропейских государств.

Изначально плодородные пойменные земли сотен рек пампы были густо населены индейцами чарруа, однако уже к концу девятнадцатого века девяносто процентов населения составляли европейские колонисты, и большой приток испанских и итальянских мигрантов всё время увеличивал этот показатель. В 1831 году в местечке Бока-дель-Тигре (Boca del Tigre) у реки Сальсипуэдес (Salsa Puedes) правительство договорилось о мирной встрече с касиками чарруа – вождями укрывшихся в лесах племён, посулив им работу и права, но это оказалось лишь вероломным ходом президента Хосе Фруктуосо Риверы. По сигналу горнистов правительственные войска перебили спешившихся воинов – так погибли последние представители некогда многочисленных племён, настоящих хозяев Восточного Берега.

Сегодня в Монтевидео проживает половина всех граждан страны, а прирост населения в Уругвае практически отсутствует, что ставит страну перед такой же проблемой, как и у европейских государств. В столице сконцентрировано три четверти всего производства, торговых и транспортных компаний, и этот моноцентризм мешает нормальному развитию периферии, отчего огромное количество плодородных земель томится под паром, а люди стремятся переехать в столицу, где намного проще найти высокооплачиваемую работу. Столица Уругвая является городом-побратимом Санкт-Петербурга; на улицах респектабельного города до сих пор встречаются «Жигули», а в некоторых парках стоят бюсты Льва Толстого и Юрия Гагарина, подаренные городу Зурабом Церетели.

С самого начала своей истории Восточный Берег находился между молотом и наковальней; непрестанная борьба – сначала Испании с Португалией, а потом Аргентины с Бразилией – ставили самоопределение народа в зависимость от того, кто одержит победу в споре за полезные территории. Правительства сменяли друг друга при поддержке враждующих соседей, и какое-то время бразды правления были даже в руках Великобритании. Монтевидео не раз был осаждён и менял знамя на своём штандарте, пока в 1828 году не стал, наконец, столицей независимой Восточной Республики Уругвай, водрузив на своей главной крепости Форталеса-дель-Серро (Fortaleza del Cerro) полосатый бело-синий флаг. Однако даже после этого он почти пятьдесят лет служил марионеткой для более крупных и сильных соседей. Оказавшись втянутым в войну Тройственного Альянса с Парагваем, страна потеряла несколько тысяч воинов и осталась с дефицитным бюджетом. Половину территории Парагвая разделили между собой победители, Уругваю же не досталось ничего. В конце девятнадцатого века наступил период стабильности и развития, но затем череда диктаторских режимов обескровила страну, приведя её к экономическому краху. Лишь после 1984 года, с приходом к власти умеренного либерала Хулио Сангинетти, Уругвай начал постепенно восстанавливаться, со временем образовав одну из самых устойчивых экономик Латинской Америки. Его банковский сектор занимает на редкость надёжную и стабильную позицию во всём мире. И сегодня немало североамериканских и европейских пенсионеров приезжают в эту страну, чтобы провести старость в тихой сельской местности или на побережье океана, в хорошем климате и при умеренной ценовой политике.

Старый Город окружён полукольцом широкой набережной, которая является важной городской артерией. За лентой автомобильной дороги – множество доков, портовых причалов и волнорезов, уходящих глубоко в море. Работы по погрузке и выгрузке судов не стихают ни на минуту. Улицы в этой исторической части довольно просторны, но толпа людей, наводняющая их днём и вечером, не оставляет шансов на уединение, и только удаляясь к Пьедрас (Piedras) или Серрито (Cerrito), можно услышать тишину и ощутить свободу. Пешеходная улица Саранди (Sarandi) предоставляет богатый выбор кафе и ресторанов, но тем, кто хочет попробовать действительно хорошего мяса (а уругвайцы готовят его ничуть не хуже аргентинцев), стоит пройти на рынок Меркадо-дель-Пуэрто (Mercado del Puerto).

Именно здесь, в несравненной обстановке полумрака, кованого чугуна и вокзальных часов, среди множества лотков с углями на решётках готовятся говядина, баранина, рыба и моллюски. Головокружительные запахи сочащегося жиром и шипящего мяса разносятся по округе, приманивая людей к мангалам, как сладкий нектар – насекомых. Приготовленное на решётке мясо «парилья» так же, как и «чураско» на вертеле, обваливают в перце и соли, больше ничего к этому не добавляя, кроме языков открытого огня. Впрочем, и он должен быть весьма умеренным, а решетка под наклоном – находиться довольно высоко, чтобы мясо дольше томилось, не теряя сочности и нежности. Бесподобный вкус при простейшем рецепте приготовления может получиться только из мяса животных, выращенных на лугах Аргентины, Уругвая и Бразилии. Уругвайцы будто владеют каким-то особым секретом – и его обезоруживающая простота и открытость не дают ни единого шанса воплотить что-то подобное в других условиях. Даже те дорогие аргентинские ресторации, что в последнее время набирают сумасшедшую популярность в Москве и других крупных городах России, не могут подарить сказочного удовольствия от поедания порции мяса в самом простом заведении Аргентины или Уругвая.

Огромные аппетитные куски то и дело переворачиваются, выкладываются на тарелки и отбывают к посетителям. Почти все столики на первом и втором этажах заняты гостями. Мы выбрали не самое оживлённое кафе, так как, несмотря на слово «рынок», цены здесь не уступают хорошим ресторанам в центре города. Как только это место стало популярным среди туристов, ценовая политика здесь потеряла гибкость. Но жители города всё равно приходят в Меркадо-дель-Пуэрто, уже не представляя свой досуг без европейского шарма, восхитительной уругвайской еды, бокала красного вина или «medio y medio», в котором сухое белое вино смешивается со сладкими игристыми сортами.

Здание рынка, больше похожее на вокзал викторианский эпохи, было построено 1868 году под руководством английского инженера-металлурга Месуреса и французского конструктора Эухенио Пенота. В то время сталь была ещё новаторским строительным материалом даже для Европы, не говоря уже о Южной Америке. Но после проведения Всемирной выставки в Париже она завоевала отличные позиции благодаря амбициозному проекту Эйфелевой башни Мориса Кёхлена и Эмиля Нугье.

Поначалу рынок был универсальным, постепенно он превратился в продуктовый, а затем практически всё внутреннее пространство и вовсе заняли небольшие кафе с едой, оставив совсем немного места для лотков со свежими овощами, морепродуктами и мясом. Большое сходство с вокзалом породило легенды, что это здание было не чем иным, как железнодорожной станцией, переделанной под рынок. Построенные конструкции не удалось использовать по назначению, и находчивые уругвайцы переоборудовали огромное пространство в портовый рынок, ставший затем одним большим рестораном.

Бумажные скатерти, прикреплённые к поверхности стола зажимами, задорно топорщили уголки под порывами налетающего ветра. Треугольники салфеток ходили ходуном, словно исполняя фортепианное глиссандо. Нам подали широкие тарелки с сочными кусками свежеприготовленного мяса, и мы на пятнадцать минут ушли в мир потрясающих вкусовых оттенков уругвайской еды, потеряв интерес к суете и скованности, царящим вокруг.

Монтевидео стоит на равнине, отчего доминирующая высота города – холм, одноименный с фортом Форталеза-дель-Серро – видна с любого высокого здания города и с побережья океана вплоть до Пунта-Карретас (Punta Carretas), за которым лежит Плайя-де-лос-Поситос (Playa de los Pocitos), а дальше начинается чистый двадцатикилометровый городской пляж. Но самый лучший обзор города открывается с двадцать шестого этажа башни «Антел» – главного сотового оператора Уругвая. Комплекс зданий, включая небоскрёб, был завершён в 2002 году и стал самым высоким объектом Уругвая. Вход на обзорную площадку бесплатный – нужно только посетить лобби телекоммуникационного центра в отведённое для этого время.

Панорамный лифт мягко поднял нас на гостевой этаж. Сплошное остекление фасада позволяло созерцать виды города на 360 градусов. Большие площади этажа были абсолютно пустыми, и в данный момент, кроме нас двоих и нашего провожатого, в помещении никого не было. У одной из стенок расположился небольшой макет здания, а в центре – несколько закутков с инвентарём, заваленные какими-то плакатами и стендами. Мы бродили по пространству зала, любуясь городом, осматривали панорамные фотографии мегаполиса десятилетней давности и сравнивали их с нынешней планировкой. Всё это заняло у нас не более получаса, и вскоре мы вновь шагали по широким проспектам столицы.

Монтевидео впечатлил меня своей чистотой и дружелюбием. Расслабленные люди, потягивающие мате из калабас, перемежались с офисными работниками, старые раритетные авто – с новым общественным транспортом и частными автомобилями. Однако удивительно, что клерки никуда не спешат, а шатающиеся без дела люди выглядят так, будто уже всего в жизни достигли и теперь просто ей наслаждаются. Антикварные машины придавали ещё больше шарма городу, застрявшему в веке барокко и эклектики, а современность напоминала о том, какой сейчас век и как далеко шагнул прогресс. Уругвай оказался самым стабильным государством во всей Латинской Америке: здесь, на побережье южного континента, благодаря большому наплыву европейцев появилась земля обетованная для многих людей, уставших от жизни в душных городах Старого Света и США. Эти люди словно организовали огромный единый пансион с чистым морским воздухом, приятным климатом и сельской романтикой, вдохновившись рекламным роликом о безоблачном будущем и абсолютном достатке, в котором нам всем когда-нибудь обязательно доведётся жить.

Глава 14.6
Патагония. Шаг в вечность

Уважающий себя и мужественный народ обязан подавить – и чем раньше, тем лучше, – принуждением или силой горстку дикарей, уничтожающих наше имущество, и предотвратить подобное в дальнейшем путём окончательной оккупации именем закона, прогресса и нашей безопасности богатейших и плодороднейших земель Республики.
Хулио Аргентино Рока

Фруктовые деревья в парадных зелёных мундирах выстроились ровными рядами по обе стороны дороги. Редкие фермеры на пикапах сворачивали с трассы, углубляясь в посёлки частных имений – эстансий. Плоский горизонт утратил за лёгкой дымкой чёткость линий и фигур.

До 1870-х годов граница цивилизованного мира проходила около дельты реки Рио-Негро и на пятьсот километров севернее в среднем и верхнем течении. Здесь, у самого устья, на широте 41°, находилась небольшая колония (в северном полушарии на такой же широте расположен город Тбилиси). За полноводной рекой начинался мир непокорённых индейцев. Сегодня благодатные почвы поймы засажены плодовыми деревьями, и более половины аргентинских яблок и груш произрастают именно здесь. Широкие прямые дороги, нежные пейзажи, уютные небольшие городки придают неповторимый колорит этому региону вплоть до самой границы с Патагонией, откуда начинаются бескрайние поля ковыля. Сегодня вряд ли даже кто-то из местных жителей вспомнит о тех племенах, которые на протяжении многих веков занимали территорию, простирающуюся на две тысячи километров на юг, и о жестокой войне, развязанной испанскими колонизаторами в шестнадцатом веке и продолженной Хулио Аргентино Рока, в степной зоне.

Словом «Патагония» изначально назвали континент, населённый людьми племён пуэльче и теуэльче, которых Магеллан встретил в своём кругосветном плавании, и это означало «земля большеногих». Их рост в 180 сантиметров для низкорослых испанцев и португальцев того времени казался просто гигантским. В книге Джона Байрона восемнадцатого века упоминается человек ростом 240 сантиметров, а в других источниках встречаются и ещё более неправдоподобные описания людей. В действительности индейцы обматывали свои ноги шкурами, и это служило им обувью, поэтому на берегах океана они оставляли довольно широкие следы. Пуэльче и Теуэльче к моменту освоения Патагонии были почти полностью ассимилированы другим племенем – мапуче, а тех, в свою очередь, теснили со своих исконных земель чилийцы.

Индейцев, населявших территорию Ла-Платы, трагическая участь постигла намного раньше, чем племена Патагонии. Народ гуарани, живший в дельте рек Уругвай и Парану и упорно противостоявший кочевникам юга, а также керанди, обитавшие в районе современного Буэнос-Айреса, были уничтожены первыми – их загнали в глубокие джунгли, не представлявшие на тот момент особой экономической ценности для европейцев. В поисках мифического города Эльдорадо европейцы продвигались всё глубже по течению рек, подавляя всякое сопротивление коренных жителей. В глубине материка был основан Асунсьон, а намного позже на побережье – Буэнос-Айрес.

Получив независимость, но имея неразрешимые внутренние конфликты, бывшее королевство Ла-Плата распалось на три государства. Поток мигрантов из Европы требовал новых земель для заселения, и с каждым годом цивилизация продвигалась всё дальше вглубь исконных территорий, населённых гарруа, хэт, пуэльче и теуэльче. Они, конечно, давали отпор, но ни одно их сопротивление не было организованным: каждая община билась лишь за свой клочок земли и немногочисленных представителей своего племени. Мапуче под натиском чилийского правительства, имевшего свои планы на освоение Патагонии, совершали набеги на поселенцев и угоняли их скот. Чили ещё в 1845 году основало в Магеллановом проливе город Пунто-Аренас, ставший плацдармом для колонизации необозримых южных степей. В конце шестидесятых годов девятнадцатого века новый военный министр Аргентины – Хулио Аргентино Рока – провозглашает новую политику, отличную от той, что велась его предшественниками. Своей целью он ставит не просто колонизировать земли, а физически истребить непокорное местное население, в корне уничтожив любое сопротивление. Военная кампания называлась «Завоевание Пустыни». В 1878 году войска уже освободили земли вплоть до Рио-Негро, а в 1884 состоялась последняя битва у реки Чубут (Chubut), знаменовавшая освоение аргентинским правительством всей Патагонии. За четыре года до этого генерал Рока стал национальным героем и взял в свои руки государственную власть.

На бескрайних просторах центральной Аргентины мы не встретили ни одного коренного индейца. Недаром эту страну называют кусочком Европы в Новом Свете. Здешние менеджеры, фермеры, продавцы и политики выглядят европейцами или людьми смешанных кровей, а изредка попадающиеся индейцы в национальной одежде оказываются приезжими, прибывшими в страну лишь для временных заработков. Не осталось ни одного потомка патагонцев, живших на этих землях раньше, словно их просто вычеркнули из длинной череды событий становления молодого аргентинского государства как чуждый, маргинальный класс недочеловеков.

Вот как описывает Чарльз Дарвин события 30-х годов ещё до полномасштабной военной кампании по истреблению патагонцев: «Солдаты были почти все конные, и мне кажется, что никогда ещё до сих пор не существовало армии столь мерзкой и разбойничьей. Большая часть солдат была какой-то смешанной породы – смесь негритянской, индейской и испанской крови». Саму военную операцию он изображает так: «Туда послали двести солдат; индейцев обнаружили прежде всего по облаку пыли, поднятому их лошадьми: они как раз куда-то переезжали. Местность, гористая и дикая, лежала, должно быть, в глубине страны, потому что были видны Кордильеры. Индейцев – мужчин, женщин и детей – было около 110 человек, и почти все они были захвачены или убиты, потому что солдаты рубят всех без разбора. Теперь на индейцев нагнали такого страха, что они уже не оказывают дружного сопротивления, а каждый спасается сам, не заботясь ни о жене, ни о детях… Мрачная картина; но куда более ужасен следующий несомненный факт: всех женщин на вид старше двадцати лет испанцы хладнокровно уничтожают! На мое восклицание, что это крайне бесчеловечно, он (солдат) ответил: «Но что ж делать? Ведь они так плодятся!» Здесь все твёрдо убеждены, что это самая справедливая война, потому что она ведётся против варваров. Кто в наше время поверит, что такие зверства могут совершаться в цивилизованной христианской стране?»

В те времена в Патагонии солдаты получали вознаграждение за отрезанные половые органы индейцев. В самом начале романа «Хозяева земли» Давида Виньяса приведена сцена охоты на индейцев: «Убивать всё равно что насиловать. Что-то приятное. Ему нравилось: нужно было бежать, можно было кричать, вспотеешь, проголодаешься… Выстрелы звучали все реже. Наверняка где-то здесь лежат трупы удавленных индейцев с тёмными пятнами между ляжками…» Всё это, безусловно, было более «гуманно» в сравнении со снятием скальпов по обычаям дохристианской Европы и североамериканских индейцев. И, разумеется, не расценивалось церковью как акт варварства или вандализма.

Для европейских хозяев Америки индейцы были выродками и скотом. А значит, с ними можно было поступать, как с безмозглыми животными, посягавшими на собственность колонизаторов. Они молились своим богам и слушали голоса – значит, были нечестивцами. Они жили в гармонии с природой и окружающим миром – значит, имели примитивное мышление и не понимали, что «природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Они ели и спали, когда им вздумается – а значит, подобно животным, не могли контролировать свои желания и потребности. Они ходили голыми или надевали шкуры животных – значит, в их крови надёжно укрепились повадки дикарей. Они слишком часто мылись – значит, были настоящими еретиками, такими же, как проповедники ислама. Они не знали частной собственности и не пытались из всего извлекать выгоду – значит, жили, словно стая обезьян, а не человеческое общество.

Колонизация земель Патагонии и благоприятный расклад на мировом рынке позволили латифундиям достигнуть расцвета, а Аргентине – занять лидирующие позиции по экспорту пшеницы и продукции животноводства, уступая лишь фермерам из США и Российской Империи. Существовавшие веками родоплеменные отношения, память предков, культура охотников и собирателей Патагонии были уничтожены вместе с её носителями, после того как коренные земледельцы Ла-Платы в начале шестнадцатого века пали от мечей Педро де Мендосы и Хуана де Гарайа, чтобы освободить дорогу цивилизации и культуре христианского мира. Прогресс теперь мог идти по миру своей широкой поступью, не встречая препятствий на пути.

Глава 14.7
Гаучо. Покорители и покорённые. История вольных пастухов

Можно быть грустным. Или злым. Или раздавленным. Или безумным. И каждый раз можно найти для себя оправдание. Но нельзя быть скучным. Потому что для тех, кто скучен, не существует никаких оправданий.
Вигго Мортенсен

История Аргентины неразрывно связана с легендарными гаучо – бродягами по жизни. Их название происходит от слова «huachu», которое в переводе с языка индейцев кечуа означает «бродячий» или «сирота». И это слово полностью соответствует их образу жизни, ставшему философией для тысяч людей. Первые гаучо появились на рубеже 16-го и 17-го веков. Они были метисами – детьми от межнациональных связей испанцев и индейцев. Из-за «нечистой» крови их не принимали ни в европейском обществе, ни в племенах коренных жителей. Они были обречены скитаться по бескрайним степям пампы, занимавшей всю центральную часть страны. Обширные земли, ещё мало освоенные испанской короной, но вполне пригодные для животноводства, стали их домом.

Сначала они промышляли контрабандой, развитию которой способствовал жёсткий запрет на торговлю между вице-королевствами и генерал-капитанствами обширных колониальных территорий. Испанская империя намеренно сократила возможность экономических контактов, чтобы все сырьевые ресурсы проходили через портовые города Европы, а те мануфактурные товары, которые ввозили в колонии, строго контролировались Советом по делам Индий. Не гнушались гаучо также воровством и перепродажей скота, но позже стали наниматься в пастухи на скотоводческие фермы набирающих силу латифундистов. Никто не мог лучше них держаться в седле, управляться со скотом и ориентироваться в однообразных просторах пампы. Постоянные стычки с индейцами научили их хорошо обращаться с оружием, поэтому их часто нанимали в отряды по усмирению индейских племён, противостоявших европейской колонизации. Наибольшими ценностями гаучо считали храбрость, верность и гостеприимство.

В записках «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле "Бигль"» Чарльз Дарвин так описал свою первую встречу с вольными пастухами: «В независимой жизни гаучо есть возвышенная прелесть – в любое мгновение можешь осадить коня и сказать: «Здесь мы проведём ночь». Мёртвая тишина равнины, сторожевые собаки, группа похожих на цыган гаучо, устроивших себе постели вокруг костра, – всё это прочно запечатлелось в моей памяти, и я никогда не забуду картины этой первой ночи». И хотя уже в девятнадцатом веке на просторах Аргентины практически не осталось гаучо, популярность их образа только возросла. Это связывают с самоопределением молодой страны, с так называемым движением «argentinidad». Национализм был присущ всем государствам, входившим прежде в состав Испанской империи, и каждое из них искало в своей истории собственные корни.

По представлениям обывателей, гаучо – южноамериканский ковбой в сапогах из мягкой кожи, в овечьем пончо, с широкополой шляпой, с шёлковым платком и лассо. Все детали гардероба выполнены из хорошего материала и отделаны серебряными украшениями. Но всё было не совсем так. Первоначально гаучо были обычными бродягами и одевались крайне бедно. Вместо сапог они носили «botas de potro» – обувь с открытым носком, сделанную из кожи задней голени лошади, а тёмные сапоги со шпорами появились значительно позже. Стремена «estribo» поначалу были обычными лямками для упора ступни, позднее они стали деревянными, с глухим носком и зачастую витиеватым рисунком на поверхности. Длинные брюки подвязывались тканым поясом «faja», который впоследствии приобрёл множество деталей и стал отличительной чертой почти каждого гаучо. К поясу был прикреплён кинжал, а также нож для разделки туш, болеадоры и другие необходимые атрибуты. Поверх брюк или шаровар прилаживался кусок ткани, «chiripa» – его пропускали между ног и определённым образом прикрепляли к поясу. На светлую холщовую рубаху они надевали пончо или жакет «corralera», а на шею повязывали республиканским узлом платок «рañuelo». Некоторые гаучо называли его «sereno» – он являлся неотъемлемой частью одежды и служил для защиты от солнца, пыли, ветра и москитов. Голову венчало сомбреро со средними полями – его подвязывали тесёмкой «barbacho», чтобы не потерять во время работы – или берет «boina». Гаучо были сродни авантюристам или искателям приключений. Оседлый образ жизни тяготил их, и они стремились к свободе и перемещениям.

В Монтевидео мне удалось посетить музей гаучо, где в нескольких залах выставлены вещи, принадлежавшие свободным пастухам. Среди экспонатов есть искусно сделанные стремена, инкрустированные кинжалы, резные болеадоры (орудие, напоминающее связку шаров на кожаных ремнях, с помощью которого можно ловить как диких зверей, так и домашних животных, так как оно эффективно помогает стреножить любое копытное). За стёклами витрин блестят шпоры, пояса, заколки для шейных платков. Абсолютно всё сделано из кожи и серебра. Но все эти произведения искусства могли принадлежать только тем гаучо, которые стали землевладельцами, отказавшись от былой свободы, тем, кто носил имя гаучо, но утратил их дух.

Несмотря на то, что свободные пастухи предпочитали одиночество и, как правило, не вмешивались в политику, некоторые гаучо отличились в годы борьбы за независимость, став со временем предприимчивыми держателями ранчо или народными лидерами – каудильо. Но как только во главе государства вставал какой-нибудь харизматичный лидер (часто из их же среды), он начинал со стремления подавить вольный дух гаучо и сделать свободолюбивых людей батраками. Особенно плохо дела пошли после того, как с развитием методов выделки кожи и мясозаготовки в несколько раз увеличился экспорт продукции животноводческих хозяйств в Европу, Бразилию и колонии Карибского бассейна. Цены на внутреннем рынке выросли вслед за увеличением вывоза продукции. А большое поголовье скота, разгуливавшее прежде на свободе, взяли под строгий контроль.

«Раньше гаучо могли свободно охотиться за бычками на просторах пампы, где ещё не было проволочных оград; по давно принятому обычаю они съедали только филейную часть, выбрасывая всё остальное; и единственное, что от них требовалось, – вручить хозяину шкуру убитого быка. Теперь всё переменилось. Реорганизация хозяйства повлекла за собой новое закабаление вольнолюбивых гаучо: декрет 1815 года устанавливал, что всякий сельский житель, не имеющий собственности, должен прислуживать. Слуга получал особый билет и раз в 3 месяца должен был отмечать его у хозяина. Если гаучо не хотел быть слугой, он считался бродягой, а бродяг насильно забирали в пограничные батальоны». Так получилось, что люди, ценившие свободу больше жизни, оказались на распутье: выбрать работу на хозяйских ранчо или борьбу до последнего вздоха. И чаще они склонялись к последнему. Хулио Альварес писал: «Отважный креол, смело жертвовавший собой в сражениях за независимость Родины, отныне превращался в парию, жалкого пеона или гарнизонного служаку. Правда, у него оставался и ещё один путь: взять в руки копьё и уйти в отряд повстанцев-монтонерос. Благодаря этому суровому гаучо, лишённому всего, кроме славы и отваги, стали возможными те кавалерийские атаки, которыми повстанцы вновь и вновь бросали вызов хорошо вооружённым регулярным войскам Буэнос-Айреса».

В 10-х годах девятнадцатого века, сразу после оккупации Испании Наполеоном I, Латинскую Америку захлестнула волна революций. Затронула борьба за независимость и Аргентину. С самого начала Буэнос-Айрес, помня своё привилегированное положение под властью испанской короны, не хотел для новой страны федеративного устройства, а ратовал за унитарную форму государственного правления. После того как Буэнос-Айрес, предав Уругвай, заключил мирное соглашение с правительством роялистов, поддерживающим испанскую корону, и позволил португальским войскам оккупировать Монтевидео, полковник Хосе Хервасио Артигас счёл это изменой и порвал с прежними союзниками, не подчинившись приказу. Его поддержало большинство сторонников, в том числе и гаучо, сыгравшие важную роль в становлении независимости Уругвая. Вслед за Артигасом в Восточную провинцию отправилось множество людей – это перемещение назвали «Уругвайский исход». Такая поддержка позволила полковнику взять Монтевидео, а затем на несколько лет установить Федеральную лигу, в состав которой, кроме Уругвая, вошли и несколько провинций Аргентины. Однако, спустя некоторое время, его союзники, подписав договоры с Буэнос-Айресом, вышли из состава конфедерации, это было поражением Артигаса – он остался один и вынужден был перебраться в Парагвай, где умер в нищете. Восточную провинцию снова оккупировали португальцы, установив там свою власть, действовавшую до 1828 года.

Пришедший к власти в Аргентине в 30-х годах Хуан Мануэль Росас был выходцем из гаучо. После ряда политических интриг и военных кампаний он стал диктатором страны и, следуя лозунгу «Федерация или смерть!», уничтожал всех оппозиционеров и поддерживающих их гаучо. Он опирался на своих соратников, но действовал деспотично и беспринципно. Грубой военной силой истреблял он любых «мятежников», кем бы они ни были: землевладельцами, крестьянами или гаучо. Во времена правления Росаса порт Буэнос-Айреса приносил в казну три четверти доходов в виде таможенных пошлин. Город стал единственным посредником между провинциями и внешним рынком, что ещё больше усугубило отсталость регионов от столицы. Некоторые из бывших гаучо, став соратниками диктатора, разбогатели, хорошо зная особенности своей страны и имея тесные кланово-родственные связи. За хорошую службу они получили в собственность большие земельные наделы и пастбища, обычно конфискованные у оппозиционеров, а затем начали нанимать на работу пеонов. Когда же они стали богатыми землевладельцами и латифундистами, свободным пастухам не осталось места в этой системе.

В 1861 году командующий армией Доминго Фаустино Сармьенто, противник политики Росаса, писал президенту Бартоломео Митре: «Не жалейте крови гаучо, кровь – единственное, что у них есть человеческого. Их кровь – удобрение, которое надо обратить на пользу страны». В 1862 году сдал позиции последний оплот борьбы с унитарным господством Буэнос-Айреса – провинция Ла-Риоха, бившаяся, наряду с Мендосой и Сан-Хуаном, за либерализацию страны и организацию федеральной системы государственного устройства. Немногим позже следующий президент Сармьенто завершил начатое дело. Гаучо перестали существовать как социальный класс, сохранив после себя лишь романтический литературный образ мужественных героев, мчащихся по бескрайним степям навстречу ветру и свободе.

В своей поэме «Гаучо Мартин Фьерро» Xoce Эрнандес описывает уготованную свободным пастухам судьбу, ставя тем самым точку в истории этого социального феномена Аргентины и Уругвая:

Зверь в норе укрыться может,
Птица прячется в гнезде,
Рыба меж камней в воде,
Только гаучо, беднягам,
Неприкаянным бродягам,
Нет пристанища нигде.

Сегодня гаучо – один из символов Аргентины, внёсший в её культурную жизнь множество нюансов. Именно благодаря им повсеместно пьют мате, едят говяжьи стейки «чураско», а в Сан-Антонио-де-Ареко проводят фестивали верховой езды. Любой сельский житель, одевшись по-ковбойски и оседлав лошадь, с удовольствием будет величать себя «гаучо». А подражание фольклору свободных пастухов не выходит из моды до сих пор. Их танцы, музыку, поэзию можно увидеть и услышать в разных городах Аргентины и Уругвая. Они популярны у себя на родине так же, как ковбои в Северной Америке, однако гаучо имеют более глубокие корни и богатое прошлое. И всё-таки теперь за этим стоит лишь память о временах, когда за стенами портовых городов восточного берега Южной Америки расстилались бескрайние степи, населённые индейскими племенами, среди которых бесстрашно скакали настоящие гаучо в поисках приключений, в поисках самих себя.

Глава 14.8
Пуэрто-Мадрин. Пропавший без вести в степях

На данном этапе жизни я больше всего люблю путешествовать. Хотя для меня это всегда было лучшим способом познать Господа.
Деннис Хоппер

Широкий пустынный пляж города своим тёмным песком касался восковой поверхности океана. Чайки, будто трассирующие пули, пробуравливали в его водах невидимые ходы, вылавливая из них замешкавшуюся рыбу. Кружева водорослей украшали подол прибрежной полосы тёмно-зелёной бахромой. Мы шли, оставляя на влажном песке едва заметные следы. И вдоль берега за нами протянулись две длинные цепочки, позволяя тихой глади воды мягко слизывать наше прошлое. Этот город, словно поэт, притихший у озера в ожидании вдохновения, лишь изредка вздыхал почти не ощутимым веянием ветра, а затем снова погружался в задумчивую негу. На протяжении многих километров песчаной косы мы не встретили ни единого человека, хотя в разгар сезона все пляжи бывают переполнены людьми. Но сейчас май – и значит, холодный воздух уже подбирается к этим хмурым берегам, чтобы перезимовать на бесконечных просторах Патагонии.

Пуэрто-Мадрин – относительно молодой город, как и любой другой населённый пункт, расположенный южнее провинции Буэнос-Айрес. Эти бескрайние степи исследовались и заселялись в последнюю очередь по сравнению с остальными землями Южной Америки, и даже приход сюда человека смог преобразить природу и окружающий ландшафт очень незначительно. Стада гуанако прыгают на тех же полях, где пасутся коровы, а на побережье рядом с гнездовьями чаек устраивают лежбища морские львы, перебивая своим рыком крик пернатых. Из-за весьма скудных осадков на многих сотнях километров не растёт ни единого дерева – лишь сухой кустарник и редкая трава кое-где прорезают огромные открытые просторы, лишь подчёркивая однообразный и скучный пейзаж. Только у рек, которые попадаются крайне редко, и в городах можно увидеть уже голые стволы лиственных деревьев. Тонкие струны дорог связывают немногочисленные города, рассекая однородные кружева бескрайних степных океанов. Здесь внезапно понимаешь, что приручить природу не так уж просто.

Несмотря на большие расстояния и равнинную местность, в Аргентине, как и в большинстве других стран Латинской Америки, не распространены железные дороги. Их сеть затрагивает лишь северную часть страны и используется большей частью для грузовых перевозок. При этом билеты на поезда в три раза дешевле автобусных, но достать их можно только задолго до поездки. Ко всему прочему, поезда ходят не каждый день. Из трёх действующих классов даже самый дорогой «Pullman» предоставляет лишь старые потёртые сиденья в обветшалом вагоне семидесятых годов с дребезжащими окнами и изношенной подвеской. В России их, скорее всего, давно уже списали бы по непригодности. Вагонов купейного или плацкартного типа здесь нет совсем.

Железнодорожный транспорт повсеместно заменён автобусным сообщением. Оно соединяет не только все города страны, но и помогает добраться в соседние страны: Чили, Боливию, Парагвай и Бразилию. Комфортабельные двухэтажные автобусы по удобству ничуть не уступают самолётам, а зачастую даже превосходят их. В распоряжении пассажиров удобные кресла с откидывающимися спинками, подножки для ступней и поддержки голеней, широкие проходы, кофе-машины, горячее питание и удобные туалеты. Также здесь есть телевизоры, чтобы коротать путь за просмотром фильмов, а салон «Cama» равноценен бизнес-классу самолёта. Перевозки на территории страны осуществляют несколько компаний, что создаёт определённую конкуренцию. Но в целом качественный сервис приводит к тому, что цены здесь выше, чем в других регионах, правда, они примерно равны российским (при полном отсутствии в последних какого-либо комфорта). Большой поток пассажиров сделал необходимостью достаточный объём транспорта и его регулярность, поэтому приобрести билет в любую точку на ближайшее время обычно не вызывает проблем.

Для русского человека железная дорога имеет гораздо большее значение, чем просто средство передвижения. Мерный стук колёс, узорный подстаканник, гранёный стакан с горячим чаем, плацкарт или купе, располагающие к задушевным беседам со случайными попутчиками, пробуждают в нашей душе тёплые воспоминания и мечты о юге либо манят авантюрой и духом путешествий. Душные ли это вагоны с тяжёлым духом алкоголя, бегущие в Анапу, или состав, покрывшийся тонкой ледяной коростой по пути в морозный Новосибирск, – для нас они такие же родные, как и деревянные избы с покосившейся изгородью, заросшие тиной чёрные торфяные пруды или статные ели под снежными шапками. Они отстукивают барабанную дробь наступлений, поют колыбельную или читают мантры. Их очень много: больших и малых, новых и видавших виды, скорых и фирменных, пригородных и дальнего следования. Русские поезда забираются в самые дальние уголки страны, доставляя надежды, впечатления, волнение и усталость после тысяч километров пути. Стальные колёса утрамбовывают бесконечные погосты, выстланные миллионами костей заключённых, военнопленных и ссыльных, лишившихся жизни на их строительстве. И каждый железнодорожный путь – победа над стихией, каждая ветка – памятник человеческому подвигу, каждый километр – чья-то трагедия и боль. Поезда стали легендой, дополняющей биографию каждого из нас.

Машина увозит нас от города на полуостров Вальдес (Valdes), расположенный несколько севернее Пуэрто-Мадрина. За богатый животный мир его включили в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. По форме эта территория похожа на секиру викинга, а с берегом её соединяет лишь узкая перемычка, при проезде по которой видны оба берега. Дуги полуострова обрамляют два залива: Нуэво и Сан-Хосе. Несмотря на огромную территорию национального парка, здесь всего лишь один населённый пункт – Пуэрто-Пирамидас (Puerto Piramidas), насчитывающий менее пяти сотен жителей. Он сохранился ещё с тех времён, когда на многочисленных озёрах добывали соль. Одно из таких озёр углублено на отметку сорок метров ниже уровня моря, и это самая низкая точка во всей Южной Америке. По периметру полуострова расставлены маяки, рядом с которыми часто располагаются исследовательские станции зоологов и орнитологов.

Выезд из Пуэрто-Мадрина охраняет огромный алюминиевый колосс компании «Aluar», построенный в 1974 году. Эта компания – единственный производитель алюминия в Аргентине, также она владеет одной из самых крупных фабрик Южной Америки. Завод стремительно развивается, постоянно обрастая всё новыми и новыми корпусами по обогащению алюминиевой руды, получению угольных электродов, выплавке алюминия. Сегодня его общая мощность составляет около 410 000 тонн алюминия в год. Уникальность этой фабрики заключается ещё в том, что рядом с ней нет ни сырьевой базы, ни источников электроэнергии, при том что производство алюминия – весьма энергозатратная отрасль промышленности. Всё сырьё здесь привозное: на завод оно прибывает по морю, поэтому совсем близко находится порт, куда причаливают сухогрузы из стран Карибского бассейна, Бразилии и Океании. От побережья к цехам тянутся гигантские ленточные транспортёры, доставляющие бокситы на обогащение и получение глинозёма. Электричество же поступает с гидроэлектростанции, расположенной в пятистах километрах западнее, на самой границе с Чили. Компания «Aluar» выкупила контрольный пакет акций ГЭС Футалеуфу ещё в конце восьмидесятых, тем самым подстраховав себя от возможных рисков, связанных с перебоями в поставках электроэнергии. Трансформаторные подстанции, автоклавы, декомпозеры, печи кальцинации, огромные электролизные ванны, административные корпуса и открытые площадки для хранения готовой продукции – всё это образует подобие огромного города, живущего своими производственными процессами на протяжении всех 24 часов без единой остановки.

Асфальтная дорога доходит только до границы охраняемой территории завода, а дальше нам предстоит трястись по неровной грунтовке вдоль побережья. С правой стороны на пустынный берег набегают волны залива; ещё не сезон, но мы пытаемся увидеть хотя бы малейшие признаки прихода китов. Эти гигантские млекопитающие приплывают сюда, чтобы в закрытой гавани произвести на свет потомство. Ступенчатая форма бухты предоставляет китам возможность подобрать удобное место для защиты и вскармливания детенышей. Но сколько мы ни вглядывались вдаль, нам не удалось увидеть ни одного фонтана или хвостового плавника. Машина свернула вглубь материка, вновь выехала на асфальтированную трассу и направилась в сторону Вальдеса.

У въезда в национальный парк расположен информационный центр с небольшим музеем, где, помимо коллекции чучел животных, обитающих на полуострове, установлен большой скелет южного гладкого кита. Длина этих млекопитающих может доходить до тринадцати метров в длину, а вес – до семидесяти тонн. И хотя по габаритам они меньше синего кита, достигающего в длину тридцати трёх метров и веса в 200 тонн, зато значительно превосходят горбатого и серого. Скелет будоражит воображение. Череп настолько огромен, что в нём поместились бы сидя полдюжины человек. Он составляет треть всей длины тела. Мощный позвоночник и короткие широкие плечевые кости позволяют киту выпрыгивать из воды практически вертикально вверх. Удивительно, но такое огромное существо питается не рыбой и не водорослями, а только простейшими организмами, съедая их до двух тонн в день.

Благодаря тому, что полуостров превратился в Национальный парк, здесь в естественной среде продолжают обитать страусы-нанду, мара (патагонский заяц), гуанако. На побережье, не опасаясь человека, отдыхают на лежбищах морские слоны и ушастые тюлени, в море охотятся касатки и ловят планктон киты. Сюда же в сезон приплывают гнездиться колонии магеллановых пингвинов. Степь, на первый взгляд кажущаяся безжизненной, начинает оживать на глазах, стоит лишь присмотреться внимательнее. От шума автомобиля прячутся в норы грызуны, над сухими стеблями ковыля в любопытстве поднимают голову гуанако, а где-то в зарослях недовольно галдят птицы. Наш шофёр, исполнявший также обязанности гида, без умолку что-то говорил. Он делился известной ему информацией о животном мире или рассказывал истории той поры своей жизни, когда он ещё работал дальнобойщиком. Этот человек был абсолютно доволен своей судьбой: воспитывал детей, возил туристов и владел небольшим домиком в тихом маленьком городке. Я в очередной раз удивился, как мало нужно человеку, чтобы радоваться жизни, и убедился, что, как говорил Будда, только наши желания делают нас несчастными, лишь перестав быть «годаса» – рабами своих желаний – мы становимся хозяевами жизни.

С левой стороны в бухте Сан-Хосе находится остров Исла-де-Лос-Пихарес (Isla de los Pijares) – прототип знаменитого рисунка к книге Экзюпери «Маленький принц», где изображен удав, проглотивший слона. Очень многое связывает автора с Аргентиной вообще и с Патагонией в частности. Он провёл здесь два года, работая сначала пилотом, а затем – управляющим на одном из аэродромов почтовой службы, занимавшейся авиаперевозками корреспонденции. В Буэнос-Айресе он познакомился со своей женой Консуэлой Сунсин. Его издатель Гастон Галлимар так описывал их отношения: «Между ними были и страсть, и нежность, и взаимное восхищение. Но я никогда раньше не видел, чтоб двое, которые так любят друг друга, были столь несчастливы в браке…» Ему приходилось совершать множество вылетов в ещё не освоенном крае, где было большой редкостью человеческое жильё и на сотни километров простирались одни безжизненные степи. В Андах потерпел аварию его друг Гийоме, и он участвовал в его поисках. После семи дней борьбы с зимней стужей Гийоме смог выбраться из плена гор, дойдя до дороги, на которой его подобрали. В его спасение почти никто не верил: «Сейчас зима. Если даже ваш товарищ и не разбился насмерть, до утра он не дожил. Ночь в горах пережить нельзя: она превращает человека в кусок льда». Но они продолжали искать…

Для Экзюпери полёты стали не просто работой, а жизненным стержнем, философией, которая глубоко сплелась с его судьбой. А Патагония оказалась тем миром, где он нашёл себя и смог постичь бесконечную тишину. Ту тишину, что может поведать нам об истинных ценностях и идеалах. Её начинаешь слышать, лишь замолчав и подчинившись воле щелчков радиоэфира. Его книга «Планета людей» начинается так: «Никогда не забуду мой первый ночной полёт – это было над Аргентиной, ночь настала тёмная, лишь мерцали, точно звезды, рассеянные по равнине редкие огоньки. В этом море тьмы каждый огонёк возвещал о чуде человеческого духа. При свете вон той лампы кто-то читает, или погружен в раздумье, или поверяет другу самое сокровенное. А здесь, быть может, кто-то пытается охватить просторы Вселенной или бьётся над вычислениями, измеряя туманность Андромеды. А там любят. Разбросаны в полях одинокие огоньки, и каждому нужна пища. Даже самым скромным – тем, что светят поэту, учителю, плотнику. Горят живые звезды, а сколько ещё там закрытых окон, сколько погасших звёзд, сколько уснувших людей… Подать бы друг другу весть. Позвать бы вас, огоньки, разбросанные в полях, – быть может, иные и отзовутся».

Через пару часов мы приезжаем к маяку Пунта-Бахос, где рассчитываем увидеть крупные колонии тюленей и морских слонов. Однако, спустившись по обозначенной тропе на обзорную площадку, мы понимаем, что наши ожидания не оправдались. Примерно в трёхстах метрах в воде плескалась пара тюленей, ещё три туши лежали на берегу за пригорком, и лишь вдалеке, в паре километров, куда посетителям ходить запрещено, устроилась колония морских львов в сотню особей. Но они были так далеко, что разглядеть их хотя бы в общих чертах можно было только в бинокль. Разочарованные, уже через четверть часа мы вернулись к машине. Однако стоило нам сесть в автомобиль, как из своей норы, укрытой в корнях кустарника, выбежал броненосец, забавно водя носом по воздуху, будто проверяя, не появилось ли поблизости что-нибудь съестное. Он то подходил ближе, то вновь забирался в своё убежище, но так и не ушёл обратно в недра, влекомый любопытством и, возможно, голодом.

Только добравшись в Пуэрто-Пирамидас, мы, наконец, смогли увидеть колонию морских слонов вблизи. Они лежали небольшими группами на высоких уступах под прикрытием скал из песчаника. Их суетливая возня сопровождалась недовольным рыком. Они копошились, переворачивались, вздымали ласты, переползали друг через друга, постоянно пытаясь устроиться поудобнее, будто им мешали незримые камни, соломинки, ворсинки и какие-то другие мелкие вещи. Они посапывали, жмурясь, тянули мордочки и забавно шлёпали себя ластами по бокам, словно проверяя, как ведёт себя внутри них съеденная рыба. Неуклюжие ластоногие словно образовали большой муравейник, но лишь кто-нибудь из них спускался к воде – и он вмиг превращался в грациозное создание, словно был виртуозом синхронного плавания.

Самцы всходят на лежбища только в брачный период, устраивая в это время кровопролитные поединки за обладание самками, сейчас же на берегу нежились лишь малыши и их мамочки, наслаждаясь сытой безмятежностью, но не забывая при этом демонстрировать соседям своё возмущение по любому поводу.

На обратном пути наш водитель решил ещё раз попытать счастья в поисках китов у берега залива Нуэво. На этот раз нам повезло. Всего в паре сотен метров от кромки воды возникли спины двух особей – мамы и малыша. Они двигались к берегу. Мы свернули с грунтовки и, уткнувшись в прибрежную сопку, выскочили из машины. Перевалив через холм, наш квартет очутился около линии океана. Головы и спины на полминуты выныривали из воды, а затем вновь скрывались в глубинах залива. Время от времени на поверхность вырывались фейерверки брызг, с шумом рассыпаясь в воздухе. На верхней части тела у южных гладких китов есть ороговевшие участки кожи. Они светлее основной окраски и образуют уникальный рисунок, по которому можно различать животных даже спустя несколько десятков лет. Эти киты также отличаются от остальных представителей семейства по V-образному фонтану, формирующемуся после выдоха, в то время как у других видов струя прямая. А их тело содержит так много китового жира, что после смерти кит не тонет, а всплывает на поверхность океана. Обитают они в Южном океане, а в местные тёплые воды приходят только ради размножения и остаются здесь на год, пока китёнок не подрастёт. Бухты Вальдеса – уникальное место, где зимой в сезон собирается до тысячи особей гладкого южного кита, превращая заливы в настоящие ясли, заполненные далеко не крошечными младенцами, вес которых может достигать полутора тонн. Спины больших и малых китов, будто голубые поплавки, колышутся на воде, и сотни фонтанов разрезают воздух, приветствуя рождение новой жизни.

Мама с детёнышем какое-то время плыли вдоль берега, а затем свернули в сторону выхода из бухты и скрылись из вида. Южные киты очень общительны и контактны, и я, стоя на берегу залива, думал, как прекрасно было бы когда-нибудь поплавать с ними рядом, проникаясь их спокойствием и неспешностью. Им некуда торопиться: они не бессмертны, но впереди у них есть как минимум век жизни, за который они не единожды обогнут земной шар в своих скитаниях по Мировому океану.

Глава 14.9
Эль Калафате. Перито-Морено. Ледяная река безвременья

Ждали рассвета – и вот наступил рассвет.
Горы – сведённый конвульсиями хребет —
выгнули позвонки в леденцовой сини.
Солнце восходит. Восходят стада на склон.
Снежная сладость сквозь пальцы течёт в бидон:
«Пей же скорее!» Протягиваю ладонь.
И называю имя.

Рудольф Абровский

Бесконечные пустынные просторы, позолоченные сухой, жёсткой, всклокоченной порослью травы, кое-где разбавленной тёмными брызгами прошлогоднего сухостоя, тянулись, сколько хватало взгляда. Плавные линии холмов огибали омертвелые луга, тая в дымке молочного тумана. Изредка на необозримых полях мелькали пятна кучерявых серо-кремовых овец, лениво жующих жёлтую солому. На пересечённой местности асфальт щетинился ломаными линиями, ныряя частыми шрамами дорожных швов за ближайшие пригорки, а в ровных долинах плавно тянулся на десятки километров, разрезая землю на ломти. Тонкие ножки прозрачных деревянных заборов выставляли жиденькие преграды вдоль асфальтовых лент, едва размечая границы между обширными территориями соседних ранчо. За сотню километров могло попасться лишь несколько одиночных домов, надёжно укрытых низкой растительностью Патагонии. Они словно сторонились людей, пестуя своё одиночество на этой необыкновенной дороге, протянувшейся на тысячи километров сквозь туман и резкий степной ветер. Часы пути растворялись в обступившем автобус холоде. Пар от дыхания десятка пассажиров мягко оседал на панорамных стёклах, увеличивая и без того сильную дымку, скрывающую пейзаж от нежданных зрителей.

За однообразием размеренной и тоскливой дороги я не заметил, как мы пересекли холм перед побережьем Лаго-Архентино (Lago Argentino) и панорама за окном в момент стала уютной и домашней. По краям дороги вознеслись пирамидальные тополя, сбросившие ещё не всю листву, красные курчавые макушки клёнов, обступившие аллею, и массивные вязы, стесняющиеся своей наготы. Многочисленные французские шале, альпийские бревенчатые домики и небольшие виллы на манер западноевропейских равнодушно смотрели из рассеивающегося тумана. Набережная, еле видимая за домами, тонула в холодной воде осеннего озера. Паутина узких улиц расходилась от шоссе к частным дворикам.

Город был захвачен полуденной хандрой и безмятежностью. Магазины и рестораны закрылись на дневную сиесту, а редкие прохожие, только показавшись на тротуаре, сразу же исчезали, будто привидения, промелькнувшие в заброшенном замке. Наш автобус петлял по улицам среди обломков стен и витрин, едва угадываемых в запотевших окнах, и пробирался к центру города, двигаясь к своей, только ему известной цели маршрута. Серые холмы в первой снежной пороше изредка вскидывали головы, с любопытством поглядывая на город, и тотчас же, словно сконфуженные своим секундным желанием, исчезали в белёсой мгле.

Коснувшись колёсами остекленевших луж, автобус остановился у серого, разбитого параличом борта терминала. Влажный, изнемогший от простуды воздух с непривычки сбил дыхание, углубляясь в каждую клеточку организма с твёрдым намерением поселиться там надолго. Но мощный, настойчивый жар газовых калориферов автобусной станции быстро сломил начавшего закреплять свои позиции соперника. Короткий коридор, уходящий в обе стороны от центрального входа, притягивал взгляд рекламой транспортных компаний. Но главное, что в центре, где, казалось, должно было биться сердце всего терминала, находился информационный центр, который радушно поделился с нами сведениями о городе и о том, какие достопримечательности можно посмотреть в его окрестностях.

Уже через полчаса я сидел на кухне небольшого хостела, попивая мате из калабасы, предусмотрительно купленной в Монтевидео, и не забыв при этом угостить поселившихся по соседству аргентинцев. День клонился к закату, так и не успев набрать полную силу, точь-в-точь как наши сутки в ноябре. Вместе с красным солнцем отправились спать и мы, утомлённые без малого двадцатишестичасовой поездкой на автобусах из Пуэрто-Мадрина.

Мрак с привкусом холодной осенней мороси зажимал город в тиски, когда мы покинули согретый голубым пламенем дом, направляясь к станции. Ночной воздух свирепо впивался в открытые участки тела, пытаясь, словно вампир, выпить из нас остатки накопленного за время сна тепла. Мы спешили к терминалу, постоянно ускоряя шаг и мечтая опять млеть в сонных потоках исходящего от обогревателей тёплого воздуха. Закутавшись в зимние непромокаемые куртки, около кассы толпились французы, шумно о чём-то беседуя, хотя казалось, что их ещё сонные, затуманенные глаза не вполне осознавали, куда попало тело.

Касса выбранной нами накануне компании оказалась закрытой, и нам пришлось приобрести билет на автобус у её конкурента – он стоил дороже, но давал нам возможность выехать в ближайшие минуты. Мы едва успели занять места – и уже через пару минут, впустив ещё одну припоздавшую туристку, автобус плавно тронулся, держа путь в сторону ледника. Город безмятежно спал, даже ещё не пытаясь избавиться от урывков утренних сновидений, поэтому наши передвижения ни у кого не вызывали ни укора, ни любопытства, ни даже равнодушия. Острые кровли вонзались в чугунный сумеречный воздух, фонари жмурились под хмурым взглядом южных свинцовых туч, а озеро укрылось лёгкой дымкой, стесняясь показать сонное, неумытое зеркало своей глади. На смену статным городским зданиям пришли фанерные домики, утопающие в жухлой траве, а затем и они пропали в шотландских пейзажах, раскинувшихся по обе стороны дороги. То и дело по краям поднимались головы пригорков, увенчанные апатичными соломенными шапками, чёрные зубы камней вгрызались в низкое тёмное небо, жёлтый язык верстовой борозды лизал мокрую серую плеть асфальтированной дороги. Зубья низких гор вспарывали сметанную высь, словно хребты древних ящеров.

Весь сумрак бытия, вся тоска существования постепенно поглощали мысли, подгоняемые однообразием жизни. И в тот момент, когда уже хотелось истошно заорать во весь голос, пусть даже что-то нечленораздельное, лишь для того, чтобы как-то напомнить себе, что ты ещё жив, тяжёлые низкие облака над бескрайней южной степью подёрнулись на горизонте лёгкой пыльцой рассвета. Сначала эти искры едва тлели, прожигая жирные туши туч, но через несколько мгновений их тела уже пылали ярким червонным блеском утреннего солнца. И в красках нового дня, заливающего луга свежей кровью, я не заметил, как на склонах холмов стали проявляться старые корявые пни, а затем и столетние деревья, которые от времени и природных стихий приобрели форму витиеватых жилистых истуканов. Серые культи стволов сменились жидкими жёлтыми шапками дряхлых клёнов, а потом их место заняли яркие алые молодцы в хороводе пылкой поросли. Они заполоняли склоны, штурмовали вершины и основания холмов, стекали к глади представшего перед взором озера. Через несколько километров показался въезд в Национальный парк Лос-Гласьярес (Parque Nacional Los Glaciares).

Дорога заскользила вдоль берега Лаго-Архентино, поглаживая отроги холма, ныряя в овраги, сдавленные ледяными ручьями, изгибаясь по склону, заваленному упавшими стволами. Несмотря на пасмурное, простудное утро, лес щеголял осенней листвой, словно парадным мундиром. Ещё через мгновение вдалеке, на противоположной стороне озера, огромной голубой волной поднялся ледник Перито-Морено (Perito Moreno). Он то пропадал за лимонными и гранатовыми изгибами холма, то снова показывался, всё больше вырастая в размере и надвигая на окружающие берега свои острые ледяные гребни. Дорога вильнула в сторону, поползла вверх, прочерчивая на земле серую линию, и в конце концов водрузилась на вершине, свернувшись клубком у входа в здание туристического комплекса.

Ветер бешено атаковал осоловевшие от тепла и сна лица туристов и неистово жалил беспечных посетителей. Руки в момент покраснели от холода; ледяной воздух обжигал перегоняющие его лёгкие. Стараясь держаться под напором вихревых порывов, мы двинулись в сторону ледника. Вид миллионов тонн воды, взгромоздившихся над озером, словно скала, тревожил сознание. В реальность этой картины было трудно поверить. Ледник, изрезанный глубокими морщинами, будто кора пробкового дерева, неудержимо надвигался на студёную воду лагуны. Порой от массива откалывались многотонные куски снежных скал и с грохотом пушечного выстрела падали в воду, разметая снопы обжигающих брызг, но в сравнении с огромной массой Перито-Морено они выглядели лишь мелкой галькой, скатывающейся с обрыва. Солнца не было, и всё же ослепительная голубизна льда состязалась в яркости с красками осенних пейзажей. Чёрные прожилки, создающие иллюзию мрамора, пересекали толщу тысячелетнего льда. Замёрзшая река прятала свой исток где-то у снежных вершин. Ледник имел форму полукруга и, как плотина под напором воды, сопротивлялся ударам тяжёлых волн, но озеро продолжало давить, размывать и крошить лёд. Снежные массы трещали, разрушались и осыпались в пучину озера. Так скучающая стихия развлекала сама себя в течение сотен веков, желая хоть как-то скоротать такое длительное и неподвластное ей время.

В обе стороны на несколько километров уходили металлические дорожки, растворяясь в осеннем лесу и пытаясь подобраться как можно ближе к краю лагуны. Однако природа так же не церемонится с людьми, как и они с ней. Не менее трёх десятков людей, влекомые чрезмерным любопытством и жаждой приключений, погибли здесь от осколков ледника, подойдя к нему слишком близко. Беспокойные волны озера исступлённо бросались на ледяные стены, ветер тащил тяжёлые намокшие войлочные облака, ветви деревьев исполняли резкий танец с рваным ритмом. Мы обошли неприступную стену Перито-Морено, посмотрев на ледник со всех сторон, и, совсем закоченев от холода, вернулись обратно к туристическому центру. На центральной площадке, ёжась от холода и не решаясь тронуться в путь, стояли люди.

И только мы сели, чтобы согреться за чашечкой бодрящего кофе, как ветер стих и пошёл снег. Это была не та противная пороша, которая обычно засыпает нас зимой, и не буран, который кружит ослепляющим вихрем, скрывая всё вокруг за белой стеной. Это был настоящий снег, медленно опускающийся с неба крупными чистыми хлопьями. Такой, как мы обычно представляем в Рождество или новогоднюю ночь, ожидая от него зимних чудес. Он являл собой образец безупречной мягкости и природного совершенства, удивляя правильными неповторимыми формами снежинок и девственной белизной сугробов. Он неторопливо укрыл дороги и стоянку, закутал кроны деревьев, спрятал от взглядов коньки домов. В один миг осенние пейзажи уступили место зимней сказке. Деревья уже не шептались между собой, глубокая тишина и задумчивость воцарились в мире, поглотив все звуки и движения. Казалось, будто природа одна что-то знает, но раскрывать кому-либо эту тайну ещё слишком рано.

Pulsuz fraqment bitdi.