Kitabı oxu: «Морская грань отчаянного круиза»
Дисклеймер
Данная книга является художественным произведением, не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет и не пропагандирует их. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий.
Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Есть пять морей, которые должен пересечь каждый человек. Первое – море юности, бурное, солёное от первых слёз и смеха. Второе – море выбора, где туманы сомнений скрывают и рифы, и спасительные берега. Третье – море потерь, глубокое и тихое, где на дне лежат затонувшие корабли надежд. Четвёртое – море искупления, самое холодное, где душа закаляется, как сталь в ледяной воде. И пятое – море покоя. Его не найти на картах. Оно приходит само, когда штормы остаются позади.
Эта книга – карта такого путешествия.
Она вымышлена от первой до последней буквы, как вымышлены наши самые яркие сны и самые стойкие кошмары. Имена, яхты, порты и преступления рождены воображением и служат единственной цели – провести героя через все пять его морей. Любое сходство с реальными людьми, судами или событиями – игра волн и случайность ветра, не более того.
Здесь вы не найдёте инструкций по управлению яхтой или проведению ритуалов. Здесь вы найдёте историю о цене свободы, о силе прощения и о том, что даже самое тёмное проклятие можно сжечь в топке собственной воли, если помнить, зачем ты поднял паруса.
Вам предстоит пройти этот путь на палубах пяти судов, ставших для главного героя пятью гранями его судьбы:
1. «АНАДИОМЕНА» – Яхта-искушение. Рождённая из пены пустых обещаний.
2. «МОРСКАЯ ТЕНЬ» – Яхта-призрак. Хозяйка туманов и неверных решений.
3. «АТЛАНТИДА» – Яхта-мираж. Обещание золотого дна, что оказывается пропастью.
4. «КОЛЕСНИЦА ПОСЕЙДОНА» – Яхта-война. Орудие мести и последней ставки.
5. «ВОЗВРАЩЕНИЕ» – Яхта-искупление. Тихий корабль, что везёт не груз, а душу домой.
Возьмите эту книгу как старинную карту. Не все отмеченные на ней земли существуют. Не все описанные чудеса и ужасы – правда. Но ощущение ветра в лицо, солёный вкус на губах и дрожь палубы под ногами – будут настоящими.
Мы отчаливаем. Попутного ветра.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МОРЕ ЮНОСТИ
ГЛАВА ШУТ
(21 год. Майами. Порт «Бискейн-Бэй». Суббота, 16:45)
Воздух был густым, как сироп. Он вбирал в себя все запахи порта: прогорклую сладость гниющих водорослей, едкую нотку мазута, дым сигар с палуб мегаяхт и приторный аромат коктейлей, доносившийся с открытых баров на набережной. Для Марвина Стоуна это был запах будущего. Горьковатый, вызывающий лёгкую тошноту, но невероятно желанный.
Он стоял на самом краю причала №7, где асфальт сменялся потрёпанными штормами деревянными сваями, и смотрел на воду. Не на бирюзовую, игривую воду бухты, а на ту, что дальше, за волнорезом. Туда, где Атлантика становилась серьёзной, меняя цвет на глубокий, почти чёрный синий. Оттуда дул настоящий ветер. Он нёс не запахи города, а один-единственный, чистый и неумолимый аромат – свободы.
В левой руке, до костей сведённой судорогой волнения, Марвин сжимал потёртый синий холщёвый конверт. В нём лежали: диплом морского училища штата Миннесота с отличием по навигации, военный билет с печатью ВМС США и благодарностью от командира, и три справки о прохождении курсов: по морской электронике, такелажному делу и оказанию неотложной помощи. Весь его капитал. В правом кармане грубых джинс – двести семьдесят три доллара наличными, последний перевод от матери. В левом – старый, с потрескавшимся экраном телефон. Последнее сообщение, полученное час назад, всё ещё горело на нём, как уголь: «Марвин, деду сегодня лучше. Сам дышал почти полчаса. Папа нашел новые лекарства, но они… дорогие. Не переживай. Мы справимся. Ты береги себя. Эмили».
Под сообщением была фотография: веранда их дома в Сент-Льюисе, дед в кресле-качалке, укутанный в плед, несмотря на лето. Рядом на столике – модель парусника, которую Марвин склеил ему в двенадцать лет. Дед смотрел не в кадр, а куда-то вдаль, за рамку фотографии, туда, где за холмами Висконсина плескались воды незримого для других океана.
Марвин выдохнул, заставил пальцы разжать конверт, сунул его во внутренний карман куртки и поднял голову.
Перед ним, отражая в своих идеально полированных бортах ослепительное флоридское солнце, покачивалась «Анадиомена».
Это было не судно. Это был ультиматум, брошенный всем законам физики и скромности. Пятьдесят пять метров (он тут же, профессиональным взглядом, определил длину) ослепительно-белого корпуса из алюминиево-магниевого сплава. Надстройка из темно-синего стекла и матового титана. Палуба – цельное полотно золотистого тика, на котором даже тени лежали идеальными геометрическими фигурами. Его опыт, подсказывал: такой тик не стареет, он стоит как чугунный мост. Его чутьё деревенского парня шептало: на эту палубу можно было бы купить весь Сент-Льюис с окрестностями.
Три мачты, оснащённые по последнему слову техники, не несли парусов – они были утыканы антеннами, радарами и камерами, похожими на глаза гигантского насекомого. На корме, под широким козырьком, виднелся краешек бассейна с подсветкой и… был ли это искусственный водопад? Марвин сглотнул. Это был не корабль. Это была афоризм, произнесённый деньгами. «Я есть, и мне можно всё».
– Засмотрелся?
Голос возник за спиной так внезапно, что Марвин вздрогнул всем телом. Он обернулся, застигнутый врасплох, как мальчишка у витрины кондитерской.
Человек, стоявший в двух шагах, не походил на капитана. По крайней мере, не на капитана с обложек журналов, что ходили по училищу. Никакой белоснежной формы с позолотой, никакой фуражки. Прочные, дорогие, но немаркие темно-серые брюки, чёрная полоска из тончайшего хлопка, на ногах – парусиновые топсайдеры без носков. На шее, на простом кожаном шнурке, висел маленький, потёртый свинцовый якорь. Он выглядел лет на сорок пять, но морщины у глаз и рта были глубоки, будто вырезаны резцом, а не временем. Лицо – скуластое, с коротко подстриженной седеющей щетиной, кожей, похожей на старую пергаментную карту, испещрённую мелкими трещинами от солнца и соли. Но главное – глаза. Светло-серые, почти водянистые. Холодные и непроницаемые, как иллюминаторы на глубине. Они скользнули по Марвину с головы до ног – быстрый, безошибочный сканирующий луч, оценивающий не только рост и комплекцию, но и степень податливости души, размер амбиций и порог страха.
– Я… простите. Капитан Доминик? – выдавил Марвин.
– «Простите» оставь на берегу, – голос был низким, сипловатым, словно простуженным от долгих разговоров с ветром. В нём не было ни дружелюбия, ни открытой враждебности. Была абсолютная нейтральность скалы. – На борту есть «да, капитан», «нет, капитан» и «понял». Или «Доминик», если очень повезёт и доживёшь. Ты Марвин Стоун?
– Да, капитан.
– Диплом, билет, – Доминик коротко кивнул на конверт в кармане Марвина.
Марвин, снова почувствовав себя курсантом на проверке, извлёк документы. Доминик взял их, даже не взглянув. Его пальцы, длинные, узловатые, с плохо зажившими шрамами на костяшках, перелистали страницы с пугающей быстротой. Он, казалось, не читал, а вдыхал информацию.
– Миннесота… Срочка на «Банкер Хилл», эсминец… Курсы… – он пробурчал себе под нос, затем резко поднял глаза. – Зачем? Зарплата офицера на флоте – не самая плохая. Гарантии. Пенсия. Почему море на этой помойной бочке? – Он бросил короткий, презрительный взгляд на сияющую «Анадиомену».
Вопрос был неожиданным и острым, как гарпун. Марвин замер. Можно было соврать, сказать что-то пафосное о приключениях. Но холодные глаза капитана, казалось, видели насквозь. Он посмотрел поверх головы Доминика, туда, где за горизонтом лежали холмы Висконсина.
– Чтобы ни я, ни мои никогда больше не зарились на чужие крохи и не просили милости, капитан, – сказал он тихо, но чётко. – Чтобы был выбор. И чтобы за этот выбор не приходилось извиняться.
На лице Доминика ничего не дрогнуло. Но в глубине ледяных глаз что-то мелькнуло. Удовлетворение хищника, почуявшего нужный запах? Или просто подтверждение расчёта?
– Выбор, – он растянул слово, пробуя его на вкус. – Интересная штука. Часто выглядит как дверь, а оказывается – люком в трюм. Пять тысяч. Долларов. За рейс. Наличными. Груз – «игрушки» для богатых детей в Картахене. Ты не видишь груз, не спрашиваешь о грузе, не думаешь о грузе. Ты – руки, глаза и послушная спина. Вопросы?
Пять тысяч. За один рейс. Это были лекарства для деда. Это был ремонт крыши. Это был шанс.
– Нет, капитан.
– Никаких «но»? Никаких сомнений в законности «игрушек»? – Доминик прищурился.
– Вы сказали – вопросов не задавать, – парировал Марвин.
На губах Доминика дрогнуло подобие улыбки. Кривой, беззубой.
– Умно. Или глупо. Покажет время. Поднимайся. Познакомишься с твоим новым домом и его обитателями. Добро пожаловать в ад, мальчик. Только здесь вместо огня – солёная вода. Она разъедает всё медленнее, но вернее.
Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал по трапу на борт. Его походка была странной – не морской раскачивающейся, а упругой, кошачьей, словно он всегда был готов к внезапному крену или удару.
Марвин сделал глубокий вдох, вобрав в лёгкие тот самый густой, многослойный воздух порта. Потом шагнул на трап. Деревянные ступеньки мягко подались под его вес. Это был его первый шаг. Шаг из мира долгов, больниц и тихой, безнадёжной борьбы – в мир, где цена ошибки измерялась не просрочкой по кредиту, а, возможно, жизнью. Но и награда была иной. Он чувствовал это кожей.
Команда встречала его молчанием.
Они не стояли строем. Они занимались делом на почти безупречной палубе: двое полировали латунные поручни, один с полной отрешённостью проверял блоки на фалах, ещё один, огромный, лысый, с татуировкой осьминога на предплечье, сверлящим взглядом смотрел на Марвина из-под козырька кэпа. Все они были загорелыми до черноты, одеты в практичную, неброскую рабочую одежду. Ни улыбок, ни кивков. Только быстрые, оценивающие взгляды, скользнувшие по нему и тут же отведённые в сторону. Он был чужим. Новым щенком, которого привёл хозяин.
– Экипаж! – голос Доминика, негромкий, но режущий, как туго натянутый трос, заставил всех замереть. – Новое мясо. Марвин. Будет делать то, что скажут. Не дружить с ним, не жалеть его, не доверять ему. Понятно?
Раздалось нестройное бормотание. «Понятно, капитан».
– Грегор! – крикнул Доминик.
Из люка, ведущего в машинное отделение, показалась голова в засаленной бейсболке с нечитаемой надписью. Лицо, похожее на высохшую, сморщенную грушу, с умными, усталыми глазами цвета моторного масла.
– Что, опять дитя природы привезли? На прокорм акулам?
– Твой. Обучишь основам. Чтобы не взорвал мне двигатели и не уронил яхту с кильблока.
Грегор вылез полностью. Он был невысок, сутуловат, в комбинезоне, покрытом причудливыми узорами из масляных пятен и ржавчины. Он подошёл к Марвину, обнюхал его, как старый ворон, и протянул руку. Ладонь была жёсткой, как наждак, и невероятно сильной.
– Грегор. Механик, электрик, сварщик и главный по вызову сатаны, когда эта помойка, – он кивнул на яхту, – решает упокоиться на дно. Ты – Марвин. Слушай: не трогай красные кнопки. Не лезь в зелёные коробки. И если услышишь, как в машинке что-то поёт не своим голосом – беги ко мне, не геройствуй. Я не люблю трупы в моих механизмах. Испачкают.
– Я… постараюсь не мешать, – сказал Марвин.
– «Не мешать» – это уже хорошо, – буркнул Грегор и, повернувшись к Доминику, добавил: – Час на раскачку, капитан? Или сразу в бой?
– Час. Проведи его по нижним палубам. Покажи, где его каюта. Без лирики.
Доминик удалился в рубку, скрывшись за тонированной дверью из синего стекла.
Экскурсия по «Анадиомене» была стремительной и отрезвляющей. Грегор водил его по узким, безупречно чистым коридорам, мимо салонов с мебелью из карельской берёзы и кожи, мимо кинозала, хаммама и винной каюты с климат-контролем. Но его комментарии были кратки и циничны:
– Вот это – гостиная. Здесь хозяева пьют, хвастаются и заключают сделки. Наше дело – не слышать. Вот кухня. Дорогая. Готовить тут нельзя, только разогревать. Команда ест там, внизу. Вот главный трюм. – Он остановился у массивной герметичной двери с кодовым замком. – Туда – без приглашения. Это правило номер один. Правило номер два: если услышишь оттуда странные звуки – это тебе послышалось. Понял?
Марвин кивнул. Его морская сноровка подсказывала: под роскошными интерьерами скрывалась другая яхта. Усиленные переборки, скрытые отсеки, слишком мощная система вентиляции для «игрушек». Это был контрабандистский корабль высшего класса. Волк в шкуре павлина.
Его каюта оказалась крошечной, но чистой. Две койки, шкафчик, маленький люк-иллюминатор. На второй койке лежал свёрнутый спальный мешок.
– Сосед – Финн, тот, что с осьминогом на руке, – пояснил Грегор. – Спит как убитый, храпит как трактор. Привыкнешь.
Перед самым отходом, когда на борту засуетились, готовясь к выходу в море, Марвин спустился на берег. Ему нужно было купить то, что он забыл, – обычные сигареты «Мальборо», не эти тонкие дамские штучки, что курили гости на палубе. Он нашёл ларек в двух кварталах от порта. Возвращаясь, он решил срезать путь через территорию старых складов.
Здесь было тихо и пустынно. Груды ржавых контейнеров, запах плесени и крысиного помёта. И тут он увидел её.
Она сидела на перевёрнутом деревянном ящике у открытых ворот пустого ангара, курила и смотрела в сторону порта, туда, где белела «Анадиомена». Её поза была непринуждённой, почти небрежной, но в ней чувствовалась скрытая пружина, напряжение дикой кошки на отдыхе. На ней было простое чёрное платье, но сидело оно на ней так, словно было сшито из теней и лунного света. Длинные ноги, обнажённые до бедра, туфли на невероятно высоких, тонких каблуках, которые впивались в грязный асфальт, словно стилеты. Руки – длинные, изящные, с ногтями, покрытыми лаком цвета запёкшейся крови, – лежали на коленях. Но главным было лицо. Его нельзя было забыть.
Резкие, высокие скулы, тонкий, прямой нос, губы – полные, ярко-алые, изогнутые в полуулыбке, в которой не было ни капли тепла. И глаза. Они были настолько тёмными, что казались чёрными бездонными колодцами. В них не отражалось солнце, не было в них и обычного человеческого любопытства. В них плавали отблески далёкого огня, отсветы глубины и что-то древнее, хищное, не знающее пощады.
– Красивая лодочка, – сказала она. Голос был низким, хрипловатым, как шорох шёлка по камню. – Новая игрушка Доминика? Или старая, просто вымытая до блеска?
Марвин остановился, застигнутый врасплох. Она говорила о «Анадиомене» с таким знакомым пренебрежением, будто обсуждала надоевшую куклу.
– Вы знаете капитана? – спросил он, не зная, что ещё сказать.
Она медленно выпустила струйку дыма, не сводя с него глаз.
– Все в этих водах знают Доминика. Он как старый риф – его либо с большим запасом обходят, либо о него разбиваются в щепки. А ты кто? Новый юнга? Или свежее мясо для его мясорубки?
– Я матрос.
– Матрос… – она рассмеялась, и смех её звучал как лёд, разбивающийся о камни. – Милый. Ты пахнешь солью, порохом, дешёвым мылом и… детством. Свежим, неиспорченным детством. Как интересно.
Она встала. Платье скользнуло по телу, подчёркивая каждую линию. Она была выше его, благодаря каблукам. Подошла так близко, что он почувствовал её запах – тяжёлый, дурманящий, смесь пачулей, табака, дорогого парфюма и чего-то ещё… металлического, медного, словно кровь на морозе.
– Слушай сюда, матрос, – она наклонилась к нему, и её шёпот обжёг ему кожу. – Там, на этой блестящей консервной банке, тебе будут предлагать выбор. Каждый день. Каждый час. Между долгом и выгодой. Между другом и правдой. Между жизнью и… чем-то, что лишь выглядит как жизнь. Запомни мой совет: когда якорь на шее начинает тянуть ко дну – не пытайся плыть с ним. Режь якорный канат. Без сожаления. Иначе утонешь, так и не узнав, на что была способна твоя душа.
– Кто вы? – прошептал Марвин, загипнотизированный её взглядом.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то бесконечно печальное и жестокое одновременно.
– Предупреждение. Или обещание. Смотря как повернётся. Меня зовут Алиса. Думаю, ты ещё услышишь это имя. А теперь беги. Твой капитан ненавидит, когда его имущество отлучается без спроса.
Она развернулась и пошла прочь, её каблуки отбивали чёткую, насмешливую дрожь по асфальту. Через мгновение она растворилась в тени между складами, оставив после себя лишь клубящийся в воздухе тяжёлый аромат и ощущение лёгкого головокружения.
Марвин стоял, сжимая пачку сигарет, и смотрел в пустоту. Сердце бешено колотилось, но не от страха. От какого-то странного, щекочущего нервы предвкушения. Она была опасностью. Она была тайной. Она была частью этого нового мира, в который он шагнул. И этот мир оказался гораздо сложнее, глубже и страшнее, чем он мог предположить.
На борту «Анадиомены» его встретил Грегор.
– Где пропадал? Капитан свистит всех на палубу. – Старый механик принюхался, и его глаза сузились. – Ты… ты её видел?
– Кого?
– Не кого, а что. Ту, что с глазами как мазутная лужа и душой как ржавая бритва. Алису.
Марвин кивнул.
– Держись от неё подальше, парень, – прошипел Грегор, оглядываясь. – Она не для таких, как ты. Она… она как морская болезнь. Сначала кружится голова и кажется, что это романтика. А потом тебя рвёт желчью, и ты готов выпрыгнуть за борт, лишь бы это прекратилось. Запомни.
Но запомнить было уже невозможно. Её образ врезался в память, как татуировка.
«Анадиомена» отошла от причала в 18:30 по местному времени. Двигатели загудели негромко, вибрация едва ощутимой дрожью прошла по палубе. Марвин стоял на корме, на том самом месте, где час назад стоял Доминик, и смотрел, как Майами превращается в сверкающую огнями игрушку, потом в тонкую полоску на горизонте, а потом исчезает вовсе.
Вокруг был только океан. Бесконечный, тёмный, дышащий. Ветер окреп, стал чистым, солёным, безжалостным. Он выдувал из головы последние сомнения, страхи, мысли о долгах и больницах. Оставалось только это: палуба под ногами, горизонт впереди и тихая, нарастающая уверенность, что он на своём месте.
Где-то далеко, на берегу, в тени пустого склада, Алиса смотрела в темнеющее небо и медленно перебирала пальцами что-то в кармане своего платья. Что-то маленькое, мягкое и ещё тёплое. Заготовку. Начало. Первую ниточку, которую она собиралась вплести в судьбу наивного матроса с глазами цвета висконсинских озёр.
А Доминик, стоя в высокой рубке перед экранами радаров, смотрел на точку, обозначавшую их курс, и думал о чём-то своём. О новом инструменте. О его прочности. О том, какую цену можно будет за него выручить, когда инструмент отслужит свой срок или сломается.
Первая яхта. Первое море. Первые тени легли на воду.
Путешествие началось.
ГЛАВА МАГ
(Атлантический океан. 120 морских миль к востоку от Майами. Двое суток в море)
Сон на «Анадиомене» не был сном. Это было кратковременное отключение сознания в промежутках между гулом двигателей, скрипом корпуса и резкими командами, отдаваемыми где-то на палубе. Каюта Марвина находилась глубоко под ватерлинией, в самом сердце корабля, где тишина была условной, а воздух пах машинным маслом, озоном и сладковатым запахом кондиционера, работающего на износ.
Его сосед, Финн, оказался норвежцем-великаном с лицом, вырубленным топором, и манерой разговаривать исключительно хриплым шёпотом. Он спал в одежде, не снимая тяжёлых ботинок, и его храп напоминал звук лебёдки, поднимающей якорь. В первую ночь Марвин лежал, уставившись в потолок, и слушал эту симфонию. Его мысли метались между предупреждением Алисы и холодным взглядом Доминика. «Пять тысяч за рейс». Эти слова горели в темноте, как цифры на табло.
Утром его разбудил резкий стук в дверь. Вошёл Грегор, неся два металлических термоса.
– Кофе. Наш эликсир жизни. Пей. Через пятнадцать минут на верхней палубе. Капитан хочет поговорить с твоим светлым будущим.
Кофе был густым, чёрным и горьким, как смола. Марвин выпил его залпом, чувствуя, как по жилам разливается волна трезвого, недоброго тепла.
Верхняя палуба на рассвете была другим миром. Воздух, ещё прохладный, был настолько чист, что резал лёгкие. Солнце, только-только вырвавшееся из океана, заливало тик жидким золотом. «Анадиомена» шла ровно, оставляя за кормой широкий, пенистый след. Доминик стоял у борта, спиной к нему, и смотрел на воду. Он был в том же, что и вчера, но теперь на нём была надета тонкая кожаная куртка без подкладки.
– Стоун. Подойди.
Марвин подошёл. Доминик не повернулся.
– Что видишь?
– Море, капитан.
– Конкретнее.
Марвин присмотрелся. Волны были невысокие, но частые, с белыми барашками. Ветер дул с северо-востока, минут пять-семь узлов.
– Волнение два балла. Ветер устойчивый, семь узлов с норд-оста. Погода ясная, но… на горизонте перистые облака. К вечеру может смениться.
Домиинк наконец обернулся. В его глазах промелькнуло что-то вроде одобрения.
– Не совсем деревенщина. Хорошо. Теперь смотри сюда. – Он указал на приборную панель, встроенную в стойку руля. Десятки экранов, датчиков, переключателей. – Это мозг. Ты будешь его продолжением. Сейчас мы идём на автопилоте по заданным координатам. Но автопилот – это баба с закрытыми глазами. Она не видит рыболовные сети, контейнеры, смытые с палуб, браконьерские дрифтеры. Твоя задача – смотреть. Всегда. Не на экраны. В окна. На воду. Радар видит только то, что выше воды. Полтора метра под ватерлиной – уже слепая зона. Понял?
– Понял, капитан.
– Второе. Груз. – Доминик понизил голос, хотя вокруг никого не было. – Мы зайдем в Нассау для пополнения запасов. Это спектакль. Ты – статист. Никаких разговоров с берегом. Никаких вопросов. Мы берем воду, провизию, пару ящиков с бутылками для витрины. Настоящий груз уже на борту. И он остаётся на борту. Твои глаза его не видели. Твои уши о нём не слышали. Даже твои мозги не догадываются. Это правило выживания. Нарушишь – не я тебя убью. Тебя убьёт система. Медленно. И с удовольствием.
Он помолчал, давая словам впитаться.
– Сейчас иди к Грегору. Он покажет тебе, как обслуживать систему забортной воды и опреснители. Знание скучное, но если они встанут – через три дня мы будем пить свою мочу. Не романтично.
Обучение у Грегора проходило в тесном, оглушительно гудящем машинном отделении. Старик оказался блестящим преподавателем – саркастичным, нетерпеливым, но объясняющим суть с кристальной ясностью.
– Видишь эту красавицу? – он похлопал по корпусу сложного аппарата с множеством трубок. – Опреснитель обратного осмоса. Дорогая игрушка. Превращает морскую воду в питьевую, отфильтровывая всю гадость. Но если забьётся мембрана – конец. А знаешь, что её забивает быстрее всего? Надежда и глупость. Надежда, что пронесёт. И глупость – не проверять фильтры пре-очистки. Вот эти, видишь?
Марвин кивал, впитывая информацию. Грегор водил его по лабиринту труб, клапанов, щитов с мигающими лампочками.
– Эта яхта, парень, как красивая женщина с гнилыми зубами, – хрипел он, протискиваясь между двумя резервуарами. – Снаружи – красота. Внутри – сложная, капризная, дорогая в обслуживании и очень опасная, если ей пренебрегать. Доминик это знает. Поэтому он и нанял тебя. Ты не из этого мира. У тебя нет дурных привычек. И нет долгов перед старыми дружками. Ты чистый лист. Идеальный инструмент.
– А вы? – рискнул спросить Марвин. – Почему вы здесь?
Грегор остановился, вытер лицо грязной ветошью.
– Я? Я здесь, потому что море – честнее людей. Оно либо принимает тебя, либо убивает. Никаких полутонов. А ещё… – он понизил голос, – потому что однажды я видел, как Алиса разговаривала с акулой. И акула её послушалась. После такого хочется быть поближе к сильному капитану и подальше от берега.
Вечером второго дня погода, как и предсказывал Марвин, начала меняться. Перистые облака сменились тяжёлыми свинцовыми тучами. Ветер усилился, завывая в вантах. «Анадиомена» начала мерно раскачиваться на набегающих волнах. Доминик вызвал Марвина в рубку.
– Штормит. Автопилот сбоит. Возьмёшь руль. Покажешь, чему тебя учили на игрушечных корабликах.
Это был не вопрос. Марвин встал за штурвал. Его ладони обхватили прохладную кожу рулевого колеса. Он почувствовал, как яхта живёт под ногами – каждый крен, каждый подъём на волне. Он ловил ритм, стараясь гасить рысканье до того, как автопилот начнёт судорожно дёргать рулями. Это был танец. Сложный, требующий полной концентрации.
– Не борись с морем, – проговорил Доминик, наблюдая за ним. – Предугадывай его. Чувствуй, как волна поднимает корму, и помогай ей. Ты не водитель. Ты партнёр.
И тут это случилось. Резкий, спазматический укол в виске. Не боль, а скорее вспышка ослепляющего белого света за веками. Марвин на мгновение потерял ориентацию. Его руки дёрнулись, и яхта резко клюнула носом, съехав с гребня волны. Показания курса поплыли.
– Стоун! Соберись! – крикнул Доминик.
Марвин тряхнул головой. Тошнота, кислая и липкая, подкатила к горлу. Перед глазами проплыл образ: тёмные глаза Алисы, её алые губы, шепчущие что-то. Он услышал запах – тот самый, смесь пачулей и меди. Он был здесь, в рубке. Это невозможно.
– Капитан, я…
– Морская болезнь? На вторые сутки? – в голосе Доминика зазвучало презрение.
– Нет. Голова… кружится.
Домиинк пристально посмотрел на него. Его взгляд стал аналитическим, холодным.
– Сойди. Отдохни десять минут. Подышишь воздухом. Потом вернёшься.
Марвин, шатаясь, вышел на палубу. Ветер и брызги солёной воды ударили в лицо. Видение рассеялось, но слабость и тошнота остались. Он прислонился к леерному ограждению, глотая воздух ртом.
Где-то далеко, в тёмной комнате с закрытыми ставнями на окраине Нассау, Алиса сидела на полу в круге, начертанном морской солью. Перед ней на низком столике лежала восковая фигурка, грубо, но узнаваемо напоминающая Марвина. Рядом дымилась черная свеча, вонючая от добавленных трав. В её руках была игла – не простая, а костяная, выточенная из шипа ската.
– Ты чувствуешь моё присутствие, – прошептала она, проводя иглой по щеке куклы. – Ты пытаешься сосредоточиться на нём, на его командах. Но я здесь. Я в твоей крови. В твоём дыхании. Ты будешь ошибаться. Ты будешь слабеть. И когда ты упадёшь, ты вспомнишь лишь моё имя. – Она медленно, с наслаждением, воткнула иглу в область сердца куклы. Воск поддался с лёгким хрустом.
На палубе «Анадиомены» Марвин вскрикнул от внезапной, острой боли в груди. Он схватился за сердце, но боли уже не было. Было лишь глухое, томительное эхо, как после удара. И непреодолимое, паническое желание… повернуть назад. В Майами. Туда, где он видел её в последний раз. Это желание было настолько иррациональным и сильным, что его затопила волна страха. Это было не его. Это было в него вложено.
Он оттолкнулся от леера и глубоко, с силой вдохнул. «Режь якорный канат», – вспомнил он её же слова. Что это было? Предупреждение или часть плана?
Он заставил себя выпрямиться. Посмотрел на тёмную воду, на штормовое небо. Внутри всё еще дрожало, но разум начал брать верх. Он не мог позволить этому страху, этой чужой воле, управлять им. Цена была слишком высока. Он мысленно представил деда. Его спокойное, мудрое лицо. Его голос: «Шторм проходит, сынок. Всегда. Главное – держать курс».
Марвин повернулся и твёрдой походкой направился обратно в рубку. Его лицо было бледным, но решительным.
Доминик, наблюдавший за ним с крыла мостика, заметил эту перемену. Уголки его губ дрогнули. Он видел страх, но увидел и то, как этот страх был подавлен. Это было интересно. Очень интересно. Материал оказался прочнее, чем он думал. Или… кто-то уже начала его испытывать на прочность? Мысль о вмешательстве Алисы заставила его глаза сузиться до щелочек. Игра усложнялась. И от этого она становилась только увлекательнее.
В эту ночь Марвину приснился сон. Он стоял на палубе «Анадиомены», но яхта была пуста. Ни Доминика, ни команды. Только он и бесконечное, чёрное как смоль море. И тогда из воды медленно поднялась Алиса. Её чёрное платье было сухим, волосы развевались в несуществующем ветре. Она протянула к нему руку, и на ладони лежал тот самый свинцовый якорь, что носил Доминик.
– Выбирай, – сказал её голос, звучавший со всех сторон. – Его якорь… или моё кольцо? Его дисциплина… или моя свобода? Его холод… или мой огонь?
Он хотел закричать, что не хочет ни того, ни другого, но не мог издать ни звука. Алиса улыбнулась, и её улыбка была полна бесконечной, леденящей жалости.
– Ты уже выбрал, милый. Ты поднялся на борт.
Марвин проснулся в холодном поту. Было без пятнадцати четыре утра. Финн на соседней койке храпел, как трактор. За иллюминатором бушевала настоящая атлантическая волна. Яхта стонала всеми своими стальными ребрами. Он лежал и смотрел в потолок, слушая этот стон. Он больше не был наивным парнем из Висконсина. За двое суток он стал кем-то другим. Человеком, который узнал вкус чужой воли, вплетённой в его собственную. Человеком, вставшим на путь, где учитель мог оказаться тюремщиком, а соблазн – ловушкой.
Он закрыл глаза и снова увидел деда. Но на этот раз дед не улыбался. Он смотрел серьёзно и строго, как в детстве, когда объяснял, как чинить забор.
