Я сегодня вдруг вспомнил тот старенький дом,
Который стоит на холме,
Где бродил я подолгу, когда был юнцом, —
Но холм мой с тех пор онемел.
 

«Мой старенький дом»¹

Malachy Tallack

THAT BEAUTIFUL ATLANTIC WALTZ

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC

Дизайн обложки Canongate Books Ltd.

Адаптация обложки Дианы Левандовской

© Malachy Tallack, 2024

© Ангелина Чижикова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2026

Послушать аудиодорожки к роману можно здесь:

Огромная волна
1957

И вдруг, как будто по команде, поднялась огромная волна. Словно широкая спина кита вначале, она поднялась еще выше, как нечто чудовищное, как громада гор.

Те, кто стоял на корабельном мостике, не отрывали взглядов от воды – в тот момент они понимали, насколько уязвимо их судно. Неделями они бороздили океан, укрытый торосами, выискивая и забивая обитающих здесь существ. Они оставляли их, эти громадные тела, чтобы их разделали и обработали, превратили в ворвань и кровь, в масло и муку, в помаду и маргарин. Они работали до тех пор, пока их кости не начинали трястись от изнеможения, а кожа – сморщиваться и трескаться от холода. Им хотелось только одного – вернуться домой.

Раньше, в шторма, они находили убежище, укрываясь за айсбергами, порой такими же большими, как острова, порой – как города. Они ждали, пока буря чуть утихнет, и возвращались к работе. Но сегодня шторм был иным. Шла последняя неделя года, он налетел словно из ниоткуда. Ветер то трепал их и колол иголками, то обрушивался на них с кулаками. От удара первого вала судно дрогнуло и застонало. Но это были мелочи по сравнению с тем, что началось потом.

Большинство людей на борту не видели огромной волны – они сидели в кубриках, в машинном отделении, в столовой, – но каждый, казалось, чувствовал ее приближение. Внутри сгустился воздух, в ноздри, глаза и глотки забилась соль. В ожидании воды обострились чувства.

И когда волна стеной возвысилась над ними, каждый уцепился за что-то, казавшееся ему надежнее прочего. Некоторые, должно быть, молились, выкрикивая слова, которые от них не слышали с последнего визита в церковь. Другие думали о своих женах и детях, или о женах и детях, которыми они хотели когда-нибудь потом обзавестись. Они думали о матерях, об отцах, о друзьях, о возлюбленных, об островах и городах, которые покинули.

И когда огромная волна наконец обрушилась на них, когда воздух стал водой и вода стала всем и все залило мраком, смерть казалась неизбежной – для них все было кончено. Они закрыли глаза, сжались в комок, уверенные, что им осталось не больше пары вдохов и пары секунд.

И когда эти секунды прошли, наступил другой, залитый светом, момент, и эти люди задумались: может, их молитвы услышали, может, их судно не пойдет ко дну, может, чудесным образом каждый из них вновь увидит родные берега.

Среди этих людей были и те, кто в этот яркий миг и в часы после чувствовал себя так, будто он переродился, будто волна очистила его и выбросила в этот мир. Об этом чувстве не говорили вслух. Каждый думал, что только он испытал такое, только его пощадили по особой причине.

Для одного из этих людей – юнги Сонни, которому только что исполнилось двадцать и для которого это был третий выход в Южный океан, – причина была ясна. Когда через пять месяцев он вернется на Шетландские острова и в карманах у него будет полно денег, а кожа пропахнет прогорклым маслом и щелочью, он попросит Кэтлин Андерсон из Тресуика стать его женой. Да, прелестную Кэтлин с медовыми глазами. И вместе они построят дом.

1

Дом Пейтонов, или, как его еще называли, Ха́мар, стоял в полумиле от побережья Атлантического океана за гранитным хребтом, закрывавшим весь вид на воду. Туристы, проезжавшие мимо в июне, должно быть, удивлялись. Зачем строить дом там, откуда не видно моря? Но вернись эти туристы сюда в декабре, рев юго-западного штормового ветра развеял бы все их вопросы. Дом был надежно укрыт. Он смотрел на поля, некогда принадлежавшие тем, кто жил в нем.

Сейчас в Хамаре проживал только Джек Пейтон, и поля ему уже не принадлежали. Он продал их через несколько лет после смерти родителей – они погибли летом, когда ему исполнился двадцать один год; Джек оставил себе только дом, длинный каменный гараж и полосу земли под огород между ними.

С определенного угла дом Джека выглядел так же, как и более полувека назад – простеньким трехкомнатным коттеджем. С того определенного угла были не так заметны уродливые пристройки, возведенные отцом в 1960 году, когда родился Джек, – еще одна спальня, узенькая кухня, ванная, в которой всегда было холодно. Но даже с этого угла дом не выглядел симпатично – он был слишком заурядным и его слишком давно не красили.

Долгие годы Хамар стоял один в конце грунтовой дороги, покрытой бесчисленными выбоинами, заделывать и засыпать которые приходилось каждое лето. Лет десять назад у Эндрю-старшего, ближайшего соседа Джека, который и купил его землю, случился инфаркт, и он отошел от дел. Его старший сын – тоже Эндрю – вскоре продал часть земли ближе к главной дороге. Ее выкупило семейство англичан и построило там дом: деревянную громадину, серо-синюю, с кучей окон и широкой террасой, будто прямиком из какого-нибудь вестерна. Они прожили вместе семь лет, а затем муж уехал, бросив жену Сару и маленькую дочку Вейлу.

А у Джека жены не было. Никогда не было, и сейчас, почти в шестьдесят три, даже предположить, что она однажды появится, было крайне сложно. Когда-то такое положение вещей немало его расстраивало, но он решил особо не зацикливаться. Вот такие вот дела, говорил он себе, когда горечь сожаления вновь давала о себе знать. Вот такие вот дела.

Те, кто не знал Джека и судил его только по внешности и статусу закоренелого холостяка, многое понимали превратно. Например, они могли обратить внимание на старый комбинезон, который он частенько носил, всклокоченную бороду. Они могли увидеть сползающую хлопьями краску на доме и подумать, будто комнаты внутри такие же запущенные и даже грязные. Они могли представить себе невымытую посуду и башни из старых газет у стен. Они могли вообразить себе, будто он захламляет каждый свободный клочок своего дома вещами, которые ему никогда не пригодятся, и доживает остаток своих дней, окруженный развалинами собственной жизни.

Но ничего из этого не было правдой. Дома у Джека было чисто. Везде. Единственным, что там копилось, кроме уединения, была музыка. Гостиная Хамара с окнами на поле, где паслись овцы породы шевиот, была забита компакт-дисками и пластинками, расставленными на полках в алфавитном порядке. Дом Джека переполняла музыка.

Если посмотреть на самые близкие полки, слева сверху от двери, то рядом с Кеем Адамсом можно было найти Роя Акаффа. В середине были записи Дуайта Йокама, а на самых дальних, над окном, обнаружился бы Фэрон Янг. Джек просто обожал кантри-музыку. Слушал и пел он исключительно кантри-песни.

Надо сказать, для своих лет Джек находился в достаточно хорошей форме. Разумеется, у него было брюшко, и иногда этот холм из плоти и жира представлялся ему чем-то чужеродным. Брюшко просто возникло в один день – так, по крайней мере, казалось, – когда Джеку чуть перевалило за сорок, и с тех пор никуда не девалось. Но остановить Джека это не могло: каждое утро перед завтраком он взбирался по хребту за домом до тех пор, пока ему не открывалось море. «Да так, стараюсь не терять его из виду», – ответил бы он, поинтересуйся хоть кто-нибудь. Но никто не интересовался. И даже если соседи замечали его ежедневные прогулки, в разговорах с ним об этом не вспоминали.

Чуть севернее дома на хребет вела более пологая дорога. Но Джек ходил по другому маршруту. Каждое утро он карабкался по одной и той же крутой тропинке, сердце билось как сумасшедшее, на лбу выступали капли пота. Джек не останавливался передохнуть до тех пор, пока не доходил до самой вершины.

Сверху было видно, как много вокруг воды. Земля заканчивалась в нескольких сотнях ярдов от подножия хребта. Было видно широкую полосу залива Сент-Магнус и клочки суши с севера и юга. Было видно и небольшой пляж, куда на следующий день после гибели родителей вынесло отцовскую лодку. Когда-то давно, стоя там, наверху, Джек вспоминал о них, но теперь мысли о родителях нечасто забредали в голову. Он просто мельком оглядывал горизонт, разворачивался и шел вниз, к дому, чувствуя, как с каждым шагом усиливается голод.

На завтрак была яичница, иногда каша. Или тосты, если ему было совсем лень. Он завтракал за столом, накрывая только на себя, и запивал все чашкой чая. Во сколько – зависело от времени года. Летом он вставал сразу, как проснется. Который бы ни был час, солнце уже светило. А вот зимой выбираться из постели раньше девяти не имело смысла. Он бы просто бродил в потемках, и все.

Большую часть жизни распорядок дня Джека не подразумевал никаких подвижек – более того, его время было строго расписано. Двадцать с лишним лет он работал почтальоном, по утрам забирал письма и газеты из покрытого ржавчиной красного почтового фургона и развозил по домам. По большей мере ему все нравилось. Нравилось кивать соседям и здороваться с ними, не останавливаясь. «Пора бежать», – говорил он, если кто-нибудь болтал слишком долго. Он махал на прощание и двигался дальше. Но одним утром он вдруг понял, что сыт по горло. Ему хотелось только завернуться в одеяло и спать. И хотя он встал, хотя поехал, как полагается, на работу и развез все письма, в тот же день он уволился. Вот такие вот дела.

После этого он переменил еще немало мест, чаще с неполным рабочим днем. Несколько лет работал курьером. Потом устроился в аэропорт Скатста грузчиком на самолеты и вертолеты, доставлявшие нефтяников на скважины. А затем аэропорт закрыли.

Дело в том, что человеку, имеющему свой дом и не имеющему детей, тратить особо не на что. Разумеется, ему нужны были деньги на еду, на электричество, на мазут для заправки отопительного бака, на починку и осмотр машины. И ему нужны были деньги на музыку. Но на этом по сути все. Время было для него важнее денег, и, поскольку накопить первое было легче, чем второе, он неплохо справлялся.

Сейчас Джек работал не больше двух часов каждый вечер. И хотя звался он завхозом, в его обязанности входила только уборка. Он пылесосил и подметал в офисе лососевой фермы в Тресуике, всего в трех милях от дома. Он выкидывал мусор, протирал столы и мыл пол в туалете. Он менял лампочки, если они перегорали, – но ничего сложнее от него не требовалось. Он подозревал, что этой работой ему сделали одолжение.

Еще с того момента, как Джек продал землю, некоторые считали, что он просто лентяй, и настойчиво продолжали в это верить вопреки всему, что он сделал после. За все эти годы Джек ни разу не отказал никому в помощи, даже и не думая потребовать что-либо взамен. Люди говорили, что он мужик неплохой, – если вообще о нем говорили. И теперь, когда Джек оказался на пороге пенсии, никто не возмущался, будто бы он не отработал свое.

После завтрака он обычно садился читать. Иногда новости в интернете. Иногда журнал. Иногда книгу. Что приглянется. И так пролетали несколько часов – счастливейших за весь день. Для Джека не было большего наслаждения, чем провести утро за чтением. Наконец его внимание рассеивалось и все сильнее хотелось чая. Тогда он поднимался с кресла или из-за стола во второй спальне, где стоял компьютер, нередко охая или вздыхая так, как позволяют себе только живущие в одиночестве, и, тяжело ступая, отправлялся на кухню ставить чайник.

Джек был крупным мужчиной. Не совсем огромным – сантиметров сто восемьдесят пять, чуть выше среднего, – но он был плотным, широкоплечим, и из-за этого казался крупнее, особенно с брюшком. Меньше его не делала и небольшая сутулость, появившаяся в последние годы: слишком много времени согнувшись над гитарой, думал он, хотя, скорее всего, дело было в привычке ходить с низко опущенной головой. Он появлялся где-нибудь, и на него смотрели. Его замечали. Иногда ему хотелось быть меньше.

Самой вкусной Джеку казалась именно вторая кружка чая. После нее часы как будто начинали свой отсчет заново. Чаще всего Джек пил чай где-то между девятью и двенадцатью – в зависимости от времени года и настроения. Иначе говоря, день только начинался, и после второй порции кофеина в самый раз было подумать, как лучше провести грядущие часы.

Порой, особенно в непогоду, он возвращался к книгам. Или включал стереосистему и слушал музыку в кресле, закинув ноги на табуретку. Но в ясные летние дни Джек в комбинезоне и резиновых сапогах, стоявших у двери, частенько выходил с кружкой чая на улицу.

Огород с южной стороны дома был странной формы: метров двадцать в длину и шесть в ширину. Джек оставил себе достаточно земли, чтобы хватило на несколько грядок, и оставил себе старый гараж. Вместе с домом они окружали огород с двух противоположных сторон, другие две его стороны обнесли (видимо, в состоянии крайнего помутнения сознания) изгородью из проволочной сетки, через которую Джек и перебирался каждое утро перед прогулкой.

Земли было с избытком – больше, чем ему когда-либо требовалось. Но он не жаловался. Приятно было знать, что в случае чего можно вскопать дополнительные грядки. Из года в год пустовала по меньшей мере треть земли, и в углу, ближе к дому, вместо овощей он сажал цветы: чуть-чуть луковичных, чуть-чуть многолетних, анютины глазки и душистый горошек, как когда-то выращивала его мать. Еще были наперстянки, они вылезали в самых неожиданных местах – и очень ему нравились.

Как и в доме, в огороде Джек поддерживал порядок: он копал и рыхлил, поливал и подкармливал. Выискивал гусениц, весенних корневых мух и гниль. Ухаживал за участком, насколько было возможно. Теперь, когда он работал только по вечерам, заниматься садоводством стало проще. И в последние годы огород выглядел лучше, чем когда-либо. Пышность цветов поддерживала Джека в той же мере, в которой он поддерживал свой огород внимательной заботой.

После ужина – сегодня это были тосты с сыром – он отправился в магазин. Маршрут был давно исхожен: он ходил туда по крайней мере два или три раза в неделю. Пореже – дважды в месяц или около того – он доезжал до одного из супермаркетов в Леруике, забивал машину покупками и возвращался домой. Но между этими вылазками, если ему что-то было нужно, он ездил за несколько миль – там стояли дома и набитый всякой всячиной магазинчик.

Джек оставил машину на парковке и зашел в магазин. Над дверью звякнул колокольчик.

– Вечер добрый, – сказал он, заглядывая за прилавок.

Там сидела хозяйка магазина Вайна, на ее серебристо-серых кудрях черепаховой диадемой красовались очки.

– Вечер добрый, Джеки, – ответила она.

Сколько он себя помнил, Вайна всегда называла его Джеки. Наверное, она подхватила это от отца. Джеку не нравилось, но он ничего ей не говорил. В конце концов, и Вайна не была Вайной, вот и он помалкивал. На самом деле ее звали Вайолет, но еще со школы к ней прицепилось другое имя.

Джек взял корзинку и подошел к стеллажам: ему нужно было закупиться на сегодня и на ближайшие день-два. Из дальнего холодильника он достал упаковку фарша, проверил срок годности и положил в корзинку.

– Что на ужин будешь? Пюре с фаршем?² – донеслось из-за прилавка.

В этом городке ничего не утаишь.

– Подумываю над этим, – ответил он.

– Так в прошлую неделю ж было, – сказала Вайна.

Джек мысленно вздохнул:

– Думаю, переживу.

Он прошел вглубь и бросил в корзинку мешочек картошки и пару морковок. В самом конце магазина взял банку помидоров, но вернул на полку. Вместо нее в корзину отправились пачка макарон и бутылка томатного соуса. И банка консервированной фасоли – на всякий случай.

– Слыхал что-нить об Элли Полсоне? – спросила Вайна, когда Джек остановился у галантерейных товаров.

Джек не слыхал.

– Инсульт, – сказала Вайна.

– Ого, – Джек передумал брать пачку фиников, вместо нее положил в корзину ямайский имбирный пирог. – С концами?

– Нет, – ответила Вайна. – Не совсем.

– Ну что ж, бывает, – сказал Джек.

Вайна то ли хмыкнула, то ли хихикнула:

– Ну-ну, – сказала она.

Из всех мальчишек, что травили Джека в детстве (а их было много, так они пытались избежать нежелательного внимания к себе), самым злобным был Элли Полсон. И словами он ранил так же больно, как и кулаками. Сейчас Джек видел его редко и всегда издалека – Элли уже давно жил в Леруике. Но, насколько слышал Джек, годы его не смягчили.

– Скучать по нему я уж точно не стану, – сказал Джек.

– Не ты один, – добавила Вайна.

Она прокашлялась, давая понять, что обсуждать это больше не собирается.

Вайна всегда была болтушкой, но умела и выслушать. Всегда в курсе всех новостей. В том числе поэтому она и управляла магазином. А поскольку в жизни Джека ничего особо не происходило, про него рассказывали редко. Но слушать про других ему нравилось. Именно поэтому он так часто заходил сюда, а не ездил в город. Хотя при здешних ценах проехать еще несколько миль было бы выгоднее.

Вайна была на год младше Джека, и они знали друг друга с раннего детства. Их отцы дружили, и Джек считал Вайну своей подругой – лучшей подругой, хотя и не думал об этом в таких выражениях. У Вайны был муж Гордон со слабым здоровьем. Раньше он работал в магазине вместе с ней, но сейчас из-за одышки и большого веса почти не двигался. Несколько лет назад, когда начался ковид, он и вовсе перестал приходить. Ограничения сняли, а Гордон так и не появился. Джек подозревал, что он уже не может выходить из дома, но не спрашивал. Раз Вайна не говорит, значит, не хочет – зачем лезть не в свои дела? Да и сама Вайна немного рассказывала о своей жизни. За эти годы они с Джеком поговорили, наверное, о каждом человеке в радиусе восьми миль отсюда, но ни разу – о ее муже.

Джек поставил корзинку на прилавок рядом с кассой. Огляделся вокруг: он точно что-то забыл, но не помнил, что именно. Один за другим Вайна доставала продукты и сканировала их.

Упаковка фарша. Килограмм картофеля. Две морковки. Две банки консервированных персиков. Пачка макарон (спиральками). Бутылка соуса (томатного). Небольшая буханка нарезного хлеба (ржаного). Десяток яиц. Банка консервированной фасоли. Упаковка ватных палочек. Ямайский имбирный пирог.

– Так и мучаешься с ушами? – спросила Вайна, пробивая упаковку ватных палочек.

Джек молчал. Он засунул покупки в большую джутовую сумку и потянулся за бумажником. Похлопал себя по нагрудному карману, где должны были лежать деньги. На Джеке все еще был рабочий комбинезон, в котором он копался в огороде, но бумажника не было. Он остался в старой вельветовой куртке, висевшей около дома.

Вайна покачала головой и рассмеялась. Из-под прилавка она достала черно-красную тетрадку долгов и вписала имя Джека. Рядом прикрепила скрепкой чек.

– Заглянешь через денек-другой, вот и расплатишься.

– Разумеется, – Джек благодарно и немного виновато кивнул.

– Надеюсь, пюре с фаршем выйдет вкусным.

Он махнул на прощание, звякнул дверью и вышел.

Джек был пьян. Не мертвецки пьян. Не настолько, чтобы нацепить ковбойскую шляпу, которая висела у него в спальне, пьян. А просто до приятной легкости, на три порции виски пьян. Или, если быть точнее, бурбона из Кентукки. Мягкое успокоение, сиропное сияние, они помогали сосредоточиться на своих мыслях. Иногда, выпив, он позволял им течь спокойно, принимать разные формы или останавливаться на полпути, развлекая его. Но чаще всего он включал музыку.

Сегодня вечером он слушал своих любимчиков: кантри-дуэт братьев Лувин. Он знал их песни еще с колыбели, он знал их тексты еще до того, как понял их смысл. Из колонок лилась музыка, и Джек закрыл глаза. Он то и дело отматывал пультом песню на самое начало, чтобы услышать ее заново.

Джек сидел в кресле, положив ноги на старый потертый сундук, который уже давно использовался в качестве кофейного столика. Как и музыка, сундук был старше Джека, его деревянные стенки растрескались и облезли. С левой стороны от Джека были полки с дисками, откуда он и достал братьев Лувинов, а позади него – полка с пластинками, которые в последнее время он брал не так часто. Ему нравилось и как они звучали, и как ощущались в руках, но лень было вставать их переворачивать.

Сейчас гостиная Хамара казалась Джеку меньше и теснее, чем в детстве. Все из-за огромной кучи пластинок, накопленных за годы жизни, – Джек покупал их в музыкальном магазине Клайва³ в Леруике, пока тот не закрылся. Но все же в мире не было места роднее его старого дома. Свои первые шаги Джек сделал именно здесь, рядом с камином, и чуть не свалился в огонь. Ребенком он частенько засыпал тут, а за ним приглядывал его двоюродный прадедушка Том. С этой комнатой было связано так много воспоминаний, что она казалась неотделимой частью того, кто он есть и кем он был всегда. Так много его жизни было именно здесь.

Заиграла следующая песня – «Когда я перестану мечтать»⁴. Его любимая. Когда она закончилась, он включил ее снова. Сколько бы он ее ни слушал, песня трогала его как в первый раз. Может, дело было в том, как мелодия пробивалась сквозь слова, безудержная после второй строчки и до последней высокой ноты. Может, в том, как голоса братьев переплетались друг с другом в дуэте, точно две нити, тугие и напряженные настолько, что их невозможно разорвать. Может, дело было в необычном последнем куплете, где пелось, что сквозь камни пробьются ростки и капли дождя поднимутся на небо. Казалось, что эти образы возникли прямиком из мифа или сказки. Волшебное, прекрасное томление. Удар в самое сердце.

Раньше Джек мечтал о брате, с которым можно было петь так же слаженно и гармонично, как Айра и Чарли Лувины, как братья Делмор, как братья Стэнли. Ему хотелось узнать, каково это, когда голос переплетается с другим, когда он таинственным непознаваемым образом сливается с голосом близкого человека. Раньше, когда родители были живы, кто-нибудь из них иногда подпевал Джеку, но тот смущался и тут же замолкал. Поэтому Джек годами пел один – прошло уже несколько десятилетий, вдруг понял он, с тех пор, как он пел в чьем-либо присутствии. Но, когда ему было лет двадцать и он выпивал чуть больше, иногда он играл на вечеринках. У соседей или друзей с работы. Вечеринки были всегда. Людям хотелось развлечений. Частенько приходили со скрипками, и Джек в углу пытался подыгрывать им, насколько мог. Но в какой-то момент, когда скрипачи отдыхали, в центре внимания оказывался именно Джек. Просили сыграть Хэнка Уильямса, Криса Кристофферсона, Вилли Нельсона. Сыграй-ка «Синеглазка плачет под дождем»⁵, говорили они. Сыграй «Мы с Бобби Макги»⁶. И Джек играл, что его просили, но без удовольствия. Он не музыкальный автомат. Он заканчивал песню и склонялся к струнам, как бы не замечая остальных просьб. Пару раз он следом исполнял песню собственного сочинения, но люди просто болтали между собой. В конце концов он вообще перестал появляться на вечеринках. Они были слишком утомительными. Для общения нужно было прилагать кучу усилий. А сейчас, думал Джек, и вовсе не осталось тех, кто помнил, что он вообще умеет играть.

Песня прозвучала еще раз, и Джек выключил стереосистему. Он сделал еще один глоток бурбона, поставил бокал на пол и потянулся за гитарой, которая стояла у полки за ним. Это была акустическая гитара «Мартин» с отделкой в стиле санберст – Джек купил ее на деньги от продажи земли. Самая ценная его вещь. Он поставил каподастр на первый лад, зажал глубокий звучный аккорд и попытался напеть песню, которую только что слушал. Это было нелегко: тональность была слишком высокой, и горло сжималось в напряжении. Его одинокий голос портил песню. Джек взял пониже, но и это не помогло. Казалось, что песня теряется. Он взял другие аккорды, взял другие слова. Поначалу это была полная чепуха, просто согласные и гласные, сваленные в беспорядочную кучу. Он растянул одну строчку и сократил другую. Он замедлил мелодию, перекрутив так, что ее стало не узнать, что она стала чем-то совершенно другим – новой, еще не написанной песней. Джек последовал за ней, попытался прощупать, найти одну четкую линию, на которой можно было бы выстроить всю мелодию.

Появилась и музыкальная форма: четыре аккорда, простой мотив. Он казался знакомым. Таким верным и надежным. Таким, что не сбил бы с толку. Будь он чуть трезвее, пустил бы мелодию в более энергичное русло. Но зачем?

Джек нашел нужные слова. Они возникли то ли в памяти, то ли в воображении. Бескрайний океан до любви моей – конечно, строка была не совсем совершенной в грамматическом плане, но что-то в ней цепляло. Уверенные слова. С эдаким налетом старины. Он записал их в блокнот, а затем пропел раз пятнадцать, чтобы понять, куда они приведут.

По первой строчке он понял, что эта песня станет одной из многих, написанных об ушедших любимых, беспокойных возлюбленных и исчезнувших милых. Сколько таких песен – и не сосчитать. Тысячи, может, десятки тысяч. Среди лучших были и кантри-песни. У Джека не было возлюбленной за морями, но он мог придумать ее. Он мог вообразить, что его отвергли и бросили. Он мог вжиться в эту роль и оставаться в ней, пока не закончит песню.

Так Джек и поступил. Он делал так всегда, со своего первого неумелого аккорда. Он учился на музыке других – тренировал пальцы и голос, чтобы повторить, насколько возможно, свои любимые песни. Но в нем оставалось так много энергии, жажды ненаписанных песен. Он нацарапывал их на клочках бумаги, попадавшихся под руку, – а позже обзавелся блокнотом. Один из самых бесполезных способов потратить время, но Джеку, когда он писал песни, так не казалось. Что-то настойчиво подгоняло его, когда он писал, будто слова и мелодия просто обязаны были появиться. Он не мог этого объяснить – уж точно не себе. Но он не мог и игнорировать эту настойчивость.

Стакан опустел, и Джек чувствовал, что бурбон скорее мешает, чем помогает ему. Джек все думал над песней, подбирал слова в голове, пел их вслух, записывал и, если нужно, зачеркивал. К полуночи песня была более-менее готова. Джеку этого хватило. Сегодня хватило. А завтра утром он запишет ее во второй спальне. Он сохранит песню в папке на компьютере. А затем, скорее всего, больше ни разу ее не включит.

Wide Ocean Blue

 
My love lies over the wide ocean blue
In a country that I've never known.
She wanted to see this old world for herself
So she sailed off and left me alone.
I curse the distance between us
I curse that wide ocean blue.
 
 
I think of her often wherever she is
In love with that sweet foreign air.
I think of the arms that once held me so close
And I think of her long midnight hair.
I curse the distance between us
I curse that wide ocean blue.
 
 
Once in a long while a postcard arrives
Her thoughts turn to home still it seems.
I keep them all safe 'neath the bed where I sleep
So that I'm over her in my dreams.
I curse the distance between us
I curse that wide ocean blue.
 

Бескрайний синий океан

 
Бескрайний океан до любви моей —
Я там никогда не бывал.
Ей хотелось увидеть этот старый мир,
И вот она уплыла, а я остался один.
Будь проклято расстояние между нами,
Будь проклят и бескрайний океан.
 
 
Я часто думаю о ней, где бы она ни была,
Очарованная этим чужеземным воздухом.
Я думаю о том, какими крепкими были ее объятья,
И думаю о ее длинных, темных, как ночь, волосах.
Будь проклято расстояние между нами,
Будь проклят и бескрайний океан.
 
 
Изредка от нее приходит открытка,
Должно быть, она вспоминает о доме.
Я храню все открытки под кроватью,
Чтобы хоть во сне обрести покой.
Будь проклято расстояние между нами,
Будь проклят и бескрайний океан.