Kitabı oxu: «Бомбардировочная мафия. Мечты о гуманной войне и кровавые будни Второй мировой»

Переводчик А. Капанадзе

Научный редактор А. Свистунов

Редактор Л. Рыклина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры А. Кондратова, М. Смирнова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фотография на обложке Bridgeman Images/FOTODOM

© 2021 by Malcolm Gladwell

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA.

All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается KMO (и БKMO!)

От автора

В детстве мой отец, лежа в постели, слышал, как самолеты проносятся над головой. Самолеты летели из Германии – а потом, ранним утром, мчались обратно. Дело было в Англии, в графстве Кент, несколькими километрами юго-восточнее Лондона. Отец родился в 1934 году, а значит, ему было пять, когда разразилась Вторая мировая война. Британцы называли Кент бомбовой аллеей, потому что именно над этим английским графством пролетали боевые машины немцев, направляясь к Лондону.

И в те годы нередко случалось так, что, если бомбардировщик не сумел выйти на цель или у него остались в запасе бомбы, он просто сбрасывал их на обратном пути – где угодно. Однажды такая вот случайная бомба свалилась в садик за домом моих бабушки и дедушки. Она не взорвалась. Она торчала там, наполовину зарывшись в землю. Мне кажется, вполне справедливо предположить: если вы – пятилетний мальчишка, интересующийся всякой техникой, падение на вашем заднем дворе немецкой бомбы и то, что она не взорвалась, будет представляться вам едва ли не самым удивительным приключением в жизни.

Впрочем, отец рассказывал об этом иначе. Он был математик и к тому же англичанин. Это значит, что для него язык эмоций не был родным, а скорее являлся чем-то вроде латыни или французского – языком, который вы можете изучать и со временем начать понимать, но которым никогда не овладеете в совершенстве. Нет-нет: то, что немецкая бомба, так и не разорвавшаяся на заднем дворе, могла стать самым необычным событием с точки зрения пятилетнего ребенка, – моя интерпретация: нечто подобное возникло у меня в голове, когда отец рассказывал мне эту историю о бомбе. Мне самому тогда исполнилось пять лет.

Было это в конце 1960-х. Мы жили в Англии – в Саутгемптоне. Там все еще повсюду оставались свидетельства того, что пришлось пережить стране в военные годы. Приезжая в Лондон, вы могли заметить, куда падали бомбы: на это указывали все те места, где отвратительные здания в стиле брутализма¹ вымахали посреди какого-нибудь квартала, построенного несколько столетий назад.

В нашем доме всегда было включено радио BBC, и в те времена казалось, что героем каждого второго интервью выступает какой-нибудь старый генерал, или отставной парашютист, или бывший военнопленный. Первый рассказ, который я написал в детстве, строился вокруг идеи, что Гитлер жив и намерен снова напасть на Англию. Я отправил свое произведение бабушке, той самой, которая жила в Кенте и в чьем садике некогда торчала неразорвавшаяся бомба. Когда мама узнала об этом, она меня укорила: человеку, пережившему войну, вряд ли будет приятна история о том, что Гитлер возвращается.

Как-то раз отец повез меня и моих братьев на пляж, откуда открывался вид на Ла-Манш. Мы вместе ползали среди развалин укреплений времен войны. До сих пор помню, как я с замиранием сердца думал: а вдруг мы найдем старые патроны, гильзу или даже скелет какого-нибудь давно пропавшего немецкого шпиона, когда-то вынесенный на берег?

Пожалуй, с тех пор мы не утратили детской увлеченности всеми этими вещами. Во всяком случае я-то уж точно ее не лишился. Я всегда шутливо говорю, что прочел все на свете романы, где встречается слово «шпион». А однажды, несколько лет назад, я разглядывал свои книжные полки и вдруг с удивлением осознал: сколько же документальных книг о войне я успел собрать! Тут были не только нашумевшие «исторические бестселлеры», но и узкоспециальные тома. Мемуары, которые давно не переиздавались. Различные научные труды. И какой же стороне войны было посвящено большинство этих книг? Бомбежкам. «Военно-воздушная мощь» (Air Power) Стивена Будянски, «Риторика и реальность воздушного боя» (Rhetoric and Reality in Air Warfare) Тами Дэвис Биддл, «Решение по поводу Швайнфурта» (Decision over Schweinfurt) Томаса М. Коффи. Мои полки так и ломились от такого рода исторических работ².

Как правило, если я начинаю собирать книги подобным образом, это означает: я хочу что-то написать на данную тему. У меня не одна полка книг по социальной психологии, потому что я с давних пор зарабатываю как автор книг, посвященных данной тематике. Но я никогда ничего толком не писал о войне – особенно о Второй мировой. И о боевой авиации тоже почти ничего не писал. Так, какие-то кусочки³. Почему? Не знаю. Думаю, какой-нибудь фрейдист с удовольствием занялся бы этим вопросом. Но, возможно, тут есть нехитрый ответ: чем важнее для вас тема вашего сочинения, тем труднее вам отыскать сюжет, через который вы бы хотели раскрыть ее. Попросту говоря, планка выше. Тут-то мы и подходим к «Бомбардировочной мафии» – книге, которую вы сейчас читаете. Рад признаться: в данном случае я все-таки нашел историю, достойную моей одержимости.

И еще насчет одержимости. Эта книга написана в угоду моим собственным увлечениям. Но заодно это еще и рассказ о страстных увлечениях других людей, об одном из самых сильных и безумных пристрастий XX века. Оглядываясь назад и размышляя над тем, о чем я писал (и что я исследовал) на протяжении многих лет, я обнаружил, что меня снова и снова тянет изучать тех, кто чем-то страстно увлечен. Мне нравятся такие люди. Мне нравится сама мысль, что кто-то может отодвинуть в сторону все заботы и мелочи, из которых состоит наша повседневная жизнь, и сосредоточиться на чем-то одном, на том, что отвечает неким очертаниям, возникающим в воображении. Иногда полностью отдающиеся своей идее люди сбивают нас с пути. Порой они не видят картину во всей ее полноте. Порой служат не только интересам всего мира, но и своим собственным, более узким. Но мне кажется, что без таких одержимых у нас не было бы прогресса, обновления, радости, красоты.

Однажды во время работы над книгой я обедал с тогдашним начальником штаба американских ВВС Дэвидом Голдфейном. Мы встретились в Воздушном доме⁴, который находится на территории Объединенной базы Майер-Хендерсон-холл (север штата Вирджиния, совсем рядом – город Вашингтон, надо лишь пересечь реку Потомак). Это один из величественных особняков, выстроенных в викторианском стиле и составляющих здесь целую улицу, где проживают многие из военачальников страны. После обеда генерал Голдфейн предложил группе своих друзей и коллег (также принадлежавших к числу высокопоставленных руководителей ВВС) присоединиться к нам. Мы уселись на заднем дворе генеральского дома. Всего нас было пятеро. Почти все мои спутники когда-то служили военными летчиками (как и отцы многих из них). В сущности, передо мной был современный аналог тех людей, о которых вы прочтете в этой книге. И в эти вечерние часы я стал все отчетливее замечать одну вещь.

Воздушный дом расположен совсем рядом с Национальным аэропортом Рейгана – туда можно быстро доехать по шоссе. И примерно каждые десять минут над нашими головами проносился взлетевший самолет. Не какой-нибудь особенный, а обычный коммерческий пассажирский лайнер, направляющийся в Чикаго, или Тампу, или Шарлотт. И всякий раз, когда над нами пролетала одна из этих машин, генерал и его товарищи поднимали глаза – просто чтобы взглянуть. Они не могли удержаться. Безумно увлеченные люди. Мне такие по душе.

Введение
«Это не работает. Вы сняты с должности»

То были времена, когда самый большой аэропорт в мире располагался где-то посреди западной части Тихого океана, примерно в полутора тысячах километров от японского побережья, на одном из тропических островков небольшого архипелага Марианские острова. Гуам. Сайпан. Тиниан. Марианские острова представляют собой южную оконечность горной цепи, основная часть которой находится под водой. Это вершины вулканов, торчащие над поверхностью глубокого океана. Вообще-то на протяжении почти всей своей истории Марианские острова не вызывали особого интереса в мире: они казались слишком маленькими для того, чтобы их можно было как-нибудь использовать. Но с наступлением эпохи боевой авиации они вдруг приобрели колоссальное значение.

В течение почти всей Второй мировой войны Марианские острова находились под управлением Японии. Но после серии ожесточенных сражений их заняли американские войска. Это было летом 1944 года. Первым пал Сайпан – в июле. За ним последовали Тиниан и Гуам (в августе). Вместе с американскими морпехами сюда высадились «морские пчелы» (строительный батальон американских военно-морских сил) – и тут же приступили к работе.

Всего через три месяца на Сайпане появилась целая военно-воздушная база Айли-филд, полностью готовая к работе. Затем на острове Тиниан возник самый крупный аэропорт в мире – Норт-филд (четыре полосы длиной примерно по 2600 метров каждая). А потом на Гуаме открылась военно-воздушная база Андерсен (как она именуется сейчас), ставшая воротами на Дальний Восток для американских ВВС. Ну а потом сюда прибыли самолеты.

В те годы закадровый голос в фильмах о войне часто принадлежал Рональду Рейгану⁵. Одна из этих картин была посвящена первым боевым вылетам B-29, тяжелого бомбардировщика, который называли «Суперкрепостью»⁶. Голос Рейгана описывал этот самолет как одно из чудес света, могучую боевую машину:

Мощность каждого из четырех двигателей – 2200 лошадиных сил. Емкость топливных баков равна емкости железнодорожной цистерны. Хвост – высотой с двухэтажный дом. Корпус длиннее корвета⁷. Создан для того, чтобы приносить больше разрушений и нести свою мощь выше, быстрее, дальше, чем любой из когда-либо созданных бомбардировщиков. И ему нужно было именно это, чтобы успешно выполнить свою задачу.

B-29 мог летать быстрее и выше, чем любой другой бомбардировщик того времени, но самое главное – он превосходил их по дальности полета. И тут очень кстати пришелся захват Марианских островов. Теперь Военно-воздушные силы США впервые после начала войны на Тихом океане могли нанести удар непосредственно по Японии. Специально для управления целым флотом бомбардировщиков, размещенных на Марианских островах, была создана 21-я бомбардировочная команда. Ее возглавил блистательный молодой генерал Хейвуд Ханселл.

На протяжении осени 1944-го и зимы 1944/45 года Ханселл проводил одну атаку за другой. Сотни B-29 проносились над тихоокеанскими водами, сбрасывали свой смертоносный груз над Японией и затем поворачивали обратно – в сторону Марианских островов. Летчики Ханселла готовились обрушить очередной удар на Токио, а из континентальной Америки прилетали репортеры и группы кинооператоров, чтобы запечатлеть весь этот энтузиазм и потом показать его миллионам американцев.

Снова звучит голос Рональда Рейгана:

Наши B-29 на Сайпане были подобны артиллерии, нацеленной в самое сердце Японии. ‹…› С таким же успехом япошки могли бы попытаться остановить Ниагарский водопад. 21-я бомбардировочная команда готова была поразить свою первую цель.

6 января 1945 года на Марианские острова прибыл командир Ханселла – генерал Лорис Норстад. На Гуаме по-прежнему все было обустроено довольно примитивно: штаб-квартира подразделения ютилась в нескольких сборных домиках из гофрированного железа, теснившихся на утесе с видом на океан. Оба генерала наверняка чувствовали себя измотанными – не только из-за лишений, но и из-за немалого бремени ответственности на их плечах.

Однажды я прочитал у Артура Харриса, маршала Королевских ВВС, что это означало – быть авиационным командиром во Вторую мировую:

Пожалуй, то чудовищное умственное напряжение, которое возникает при командовании крупным авиационным подразделением во время войны, в полной мере могут понять лишь те очень немногие, кому довелось самим испытать его. Военно-морскому командиру может потребоваться провести масштабную операцию не больше одного-двух раз за всю войну. В сухопутных войсках командир участвует в бою, скажем, раз в полгода, а в исключительных обстоятельствах – раз в месяц. Но командир бомбардировочного соединения вынужден бросать его в бой целиком каждые 24 часа. ‹…› Пусть читатель сам представит себе, во что перерастает это ежедневное напряжение, когда оно длится не один год.

Итак, Ханселл и Норстад находились на Гуаме. Эти два авиатора устали от боев и надеялись, что присутствуют при начале последней главы войны. Ханселл предложил гостю небольшую экскурсию: постоять на пляже, полюбоваться новенькими взлетно-посадочными полосами, прорезанными в джунглях. Поговорить о тактике, о планах. Однако Норстад ответил отказом. Он прилетел обсудить более личный вопрос. Хейвуд Ханселл запомнит этот момент навсегда. Норстад повернулся к нему и произнес:

– Это не работает. Вы сняты с должности.

«Подо мной словно земля разверзлась. Я был совершенно раздавлен». Так спустя много лет Ханселл описывал свои чувства в ту минуту. И тут Норстад нанес второй удар, еще более болезненный:

– Вместо вас я назначаю Кёртиса Лемея.

Генерала Кёртиса Эмерсона Лемея, 38 лет от роду, героя бомбардировочных кампаний в небе над Германией! Это был один из легендарных летчиков своего поколения. Ханселл хорошо его знал. Когда-то они вместе служили в Европе. И Ханселл тут же понял: речь не идет о простой кадровой перестановке. Это демонстративный упрек, это полная смена курса. Вашингтон словно бы признавал: все, что делал Ханселл, теперь сочтено неправильным. Ибо Кёртис Лемей являл собой полную противоположность Хейвуду Ханселлу.

Норстад заметил, что Ханселл может при желании остаться в составе подразделения – как заместитель Лемея. Предложение показалось Ханселлу столь оскорбительным, что он почти утратил дар речи. Норстад отвел ему десять дней на сдачу дел. Ханселл провел их как в тумане. В свою последнюю ночь на Гуаме он выпил немного больше обычного и спел своим ребятам (молодой полковник подыгрывал ему на гитаре): «Старые пилоты никогда не умирают, они лишь в небо, в небо улета-а-ают»⁸.

Кёртис Лемей прилетел на остров на бомбардировщике B-29, которым он собственноручно управлял. В честь его прибытия исполнили «Звездно-полосатый флаг»⁹. Прошел смотр войск – летчики промаршировали перед новым командующим. Офицер, отвечавший за связи с общественностью, предложил, чтобы Ханселла и Лемея сфотографировали вдвоем в ознаменование памятного момента. Лемей, по всегдашнему обыкновению, держал во рту трубку – и теперь не знал, что с ней делать. Он все пытался засунуть ее в карман. Его помощник предложил:

– Генерал, позвольте, я подержу вашу трубку, пока вас будут снимать.

Лемей негромко спросил:

– Где мне встать?

Защелкали фотоаппараты. Они запечатлели Ханселла, с прищуром глядящим вдаль, а Лемея – уставившимся себе под ноги. Им явно не терпелось как можно скорее оказаться где угодно, лишь бы не в обществе друг друга. На этом все и кончилось.

«Бомбардировочная мафия» рассказывает о том, что было связано с этим моментом. О том, что к нему привело и что было дальше. Потому что эхо случившегося тогда – смены командования – звучит и по сей день.

2

В технологических революциях есть одна особенность, которая всегда меня озадачивала. Появляется некая идея или новшество – и всем делается очевидно, что это перевернет весь наш мир. Интернет. Соцсети. У предыдущих поколений – телефон и автомобиль. Всякий раз возникают ожидания, что благодаря этому новому изобретению жизнь станет лучше, эффективнее, безопаснее, богаче, быстрее. В каком-то смысле так и происходит. Но потом что-то непременно идет наперекосяк. Был момент, когда соцсети превозносились как инструмент, который позволит обычным гражданам свергнуть тиранию. И вдруг, не успеешь оглянуться, как соцсети начинают вызывать опасения – как платформа, которая позволит гражданам тиранить друг друга. Или взять автомобиль. Думали, что он принесет нам свободу и мобильность. Какое-то время так и было. А потом миллионы людей обнаружили, что живут за много километров от своего рабочего места и стоят в нескончаемых пробках, так что путь на работу и с работы оказывается невероятно долгим. Так почему же иногда – по целому ряду неожиданных и случайных причин – технология соскальзывает с запланированного пути?

«Бомбардировочная мафия» – исследование, показывающее на одном примере, как мечты принимают неожиданный и нежелательный оборот. И как новые, блистательные идеи, падающие к нам с небес, не любят мягко опускаться нам на колени. Они предпочитают рухнуть на землю и разлететься вдребезги. Собственно говоря, та история, которую я хочу поведать, – это не история о войне, хоть действие и разворачивается по большей части в военное время. Это рассказ об одном голландском гении и о его самодельном компьютере. О группе собратьев-единомышленников, живших в алабамской глубинке. Об одном британском психопате. О химиках-пироманах, трудившихся в подвальных гарвардских лабораториях. Это рассказ о запутанности наших намерений. Потому что мы всегда забываем эту путаницу, когда оглядываемся назад.

И сердцевина этого повествования – Хейвуд Ханселл и Кёртис Лемей, схлестнувшиеся в джунглях острова Гуам. Одного отправили домой. Другой остался – и в результате случилась самая мрачная ночь Второй мировой. Подумайте над этой историей и задайте себе вопрос, что бы вы сами сделали на их месте. И чью сторону бы заняли.

Часть первая
Мечта

Глава первая
«Мистер Норден с удовольствием проводил время в своей мастерской»

1

Давным-давно, когда война, которая вскоре пожрет весь мир, вызывала тревогу, но еще не была свершившимся фактом, внимание американской армии привлек один очень интересный человек.

Звали его Карл Норден. Всю жизнь он старался по возможности держаться в тени. Он работал в одиночку – иногда, в критические периоды, возвращаясь в Европу, чтобы помастерить за материнским кухонным столом, а заодно и помечтать. Он создал собственное предприятие, где служило несколько сотен сотрудников. А потом, когда война завершилась, он забросил все это. Полноценных биографий Нордена не существует. Как и просто статей, посвященных его жизни¹⁰. Никто не воздвиг памятник в его честь. Нигде – ни в его родных Нидерландах, ни в Швейцарии, где он окончил свою жизнь, ни в деловом центре Манхэттена, где он вел свою самую важную работу. Норден повлиял на ход войны и породил мечту, которая не погаснет до конца XX столетия. Представляется невероятным, чтобы человек оставил такой же глубокий след в истории, как это сделал Норден, и потом исчез из виду. Однако случилось именно это. В 352-страничной технической книге об изобретении Нордена самому изобретателю уделено одно-единственное предложение: «Мистер Норден с удовольствием проводил время в своей мастерской, где его рабочий день иногда продолжался 18 часов».

И все.

Так что прежде, чем мы начнем говорить о мечте Нордена и о ее последствиях – о том воздействии, которое Норден окажет на целое поколение, – давайте немного затронем личность самого Нордена. Я спросил у профессора Стивена Макфарленда, одного из немногих историков (а может, и вообще единственного), по-настоящему изучавших биографию Карла Нордена, почему же сохранилось так мало документальных свидетельств о самом изобретателе. Профессор ответил: «Главным образом из-за того, что он требовал абсолютной секретности». Он так описал нашего героя: «Знаете, он был невероятно обидчив. Более самолюбив, чем кто-либо из тех, с кем я никогда не встречался. И я говорю "никогда не встречался", потому что я, разумеется, никогда не видел Нордена».

Норден был голландцем. Он родился на территории современной Индонезии – в то время одной из голландских колоний. В течение трех лет он проходил обучение в швейцарской механической мастерской, а затем получил диплом инженера в престижной цюрихской Федеральной политехнической школе, где одним из его однокашников был Владимир Ленин¹¹. Норден, подтянутый и щеголеватый, ходил в костюме-тройке. Носил короткую стрижку с небольшим чубчиком и пышные усы. У него были светлые волосы, набрякшие веки, глубокие морщины под глазами – словно он годами не спал. Его прозвали Старик Динамит. Он глушил кофе литрами. И питался стейками.

Макфарленд объясняет:

Норден по-настоящему верил, что солнечные лучи ведут к слабоумию, в самом что ни на есть биологическом смысле. Так что на улице он всегда ходил в огромной шляпе. И всех в своей семье заставлял так ходить. В детстве он жил в Голландской Ост-Индии¹² – и тем не менее и он, и его семья всегда носили на улице шляпы, потому что солнце, видите ли, вызывает слабоумие.

Как писал Макфарленд, Норден «жадно читал Диккенса, ища в нем откровений насчет жизни угнетенных, и Торо – ради его рассуждений о простой жизни». Он ненавидел платить налоги. И считал, что Франклин Рузвельт – сам дьявол.

Макфарленд описывает чудачества Нордена:

Есть знаменитая история о том, как он наблюдал за одним из своих механиков, а тот немного занервничал и, пытаясь завязать с Норденом разговор, спросил: «Не могли бы вы объяснить, почему мы делаем эту деталь именно так?» И Норден выдернул сигару изо рта и завопил во все горло: «Есть сто тысяч причин, по которым я спроектировал эту деталь так. Но все они вас не касаются, черт побери». Так он обращался со всеми своими сотрудниками. Старик Динамит, самый настоящий.

А вот что Макфарленд говорит о вечном перфекционизме Нордена:

Он не считался с затратами, его девизом была фраза: «Сделайте это как можно лучше». Я видел много знающих и умелых инженеров, но все они, даже наиболее самоуверенные из них, подчеркивали, как важно изучать то, что было сделано раньше. А вот Норден в таких случаях говорил: «Не желаю и слышать об этом». Ему требовались только чистая бумага, карандаш да пара инженерных справочников, набитых формулами для определенных математических расчетов. Он твердо верил в силу «чистого листа», и это показывает, насколько непомерным самолюбием он обладал. Он говорил: «Я не хочу знать, какие ошибки допустили другие. Я не хочу знать, что они сделали правильно. Я намерен сам разработать правильные вещи».

Что же Карл Норден разрабатывал на своих чистых листах бумаги? Бомбовый прицел. Это устройство теперь, в эпоху радаров и GPS, уже не используют, однако на протяжении большей части прошлого века бомбовые прицелы играли важную роль. Скажу больше (иначе вполне может статься, что вы слишком пренебрежительно отнесетесь к этой штуке). Допустим, мы оказались в начале XX века и составляем список десяти главных нерешенных технологических проблем, которыми следует заняться в ближайшие полвека. Что войдет в такой перечень? Ну, некоторые пункты кажутся очевидными. Человечество отчаянно нуждалось в вакцинах для профилактики детских болезней – кори, свинки. Требовались более эффективные сельскохозяйственные удобрения – с целью борьбы с массовым голодом. Гигантские территории планеты можно было бы сделать более производительными благодаря доступным и удобным системам, поддерживающим комфортную температуру и влажность воздуха. Неплохо было бы иметь достаточно дешевые автомобили, чтобы их могла себе позволить семья, принадлежащая к рабочему классу. Я мог бы продолжать, но отмечу лишь, что в этот список непременно попал бы и вопрос из военной сферы: существует ли способ точнее сбрасывать бомбу с аэроплана?

Но почему решить эту проблему было так же важно, как удовлетворить потребность в вакцинах, удобрениях и кондиционерах? Потому что в начале XX века мир прошел через Первую мировую войну, в которой погибли или получили ранения 37 млн человек¹³. Тридцать семь миллионов! В одной только битве на Сомме таких было свыше миллиона, а ведь эта битва не имела особого смысла и мало повлияла на общий ход войны. Для тех, кто пережил Первую мировую, она стала глубоко травмирующим событием.

Что же можно было сделать? Небольшая группа энтузиастов пришла к убеждению: единственное реалистичное решение – в том, чтобы армии попросту изменили методы ведения войны. Чтобы они научились вести «войны, которые будут лучше» (если вам не кажется, что это слишком уж вызывающий оксюморон). Доводы в пользу «лучших войн» приводили пилоты. Авиаторы. Люди, страстно увлеченные одним из новейших и самых воодушевляющих технологических достижений той эпохи. Мы говорим о самолете.

2

Впервые самолеты показали свои боевые возможности во время Первой мировой. Вы наверняка видели изображения тогдашних воздушных машин – аэропланов, как их тогда называли. Они делались из фанеры, ткани, металла и резины. Два крыла, верхнее и нижнее, соединялись вертикальными стойками. Одно сиденье. Пулемет смотрит вперед, его огонь специально синхронизирован с вращением винта так, чтобы пули при стрельбе не били по лопастям. Такие аппараты походили на любительскую модель, собранную где-нибудь в гараже из набора деталей, заказанного по почте. Из истребителей Первой мировой больше всего прославился Sopwith Camel. (Именно на нем летает Снупи в старой серии комиксов «Мелочь пузатая»¹⁴.) Это было одно сплошное недоразумение. Роберт Джексон, автор книг об авиации, отмечает: «В руках новичка Sopwith Camel проявлял самые зловредные качества, что могло превратить его в убийцу». Уточним: в убийцу летчика, который управляет машиной, а не врага, которого атакует самолет. Однако новое поколение пилотов смотрело на эти аппараты и думало: «А ведь что-то в этом роде может в конце концов сделать все эти смертоносные, расточительные, бессмысленные наземные столкновения ненужными. Что, если мы станем вести войны, просто нанося удары с воздуха?»

Одним из этих авиаторов был человек по имени Дональд Уилсон. Он воевал в Первую мировую и помнил тот страх, который охватывал его собратьев-солдат.

Много позже, в 1975-м, он вспоминал:

Один парень покончил с собой. Он решил проделать это у нас в солдатской столовой. Сунул дуло своей винтовки в рот и ухитрился спустить курок. А когда мы сидели в окопе, один тип выстрелил себе в ляжку. Похоже, у этих ребят было преувеличенное представление об опасности, которая им грозит. Но, думаю, большинство из нас толком не понимало, во что мы ввязываемся.

Уилсон начал летать в 1920-х годах и во Вторую мировую дослужился до генерала. Я случайно наткнулся на воспоминания, которые Уилсон опубликовал за свой счет в 1970-х. Называются они «В поисках рая» и напоминают школьный выпускной альбом. Невероятно длинная и нудная вещь. Однако прямо в середине Уилсон выдает странный захватывающий пассаж о своих первых годах в небе. Он пишет: «И потом как-то само собой у меня сложилось представление о будущем. Спустя много лет, в совершенно ином контексте, Мартин Лютер Кинг провозгласит в своей вдохновляющей речи: "У меня есть мечта". С нами было то же самое».

Уилсон сравнивает свое видение перспектив авиации с по-настоящему легендарным моментом в истории американского движения за гражданские права. После чего он заимствует у Кинга и риторические приемы:

У меня была мечта… чтобы страны боролись друг с другом за то, чтобы, вопреки долгой традиции войн, диктовать свои условия, а не доказывать превосходство своего оружия. У меня была мечта, чтобы главные страны, наиболее вероятные соперницы, прошли индустриализацию и зависели от бесперебойной работы организованных и поддерживающих друг друга элементов. У меня была мечта, чтобы будущие воздушные силы могли уничтожить лишь ограниченное число целей в этой паутине взаимозависимых компонентов современной страны. У меня была мечта, чтобы подобное разрушение и вероятность его продолжения вынуждали жертву взмолиться о заключении мира.

Очень смелые идеи – в самых разных смыслах. Заметим: тогда в Соединенных Штатах насчитывалось так мало военных летчиков, что все они были знакомы друг с другом. По сути, это был своего рода клуб, компания энтузиастов. А Уилсон уверял, что этот крошечный клуб с его шаткими летучими машинами способен придумать новую, принципиально иную концепцию войны.

Мечта о том, «чтобы подобное разрушение и возможность его продолжения вынуждали жертву взмолиться о заключении мира»? Уилсон словно бы верил, что самолеты могут собственными силами побеждать в войне. Спикировать, разбомбить выбранные цели, заставить врага опуститься на колени – и при этом не уничтожить миллионы людей на поле битвы. Никакой массовой бойни.

Но авиаторы понимали: прежде чем осуществить эту мечту, необходимо справиться с одной проблемой, очень специфической технической проблемой, решение которой повлекло бы за собой столь далекоидущие последствия, что ей самое место в первой десятке важнейших проблем человечества, наряду с вакцинами и удобрениями. Представьте, что вы живете в то время. Если вам (как этим мечтателям) кажется, что аэроплан может кардинальным образом изменить методы ведения войны – что он способен спикировать, поразить определенные цели и заставить врага упасть на колени, – тогда вам нужно иметь какой-то способ поражения этих выбранных целей с воздуха. А в ту пору никто не знал, как этого добиться.

Я поинтересовался у Стивена Макфарленда, почему же так трудно попасть авиационной бомбой точно в цель. Вот что он ответил:

Меня самого это поражает. Вы же наверняка смотрели всякие фильмы и видео, где говорят: «Наведи перекрестие на объект, а бомбовый прицел сделает остальное». Но за то, чтобы бомба точно поразила цель, отвечает множество разных элементов. Вот представьте: вы едете на машине по шоссе со скоростью 100–110 километров в час и бросаете что-нибудь из окна, пытаясь попасть во что-то. Даже просто в неподвижный объект – скажем, в дорожный знак, или в дерево, или еще во что-нибудь на обочине. Это невероятно трудно, правда?

Если вы пытаетесь забросить пустую бутылку в мусорный бак, проезжая мимо него на машине со скоростью 80 километров в час, вам нужно на ходу произвести некоторые расчеты из области физики. Да, мусорный бак неподвижен, но вы вместе с машиной быстро движетесь, так что вам надо кинуть бутылку с упреждением, до того как машина поравняется с баком. Ведь так? Но если вы находитесь в самолете на высоте 6000 или 9000 метров, эта задача становится гораздо сложнее.

Макфарленд продолжает:

Самолеты Второй мировой летали со скоростью 300–500 километров в час, порой даже 800 километров в час. Они сбрасывали бомбы с большой высоты – до 10 000 метров. Этим бомбам требовалось 20–30, может быть, даже 35 секунд на то, чтобы достичь земли. Причем все это время вы находитесь под огнем. Вам надо вглядываться сквозь облака или… [избегать] вражеских орудий ПВО. Вам надо различать, где макеты заводов, а где настоящие предприятия. А тут еще дымовая завеса. И дым от взрывов других бомб. И в ухо вам вечно кто-то вопит. Плюс все это возбуждение и вообще всякие странные вещи, которые происходят, когда начинается война.

Нужно делать и поправку на ветер, который может дуть со скоростью 160 километров в час. Холодный воздух плотнее, и бомба в нем будет падать медленнее. Теплый воздух более разреженный, и бомба в нем снижается быстрее. Все это надо учитывать. А еще следует понять: летит ли ваш аппарат прямо, ровно, горизонтально? Может быть, он то и дело слегка смещается влево-вправо или вверх-вниз? Крошечная ошибка в точке сброса может обернуться гигантским промахом на земле. Да и видна ли вам цель с высоты 6000 метров? С близкого расстояния завод может казаться очень большим, его ни с чем не перепутаешь. Но с такой огромной высоты он выглядит как почтовая марка. На заре авиации бомбардировщики были не в состоянии попасть в какую-либо цель. О точности бомбардировки никто и не заикался. С таким же успехом стрелки-бомбардиры могли играть в дартс с завязанными глазами. Мечта о том, что самолет может произвести революцию в методах ведения войны, основывалась на недоказанном, непроверенном и очень смелом предположении: кто-то когда-то каким-нибудь образом сумеет понять, как же более-менее точно сбрасывать бомбы с огромной высоты. Данный вопрос находился в «списке технологических пожеланий» той эпохи. И его никто не мог разрешить… пока не появился Карл Норден.

По словам Макфарленда, конструкторские методы Нордена были очень необычными:

Ему никто не помогал. Он все делал сам. Все учитывал. Никаких заметок не вел. Никакого блокнота с собой не носил. Вы не можете заглянуть в его архив: его попросту не существует. Норден все хранил в голове. Как человек вообще мог удержать в мозгу такие сложные штуки? Я поражался, что этим можно заниматься таким вот способом. Но инженеры иногда упоминают так называемый мысленный взор: мол, они видят вещи как бы в уме, не глазами, а именно что мысленным взором. Вот как раз Карл Норден так и работал.

Я спросил у Макфарленда, считает ли он Нордена гением? Вот ответ:

Ну, он бы вам сказал, что изобретает лишь Господь, а люди просто открывают. Так что для него речь не шла о «гениальности». Он бы отказался принять такое звание. Ему бы это не понравилось, он бы не согласился, если бы его назвали гением. Он бы сказал, что он лишь человек, открывающий величие Бога, открывающий Божьи творения. Что Бог являет истины через людей, которые готовы усердно трудиться и использовать свой ум, дабы открывать эти Господни истины.

Норден начал заниматься бомбовым прицелом в 1920-х годах. Он заключил контракт с американскими военно-морскими силами, хотя позже будет работать в Воздушном корпусе сухопутных войск США (ныне это ВВС США). Он устроил себе мастерскую на Лафайет-стрит, в том районе Манхэттена, который сегодня называется Сохо. И там он стал трудиться над тем, что станет его шедевром.

К тому времени, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую, военные уже спешили оснастить свои бомбардировщики норденовским прицелом. Обычно экипаж бомбардировщика состоял из десяти человек: пилот, второй пилот, штурман, стрелки, а главное – бомбардиры, осуществлявшие наведение и сброс бомб. Если бомбардир не выполнит свою работу, усилия всех девяти его товарищей пойдут насмарку.

Один из вышедших в годы войны учебных фильмов для бомбардиров разъясняет важность норденовского прицела, демонстрируя аэрофотографии вражеских объектов:

Какой-то из них может стать вашей целью. Вот почему вы здесь. Вот почему все эти бесчисленные устройства собраны в этой и других бомбардирских школах. Почему наши инструкторы готовят вас. И почему пилоты берут вас с собой, совершая боевые вылеты.

Вполне вероятно, что некоторые из вас, сидящих сейчас в этом зале, увидят одну из этих целей – не на киноэкране, а движущейся под перекрестием вашего бомбового прицела. И куда же они упадут, эти ваши бомбы? ‹…› В тридцати метрах от объекта? В полутора сотнях метров? Это будет зависеть от того, насколько хорошо вы научили свои пальцы и глаза быть такими же точными, как ваш норденовский прицел.

Официально это устройство называлось Mark XV. Авиаторы, использовавшие прицел, прозвали его футбольным мячом. Весил он 25 килограммов и располагался на своего рода платформе – ящике, приводимый в стабильное состояние гироскопом, который позволял прицелу постоянно оставаться в одном и том же положении, даже когда самолет мотало и трясло. Этот бомбовый прицел (по сути, нечто вроде аналогового компьютера) представлял собой компактное, тщательно сделанное устройство из зеркал, телескопа, шарикоподшипников, различных измерительных шкал и циферблатов. Находясь в движущемся самолете, бомбардир смотрел в телескоп на цель и проводил фантастически сложную серию корректировок. Норден разработал 64 алгоритма, которые, как он полагал, охватывали все аспекты проблемы бомбардировок. И прежде всего: насколько скорость и направление ветра влияют на траекторию бомбы? Насколько на нее влияет температура окружающего воздуха? А скорость самолета? На то, чтобы как следует освоить норденовский прицел, требовалось шесть месяцев.

Даже если просто смотришь этот учебный фильм, начинает болеть голова. Закадровый голос произносит:

Теперь посмотрите на линию внизу. Вначале это была ваша линия прицела. Она ведет прямо к объекту. Я знаю: когда вы в небе, на земле нет никаких удобных и заметных линий, которые могли бы вам помочь. Но ваш бомбовый прицел дает вам нечто похожее. Прицел состоит из двух частей, помните? Нижняя – стабилизатор. В нем имеется еще один гироскоп, только ось у него – горизонтальная.

А над ним – собственно прицел. Стабилизатор расположен на продольной оси самолета. Но вы можете поворачивать прицел таким образом, чтобы он всегда был направлен на цель. Однако прицел соединен со стабилизатором специальными металлическими стержнями. Благодаря им гироскоп контролирует положение прицела, так что, как бы самолет ни отклонялся от курса, прицел всегда будет «смотреть» в одну и ту же сторону.

И вся эта наука – чтобы бомбардир точно знал, в какой момент заорать: «Бомбы на сброс!»

Макфарленд объясняет одну из тонкостей норденовской работы:

Один из 64 алгоритмов Нордена учитывал тот факт, что после сброса бомбы проходит секунд 30, прежде чем она поразит цель. На протяжении этих 30 секунд Земля успевает немного повернуться, ведь она вращается вокруг своей оси.

И Норден разработал специальную формулу. Если, по предварительным расчетам, бомбе потребуется 20 секунд на то, чтобы долететь до цели, тогда Земля успеет повернуться, скажем, на 3,5 метра (сейчас я беру эту цифру с потолка). А значит, вам надо настроить ваш «бортовой компьютер» так, чтобы иметь в виду: ваша цель сместилась на 3,5 метра. Если вы летите на высоте 6000 метров, она может сместиться, скажем, на 8 метров. А потом все эти данные требовалось ввести в «компьютер»¹⁵.

Армия закупила тысячи норденовских бомбовых прицелов. Перед каждым боевым вылетом бомбардир (в сопровождении вооруженной охраны) доставал свое устройство из специального хранилища. Затем он нес его к самолету в металлическом ящике. Каждый бомбардир имел четкие инструкции: в случае жесткой посадки немедленно уничтожить прицел, чтобы он не попал в руки противника. По легенде, бомбардирам даже выдавали для этого особое взрывное устройство длиной 45 сантиметров. В качестве последней меры предосторожности все они должны были принести особую присягу: «Торжественно клянусь хранить в тайне любую конфиденциальную информацию, которая будет мне сообщена. Полностью сознавая, что я хранитель бесценного достояния моей страны, одного из важнейших ее активов, клянусь защищать секрет американского бомбового прицела, если потребуется – ценой собственной жизни».

И посреди всего этого драматизма и секретности находился Карл Норден. Чудак Норден, многих доводящий до безумного раздражения. Прежде чем Соединенные Штаты вступили в войну (он тогда еще совершенствовал свое изобретение), Норден иногда покидал Манхэттен и возвращался в Цюрих – в дом своей матери. По словам Макфарленда, это вызвало «страшное возмущение» американских чиновников:

Пытаясь защитить Нордена, ФБР отправляло с ним своих агентов. Британцы вроде бы думали, что он шпионит на немцев, и [американские военные] боялись, что британцы попытаются его захватить. Но тот стоял на своем. Норден говорил: «Я отправляюсь в Швейцарию. И вы не сможете мне помешать». Конечно же, законы военного времени тогда не действовали, ведь Соединенные Штаты еще не участвовали в войне. Так что с юридической точки зрения у них не было способов его остановить.

Почему военные вообще мирились с его прихотями? Потому что норденовский бомбовый прицел стал для них воплощением заветных мечтаний.

Деловой партнер Нордена, Тед Барт, был, по сути, торговым агентом, «лицом предприятия». За год до вступления Соединенных Штатов в войну он заявил: «Мы не считаем квадрат со стороной 0,5 метра… такой уж сложной целью для поражения с высоты 9000 метров». Есть и более яркая формулировка, которая станет основой для легенд о Нордене: новый бомбовый прицел позволяет уложить бомбу в бочонок из-под солений, сбросив ее с высоты 9000 метров.

Это утверждение пьянило воображение первого поколения военных летчиков. Наиболее дорогостоящим начинанием Второй мировой стало создание бомбардировщика B-29 – «Суперкрепости». На втором месте – Манхэттенский проект, масштабная, беспрецедентная работа по созданию первой в мире атомной бомбы¹⁶. А на третьем месте – не бомба, не самолет, не танк, не артиллерийское орудие, не корабль. Третьим самым дорогим проектом являлся норденовский бомбовый прицел, 25-килограммовый аналоговый компьютер, рожденный взыскательным воображением Карла Л. Нордена. Зачем же тратить такую бездну средств на какой-то бомбовый прицел? А вот зачем. Норден как бы олицетворял собой мечту – одну из самых притягательных за всю историю военных действий: если мы сможем с высоты 9000 метров уложить бомбу в бочонок из-под солений, нам больше не понадобится армия. Отпадет нужда убивать множество юношей на поле боя, целиком уничтожать города. Мы сможем заново изобрести войну. Сделать ее прицельно-точной, стремительной и почти бескровной. Почти.

Глава вторая
«Мы продвигаемся вперед, не сдерживаемые традициями»

1

Революция – всегда занятие коллективное. Вот почему Карл Норден представлял собой столь аномальное явление. Человек редко начинает революцию в одиночку, за материнским кухонным столом. Движение импрессионистов возникло не потому, что один-единственный гений стал писать в импрессионистической манере, а потом за ним, словно за гамельнским крысоловом, двинулась череда последователей. Вовсе нет: Писсарро и Дега в одно и то же время поступили в парижскую Школу изящных искусств; затем Писсарро познакомился с Моне, а позже – с Сезанном, уже в Академии Сюиса. Затем Мане случайно встретился с Дега в Лувре; Моне подружился с Ренуаром в студии Шарля Глейра, а Ренуар, в свою очередь, познакомился с Писсарро и Сезанном. И довольно скоро все они стали часто собираться в кафе Guerbois, где обменивались идеями, подначивали друг друга, делились мыслями, состязались, мечтали, – пока не появилось нечто радикальное, совершенно новое¹⁷.

Так происходит постоянно. К примеру, Глория Стайнем была самым знаменитым «лицом» феминистского движения начала 1970-х. Но что привело к удвоению числа женщин, избираемых в США на высшие государственные посты? Совместные действия Глории Стайнем, Ширли Чисхолм, Беллы Абцуг и Тани Мелич по созданию Национального женского политического собрания. Революции рождаются из бесед, споров, подтверждений значимости ваших идей, близости единомышленников, того выражения глаз вашего слушателя, которое показывает: вы придумали нечто дельное.

Для тех, кого увлекла мечта о коренном изменении методов ведения войны, местом, где друзья могли вместе проводить время, споря до поздней ночи и иногда видя это выражение в глазах товарищей, стала военно-воздушная база Максвелл-филд. Она располагалась – и до сих пор располагается – в Монтгомери, штат Алабама. Когда-то здесь была хлопковая плантация, но затем братья Райт (Орвилл и Уилбур)¹⁸ превратили ее в летное поле. В 1930-х годах здесь разместилось нечто под названием «Тактическая школа Воздушного корпуса сухопутных войск США» – авиационная разновидность Военного колледжа сухопутных войск США (Карлайл, штат Пенсильвания) или Колледжа ВМС США (Ньюпорт, штат Род-Айленд). Эта авиабаза по сей день во многом остается такой же, какой была сразу же после создания, в 30-х годах: повсюду бледно-желтый бетон и такого же цвета штукатурка, а крыши покрыты красной черепицей. Сотни изящных офицерских домов, выстроенных во французском провинциальном стиле, тянутся вдоль изгибов тихих улиц, засаженных гигантскими сизыми дубами. Летом воздух здесь плотный и влажный. Мы в самой глубине Алабамы. Величественные здания XIX века, где заседают законодатели штата, – совсем рядом, стоит лишь проехать несколько километров по дороге. С виду не скажешь, будто тут колыбель революции.

Но именно здесь некогда и началась революция, о которой мы ведем речь.

В те годы американские военно-воздушные силы не являлись отдельным видом войск – они входили в сухопутные войска США (СВ США) и должны были обслуживать наземные силы: осуществлять поддержку, помогать, сопровождать. Джон Першинг (по прозвищу Черный Джек), легендарный генерал, командовавший всеми американскими войсками, которые участвовали в Первой мировой, однажды написал, что боевая авиация «не способна сама по себе выиграть войну – ни в настоящем, ни в обозримом будущем»¹⁹. Это вполне отражает представления тогдашней военной верхушки о самолетах. Ричард Кон, в течение десятка лет занимавший должность главного историка ВВС США, объясняет, что на заре авиации люди просто не понимали, что это такое – военно-воздушные силы:

Помню, кто-то приводил высказывание одного конгрессмена: «Откуда столько споров вокруг аэропланов? Может, купим одну такую штуку – и пусть все войска пользуются ею по очереди?»

Тактическая школа Воздушного корпуса сухопутных войск США вначале располагалась не в Алабаме, а в Лэнгли, Вирджиния. Близ ангаров находились конюшни, и от пилотов требовали учиться ездить верхом, словно на дворе все еще XIX столетие. Только вообразите, как к этому относились тогдашние армейские летчики (а их было всего несколько сотен). Они постепенно пришли к убеждению: до тех пор пока авиаторы будут оставаться в составе СВ, им придется пребывать под началом командиров, которые не умеют управлять самолетами и не понимают этих машин. И которые желают, чтобы летчики каждое утро тряслись в седле. А летчикам хотелось независимости. Первым шагом на пути к ее обретению стал перенос летной школы как можно дальше от сухопутных войск, чтобы избавить заведение от их культурного и физического влияния. И то, что авиабаза Максвелл-филд расположилась на бывшей хлопковой плантации в сонном уголке американского Юга, – это, как выразились бы современные программисты, фича, а не баг.

А поскольку боевая авиация была в ту пору еще молода, преподаватели школы тоже – двадцати или тридцати с чем-то лет, полные юношеских надежд. Они напивались по выходным, носились на военных самолетах ради удовольствия и устраивали гонки на автомобилях. Девиз у них был такой: Proficimus more irretenti – «Мы продвигаемся вперед, не сдерживаемые традициями». Лидеров Тактической школы как раз и прозвали Бомбардировочной мафией. Собственно, это прозвище придумывалось не как комплимент: в Америке стояли времена Аль Капоне, Счастливчика Лучано²⁰ и бандитских перестрелок на улицах. Но сотрудники школы сочли, что этот ярлык социальных изгоев неплохо подходит им. И он прижился.

Гарольд Джордж, один из духовных вождей Бомбардировочной мафии, сказал об этом так: «Мы были полны энтузиазма; мы начинали, по сути, нечто вроде крестового похода… зная, что нас дюжина и нам противостоят всего-навсего 10 000 офицеров, и остальная армия, и еще флот».

Джордж родился в Бостоне. Он поступил на военную службу еще в Первую мировую – и вскоре его совершенно очаровали самолеты. В начале 1930-х он начал преподавать в Тактической школе, а в годы Второй мировой дослужился до генерала. После войны он пошел работать к Говарду Хьюзу²¹ – организовал бизнес Хьюза в области электроники. Затем Джордж ушел, чтобы помочь в создании другой электронной фирмы, которая позже станет гигантским предприятием, выполняющим оборонные заказы. И еще (это моя любимая деталь его биографии): его дважды выбирали мэром Беверли-Хиллз.

Все это успел сделать один-единственный человек. Всего одна жизнь. Но если бы вы спросили у Гарольда Джорджа, что стало важнейшим моментом его карьеры, он бы, скорее всего, ответил: те пьянящие дни, когда он в 1930-х преподавал на авиабазе Максвелл-филд.

В 1970 году он вспоминал: «Похоже, никто не понимал, что мы делаем, поэтому никто не приказывал нам перестать преподавать так, как мы преподаем».

Тактическая школа могла считаться университетом или академией, хотя мало у кого из ее сотрудников имелся какой-никакой преподавательский опыт. А то, чему они учили, было настолько новым и радикальным, что в этой области, по сути, не существовало никаких учебников, по которым студенты могли бы обучаться, или научных статей, которые можно было бы читать. Поэтому преподаватели сами придумывали учебную программу – так сказать, на лету. Лекции быстро превращались в семинары, а семинары – в открытые дискуссии, незаметно переходившие в поздний обед. Так всегда бывает: общение готовит революцию, сеет ее семена. Собравшаяся группа начинает отклоняться от намеченного маршрута, двигаясь туда, куда никто и помыслить бы не мог отправиться в одиночку.

Дональд Уилсон тоже входил во внутренний круг Бомбардировочной мафии. Именно он позже напишет в своих мемуарах, что мечтал о войне принципиально нового, невиданного типа. Вот как он вспоминал о тех днях:

Я почти уверен: если бы начальники, сидящие в Генштабе при военном министерстве, знали, чем мы занимаемся на авиабазе Максвелл-филд, нас бы всех упрятали за решетку. Потому что наши занятия очень расходились с их давно утвердившейся доктриной, и я не могу себе представить, чтобы они знали – и все-таки позволяли нам это делать.

2

При словах «военная авиация» люди первой половины XX века обычно представляли себе истребители – небольшие, очень маневренные аппараты, способные сражаться с противником в воздухе. Но отcтупники с авиабазы Максвелл-филд думали о другом. Их безумно увлекали технологические достижения в авиации 1930-х годов. Алюминий и сталь пришли на смену фанере. Двигатели стали мощнее. Самолеты сделались крупнее и при этом удобнее в управлении. Они обзавелись втягиваемыми шасси и системами закачивания воздуха в фюзеляж. Эти изменения позволили Бомбардировочной мафии вообразить себе совершенно новый класс воздушных машин – таких же больших, как коммерческие авиалайнеры, которые как раз тогда начали перевозить пассажиров по всем Соединенным Штатам. Столь крупный и могучий самолет уже не ограничивался бы лишь боями с другими самолетами в небе. Он мог бы нести бомбы – тяжелые, мощные взрывные устройства, способные причинить существенный урон неприятельским позициям на земле.

Но почему использование массивных самолетов могло иметь такой разрушительный эффект? Потому что, если оснастить такую машину одним из новых мощных двигателей, она будет способна лететь так далеко, быстро и долго, что ее ничто не сможет остановить. Орудия ПВО будут для нее не опаснее, чем детские духовые ружья, а вражеские истребители – словно маленькие комары, пусть и раздражающие своим писком, но безвредные. Чтобы обороняться от врага, самолет такого типа мог бы иметь защитную броню, а также передние и задние пулеметы/пушки. Так мы подходим к первому принципу доктрины Бомбардировочной мафии: «Бомбардировщик всегда пробьется к цели».

Теперь о втором принципе. Прежде, до прихода «мафии», предполагалось, что бомбить врага можно лишь под покровом темноты, обеспечивающим безопасность. Но если бомбардировщика невозможно остановить, уже неважно, подкрадывается ли он незаметно. Бомбардировочная мафия хотела совершать атаки при свете дня.

Отсюда следует третий принцип. Если вы можете бомбить при свете дня, значит, вы можете видеть те объекты, по которым пытаетесь нанести удар. Вы больше не бьете вслепую. А раз появляется возможность видеть, вы можете использовать бомбовый прицел. Выйти на цель, ввести необходимые данные, позволить устройству сделать свое дело, а потом – бабах!

О четвертом (и последнем) принципе. Согласно тогдашним общепринятым представлениям, при подлете к цели бомбардировщику следовало снизиться как можно больше, чтобы хорошенько «прицелиться». Но бомбовый прицел позволял вам сбрасывать бомбы с большой высоты – вне досягаемости орудий ПВО. Помните: «Мы можем уложить бомбу в бочонок из-под солений, сбросив ее с высоты 9000 метров»?

Итак – возможность полета на больших высотах. При дневном свете. И при хорошей точности бомбардировки. Вот что готовила Бомбардировочная мафия в своем убежище в алабамской глубинке.

Описывая Бомбардировочную мафию, историк Ричард Кон рассказывает:

У них все было проникнуто коллективизмом. Я бы сказал, что это было почти какое-то «братство по оружию». Но если вы не верили в общую доктрину, а некоторые из них не верили, тогда вас могли… не то чтобы изгнать из братства, но подвергать подозрению и вечно вам противоречить.

Клэр Кленно, один из пилотов, работавших в Тактической школе, дерзнул открыто усомниться в принципах Бомбардировочной мафии. И его попросту выжили из города.

Кон продолжает: «Они были настоящие бунтари. Они активно участвовали в общественных кампаниях. Некоторые писали под псевдонимами, продвигая идеи новой боевой авиации».

Я не очень-то осознавал дерзновенность представлений Бомбардировочной мафии о будущем, пока сам не приехал на базу. Теперь она называется Максвелл, а не Максвелл-филд. Здесь находится Авиационный университет – преемник Тактической школы Воздушного корпуса сухопутных войск США. Сюда приезжают учиться со всего мира. В числе преподавателей – многие из ведущих американских специалистов по военной истории, тактике, стратегии. Как-то днем я сидел с группой максвелловских сотрудников в конференц-зале, находящемся в двух шагах от того места, где почти столетие назад рассуждала и спорила Бомбардировочная мафия. Все бумаги бывшей Тактической школы хранятся в архивах базы. Историки, с которыми мне удалось пообщаться, подробно изучали полевые журналы и лекционные записи членов Бомбардировочной мафии. Они говорили о Дональде Уилсоне и Гарольде Джордже словно о наших современниках. Они по-настоящему знали их. Но меня поразило одно отличие. Некоторые историки, с которыми я встретился, сами когда-то служили пилотами ВВС. Они летали на новейших (для того времени) реактивных истребителях, стелс-бомбардировщиках, транспортниках стоимостью много миллионов долларов. Так что, ведя речь об авиации, они говорили о чем-то вполне ощутимом, о том, с чем они сами реально взаимодействовали.

Но тогда, в 1930-х, Бомбардировочная мафия толковала о чем-то теоретическом, отвлеченном, о том, что, как они надеялись, когда-то будет существовать.

Это была мечта.

Ричард Мюллер, профессор истории авиации, работающий в Авиационном университете, говорит:

На авиазаводах нет ничего, что походило бы на то, о чем они думают. Они словно одурманены наркотиком. Загляните в какой-нибудь музей авиации – в тот, что в Пенсаколе, или в [Национальный] военно-космический, или в Райт-Патт [на авиабазу Райт-Паттерсон] – и посмотрите на самолеты, которые использовались в начале 1930-х, когда зарождалась эта идея. И вы подумаете: какого черта, что курили эти ребята?

Одна из нежданных радостей от разговоров с военными историками – то, что у них нет излишнего пиетета к своим же собственным учреждениям. Мюллер продолжает:

Они просто верили, что добьются своего. Доберутся до цели. Толком не знали как. Не знали даже, куда именно. Но они были уверены, что доберутся. И это не так уж неразумно для того времени и места. Не так уж глупо, что у них была такая вот вера. На самом деле одна из главных особенностей их команды – вера в технический прогресс и в развитие материалов. И в то, что они смогут сделать нужный самолет. Они прошли от B-9 к B-10, и потом к B-12, и потом к прототипу B-15, и потом к B-17, и потом к B-29 – всего лет за десять. Если вдуматься, это просто необыкновенно.

3

Боюсь, я не в полной мере объяснил, насколько радикальным – и попросту революционным – было мышление Бомбардировочной мафии. Так что позвольте мне сделать небольшое отступление. Обратимся к книге, которую я давно люблю. Называется она «Маски войны» (The Masks of War: American Military Styles in Strategy and Analysis), а ее автор – политолог Карл Билдер. Когда-то он работал в RAND Corporation²², аналитическом центре, созданном в Санта-Монике после Второй мировой войны, это был один из «внешних» исследовательских филиалов Пентагона.

Билдер заявляет: понять, как три главных вида американских вооруженных сил ведут себя и принимают решения, невозможно не осознав, насколько различны их культуры. Взгляните хотя бы на церкви, выстроенные на территории их учебных заведений, призывает он.

Храм Вест-Пойнтской академии, исторической «тренировочной площадки» для офицеров сухопутных войск США, высится на утесе над Гудзоном, и при взгляде на кампус издалека это строение замечаешь первым. Строительство церкви завершили в 1910 году. Она выдержана в величественном стиле неоготики. Храм целиком построен из безрадостно-серого гранита, у него высокие, узкие окна. Своим мрачным видом строение напоминает средневековую крепость – прочную, ничем не украшенную, несокрушимую. Билдер пишет: «Это тихое место для простых церемоний, в которых участвуют люди, тесно связанные друг с другом и с той землей, которая их взрастила».

Вот вам символ наземных войск – глубоко патриотичный, олицетворяющий службу родине.

В Военно-морской академии, что в Аннаполисе, имеется свой храм. Возведенный примерно в то же время, что и церковь в Вест-Пойнте, он значительно больше. И величественнее. Здание в стиле американского бозара²³ украшено массивным куполом, создатели которого вдохновлялись конструкцией военного храма при парижском Доме инвалидов. Лучи света, льющиеся сквозь огромные витражные стекла, озаряют затейливое внутреннее убранство церкви. Отличный символ военно-морского флота – высокомерного, независимого, уверенного в мощи глобального размаха своих амбиций.

Сравните эти два строения с часовней Академии ВВС в Колорадо-Спрингс. Этот храм из какой-то другой вселенной. Его сооружение завершили в 1962 году, но, если я вам скажу, что его достроили только в прошлом месяце, вы наверняка ответите: «Ну и ну, вот это футуристическое здание». Вид у него такой, словно кто-то выстроил в ряд эскадрилью реактивных истребителей носами в небо – как костяшки домино. Кажется, они вот-вот взлетят с могучим, оглушительным ревом. Убранство часовни включает в себя, в частности, более чем 24 000 кусков витражного стекла 24 цветов; в передней части храма – огромный крест (высотой 14 метров и шириной 3,5), поперечины которого напоминают пропеллеры. Снаружи небрежно «припаркованы» четыре реактивных истребителя, словно какие-то пилоты решили заглянуть сюда на утреннюю воскресную службу.

Архитектором часовни был Уолтер Нетш, уроженец Чикаго, блистательный представитель модернизма. Ему предоставили такую же творческую свободу и неограниченный бюджет, какие обычно бывают у разработчиков стелс-истребителей.

В интервью 1995 года Нетш вспоминал, как получил этот заказ:

Я вернулся домой в страшном волнении. Я думал: как мне, в нашу технологическую эпоху, создать нечто столь же вдохновляющее и возвышающее, как Шартрский собор²⁴… ‹…› Идея [этого храма] зародилась у меня здесь, в Чикаго, когда я вместе со своим инженером занимался соединением тетраэдров.

Как вы считаете, что говорит о ВВС США этот факт – то, что они решили построить посреди колорадского плоскогорья храм из алюминия и стали в форме вертикально расположенных реактивных истребителей? Этот вопрос как раз и задает Карл Билдер в своей книге. Автор приходит к выводу: речь идет о группе людей, которым отчаянно хочется как можно сильнее выделиться на фоне более старых видов вооруженных сил – сухопутных войск и флота. И, более того, складывается впечатление, что ВВС совершенно не интересуются наследием прошлого и традициями. Напротив, они хотят быть современными.

Нетш положил в основу конструкции часовни Академии ВВС двухметровые модули, напоминающие по форме пирамиду. Тетраэдры! Он создал храм для войск, желающих начать с чистого листа, воевать новыми методами, готовиться к сегодняшним, а не вчерашним сражениям. Эти люди не тратят время на изучение Пелопоннесской войны или Трафальгарской битвы. ВВС одержимы завтрашним днем – и мыслями о том, каким образом технология подготовит их к завтрашним вызовам. Но что же произошло с часовней Нетша после того, как ее построили? У нее было множество проблем в том, что касалось конструкции. Ну разумеется, а вы как думали? Подобно фрагменту новаторского компьютерного кода, эту штуку надо было избавить от «багов».

Нетш объяснял:

С новыми технологиями только свяжись – проблем не оберешься. Так бывает. ‹…› Вдруг ни с того ни с сего начались протечки. И мы то и дело прилетали в Колорадо-Спрингс, заселялись в дешевую гостиницу и ждали, пока пойдет дождь. Как только он начинался, мы мчались к часовне, заходили внутрь и пытались выяснить, где же она протекает, – а это большое строение. ‹…› Меня ужасно огорчали эти протечки, а ведь еще надо было написать отчет. Я назвал его так: «Отчет о миграции воды в часовне Академии ВВС». Нечего и говорить, над моим эвфемизмом изрядно посмеялись. Но обнаружили мы вот что… каждая из тетраэдрических групп движется под действием ветра. Там на плоскогорье очень ветрено, и ветер давит на здание во многих плоскостях. И оно длинное, так что ветер может на одном его конце делать что-то одно, а на противоположном – что-то другое. А эти сочленения, которые все связывают, – это как раз те самые места, через которые проходят все стекла.

Так что мы наконец решили, что нужно придумать большой пластиковый кожух для стеклянных окон. Это устранило бы многие источники проблемы, потому что в каждую оконную раму вставлено множество маленьких кусочков стекла и сквозь них легко просачивается вода. Так что они взяли и поставили длинные пластиковые панели, и это очень помогло.

Типично для ВВС. Сооружаешь храм XXI века в середине XX – и он настолько опережает свое время, что тебе приходится предпринимать своего рода инженерный обходной маневр после того, как ты заново проанализируешь метеорологические особенности данного места. Но главное – откуда вообще взялся этот совершенно новый тип мышления? Он возник в Тактической школе, в этих интеллектуальных вихрях, носившихся там с 1931 по 1941 год. В этих аудиториях для семинаров, в спорах, затягивавшихся допоздна, родилась культура современных ВВС. Эти люди перенесут войну в воздух. Они оставят позади все прочие виды вооруженных сил. Если вы окажетесь внутри этого святилища, часовни Академии ВВС, и посмотрите вверх, на возносящиеся к небу алюминиевые ребра потолка, вы сами поймете это.

А что там происходит в Военно-морской академии? В тамошнем храме чистят и полируют бронзовую алтарную ограду вручную.

4

Как и у всех групп революционеров, у Бомбардировочной мафии была основополагающая легенда, сюжет о ее зарождении. Подобно всем легендам, она может не вполне соответствовать действительности. Так или иначе – вот она.

В 1936 году, в День святого Патрика²⁵, на Питтсбург обрушилось наводнение. Оно стало настоящей катастрофой. Географическое положение Питтсбурга не совсем обычное. Город расположен в верховьях большой реки Огайо, рождаемой слиянием двух других рек – Мононгахилы и Аллегейни. В тот день в месте слияния рек произошло мощное наводнение.

Авиаторы обычно не особенно беспокоятся о наземных стихийных бедствиях. Вот ураганы или грозы их могут тревожить. А наводнения – из тех происшествий, которые должны волновать сухопутные войска. Но одно из странных последствий питтсбургского наводнения окажет сильное влияние на ту революцию, что зарождалась на авиабазе Максвелл-филд. Дело в том, что среди сотен зданий, тянувшихся вдоль речных берегов и разрушенных поднимавшимися водами, был завод, который принадлежал фирме Hamilton Standard. Это был главный американский производитель пружин, используемых при изготовлении винтов с изменяемым шагом – одного из основных компонентов тогдашних самолетов. Но поскольку Hamilton Standard теперь не могла делать пружины для винтов с изменяемым шагом, никто не мог выпускать такие винты, а значит, и самолеты. Питтсбургское наводнение затормозило деятельность всей авиационной промышленности 1936 года. Помните – «Не было гвоздя – подкова пропала…»²⁶? Из-за нехватки пружин рушился весь авиационный бизнес.

Между тем Бомбардировочная мафия у себя в Алабаме задумалась над тем, что случилось с Hamilton Standard, и глаза у этих энтузиастов так и загорелись. Из всех «мафиози» больше всего думал об этом пружинном заводе Дональд Уилсон. Питтсбургские события заставили его осознать важную вещь. Согласно классическому определению, воевать – значит направить всю мощь вооруженных сил против неприятеля и делать так до тех пор, пока не сдастся его политическое руководство. Но Уилсон стал размышлять: действительно ли такое необходимо? Если мы сумеем вывести из строя один-единственный питтсбургский завод, выпускающий пружины для винтов, мы парализуем работу всей авиационной промышленности страны, а следовательно, во многом и ее авиации. А если нам удастся отыскать еще десяток таких же важнейших объектов («точек удушения» – так он это назвал), то, разбомбив их, мы сможем парализовать всю вражескую страну. И тогда Уилсон разработал один из самых знаменитых мысленных экспериментов Бомбардировочной мафии. Кстати, не забывайте: эти ребята могли проводить лишь мысленные эксперименты. У них не было реальных бомбардировщиков. И реального врага. И реальных ресурсов. Они действовали методом догадок.

В своем мысленном эксперименте Уилсон выбрал в качестве мишени промышленную зону на американском Северо-Востоке:

Когда мы стали рассуждать на эту тему… у нас не было никаких разведданных о каком-либо потенциальном противнике. Так что мы решили… выбрать объект [у нас в стране], до которого мог бы дотянуться противник. Чтобы проиллюстрировать нашу идею, мы рассмотрели такой вариант: допустим, противник займет позиции в Канаде, и в пределах его досягаемости окажется этот промышленный район на Северо-Востоке.

Итак, противник в этом мысленном эксперименте находится в Канаде – допустим, в Торонто. Город Торонто располагается в 550 километрах от Нью-Йорка, если двигаться по прямой. Это вполне в пределах дальности полета тех самолетов, о которых мечтала Бомбардировочная мафия. Какой примерно ущерб способна причинить в ходе одного-единственного рейда многочисленная группа бомбардировщиков, прилетевших с базы в Торонто?

В ходе двухдневных обсуждений в Тактической школе в апреле 1939 года наши энтузиасты пытались это выяснить.

Вот как историк Роберт Пейп, автор книги «Бомбардировки ради победы» (Bombing to Win), посвященной истокам многих идей, которые были взяты на вооружение Тактической школой, описывает эту дискуссию:

Они считали, что при таких бомбардировках цель номер один – мосты. Цель номер два – акведуки²⁷. Бомбардировка акведуков имеет важное значение: противник захочет вызвать массовую жажду среди жителей Нью-Йорка. По сути, он намерен создать ситуацию, когда у населения почти не останется питьевой воды. А цель номер три – системы энергоснабжения.

Но они в общем-то не изучают психологию бомбежек. Они не изучают социологию бомбежек. Они, по сути, даже не изучают политические аспекты бомбежек. Иными словами, они не изучают последствия бомбардировок для населения, общества, властей. Они концентрируются на тогдашней технологии бомбардировок: по каким видам объектов она позволит нанести удар. Что смогут сделать бомбардировщики.

С докладом выступал один из ключевых «мафиози» – Мьюир Фэйрчайлд. Он утверждал, что акведуки – наиболее очевидная цель. Общая длина системы акведуков, обслуживавших Нью-Йорк, составляла 148 километров. Не следовало забывать и о сети энергоснабжения. Фэйрчайлд призвал студентов рассмотреть (в качестве примера) схему «Возможное воздействие авиационных бомб на тяговую электросеть в районе города Нью-Йорка».