Kitabı oxu: «Как будто я ненастоящая. Дочь нарцисса. Опыт преодоления травмы»

«Привет! Меня очень трогает квантовая запутанность. Оказывается, волновая функция кванта в любой точке пространства равна вероятности нахождения его там! Или шредингерский

кот: жив ли он ещё, решать нам, а даже не Богу. Лет 25 назад я ждал электричку на станции. И тут заметил мышку, которая жила под шпалой. Над ней ежеминутно грохотали товарняки, а она в перерывах выскакивала, щурилась на солнце и радовалась. Это было самое сильное потрясение в моей жизни.»

Из переписки с моим отцом незадолго до его смерти.

© Мальфа Васильвер, 2026

ISBN 978-5-0069-2866-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Начнём

Мне уже за сорок, у меня трое детей. Я воспитываю их одна, после того как ушла из брака, разрушавшего меня тринадцать лет.

В прошлом году умер мой отец. Он запрещал называть себя «папой». Он был Сашик — имя, которое он выбрал для себя сам, уменьшительное от Александр. Для меня он был творцом реальности, Демиургом, Богом и тираном одновременно. Только когда он умер, я поняла, что жила всё это время в ожидании: что однажды он увидит меня — настоящую, а не его неудавшийся проект. Но он ушёл, так и не поговорив со мной. Мне хотелось бы очень многое сказать ему, но он уже не услышит. И вот я решила, что скажу это себе, миру, всем тем, кто тоже живёт с ощущением «как будто я ненастоящий». Эта книга — попытка найти себя сквозь слои масок, сквозь его голос, который до сих пор звучит во мне. Разобрать по частям архитектуру контроля, которую Сашик выстроил вокруг меня и внутри меня. Понять, где заканчивается он, и где начинаюсь я.

Каждая глава этой книги заканчивается сказкой, сочинённой самим Сашиком. Его сказки — это короткие метафоричные произведения в стиле лингвистического абсурда, которые он сочинял на протяжении многих лет и которые он объединил в сборник под названием «Сказки бицзи». Ссылка на полное собрание миниатюр Сашика находится в конце книги.

Он писал в своих сказках правду, которую не умел (или не хотел?) донести до меня при жизни. Сказки — это его голос, который проходит через всю мою книгу, и это ключи для меня, отпирающие тюрьму, в которой я была заперта до сих пор. Через сказки Сашика я снова вступаю с ним в диалог, встречаюсь лицом к лицу и нахожу возможность наконец отпустить его и обрести свой собственный голос.

Эта книга — о невидимости. О том, как жить, когда тебя нет. Когда ты функция, маска, проект, объект. Когда ты существуешь только в глазах того, кто тебя контролирует. Эта книга — о теле. О том, как оно становится полем боя. Как его бьют, контролируют, используют. И о том, как найти в теле место настоящести — через прикосновение к живой стихии.

Кому я пишу?

Я пишу для себя. Чтобы понять, кто я без отца.

Пишу для своих детей, чтобы разорвать цепь передачи травмы.

Я пишу для всех, кто был «плохим ребёнком», кто был будто бы невидимым. Кто до сих пор чувствует себя ненастоящим. Кто прошёл через физическое и психическое насилие.

Я пишу, чтобы доказать себе: это было реально. Мне не приснилось.

Я спускаюсь в ад. И беру с собой голос того, кто этот ад создал.

Начнём.

Часть I. ЛЁД: Архитектура контроля. Отец

Глава 1. Таблетка от жизни

Несколько лет назад мой отец оставил комментарий под моей фотографией в социальной сети. Так он сообщал миру и мне — кто я для него. И будто извинялся перед миром за моё существование. Вот этот комментарий:

«Идея человека может быть выражена двумя вариантами: нормальным мужчиной, или наоборот, женщиной. И хотя первый вариант считается правильным и успешным, всё же второй вариант пытается эту аксиому оспорить просто из эпатажа.»

Я родилась неправильной. Должен был родиться мальчик — продолжение гениальности отца. А получилась я — «наоборот», ошибка. Попытка «оспорить аксиому из эпатажа».

Сашик — так он сам себя называл, уменьшительное от Александр — запретил называть себя «папой». Все называли его только Сашиком. Даже его родные дочери. Для меня он всегда был не меньше, чем Демиургом — творцом реальности, который создавал свой шедевральный мир, причём порой буквально из ничего. Душа же у Демиурга была, на самом деле, хрупчайшая и невероятно ранимая. Думаю, что эта хрупкость отражалось в том числе и в таком детском самоназвании — «Сашик». Внутри него словно была огромная зияющая дыра. Он всю жизнь строил замок из интеллекта и не мог быть «папой», потому что внутри него самого не было примера доброго отца.

Он был человеком выдающегося ума, глубоко погружённым в философию, искусство и литературу. Своими руками он мог сделать всё: от портрета из снега до постройки дома в пустыне, от мебели и посуды до барельефов и скульптур из камня, дерева, глины. Он обладал острым аналитическим мышлением и создал собственную парадоксальную систему ценностей. Я была проектом в его системе. Проектом, который не удался.

Он хотел, чтобы я умела читать в три года. Чтобы прочитала Библию в пять лет, как Кристиан Хейнекен или Рекс Стаут. Однажды бабушка прислала мне в подарок куклу. Я хотела скорее открыть посылку, прыгала от нетерпения. Но Сашик сказал, что откроет коробку только если я прочитаю, что находится внутри. И написал слово «кукла» на спичечном коробке. Но я не могла сложить буквы «к» и «л» подряд и понять слово. Я мучилась, билась в истерике, рыдала, валялась по полу. Не могла прочитать. Он не отдал мне коробку. Мне было очень плохо. Сашик всегда подменял безусловную любовь условием. Счастье нельзя было получить, не заслужив. Тем более, если ты — девочка. Я была не просто не мальчиком, а слишком обыкновенной, обычной девочкой.

Однажды он смастерил из металлических пластинок что-то вроде ксилофона — учил меня различать звуки по высоте, дрессировал мой слух, чтобы в будущем сделать из меня маэстро, которым бы он мог гордиться. Я должна была повернуться спиной и слушать звук звенящей пластины, по которой он ударял длинным гвоздём. Если я определяла пластину неправильно, он щёлкал меня резиночкой за ошибку. Если же угадывала — щелчка не следовало. Когда мне исполнилось пять лет, он отдал меня в музыкальный кружок на скрипку. Но у меня не было музыкального чутья и исполнительского дара. Я просто пиликала на скрипке. Так и не освоила приём вибрато. Второй Паганини не получился. Проект был провален.

Я была его черновиком, который не удался, он бросал меня, как зашвыривают в корзину для бумаг неудачный набросок. Но в отличие от неодушевлённых бумаг, живой человек, отброшенный в «корзину», стремится вернуться к своему автору и чрезвычайно страдает от невозможности стать если и не «чистовиком», то хотя бы черновиком, который по-прежнему чистят, правят, улучшают — черновиком, в который верят.

Я была «наоборот». Неправильным вариантом человека. И всю жизнь пыталась доказать, что имею право существовать.

Сашик сочинил сборник сказок, специально написанных так, чтобы через абсурд и метафору задевать глубочайшие, часто болезненные струны психики. Он писал их для себя, но они — про меня и мою жизнь. Про детство, которое не успело пройти свои этапы. Которое было сбито, как хрустальная сосулька.

СОСУЛЬКИ

Когда Лузарю стукнуло семь лет, он стал ходить в школу, по ходу сбивая сосульки с водосточных труб. В школе всё оказалось не так, как он представлял себе в глубоком детстве: страус никогда, никогда не засовывает голову в песок. Да и солнце не всегда восходит на востоке. Раза два в году оно восходит на западе, если набюдать восход на Венере.

Но всё-таки Лузарю казалось, что главному в школе его пока не научили. И не собираются. Потому что учителя, да и вообще взрослые — главные. Они — настоящие. А Лузарь чувствовал себя пока не совсем настоящим и из-за этого хотел скорее стать взрослым.

Однажды Лузарь заметил в аптечном киоске пузырёк с надписью: «Таблетка от детства». Он купил пузырёк на сэкономленные деньги и дома съел таблетку.

Утром Лузарь проснулся, хотя и в своей квартире, но не в той, что была в детстве. С радостью он понял, что в школу идти не надо. Зато надо идти на работу. Лузарь пошёл на кухню, где его поджидало ещё несколько радостей. Первая — это его жена, Люська с первой парты, уже приготовила завтрак. А вторая — ему удалось без труда проскочить тяжёлое и тревожное время образовывания семьи. Дети тоже сели завтракать. Глядя на них, Лузарь почувствовал себя более настоящим, чем в детстве. А точнее, более важным, значительным, но по — прежнему ненастоящим.

Он поспешил на работу. Привычно проходя мимо трубы, Лузарь заметил небольшую сосульку. Но сбивать её было несолидно, да уже и не хотелось. Тут какой — то школьник подошёл к трубе и замахнулся на сосульку портфелем. Острая жалость пронзила Лузаря.

— Не сбивай! — вскричал он.

Но было уже поздно. И без того короткая жизнь блестящей сосульки проскочила важный этап таяния и с хрустальным треском закончилась на асфальте.

«Детство кончилось с незабываемым треском», — почувствовал Лузер.

Глава 2. Следы на муке

Ключевое ощущение моего детства — словно я на экзамене, а все взрослые (а впоследствии и сверстники во дворе, и продавцы в магазине, и кондуктор в трамвае и все окружающие меня люди, а позже и коллеги по работе и даже мои собственные дети) — это комиссия, экзаменующая меня в каждый момент моей жизни. За ошибочное поведение неизбежно наказание.

У нас дома на стене был специальный гвоздик, на котором висела белая проволока — тонкая, сложенная пополам. Сашикин инструмент правосудия надо мной, оставлявший синие шрамы на моих ногах. Сашик бил молча. За всю его жизнь я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос. Он никогда не кричал. А если я была виновата (взяла без разрешения яблоко, поставила не на место что-то из вещей, взяла в руки что-то не принадлежащее мне, сказала неправду, нарушила обещание) — мне полагалось «дать ремня». Сашик неторопливо снимал с гвоздика проволоку и говорил тихим ровным голосом: «Тебе полагается ремня». И в зависимости от тяжести преступления я получала большее или меньшее число ударов проволокой. Удары он наносил, сохраняя невозмутимое спокойствие. Это было что-то вроде необходимой медицинской процедуры, которой я боялась больше всего на свете, но которую считала справедливой и неизбежной.

Сашик считал, что маленькое человеческое существо отличается от животного тем, что умеет себя контролировать. Когда у меня родились собственные дети, он остро осуждал использование памперсов, считая их первой ступенью к деградации личности и уничтожению человеческого начала в человеке. Он был убеждён, что самоконтроль начинается с акта опорожнения. В младенчестве, стоило мне обмочиться или испачкаться — он бил меня. На улице отламывал ветку от дерева и бил прямо в коляске. Дома, когда я стала чуть старше и могла стоять, ставил меня голой в ванну и бил там. И не разрешал маме меня пожалеть. Он говорил ей: «нельзя, чтобы Сашик был злой, а мама добрая, так ребёнок сойдёт с ума».

Помимо ремня, меня наказывали запретом входить в его комнату. И вот однажды, в период такого запрета, позвонила бабушка, мамина мама. А телефон стоял в комнате Сашика. Мама сказала мне, что для разговора с бабушкой я могу войти. Мне было так странно переступать порог этого «храма отца», где царил его величественный мир, его особый приятный запах — смесь табака (он курил трубку) и крепкого чая, шахматная доска на кровати с замысловато расставленной задачей, которую он решал, книжная полка. Запах ума, интеллекта.

Я переступила порог. И на меня обрушился град ударов проволокой. Я нарушила запрет входить. Я заорала от боли и шока. Он бил ещё сильнее. Я упала от боли на пол, но всё ещё находилась в пределах его комнаты. Он продолжал бить. На мгновение мне показалось: если замолчу, он остановится. Я задержала дыхание, замолкла, терпя удары. Но это не сработало. Значит, мой крик настолько был невыносим, что теперь ничего не исправить, даже если замолчу. Я поняла: надо убраться за порог. Скорее. Я выползла, удары прекратились. На ногах — синие шрамы. Мама не защищала меня. Она никогда не била меня. Но и не защищала.

Сашик ходил тихо и бил молча, и я боялась, что он подкрадётся ночью и даст мне ремня. Я ощущала себя ошибочной и перманентно виноватой. С раннего возраста я усвоила: моё ощущение, моя мысль — любое что-то моё — не может быть верным. Все верные ответы есть у всех других людей, кроме меня. А самые верные только у Сашика. И если мне удавалось достичь какого-либо даже незначительного успеха, он специально выходил ко всей семье (и хорошо, если бы были какие-нибудь гости дома) и начинал приписывать мои достижения моей сестре и хвалить её при мне. «У Танюшки с первого раза получилось грести в вёсельной лодке, да так ловко!» — говорил он. Тогда как это у меня получилось, а у неё — нет. Я воспринимала эту подмену за истину: мой успех — случайность. Я его не заслуживаю. И если бы я посмела возмутиться (не говоря уж о том, чтобы присвоить себе что-то чужое — будь то вещь или успех) — белый тонкий ремень со свистом обрушился бы на меня.

В сказках Сашика живёт девочка, которой не верят. Но девочка решается рассыпать муку на пол, чтобы доказать: то, что она чувствует, — реально, ей не приснилось.

Я пишу эту книгу. Это моя мука на полу.

ТЫГЫДЫЧ

Ночью Майха проснулась от того, что по полу кто-то ходил: тыгыдыч-тыгыдыч-тыгыдыч. При лунном свете она никого не разглядела, а вылезать из-под одеяла было опасно.

Утром она рассказала маме про тыгыдыч, но та ей не поверила:

— Тебе это приснилось. Никто проникнуть в комнату не мог.

— Может, на самом деле мне всё приснилось? — вздохнула Майха, — но я ведь слышала тыгыдыч! Трудно жить, когда тебе не верят.

И перед сном она насыпала на пол ложку муки.

Ночью опять пришёл Тыгыдыч. Майха слушала его тыгыдычный топот, а потом высунула из-под одеяла ногу. И Тыгыдыч подошёл и погладил ей чем-то пятку. Может, хвостом.

Утром Майха обнаружила на полу следы Тыгыдыча на рассыпанной муке. Значит, ничего ей не приснилось! Тыгыдыч настоящий!

И Майха взяла вечером в постель флакон морковных духов. А когда ночью снова пришёл Тыгыдыч, она высунула из-под одеяла руку с флаконом и позвала шёпотом:

— Тыгыдыч!

В темноте Тыгыдыч подошёл к руке, и Майха быстро облила его духами. Тыгыдыч фыркнул и убежал.

На следующее утро Майха пошла гулять. Только она села на свой велосипед, как мимо неё проехал мальчик на велосипеде, а за ним остался сильный морковный запах. Майха помчалась в погоню. Мальчик изо всех сил крутил педали, сворачивал на разные улицы, но Майха не отставала, её велосипед был быстрее. Наконец, она догнала его, стукнула колесом в колесо, и мальчик упал вместе с велосипедом. Майха остановилась рядом и спросила:

— Тыгыдыч! Зачем ты ночью ходишь в мою комнату?

— Это не я! — возразил он, — Почему ты решила, что это — я?

— Если кто-то выглядит, как Тыгыдыч, ведёт себя, как Тыгыдыч и пахнет, как Тыгыдыч, значит, он — Тыгыдыч!

— Ладно, я больше не буду, — мальчик встал, сел на велосипед и уехал, а Майха укоризненно смотрела ему вслед.

Глава 3. В многолюдном уединении

Сейчас моей старшей дочери шестнадцать лет. И я горячо сожалею о многих проявлениях моего раннего материнства, когда голос Сашика ещё не был осознан мной до конца и звучал во мне как руководство. Помню, как из меня вырывалась самая жестокая фраза, какую может сказать родитель ребёнку: «Я с тобой не разговариваю». Именно так наказывал меня Сашик. Это наказание не оставляло синих шрамов на ногах, но было ещё страшнее. Это было психологическим убийством. Однажды — мне было около пяти лет — я не помню, за какую вину (кажется, за обман), он отказался со мной разговаривать. И перестал замечать меня. Его игнорирование моего существования и молчание со мной, и категорический запрет входить в его комнату продолжались год. Год! Он подчёркнуто уделял внимание при мне моим младшим сёстрам. Общался на кухне с ними и с мамой, или же они все вместе могли зайти к нему в комнату посмотреть мультик. Маленький телевизор имелся только в его комнате, и смотреть мультики можно было только с его разрешения, в исключительных случаях.

И вот они все вместе там, с Богом-отцом, в его мире. А я — исторгнутая из рая грешница. Мне нельзя к ним. Я не существую. Меня нет. Я — ничто. Моя жизнь была поставлена на паузу. Мама вела дневник и зафиксировала дату. Ровно через год день в день Сашик заговорил со мной, я была воскрешена! Он пошёл со мной гулять и рассказывал мне сказки, показывал место своей работы. Он был очень добрым тогда. Думаю, он верил, что за год я очистилась и стала достойным его произведением. Но очень скоро он понял, что чуда не произошло. Люди не меняются.

Привычка жить так, будто меня нет, укоренилась во мне с детства. Моя боль, мои эмоции — кажущиеся, ошибочные, их нельзя принимать всерьёз. Многих людей в жизни я оттолкнула от себя, не понимая, на что они обиделись и почему дистанцировались. Разве можно какие бы то ни было мои слова или действия принимать всерьёз и верить им? Но осознание моей видимости для мира пришло ко мне только сейчас.

Истерзанная одиночеством в браке, я ушла от мужа. Я пишу эти строки, понимая, что нет ни единого близкого человека, которому я могу дать прочитать это. У меня нет друзей. Я не умею дружить. Не выдерживаю близости и сама ломаю начинающиеся добрые взаимоотношения, убегая от них. Потому что если ты видима — тебя могут вычеркнуть. Стереть. Игнорировать. Безопаснее быть невидимой. Но когда ты невидим — ты одинок. Даже среди людей.

Самый сложный вопрос для меня сейчас: кто я? С детства я научилась исчезать под разными масками: идеального студента, идеального работника, идеальной жены-функции, идеальной мамы. Маски делают всё правильно. Маски получают благодарности, дипломы, похвалы. Но под маской — незнакомое мне существо, не имеющее отношения ко всему, что делает маска. Даже если маска делает это великолепно — написанные мной научные работы для конференций ещё в школьные годы, благодарности родителей за педагогические достижения в работе с их детьми, подготовленные мной лауреаты международных фестивалей — всё это не имеет отношения к моему истинному я, спрятанному за фасадом.

Маска существует. А я? Кто я? Я не вижу себя. Я исчезла.

Сашик так всегда стремился к грандиозности! Но при этом он был глубоко одинок и отстранён. Он написал сказку про это. Про человека, который прячется под кустом на самой оживлённой улице. Видит всех — но его никто не видит. Живёт с людьми — но в абсолютном одиночестве. Это был он. И это стала я.

РАКИТОВЫЙ КУСТОК

На Маскарадной улице в самом оживлённом месте рос большой ракитовый куст. И некто Сол, мальчик, забирался под этот куст и подолгу сидел под ним. Он любил уединяться в таких местах, откуда он всех видит, а его — никто. Мимо него проходили разнообразные люди, и никто из них даже не догадывался, что под кустом сидит Сол и разглядывает всех в своё удовольствие, сам же оставаясь незамеченным.

Однажды, когда Сол сидел, как обычно, под кустом, на улице появился усталый, припадающий на заднюю ногу волк. Он направился прямо к кусту и привычно пролез между ветвями. Обнаружив, что он здесь не один, волк не выказал своей досады, а равнодушным голосом спросил:

— Отслеживаешь подконтрольную ситуацию?

— Да, — подумав, ответил Сол, — контролирую себе, никого не трогаю.

— Понятно, — сказал волк, спрятав, наконец, свой розовый язык, — А почему ты занял позицию под кустом? Чтобы не привлекать лишнего внимания?

— Да, — подумав, сказал Сол, — лишнего.

Волк подпёр голову лапой и долго вглядывался в Сола, в себя и прохожих. Затем удовлетворённо произнёс:

— Примечательно! Вот я превратил тебя… какое бы тут лучше подобрать слово… в невзрачного. Можешь выходить из куста. Ты больше не привлечёшь ничьего внимания. Говоря по-волчьи, ты стал практически невидимым.

Сол выбрался из куста и зашёл в магазин «Мир». Он взял коробку «Лунных» конфет и встал в очередь. Когда Сол подошёл к кассе, он показал кассирше конфеты и произнёс:

— «Лунные».

Но уже следующий за ним покупатель вытеснил Сола из очереди, как будто перед ним никто не стоял, и начал рассчитываться. Сол во второй раз встал в очередь, но история повторилась. Никто в «Мире» не замечал его присутствия. Тогда Сол сам положил деньги в кассу и вышел.

Снаружи всё было, как в магазине. Прохожие наталкивались на него, не замечая. Через голубей приходилось перешагивать, ибо никто и не думал разлетаться при его приближении. И Сол, вместо того, чтобы распинать их по небу, где им и место, а пух и перья разметать по тротуару, терпеливо перешагивал через птиц.

Сол подошёл к своему дому. Во дворе сидели его друзья и спорили, кто из них самый скромный.

Аля громко доказывала:

— Я такая скромная, что у меня даже нет зеркальца!

— Это-то что, — перебил её Гик, — а вот я всегда стремлюсь занять последнее место!

— Да, моя скромность не бросается в глаза, — заявил Тит, — но зато перед смертью я напишу на своей могиле: «Здесь лежит Тит, он всегда играл второстепенную роль в своей жизни».

— А я вообще невидимый, — громко сказал Сол. Но никто не обратил на него внимания.

— Я невидимый, невидимый! — ещё громче кричал Сол, но без малейшего успеха.

«Видимо, я стал ещё и неслышимый», — подумав, решил он.

Незаметно прошло время. Однажды на улице Сол столкнулся с чудесной принцессой, которая его не заметила. Сол брёл за ней следом до самого её дома, а затем быстро зашёл вместе с ней в её квартиру.

Там он прожил с принцессой многие годы, съедая по утрам половину её завтрака. Принцесса с удивлением смотрела на сковородку, не понимая, куда делась половина яичницы, но подчёркнуто не замечала Сола.

Солу нравилось забиваться под кровать и подолгу лежать там, выставив одну ногу на ковёр. Дети сразу научились перешагивать эту ногу, не спотыкаясь. Всё же иногда принцессе казалось, что за ней кто-то наблюдает. Тогда она начинала мыть посуду, напевая при этом:

— Счастье и радость

в стране эльдорадость.

Солу от этого становилось одиноко и тоскливо, и однажды он ушёл от принцессы куда глаза глядят и оказался у знакомого ракитового куста. Старый волк уже давно лежал здесь, в многолюдном уединении, высунув розовый язык. Сев под ветками, Сол стал наблюдать за прохожими и думать, что он, наконец-то, на своём месте. Волк спросил:

— Зачем ты вернулся? Всё-таки хочешь стать заметным?

— Нет, — подумав, ответил Сол.

«Уже достаточно, что ты меня замечаешь», — подумал он.

Глава 4. Остров в море

Белая проволока на гвоздике, молчание, невидимость, психологический садизм, замаскированный под «воспитание», применённый к маленькой девочке — это ещё не весь Сашик. Ведь помимо этого он был Богом, защитником, творцом. И я не могла не восхищаться им. Даже когда он бил меня. Даже когда делал меня невидимой. Он был источником травмы, но он был и источником смысла.

Однажды я пришла домой из школы и рассказала ему, что учительница нас била линейкой по голове. Сашик был возмущён до такой степени, что на утро пошёл в школу со мной, вызвал учительницу в коридор и резко её отчитал: «Вы почему моего ребёнка ударили по голове?» — Учительница смутилась и сказала: «я не по голове, я по попе». И тогда Сашик возмущённо спросил: «А вам будет приятно, если вас по попе?», и шлёпнул учительницу ладонью по заду. Учительница была полная, и вся, как желе, затряслась от ударной волны. Я стояла рядом и хорошо помню это. Я ничуть не стыдилась Сашикиного поступка, а чувствовала себя защищённой. Сашик будто хотел сказать: «Это мой объект, я его создаю, и никто не смеет портить мою работу». Мама же после этого в школу заходить стеснялась.

Он защищал меня не потому, что любил. А потому что я принадлежала ему.

Божественность Сашика заключалась ещё и в том, что он создавал свою реальность буквально из ничего. Он был творцом своей особенной вселенной. В четырнадцать лет он покинул родительский дом — взбунтовался против тирании отца — и отправился строить свой уникальный мир. Он овладел несколькими строительными специальностями: крановщик, сварщик, штукатур-маляр. Любимейшей и основной его специальностью стала профессия каменщика. Всюду, где бы он ни устраивался работать, он быстро обретал репутацию высококлассного мастера. Его ценили и за него держались. Сашик был мускулистый, крепкий, красивый человек с пронзительными голубыми глазами. Летом он обязательно много загорал, забираясь на крышу дома или уходя куда-то далеко в открытое поле. Его тело всегда было бронзового оттенка.

Когда я была маленькая и спрашивала его, кем он работает, он отвечал: «Огнеупорщиком». На уточняющие вопросы объяснял, что стоит перед стеной огня и удерживает её руками. Я верила. И сама для себя делала вывод, что именно с этим связан его всегда тёмный цвет кожи! На вопрос «кем работает твой папа» всем и всюду уверенно отвечала: «огнеупорщиком». Для меня это означало нечто беспрецедентно великое: Огнеупорщик. Человек, который держит огонь голыми руками. Непроницаемый. Контролирующий стихию!

Сашик никогда не посещал врачей, никогда не покупал себе одежду, вёл аскетический образ жизни, носил десятилетиями одни и те же трико и рабочую куртку. А шапку в морозы, если и надевал, то демонстративно швом наружу или наизнанку. И никогда не носил носков. Зимой даже в сильные морозы он продолжал ходить в резиновых сапогах на босу ногу. Его манера жить изумляла меня. Минимализм. Устремлённость духом над этим тленным миром. Но сейчас я понимаю: его аскетизм был не духовностью, а контролем. Контролем над телом, над желаниями, над миром. Сашик при этом никогда не болел. Насморк, простуда, температура, лежать в постели с градусником — этого невозможно было представить. Через годы, когда у меня уже появились мои дети, он оставался всё тем же. Помню, зима, минус двадцать. Он всё так же в резиновых сапогах на босу ногу. Когда мы гуляли с ним в парке с детьми, я спросила, не холодно ли ему. Он сказал, что ему абсолютно не холодно и в подтверждение снял резиновые сапоги и пошёл по заснеженному парку босиком!

Пока не родилась моя младшая сестра, мы с мамой и Сашиком много переезжали из города в город. Сашик искал идеальное место. И всюду легко обзаводился жильём. Если жильё было не обустроено — не имело водопровода или отопления — Сашик сам делал печи, протягивая через всю площадь дома систему обогревающих труб. Прокладывал водопровод. Делал мебель. При этом всё превращал в искусство: мебель была резная, узорчатая, особенная, а источник воды на улице — скульптура Афродиты с наклонённым кувшином на плече, к которому подведён шланг.

Он создавал умный дом, в котором всё было логически обосновано, оптимально, надёжно — и при этом подано как произведение искусства.

Его главным лозунгом было: «От вещей нужно избавляться!» Вещей был минимум, и у каждой строгое место. Стоило поставить кружку не на тот квадратный сантиметр, как кружка летела в помойку, стоило забыть убрать одежду, игрушки или еду — та же участь постигала и их. Не убранный на полочку шампунь выливался. А однажды за какое-то нарушение правил пользования туалетом он заколотил огромными гвоздями туалет…

Если для Сашика порядок был важнее людей, в мире, который он создавал, каждый атом должен был подчиняться его воле — то мама была противоположностью. Мама — богиня хаоса и неопределённости. И однажды он изверг маму из своего мира.

И мама погибла. Но об этом я расскажу позже.

Помню как вчера: я лежу на втором этаже двухъярусной кровати, искусно сделанной его руками, и рыдаю безутешно, надрывно, во весь голос, заливая всё слезами от того, что мама слишком долго не возвращается домой с работы. Сашик был в своей комнате, слушал мой крик, но не выходил с ремнём. Он больше не бил меня — мне было десять лет. И я тогда поняла, что меня исправить уже невозможно и бить меня уже бесполезно.

Мамы не было очень долго. А потом она пришла — но это была… не она. Я первый раз увидела маму пьяной. Мне нужно было заснуть. Может быть, утром, когда мы все проснёмся, мама будет снова мамой?

Я видела, как она разрушается. И ничего не могла сделать…

У Сашика есть сказка про рукотворный остров, на котором можно жить лишь по божественным законам, недоступным для исполнения обычным людям. А тем более …женщинам.

БУМ

Иофус любил дороги. Заросшие по обочинам травой и цветами, дороги тянулись за горизонт, и Иофусу нравилось уходить по ним. Иногда ему встречались попутчики, они тоже ему нравились поначалу, но ненадолго.

Когда дорога увела его к морю, Иофус смастерил лодку, ведро, верёвку и уплыл в открытое море.

Он черпал ведром песок со дна, поднимал верёвкой и высыпал песок в одно место, пока не насыпал большой остров посреди моря. Он посадил на своём острове разные цветы и всевозможные деревья, даже хлебное дерево.

Теперь довольный Иофус безмятежно жил на своём острове. Он завёл себе собаку Альму и научил её прыгать в кольцо по команде: «Бум». Альме нравилось выполнять команду, от этого она чувствовала, что у неё есть хозяин и не дичала.

Однажды вдали появился белый парус и стал приближаться к острову. Это оказалась парусная лодка, в ней сидела женщина. Лодка причалила, и женщина вышла на берег. Иофус с Альмой подошли к ней:

— Привет! — поздоровались они.

— Привет! — ответила женщина, — меня зовут Хохлатка. А что это за остров?

— Это мой остров, — сказал Иофус, — но ты можешь на нём жить, только не ешь яблоки с той яблони, — Иофус махнул рукой на яблоню посреди острова.

Женщина сорвала банан, съела, а шкурку бросила на землю. Иофус поднял мусор и отнёс в ведро.

Тогда Хохлатка крикнула Альме: «Бум!», но собака не стала прыгать в кольцо, а сказала ей:

— Я не предатель. У меня уже есть один хозяин. Зачем мне второй?

Тогда Хохлатка сорвала яблоко и съела. Иофус посадил женщину в лодку и оттолкнул от берега.

— Куда же мне теперь плыть? — закричала Хохлатка.

— Плыви наобум! — крикнул в ответ Иофус.

— «Бум-бум» — разносилось над водой эхо.

Часть II. ВОДА: Океан печали. Мама

Глава 5. Зелёные рукава

Мама… Это слово священно. Это самое сильное и самое трагичное слово, самое любимое и самое горькое. Для меня — это так. Мне трудно писать о маме. Слишком болит. Я пишу через слёзы, которые капают на клавиатуру и мешают мне видеть.

В раннем детстве, до начала школы, мама создавала для нас, её троих дочерей, маленький нежный рай. Она шила нам зверюшек и красивые платья, вышивала ангелочками занавесочки. Учила нас рисовать. Перед сном она пела нам колыбельную, которую придумала сама, положив слова «Спи, дитя моё, усни, сладкий сон к себе мани» на мотив старинной английской мелодии «Зелёные рукава». Кристальность, искренность и небесная красота этой мелодии навсегда в моём сердце. У мамы был приятный чистый тембр голоса с оттенком печали. Тогда я ещё не понимала, откуда эта печаль. Я просто слушала и чувствовала себя в безопасности.

Мама была мой ангел. Лучший человек земли.

Однажды утром мы с сестрой проснулись и обнаружили около наших кроватей две великолепные лошади-качалки. С гривой из ниток. Сделанные из склеенного во много слоёв картона, обтянутого ситцем в мелкий цветочек. Сестре — голубая. Мне — побольше, красная. Мама тоже умела творить реальность из ничего, например, из картона и ситца. Она тоже была божественного происхождения, я не сомневаюсь в этом.

Лошадь! Моё священное животное, моя искра с рождения. Мама говорит, что в перерывах между схватками, рождая меня, она закрывала глаза и видела несущуюся на красном фоне белую лошадь. Я считаю, что мама увидела мою суть в муках рождения. Всю мою жизнь меня сопровождает страсть к лошадям, и это не просто «хобби». Это послание от мамы мне, полученное в момент моего прихода в мир. И я об этом ещё скажу.

В детстве мы жили в пригороде Смоленска. Мама гуляла с нами, посадив всех троих сестёр в коляску, и катила на одуванчиковую поляну, на которой иногда паслись лошади. Мы гладили их огромные морды. А ещё мама — это головокружительный запах овсяного печенья. Она пекла его для нас в виде треугольничков. Вкуснее ничего на свете нет, не было и уже не будет.

Помню, однажды утром мы обнаружили в углу комнаты большую узорчатую паутину. И мама сказала: «Смотрите, какая она красивая! Давайте её нарисуем!» И вместо уборки мы стали рисовать паутину. Мама умела в хаосе увидеть узор, в этом вся она!

Мама была художником. Не только по образованию и профессии, но по состоянию души, по умению видеть мир, людей и всё происходящее. Она видела красоту там, где другие видели грязь. Она видела узор там, где Сашик видел только беспорядок, который нужно уничтожить.

Но даже тогда, в раю, я чувствовала: что-то не так. Мама была с нами, но внутренне она будто решала какую-то сложнейшую задачу. Она была поглощена неведомым мне страданием. Сейчас я понимаю: мама жила в непрекращающемся ожидании Сашика. Он тоже мог месяцами не разговаривать с ней или унижать её достоинство при других. Он обращался с ней высокомерно и не понимал её. Из детства я вынесла два ощущения от мамы: невероятная доброта и океаническая, всепоглощающая печаль.

Мне в детстве было хорошо только и исключительно, если мама находилась в поле моего зрения. Когда она задерживалась из магазина или, позже, с работы, я испытывала страх за её жизнь настолько сильный, что он переходил в сильнейшую душевную боль. И я орала, выла, рыдала. Мне три года. Четыре. Семь. Восемь. Двенадцать. Но я рыдаю о маме. Я не могу жить, если её нет рядом. Сашик понять этого не мог и бил меня проволокой за мой крик.

А моя главная боль была впереди. Однажды мама пришла домой пьяная. Это была не мама. Я снова рыдала. Мама пришла — но не пришла. С тех пор мама пила всё больше, всё чаще. Она теряла человеческий облик, её личность рассыпалась у меня на глазах. Я отчаянно пыталась собрать её обратно. Вернуть ту маму, которая пела «Зелёные рукава» и рисовала с нами паутину. Но это было невозможно, её засасывал в свою воронку зелёный змей. Она умирала на моих глазах как личность, как образ, как человек. Я испытывала боль, передать которую не могу словами. Я много лет верила в то, что мама вернётся. Но она не вернулась. Художник не выдержал столкновения с каменщиком. Сашик измучил её и уничтожил гораздо в большей степени, чем меня. Алкоголь был её способом исчезнуть, не чувствовать боли от того, что ты — «наоборот», «неправильный вариант», тот, кого изгнали из рая. Зелёный змий поглотил «Зелёные рукава».

У Сашика есть сказка, в которой я вижу, как он не мог принять живую, несовершенную любовь. Он любил идеалы, но разрушал их. В этой сказке показан уход от реальности в диссоциацию как способ выдержать жизнь. У каждого из нас был свой уход. У мамы — в алкоголь, а обо мне ещё речь пойдёт впереди.

УТЕКАЛЛА

Обычно Утекалла была твёрдой девочкой. Но иногда ранней весной, когда таяли сосульки, она мылась в ванне, потом вытаскивала пробку, а сама оставалась лежать в вытекающей воде. И тут-то она вместе с водой и вытекала в воронку.

Мама ждёт, ждёт и думает: «Что-то тихо стало в ванной». Заглянет в ванну — а там пусто! Тут мама хватала ведро и бежала во двор. Там она открывала тяжёлый люк, спускалась в колодец и ждала знакомой воды. Как потечёт знакомая мыльная вода, мама наберёт полное ведро и принесёт домой. Поставит ведро на пол, ходит вокруг и приговаривает:

— Будь твёрдой, Утя!

Постепенно Утекалла затвердевала и выходила из ведра. Но однажды мама опоздала в колодец, и Утекалла пропала. Уж думали, что навсегда. Но зимой мама заметила снаружи на окне какой — то знакомый снег. Собрала она его в ведро и приговаривает:

— Будь же твёрдой, Утя!

А когда снег растаял, Утекалла затвердела и вылезла из ведра.

— Где же ты была? — спросила мама. И Утекалла стала рассказывать:

— Сначала я вытекла из ванны в воронку и по трубе через колодец дотекла до моря. Меня чуть не выпила остроносая рыба, и я испарилась от страха в небо и стала тучкой. Ветер дул меня по всему небу и пригнал к высокой скале. Там я облаком опустилась отдохнуть на пушистую сосну. Под ней в одиночестве сидел Устар. Он посмотрел на меня и спросил:

— Ах, Утилла. Что же привело тебя сюда? И с кем ты будешь здесь играть? Здесь же нет ни одного слоника.

— А как ты узнал меня? — удивилась я.

— Да я вижу тебя насквозь. Почему ты не осталась дома играть со слониками?

— У меня всегда были неудачные слоники, — объясняла я ему, — У моего первого слоника заплетался хобот, к тому же его звали Клюзя. Я его любила, но с ним было трудно, и я мечтала об идеальном слонике. Второго моего слоника звали Бухта. У него всюду торчали рёбра, и он меня раздражал. Следующий слоник по имени Хлопот был добрым, но имел мягкий головной мозг. И вот, наконец-то, на Новый Год мама подарила мне идеального слоника. Я его сразу же назвала Золотой Мант и оторвала ему уши, хвост, а затем и лапы с головой. И даже плакала по этому поводу. А потом оказалась здесь.

— Понятно, — вздохнул Устар, — А что сказала мама, когда ты растерзала Золотого Манта?

— Она сказала: «Утя, у тебя всё утекает, как песок сквозь пальцы. Оглянешься — но лишь пустота будет зажата в твоих руках».

Устар подарил мне серебряный колокольчик, и я до зимы пыталась его взять, но так и не смогла. Ведь я же была тучкой, мама! И я вернулась ни с чем и выпала снегом к нам на окно. Но не вся. Немного меня лежит во дворе у колодца, и весной я прорасту одуванчиком.

Глава 6. Ванна с кровью

Сашик призвал меня из небытия в мир, в котором не было моих границ — ни физических, ни эмоциональных, ни духовных. В этом мире властвовал он, демиург-садист, который умел вылепить из снега шедевр за пять минут, и из куска дерева гениальный барельеф, но высекал на моей коже синие шрамы куском белой проволоки. Его любовь можно было заслужить только безупречностью, а если ты не гений — то тебя словно нет.

А для мамы мы были живыми людьми, она была нашим другом. Но в скором времени она сама превратилась в нашу младшую сестру, нуждающуюся в помощи. Часто я находила её в ванне полной крови, она резала себе вены, чтобы уйти из жизни. А бывало, напивалась каких-то таблеток и лежала в бреду. Чудом я оказывалась рядом именно в эти критические моменты и успевала вызвать скорую помощь. Команда врачей в белых халатах забирала её в психиатрическую лечебницу.

Эти дни в больнице были тогда единственными, когда маму можно было увидеть трезвой, настоящей, родной. Я навещала её. Она не прекращая плакала. Чтобы отвлечься, она пробовала рукодельничать и просила меня привезти ей нитки для вышивания или глину для лепки, и что-то такое я привозила ей. Мне хотелось к маме. Она сидела на краешке койки в палате, тихая, волосы в хвостик, и грустно безмолвно лила слёзы. Она не справлялась с самой собой.

Когда её выпускали из больницы, она в очень скором времени пускалась в ещё больший загул. Бывало, что я тащила её домой, найдя её в беспамятстве лежащей в собственных испражнениях на виду у прохожих. А бывало, что я не видела её днями и неделями. Годами позже, когда Сашик уже женился во второй раз, мама тоже попыталась выйти замуж. И вышла за доброго мужчину, которого тоже звали Саша. Трудно сказать, спас бы новый добрый Саша нашу маму от самой себя. В кратчайшие сроки мама приучила доброго Сашу к бутылке, они пили вдвоём. И однажды добрый Саша умер, сердце остановилось от алкогольного отравления.

Мама всю жизнь испытывала любовь-восхищение к Сашику. И вряд ли она могла своим истерзанным сердцем полюбить ещё кого-то.

Никогда не забуду сцены, как мама после смерти доброго Саши лежала на полу у нас дома и громко рыдала, произнося сквозь рыдания страшные слова, врезавшиеся в мою память и звучащие во мне и сейчас: «Я не хочу жить. Саша, забери меня отсюда. Я так хочу умереть. Я больше не могу. Я не хочу жить. Я не хочу жить!». Мама плакала от душевной боли, хуже которой нет ничего на свете. Я находилась около неё и пыталась вместить в себя происходящее, осмыслить которое я смогла только сейчас, когда и сама прошла через подобные состояния.

В те страшные годы моей точкой опоры уже были лошади — мама записала меня в конно-спортивную школу, где я могла погружаться во взаимодействие с этими прекрасными существами и находила в них источник смысла и мотивацию просыпаться каждый день.

Любил ли Сашик жизнь? Хотел ли он жить или тоже мечтал о смерти?

У него есть сказка, в которой он эстетизирует смерть, достигает пика своего эстетического садизма, описывая мою жизнь как подвиг в условиях тотальной ограниченности. Сашик лишил меня опоры, глубоко травмировав меня, и наблюдал, как я тратила все силы на спасение моей мамы. Сашик знал, чем это кончится.

В конце сказки Бултышка умирает. Не допрыгнув до Великого, но очень Тихого Океана.

К ТИХОМУ ОКЕАНУ

Установлено, что Мафа похабно переходила дорогу и попала под большую красную машину. Мафа осталась без ног, и папа на руках принёс её из больницы домой. Он положил её на пол и поставил рядом аквариум с маленькой рыбкой.

Теперь Мафа никуда не выползала из дома, а всё время играла с рыбкой, которую назвала Бултышкой. Когда рыбка хотела пить, то она высовывала из воды рот и тихонько пищала:

— Пи-и-и-ть!

И Мафа стремительно ползла на кухню, наливала из холодильника половину чайной ложки молока и молниеносно ползла обратно, держа ложку в зубах. Потом Мафа ласково поила бултышку с ложечки, и рыбка довольно виляла хвостиком.

Бултышка была не очень разговорчива, и Мафа часто рассказывала ей, как уедет в далёкую страну, когда у неё вырастут ноги. В этой стране все ездят на лошадях, и у Мафы будет белая лошадь с причёской «каре».

А Бултышка мечтала, что когда вырастет, то сможет перепрыгнуть через стеклянную стенку. Тогда она уплывёт в Тихий и Великий Океан. Там на дне есть коралловый сад, и Бултышка будет играть в прятки в этом саду с Мафой и другими рыбками. Она ведь думала, что снаружи за стеклом тоже вода и Мафа тоже рыбка, только без хвоста. И Бултышке становилось даже немного грустно, что придётся расставаться с ненавистным аквариумом, к которому она уже привыкла. Глаза у Бултышки наполнялись слезами, и она скорей зажмуривалась и притворялась спящей, чтоб не отвечать на мафины вопросы о чём она плачет.

На подоконнике в глиняном горшке рос одуванчик, и Мафа решила показать его рыбке. Она подтащила тяжёлый аквариум к окну, толкая его головой, потом подняла его руками, дотянулась и поставила один краешек аквариума на подоконник. И Бултышка успела на одно мгновенье увидеть одуванчик, и окно, и деревья за окном, и целое поле диких одуванчиков. Но тут Мафа не удержалась и уронила аквариум. И Бултышка сразу же узнала всю горькую правду о том, что за стеклом нет никакого моря. Вода выплеснулась вместе с Бултышкой, и бедная рыбка, задыхаясь, стала бить хвостиком по полу.

Мафа быстро поставила пустой аквариум на пол и положила в него Бултышку. Но воды-то в аквариуме уже не было, и Мафа бросилась ползком в ванную. Там стояло ведро с водой. Мафа набрала стакан воды и стремглав поползла обратно. Рыбка уже почти не дышала. Мафа вылила стакан в аквариум и уползла за следующим, потом ещё за одним, и ещё, и ещё…

Бултышка уже ожила и тихо плавала, а Мафа всё продолжала рыдать и ползать за водой.

После этого случая Бултышка быстро повзрослела. Она стала реже улыбаться и всё о чём-то думала, расхаживая из угла в угол в своём аквариуме.

Однажды ранним солнечным утром Мафа нашла свою любимую Бултышку на полу. Рыбка умерла, не допрыгнув до Великого, но очень Тихого Океана.

Глава 7. Лицо со спины

У меня были длинные волосы в детстве — чёрные, густые, немного волнистые, мамины. Однажды я стояла лицом к раковине, волосы распущены, чистила картошку. Сашик требовал от нас полного включения в хозяйственную жизнь семьи с малолетства. И вот, проходя мимо, за моей спиной, Сашик произносит фразу, будто самому себе, но я слышу: «Надо же! А со спины ребёнок как ребёнок!» В лицо он часто называл меня умственно отсталой. Одной короткой фразой Сашик вложил в меня код, как программист. Код, согласно которому я «с лица» — уродливое неполноценное существо, не ребёнок, не человек, ошибка. Нормальность доступна мне только со спины, когда я невидимка.

Мне трудно писать этот текст, поскольку это первое для меня за всю жизнь «открытие лица». До сих пор моей единственной легальной формой существования была функция фона, декорации, служебной рабочей единицы. Я до сих пор, хотя мне уже сорок два, ощущаю себя плохой, неприятной. Очень стесняюсь своего голоса, своего вида, своей мимики. Однажды дочка сказала мне: «Мама, почему у тебя всегда такое замученное лицо и страдальческие морщины?» Даже её, мою собственную дочь, возмущает моё лицо.

«А со спины ребёнок как ребёнок»… Я запомнила этот эпизод, потому что он отозвался болью во мне. Я тогда ещё подумала: накажет за распущенные волосы во время работы? А после услышанного поняла — «эффект красивых волос». Оказывается, красота (мои волосы) — это лишь маска, которая скрывает уродливую суть. Этой фразой он предопределил мой путь, многие мои решения.

В выборе мужа сработала программа «не верить внешности». Пришедший на первое свидание со мной мой будущий муж поразил меня некрасивостью и даже некоторой уродливостью вида. Но я моментально запретила себе оценивать его по внешности. Ведь красота так обманчива. Так же, как и некрасивость. И это стало моей фатальной ошибкой номер один. Сашик научил меня, что «красивое лицо» — это ложь. И я, спасаясь от этой лжи, бросилась в объятия «уродства», приняв его за честность. Желая быть «настоящей», а не «маской»!

Впоследствии, когда я, предоставляя своё тело мужу, мучилась от сексуальных действий, производимых им, он накрывал моё лицо тряпочкой, чтобы не видеть моих мученических гримас. Этим он будто говорил мне: «Твои чувства мешают мне потреблять твоё тело. Тебя как личности не существует, есть только функция». Он обесчеловечивал меня, стирая мою личность. Я долгие годы соглашалась на это, потому что внутри меня уже жил голос Сашика: «Твои чувства не важны, важен мой комфорт». Если самый близкий человек буквально закрывает тебе лицо, чтобы не видеть, что ты живая и тебе больно — как можно верить в собственное существование?

Думаю, что я не писала бы эти строки, не уйдя от мужа. Осознание того, что муж совершает психологическое убийство, пришло ко мне благодаря моей измене. Чувство вины за эту измену гложет меня не смотря на то, что это был мой первый шаг к спасению. Другой мужчина не просто по-настоящему «приласкал» меня, он увидел моё лицо! Он убрал эту «тряпочку»! Мои отношения с ним длились не долго, но он стал моим спасательным кругом. Это дало мне силу начать разбираться в себе и строить жизнь заново.

Мои родители разошлись тоже на почве измены со стороны мамы. Она тоже нуждалась в простом человеческом тепле, уважении и принятии. Мама изменила великому Демиургу.

Когда Сашик узнал об измене мамы, он выгнал её из дома. Он собрал все семейные фотоальбомы и вынес их на помойку. Важно упомянуть, что Сашик сам занимался фотографией, сам проявлял плёнки и печатал снимки, у него было для этого всё необходимое: аппараты, проявитель, закрепитель, фотобумага. И фотограф он был с уникальным даром художника. Каждый его снимок — это было произведение искусства. Он запечатлевал наше детство, нашу маму, создавая шедевральные альбомы с чёрно-белыми кадрами. Но когда Сашик принял решение расторгнуть брак, он выкинул все фотографии, он не просто изгнал маму из своего мира, он уничтожал все следы мамы из своей жизни. Стирал её образ. Как будто её никогда не было. Он больше никогда не разговаривал с ней. А если случайно встречался на улице, то заранее переходил на другую сторону, чтобы не проходить мимо и не соприкоснуться даже взглядом.

Сашик однажды сказал мне, что всю жизнь борется с семейными связями, в них он видит зло. И, выбирая себе жену, он очень боялся привязаться к ней. Потому что, как он сказал, очень сильно привязывался к людям. И тогда он выбрал именно нашу маму — потому что выбирал кого-нибудь «как можно пострашнее» (его слова). «Я выбрал самую страшную!» — сказал он. — «И всё равно привязался!». Мне в мои 12 лет слышать это было как-то диковинно-забавно, как анекдот. И я пересказала этот диалог маме потом. Только тогда я поняла, что в этом рассказе заключено нечто смертельно ранящее её. Мама горько заплакала. Моё сердце разрывается от воспоминания этой сцены и сейчас. Когда она проплакалась, она сказала: «Неправда. Он меня любил. Я в этом не сомневаюсь. Это я предала его».

У Сашика есть сказка про творца, который создаёт «неудачную» девочку и хочет её стереть. Но его пронзает жалость…

ИЗГНАНИЕ

У Энис были такие длинные и красивые пальцы, что она могла играть на любых музыкальных инструментах. И лесная фея, увидев такие пальцы, подарила ей волшебную флейту.

Теперь Энис могла сыграть любую вещь. Захотела она кувшинчик — и заиграла на флейте кувшинную музыку. И глиняный кувшинчик вместе с мелодией стал появляться на столе. Вышел он неказистый, и Энис дунула во флейту с обратной стороны. Кувшин сразу исчез. Со второй попытки кувшинчик образовался сносный.

Стала Энис наигрывать себе разные вещи: бусы, платья, велосипед, ещё один колодец во дворе. Скоро уже некуда было всё складывать.

Тогда она сыграла для своих вещей в соседнем лесу большой светлый дом, а вокруг него сад и огород. В пруду заплавали гуси и рыбки. А чтоб следить за домом, Энис высвистела котомартышек — мармуров. Конечно, у неё не всё получалось замечательно с первого раза. Мармуров она переигрывала несколько раз, пока не получились затейливые и пушистые мармурчики. Они пасли гусей, готовили обед, собирали грибы. А чтобы всё это не пропадало даром, Энис решила поселить в доме какую — нибудь девочку. Она посмотрела на себя в зеркало, зажмурилась и стала играть. А когда открыла глаза, то увидела перед собой совсем неудачную девочку с короткими ручками и ножками и нелепую, как тюлень.

Энис уже перевернула флейту, чтоб дунуть с обратной стороны, но тут её пронзила сильная жалость к этой несчастной девочке. Она опустила инструмент и улыбнулась:

— Здравствуй! Меня зовут Энис. А тебя — Тюва! — придумала она ей имя.

Тюва засмеялась:

— Привет! Хочешь чаю?

— Да, спасибо! — ответила Энис, выглянула в окно и позвала стоявшего под яблоней мармура, — Эй, мармурус, завари нам чаю!

Мармур зашёл в дом, скрылся на кухне и вскоре принёс чайник, чашки и варенье.

Тюва разливала чай по чашкам и думала, что у неё это получается изящно, изысканно и красиво. Но выходило неуклюже, и у Энис от жалости наворачивались слёзы. Она заметила, что Тюва поглядывает на себя в зеркало, и солгала ей:

— Ты красива!

— О, да! Я прекрасна! — радостно засмеялась Тюва и засияла от удовольствия, как влажный тюлень на солнце.

От её смеха жалость у Энис поднялась к самому горлу и застряла печальным комом.

Вечером она попрощалась:

— Спасибо за вкусный чай! — и поспешила к себе домой. А Тюва кричала ей с крыльца:

— Заходи ещё!

Энис часто заходила к Тюве на чай и играла ей на флейте какие — нибудь туфли, или новый чайник, или фломастер, или спицы, или играла просто так для настроения.

Когда Энис приходила, она обычно заставала Тюву в комнате. Высунув язык, та старательно рисовала бесконечные огурцы с горошинами. Или вязала длинный жёлтый шарф.

Но однажды Энис увидела её в саду. Тюва пыталась залезть на высокую яблоню.

— Нет! Не залезай! Ты упадёшь и разобьёшься! — испугалась Энис.

— Не упаду, я ловкая!

— Ты увалень! Я запрещаю тебе!

— Как?! — от удивления Тюва даже забыла закрыть рот. — Никто мне не запретит! Как будто я ненастоящая! — пробормотала Тюва и зацепилась за нижнюю ветку, — сама ты цапля!

Энис вытащила флейту, перевернула и дунула в неё. Яблоня мгновенно испарилась, а Тюва шлёпнулась в траву. Поднявшись, она упрямо поплелась к другой яблоне. А Энис дула во флейту, пока не исчезло всё: и сад, и огород, и дом.

— Вот! Что теперь скажешь? — произнесла Энис.

Но Тюва молча побрела прочь.

Глава 8. Девочка на подоконнике

Вспоминаю дни, когда мамы рядом уже нет. Мне примерно 11 лет. Мама, как я слышала от соседей, «влюбилась» и уехала в Новгород или ещё куда… мне это так и не стало известно. Мама уехала из Смоленска, несколько месяцев не появлялась. Последние годы её образ жизни был — пьянство, ночные оргии. Приходя домой из школы, я часто заставала её мёртво-пьяной, лежащей, голой, а на ней, словно хищник на добыче, возлежал такой же пьяный, незнакомый мне мужчина. Его тело, чужое и отвратительное, совершало нечто немыслимое, оскверняя её, овладевая ею самым грязным и унизительным способом, что навсегда отпечаталось в моей памяти. Еды дома почти никогда не было, но то, что происходило, было страшнее голода. Страшнее нищеты. Страшнее всего, что я знала. Последствия травматического шока от видения этих сцен преследуют меня до сих пор. Потеря матерью человеческого облика в глазах ребёнка — это страшнее, чем просто её смерть.

Вернёмся на несколько лет назад. Когда родилась моя младшая сестра, третий ребёнок в семье, Сашику от работы дали комнату в общежитии, в которой и прошло моё печальное детство с мамой. Но при этом мы были первыми в очереди на 4-комнатную квартиру, и как многодетные, и как семья с выдающимся сотрудником. Когда родители трагически разошлись, Сашик пошёл и …написал отказ от квартиры. Помню, как недоумевали тогда знакомые. А я с детства мечтала жить в квартире с индивидуальной дверью и кухней! Ведь в общежитии кухня на всех одна. Все мои одноклассники и одногруппники жили в квартирах. Я чувствовала себя изгоем и ничтожеством. Сейчас я понимаю, что лишить детей квартиры — это означает лишить их права на нормальную жизнь, это означает обречь детей на продолжение и усугубление ада, и это преступление против ребёнка. Но в тот момент я видела в этом жесте акт духовности, отказ от материальных ценностей, призыв искать то, что выше этого материального мира. Как ещё я могла объяснить это глубочайшее противоречие: человек, строящий дома для других, сознательно лишает дома своих детей!

Материальная сторона моей жизни была мучительно убогой. Помню, как я медной проволокой пришиваю оторвавшуюся от единственных ботинок подошву, а за неимением зимней куртки хожу в тоненькой вельветовой летней, красивой, приятного бежево-горчичного цвета. Эту куртку оставила у нас какая-то случайная мамина собутыльница. Куртка и впрямь была хороша, единственный приличный предмет в моей ободранной обстановке. Но куртка — летняя, а на улице — мороз. И, помню, я специально иду в этой куртке, не застёгивая её. Демонстрируя обществу, что мне и так жарко. И нет ни какой необходимости в тёплой зимней одежде, если я даже эту куртку не застёгиваю от жары! А зимняя дублёнка с мехом, да-да! — она висит у меня дома в гардеробе и ждёт морозов покрепче, не то что эти ваши пустяки минус десять. Не могу точно сказать, эта ли зима в «красивой куртке» или совокупность причин, но я попала в итоге в больницу с двусторонней пневмонией.

Перед друзьями я сочиняла себе благополучную жизнь: говорила, что комната в общежитии — это так, мой «штаб». А вообще у меня есть трёхкомнатная квартира, в которой ковры и сервант. Там живёт моя бабушка. Но бабушка у меня очень злая, гостей не пускает. И я шла с девочками и мальчиками по городу, показывала мой дом (первый попавшийся), где якобы я живу с бабушкой, и умоляла меня не провожать до дверей, потому что бабушка злая, она меня убьёт, водить никого не разрешает. Я говорила «пока!» — и исчезала в подъезде многоквартирной многоэтажки (тогда в Смоленске только начали появляться новые 9-этажные дома — символ рая на земле для меня). Я просиживала в подъезде максимально долгое время, пока мои знакомые не разойдутся подальше. И потом, просидев в предбаннике чужого рая, я возвращалась в свой ад, домой, в общежитие, в мою истинную жалкую убогую нищую жизнь, которой я невероятно стыдилась. А Сашик, как лучший работник, в скором времени снова получил квартиру. Настоящую! С лоджией. На первом этаже.

Его любимым занятием было смотреть в окно и думать. Он видел, как мы, его три дочери, приходим в разбитый голодный дом, каких удивительных персонажей приводит в этот дом наша забулдыга-мать, он мог слышать всё происходящее внутри нашей комнаты в общежитии. Он всё видел и всё понимал, но оставался отстранённым наблюдателем. Его квартира находилась в доме напротив нашей общаги, и я могла, выглянув в окно, видеть его, видеть, горит ли у него свет. Кстати, Сашик женился тогда на лучшей и любимейшей маминой подруге Светке, которая ненавидела меня, не здоровались со мной и была против того, чтобы я приходила к Сашику в гости. И мы общались через его окно. Его окно стало символом нашей с ним вечной и непреодолимой дистанции. Я подходила к нему и слушала его монологи. Мне всегда хотелось к нему. Но всегда было ощущение, что он ко мне не хочет, и я мешаю ему думать.

Он очень удачно поселился на первом этаже. И около своего окна он устроил дивный сад: посадил кругом кусты сирени, а внутри сиреневой изгороди сделал клумбы с цветами, украшенные камнями. И по прошествии пары лет он так же смотрел в окно, но уже был скрыт за пышной зеленью прекрасных растений его рукотворного райского сада, в котором он всё продумал до мелочей. Сашик создал рукотворный рай, но это был рай не для нас, а для него одного, это была крепость, защищающая Демиурга от необходимости видеть страдания близких. Его доброта была направлена на цветы, а не на дочерей. Сашик видел ад в нашем окне напротив, слышал крики из общаги, но предпочитал смотреть на свой сад. Он спрятался за цветами от реальности.

Комната в общежитии, где мы жили — навсегда для меня место боли, слёз и горя, бардака, хаоса, тараканов, от которых чернели стены. Кроватей у нас не было, мы вели напольный образ жизни. Из мебели красовался посреди комнаты светлого дерева изящный лакированный стол с резными ножками, прочный, вечный и безупречно красивый — произведение золотых рук великого Сашика. Этот стол посреди тараканов и хлама был как «присутствие Бога» в аду. Он не спасает, он просто напоминает о том, как должно быть, тем самым делая нашу нищету еще более невыносимой. В этом «штабе» моей жизни не было ни бабушек, ни сервантов. Единственным существом, которое в этот момент не предавало меня, был Сашикин стол. Он стоял в центре комнаты — лакированный, идеальный. Он словно говорил мне: «Смотри, какой я красивый. И смотри, какая ты гнилая». Сашик ушел.

Я помню из того периода бесчисленную череду дней, когда мне остро хочется к Сашику. Он смотрит в окно. Вот он, рядом. Я смотрю на него из своего окна. И стесняюсь к нему прийти. Кладу на окно подушку. Мне одиноко, скучно, пусто. И я засыпаю на окне. Много дней я провела на подоконнике нашей комнаты в общаге, глядя на окно Сашикиной квартиры и не решаясь обременить его своим присутствием. Многие месяцы я прожила в этом состоянии, глядя из моего «лимба» на рай Демиурга, в который нет лёгкого доступа. И так во мне укоренялось убеждение, что я мешаю великим людям думать, я — лишняя. Мой сон на подоконнике в ожидании отца — одна из трагичнейших страниц моих воспоминаний.

Он построил себе сад, а нас оставил гнить тут. И я, 11-летняя девочка на подоконнике, приняла это как должное. Если Демиург отвернулся — значит, я заслужила эту тьму.

Сашик писал в своих сказках о том, как человек теряет дом, а единственный способ выжить — унести дом с собой, внутрь себя, став улиткой. Моя мама исчезла в алкогольной зависимости. Все мы прятались в свои раковины. Родители — от мира. Я — от боли.

ЗВОНУХАНЫ

Пришло время разноцветья. Из всех полевых цветов самые ароматные, конечно — звонуханы. Раскрываются они тёплыми ночами и так сильно благоухают, что даже светятся в темноте фиолетовыми лучистыми огоньками.

В неволе звонуханы не живут, найти их можно только в полях, и я ночью встала, надела мягкие тапки и пошла в соседнее поле. Ночь была безлунная, и, тихо пробираясь по высокой траве, я заметила слабое мерцание звонухана.

И вот, малая птица сидела, нюхала мой цветок и тихо раскачивалась от удовольствия. Она так увлеклась, что меня не замечала. Я подошла с другой стороны и тоже стала потихоньку нюхать цветок. Птица меня заметила и не испугалась, а понимающе посмотрела, и мы стали по очереди клевать носами в цветок, как два великих знатока ароматов.

И я полюбила эту малую птицу и привязалась к ней, как к единственной родственной душе. А птица сразу почувствовала это и бесцеремонно села мне на плечо. И так мы побрели домой.

В комнате я ей накрошила самую вкусную конфету, но птица клюнула слегка и вдруг пропала: то ли улетела, то ли вошла в жёлтый кубик, валявшийся на полу. И стала с тех пор жёлтым кубиком.

Я потеряла покой, каждый день ставила кубику свежей воды в чашке с золотой полоской по краю и цветком звонухана. А на ночь накрывала кубик носовым платком с вышитыми цветами.

Но кубик не раскрывался.

А однажды я поставила ему воду в другой чашке, и жёлтый кубик совсем исчез. Последней радостью оставалось мне вспоминать ароматы. При этом я смотрела на чашку с цветком и напевала:

— О, звонуханы, звонуханы!

Потом и чашка пропала. Я вспомнила о носовом платке и всегда носила его с собой, боясь потерять. Но однажды я положила его в саду под вишней, и ветер унёс мой носовой платок. Я бегала по саду, металась от вишни к вишне, а потом сжалась и превратилась в улитку.

С тех пор я живу на вишнёвом листе. Когда на улице дождь и сильный ветер, я вползаю в свою раковину. Это мой дом. Здесь всегда тепло и тихо. Я улыбаюсь и напеваю:

— О, звонуханы, звонуханы!

Часть III. ОГОНЬ: Мои маски и мои битвы. Я.

Глава 9. Жужелицы в формалине

Какая я? Прежде всего — я обыкновенная. Не одарённая. Не выдающаяся. Когда Сашик отвёл меня в музыкальную студию в мои 5 лет, я познакомилась там с Ленкой. Девочкой моего возраста. Не могу вспомнить, нравилось ли мне заниматься музыкой, но я хорошо помню, что способностями я не отличалась, и в ансамбле скрипачей меня часто ругали за фальшь. То ли дело Ленка! Она была гений игры. Она была гений во всём: до 10 лет овладела и иностранными языками, и писала стихи, в том числе на эсперанто. Она была удивительным интересным очень добрым ребёнком. Наши родители сдружились. А я полюбила удивительную Ленку и привязалась к ней всей душой. Как интересно было проводить с ней время! Она была искренняя, лучезарная, изобретательница занятий, мы лепили с ней из пластилина царство маленьких зверюшек, изучали вместе мир животных, много гуляли и с занятий по скрипке всегда шли домой вместе. А когда наступал момент разлуки, я испытывала тоску и боль. Мне всегда хотелось к Ленке. Она была моим счастьем детства. Сашик тоже восхищался ею, и она стала нашим семейным идолом, примером настоящего ребёнка. Ленкиной страстью в детстве были животные, она много знала о них, поскольку обладала природным даром к скорочтению и не по годам много читала — в том числе научной литературы по зоологии. Через Ленку я незаметно для себя усвоила, что чтобы быть настоящей и хорошей, нужно заниматься животными. И я устремила все свои интересы в биологию. Впоследствии, когда наши пути с Ленкой внезапно разошлись (этому я посвящу следующую главу), со мной осталось моё увлечение животными как память о гениальной Ленке. Если бы не я, а Ленка была дочерью Сашика, то он точно не сожалел бы, что не родил сына — эта мысль была во мне уже тогда.

В ту пору я переписала огромную двухтомную энциклопедии по зоологии и перерисовала все иллюстрации животных оттуда, в несколько общих тетрадей. Этот труд меня отвлекал от ужасов семьи, погружал в параллельную реальность. Я хотела стать выдающимся биологом. Непременно высшей ступени профессором. Я поступила в кружок юных биологов. И чрезвычайно привязалась своей изголодавшейся душой к руководительнице — Елене Юрьевне, которая обладала даром психолога, умела оказать принятие, поддержку и поддержать увлечение темой биологии. Под её руководством я написала научную работу «Видовой состав и суточная активность жужелиц Смоленской области различных биотопов». Всё лето я бегала с ловушками (баночки с формалином) и потом часами сидела с бинокуляром и определителем видов. Написанную работу я защитила в одном научном проекте и получила диплом высшей ступени. Я невероятно гордилась этим дипломом и своим выступлением: ведь я произносила наизусть без бумажки, научный сложный текст со множеством латинизмов, перед аудиторией взрослых студентов в университете — это был мой триумф! Но — внешний. В глубине себя я понимала, что моя заслуга — это создание великолепного фасада: речь, подача, уверенность, фанатичная преданность теме. А саму тему разрабатывала Елена Юрьевна. И текст работы и научные выводы делала она. Я лишь писала под диктовку. И внутри я чувствовала себя самозванкой и обманщицей.

В скором времени мой внутренний кризис прорвался наружу: я плакала от непонимания смысла всего, что я делаю. Биология, животные, научные работы, зачем всё это? Действительно ли я люблю это? И этого ли хочу? Я помню, как в студии, где мы занимались с Еленой Юрьевной, она спросила — почему меня три месяца вообще нет в школе? Я была в состоянии депрессии тогда и школу в 7 классе прогуляла почти весь год. Мама пила и не жила дома, Сашик смотрел в окно, я одна, школьную программу не понимаю, да и не вижу смысла и не нахожу ресурса напрягать волю и ум на учёбу. В ответ на вопрос Елены Юрьевны о моих прогулах я разрыдалась и плакала долго. И этот день я за помнила как поворотный.

Я оставила занятия в биологическом кружке и в скором времени вернулась к музыке. Но не как скрипачка, а как певец хора, поступив в музыкальное училище на хоровое отделение. Хоровое искусство привело меня в православную церковь, в храм на клирос. Под влиянием православия я поступила потом в консерваторию на кафедру церковной музыки. Но учиться там мне было тяжело, мало интересно и всё время хотелось чего-то другого. Выбор кафедры церковной музыки и само это образование, скорее всего, были попыткой найти чистоту и структуру, которых не было в хаосе дома. Я учились не для себя, а чтобы соответствовать какому-то образу «хорошей девочки», который спасет меня от реальности.

В то время важнейшей для меня была тема христианства и веры в Бога. В православие я ударилась со всем фанатизмом, какой можно представить себе. Размышляла и о монашеском пути. Останавливало меня одно острое ощущение: я не верю в Бога до конца. Мне хорошо было с этими по-настоящему добрыми людьми. Мне помогал ритм церковной жизни с его постами и праздниками. Молитва привела в порядок мои разбитые эмоции. Но если задать себе вопрос честно: верить в существование Бога-отца у меня не получалось. Всю мистическую и иррациональную часть христианства и православия я принять не могла. И снова ощущала себя самозванцем: атеистом среди верующих. Хотя все вокруг были уверены, что я самый истовый и самый ортодоксальный представитель церкви, настолько я была воцерковлена, благостна, я скопировала церковное благочестие с изумительной точностью. Управляла хором как регент. И никто не догадывался о моих внутренних бесах. Я снова обманула всех.

У Сашика есть притча, философская антиутопия, сюрреалистичная и глубоко трагичная. В ней зашифрованы его боль, высокомерие и тотальное одиночество. Он сам пишет про себя: «оправдывался с искренностью лжесвидетеля». Он знал, что он лжёт. Он знал, что он притворяется «честным шахматистом», работающим на «добавленную стоимость». Сашик цитирует песню Саймона и Гарфанкеля: «I’d rather be a sparrow than a snail… I’d rather be a hammer than a nail» (Лучше быть воробьем, чем улиткой… Лучше быть молотом, чем гвоздем). Но в песне герой хочет быть Свободным (воробьем) и Сильным (молотом). Сашик же выбирает Гвоздь. Потому что гвоздь — это то, что вбито намертво и не чувствует боли.

ЭЛЬКОНДОРПАССА

Нихта ещё не родилась, даже никак не наметилась, а уже умела разговаривать. В куколке, где она должна была образоваться, мерцал жёлтый свет, а на стене светился экран Тырнета.

— Кем ты хотела бы родиться? — услышала Нихта голос с экрана.

— Я? Я не знаю. Я же ещё ни разу не рожалась. А какие есть варианты? — спросила она.

На экране стали появляться картинки: цветы, улитки, люди, облака, гвозди. И кто — то тихо пел:

Лучше быть улиткой, чем гвоздём.

Я бы смог. Я бы смог. Элькондорпасса.

Но Нихте хотелось просто смотреть Тырнет и слушать музыку, а не быть чем-нибудь. Она размышляла:

— Я же не знаю, как кому живётся. Как мне выбрать? Можно посмотреть?

И Тырнет стал показывать ей, как живут облака, летая по небу, чем занимаются люди, камни, гвозди. Нихта целыми днями смотрела Тырнет, но всё никак не могла выбрать.

— А можно мне попробовать немножко побыть пчелой, а если не понравится, то вернуться обратно?

— Ладно, — разрешил мудрый Тырнет.

И Нихта сразу же расправила прозрачные крылья и вылетела из улья. О! Глядя Тырнет, она и не представляла, как на самом деле чудесна жизнь пчелой. Конечно, аромат багульника просто сводил её с ума, но и зарыться с головой в одуванчик было неслыханным блаженством!

Перепробовав несколько цветков, она готовила мёд из самого вкусного и спешила в улей, чтобы поделиться со всеми. И каждая пчела спешила обрадовать своим мёдом друзей и соседей. Вечером пчёлы перед сном рассказывали друг другу стихи. Сонная Нихта сочинила:

— В нашем улье нету

Мудрого Тырнету,

Но с моим народом

Хоть залейся мёдом!

И до утра, тесно обнявшись, все заснули. Да, Нихта поняла, что лучше всего — это радовать всех мёдом. Она уже ни за что не хотела возвращаться в свой кокон и утром, даже не умывшись, скорей помчалась в поле.

Только она села на цветок шиповника, как сразу же к ней подошёл жук — почтальон с надписью «ТЫРНЕТ» на груди и коротко сказал:

— Пора возвращаться.

Нихта отчаянно взмыла вверх, но за ней бросились два стафилина. Как ни металась она по небу, жуки её поймали и бросили в сеть. Нихта увязла в сети, а когда совсем запуталась, из угла выскочил паук с надписью «ТЫРНЕТ» и укусил её.

Нихта опять очнулась в своём коконе.

— Я выбрала! — зажужжала она, — Пчелой! Пчелой и больше никем!

Но мудрый Тырнет не согласился:

— Ты не выбирала. Побудь ещё кем нибудь, тогда и выберешь.

— Хорошо, тогда можно другой пчелой?

— Нет. Стань ненадолго человеком.

И она превратилась в честного шахматиста по имени Нихт.

Он лежал на диване и слушал музыку «Полёт шмеля», чтобы отдохнуть после работы. Весь день он двигал пешки, чтобы всем показать, какой он ловкий, и поэтому устал. А теперь в музыке скрипка всем доказывала, что она умнее других инструментов, и Нихт тоскливо радовался, слушая её. Ему казалось, что это он — шмель.

Но тут застучали в дверь. Нихт бросился открывать, думая, что это Тырнет пришёл, наконец, за ним. Но на пороге стояли соседи с окошмаренным видом и кричали, что он громко включил «Шмеля».

— Трутень! Сделай потише!

— Но я не трутень, — оправдывался Нихт с искренностью лжесвидетеля, — я работаю шахматистом!

— И что ты, ха-ха, заработал?

— Сегодня я даже заработал куш добавленной себестоимости, — заявил Нихт, надеясь этим их успокоить. Но соседи вознегодовали ещё больше и стали его терзать и кусать до смерти.

Нихта снова оказалась в своём привычном коконе. Тырнет вкрадчиво спросил:

— Понравилась же тебе человечья шкура?

Всё ещё осовевшая, Нихта постаралась спокойно и доходчиво рассказать Тырнету о своём опыте человеческой жизни:

— Мне опостыла эта роль с первой минуты. А потом обрыдла до рвоты. Лучше быть гвоздём! Я б смогла! Я б смогла! Элькондорпасса.

Глава 10. Гордыня и носки

Придя в православие, первое, что я узнала, это необходимость борьбы с гордыней. Гордыня стала для меня синонимом самого моего существования. Я искажённо восприняла церковную дисциплину. Но думаю, что этому искажению поддаются многие люди в церкви: чем ты больше наскрёб грехов, чем длиннее твои списки под епитрахилью священника на исповеди, тем ты выше по уровню. Чем больше признаков гордыни нашёл в себе и озвучил на исповеди — тем ты более молодец! И так обреталась мной вторичная гордость: быть самым качественным, выдающимся кающимся!

Чтобы побороть гордыню, я взяла свои тетради с переписанной энциклопедией, тетради, где сочиняла стихи, а так же мои многочисленные дипломы и похвальные грамоты за работу в биологическом кружке и выступления на конференциях — я взяла все эти мои «продукты гордости» и решительно отнесла на помойку. И выкинула в самый глубокий контейнер, чтобы уж наверняка. Сейчас очень сожалею: это было важное материальное свидетельство истории моего духа. И чтобы лучше разобраться в себе, мне эти артефакты очень помогли бы. Но я выжигала гордыню из себя радикально, как истинный фанат, со всей яростью сектантского мышления.

В церкви я увидела другую сторону жизни: люди церкви исповедовали любовь друг ко другу во что бы то ни стало, даже если ты отчаянно плохой. Меня приняли и полюбили. Я стала прилежной воцерковлённой парвославной. Вычистила свой мозг от скверных слов. Копировала благочестие, принимала любовь и старалась её отражать и давать. В эту пору — лет 14—17 — я прочитала Достоевского, и в нём меня пронзила его боль о человеке и его способность к любви к человеку не смотря на падшесть и корявость. Достоевский был и есть для меня больше, чем Библия.

Сашик заметил, что я стала тихая и какая — то другая. Он сказал мне как-то при встрече в окно: «Ты очень изменилась под воздействием христианства». А потом он сказал мне то, чего я никогда о нём не знала раньше: «Я глубоко верующий человек. Подчёркиваю: не просто верующий, я глубоко верующий». И цитировал библию, анализировал ветхий завет, разбирал логику Бога, высказывал свою интерпретацию Евангелия.

Я ходила в православный храм, где очень быстро стала регентом хора. А Сашик ходил в католический костёл. И он тоже менялся под воздействием церковного мира. Помню, как он мне рассказывал в растроганном состоянии, умиляясь и сокрушаясь: ведь он всегда ходил в обуви на босу ногу, и в целом производил впечатление нищего бомжа. И вот, говорит, один прихожанин католического собора, который, видимо, давно наблюдал за Сашиком, однажды подарил ему после службы новые носки… Сашик был поражён таким вниманием! И не осмелился сказать доброму человеку, что он принципиально не носит носок! Носки от незнакомца пробили его броню аскета. Он, который «избавлялся от вещей», был тронут вещью! Демиург стал в этот миг просто бедным Сашиком, который нуждался в любви более, чем кто бы то ни было.

Мы оба искали Бога. Но мы не шли вместе. Мы шли параллельно, через разные церкви, каждый в своём одиночестве. Католицизм — это структура, логика, латынь, строгий ритуал. Это идеально подходит его любви к «стилю» и «порядку». Православие для него, вероятно, было слишком «эмоциональным» и «бардачным». В костеле Сашик находил логику, в православии я искала спасения от самой себя. Для Сашика вера была интеллектуальной конструкцией, которой он любовался, как шахматной задачей. Я же искала Бога Достоевского, потому что только он говорит: «Ты можешь быть убийцей, вором, подонком, но Бог любит тебя именно в этой твоей корявости».

Потрясение Сашика от подаренных носков — это момент, когда милость пробила логику. Он привык всё заслуживать или контролировать, а тут получил «просто так». Это был момент, когда он соприкоснулся с настоящим Богом, а не с «Демиургом».

ГОРЕ СЧАСТЛИВЫМ. БЛАЖЕННЫ НЕСЧАСТНЫЕ

С первыми утренними лучами подёнка Мальфа ожила. Щурясь от яркого солнца, она заторопилась. Ведь подёнки живут только один день и умирают с последним лучом вечернего солнца. А впереди много дел. Надо спешить, и, быстро позавтракав, Мальфа помчалась в школу.

В подземной школе учителей не было, и маленькие подёнки всё учили сами, переходя из класса в класс. Быстро закончив школу, Мальфа вылезла на траву, озарённую жёлтым солнцем. А вместе с ней закончил школу и Васильвер, с которым она познакомилась в третьем классе.

— О! Солнце уже высоко! — сказал Васильвер, — Надо успеть до вечера построить дом и приготовить завтрак.

— Эх, как быстро пролетает сладкая жизнь! — грустно запищала Мальфа, — Только закончили школу, а уже надо готовить завтрак для будущих подёнок, а самим готовиться к смерти!

Вдруг они увидели синий воздушный шар, взлетающий в небо.

— Скорей! — вскричал Васильвер и бросился к шарику, — Сюда!

На ходу Васильвер сорвал два листа бересклета, и подёнки заскочили на шар.

— А зачем листья? — спросила Мальфа.

— Сделаем паруса!

Васильвер приклеил и укрепил паруса на шарике и направил его за уходящим солнцем. Когда шар взлетел выше облаков, ветер стал ещё быстрее, и вскоре они догнали солнце.

— Теперь мы никогда не умрём! — засмеялся Васильвер, — Солнце для нас никогда не зайдёт! Будем всегда лететь вслед за ним.

— Ура! — ликовала Мальфа.

— Но мы — всё равно подёнки, — сказал Васильвер, — Просто наш день очень длинный, без ночи.

Когда облака рассеивались, внизу виднелись проплывающие леса, моря и горы. А если шарик опережал солнце, то подёнки с помощью парусов спускались на землю. Шар они привязывали, не спеша завтракали одуванчиками, а потом снова взлетали к себе на небо.

А Васильверу больше нравилось плыть над облаками. Земли не видно, как будто её и не было никогда. Зато кругом сплошь вата из золотистых облаков.

— Чудесно! — восхищалась Мальфа, — А когда всё кончится, то будет лучше?

— А когда же всё закончится, то будет лучше? — снова спрашивала Мальфа.

— Не-е-ет! — качал головой Васильвер.

Глава 11. Я — плохая

Однажды мне разрешили остаться ночевать у Ленки. В моих воспоминаниях это были самые счастливые часы детства. Ленка — это свет, радость, находчивость, веселье. Это была вторая Пеппи-Длинный-Чулок, только более интеллектуальная. Она была вундеркинд — но это важно для взрослых. Для меня она была сокровищем сердца, другом. Когда время гостевать закончилось, я помню, как вернувшись домой, в мир Сашика, я испытала острейшую душевную боль. Я помню её очень хорошо. Мне было плохо дома. Меня спасти могла только Ленка. Я не могла справиться с этой болью иначе как через рыдания и горькие слёзы. Я забралась на второй ярус кровати и долго плакала, остро переживая боль разлуки.

Однажды Ленка вдруг отвернулась от меня. Не разрешила идти вместе домой с занятий. Я помню, как бегу за ней, бегу вплоть до самого её дома. А она уходит быстрее, быстрее, чтобы не общаться. И скрывается за дверью, не попрощавшись. Я в ужасе. И мне сообщили потом — сначала общие знакомые: родители Ленки запретили ей общаться с тобой. Позже от Сашика я узнала, что он поговорил с её родителями и сказал им, что я плохо влияю на их дочь.

Дело в том, что моя мама рано показала мне половую жизнь, рано рассказала мне про это и потом показала на своём примере, превратив нашу комнату в общежитии в притон. Не говоря уж о суицидальных сценах и других факторах, рассказать о которых в рамках моих заметок невозможно. Я, таким образом, была носителем порочной информации. Я могу рассказать ей про секс и вообще испортить её, поскольку я порочная, лживая, изворотливая и мерзкая.

Сашик разлучил меня с Ленкой. Это был удар. Но, с другой стороны, внутри себя я тоже понимала, что мне нельзя в Ленкин мир. Она из такой хорошей семьи и такой умный ребёнок, а я — словно кусок грязи. Мне тоже не хотелось портить Ленку. Я приняла эту ситуацию тогда как справедливую. Мне было 10 лет. Больше у меня не было близких друзей, я до сих пор одинокий человек.

В Ленке я видела то, чем хотела быть сама — искренней, лучезарной, доброй. Но Ленка была свободна быть такой, а я — нет.

ПИЖМА

На обочине дорожки, убегавшей в далёкие края, вырос лисохвостик — одинокая травинка. Поблизости не росли цветы и травы, лисохвост стоял в одиночестве и проводил время, радуясь солнцу, дождям и радуге.

Уже и лето заканчивалось, а он был всё ещё одинок, злак луговой. Но вот на другой стороне дорожки, ведущей вдаль, выросла пижма, цветок полевой, и лисохвост влюбился в неё с первого взгляда. Ему нравились её ажурно вырезанные листья, стройный длинный стебель, тянущийся к облакам, и жёлтые аккуратные блюдца цветков. Ветерок доносил до него её тонкий благородный аромат, и лисохвост уже не смотрел на солнце или на радугу, совсем забыл, что он — трава зелёная. Теперь он всё время смотрел на юную красавицу пижму.

Он следил за её лёгким трепетом на ветру, но больше всего ему нравилась её строгая неподвижность во время ночного сна. Казалось, она отбросила все хитрости и лукавства растения и обрела узор просто каменной жизни самоцветов. Колдовской свет луны сказочно рисовал её детский профиль на чёрном небе. Иногда во сне пижма вздрагивала: наверно, ей приснился букет, в который её срезали.

Долго смотреть на спящую пижму было утомительно, и лисохвост засыпал и причаливал к её сну. Во сне они вдвоём летали над полем, поросшем пижмой, потом она вдруг падала и терялась среди других цветов, но лисохвост находил свою подружку среди тысячи пижм, и они снова взлетали.

Утром пижма просыпалась так же быстро, как и засыпала, и лисохвост с трудом скрывал улыбку радости. А однажды перламутровая бабочка украсила головку пижмы, и лисохвост замер в восхищении, боясь вспугнуть это украшение.

Но кто-то, проходя по дорожке, сорвал пижму просто так, забавы ради. Ласковые дожди всю ночь плакали вместе с лисохвостиком, пытаясь его утешить, но к утру он засох.

Глава 12. Высокая кровать

В 23 года я принимаю решение преодолеть одиночество через замужество. Я ощущаю в себе большой потенциал к жертвенной любви и заботе и уже заранее беззаветно люблю того, кто станет моим мужем. Но всё оказалось не так. Я выбрала мужа по программе, заложенной Сашиком. И попала в ловушку «одиночества вдвоём» с первых дней нашего брака. Моего мужа звали как и отца — Саша. И я прожила тринадцать лет в браке, который стал продолжением моего детства. Сашик-отец научил меня: твои чувства не важны. Твоё тело — функция. Ты должна терпеть.

Саша-муж хотел простую предсказуемую семью, в которой всё по плану. Он хотел «просто вместе встретить старость», это его слова. Он искал «тихую гавань» и не подозревал, что берёт в жёны скованный льдом ураган. Я и сама обманулась: ведь я поверила, что смогу сыграть роль жены именно такой, какую он хотел. И я отчаянно старалась на протяжении тринадцати лет. Он требовал от меня быть насколько можно худой, тонкой, невесомой. И я морила себя голодом, устраивала себе дни без еды, отказалась от зерновой пищи, старалась заслужить его любовь. Он при этом ел в волю, в том числе в ресторанах и кафе, дома я готовила ему всё, что он требовал. И он не придавал значения тому, что я рядом просто прихлёбываю кипяток. (Я склонна к полноте генетически. И я очень боялась, что это проявится во мне, и старалась не допустить этого, голодая и максимально ограничивая себя.) Раз мой муж может любить только тонкую женщину — будет ему тонкая, дала самой себе обещание я.

На протяжении месяца Саша не мог лишить меня девственности. Моё тело было закрыто, и я не понимала тогда, что оно было моим последним защитником, но я не слышала голос собственного тела. Мой разум принял решение: «Я буду хорошей женой, я дам ему всё, я выполню эту сделку». Моё тело восставало, оно сопротивлялось его проникновению, оно держало оборону до конца, оно кричало мне: «Нет! Этот человек нам чужой! Здесь нет любви, здесь есть только доступ к телу!» Моя душа не давала «добро» на этот контакт, и тело исполняло этот приказ, но Саша всё равно взломал моё тело.

Смысл брака для Саши начинался и заканчивался кроватью. «Тихо, не шевелись» — требовал он от меня в первые месяцы нашей начинавшейся семейной жизни. И я лежу и жду. Что я чувствую? Разочарование. Скуку. Одиночество. Моё тело закрыто, немо, внутри меня сухо и пусто. Бывало, что я засыпаю под его мерные поколыхивания надо мной. Открываю глаза и вижу, что он так же инертно колышется, а сам при этом рассматривает географическую карту мира, висевшую на стене. Для меня это означало его нахождение в другом мире, где-то в океане или в Австралии, не со мной, это означало его полную отстранённость от меня, от моего тела, от момента, чистейшее обесчеловечивание меня. Он в океане, я в небытии — космический разрыв пространства между двумя людьми в одной кровати. Мне хотелось взбеситься, взорваться, сбросить с себя его худое, тонкое, сутулое, белое тело, этого мертвеца! Стряхнуть с себя его безжизненность! Но я …промолчала. Нельзя. Он — муж, мужчина, глава, ему хорошо сейчас. Я хочу видеть глаза, соприкасаться лицами. Но он отворачивал лицо.

Надо добавить важную деталь: ему по причине некоторых ортопедических ограничений было неудобно лежать на мне горизонтально, он стал искать способ находиться относительно меня в вертикальном положении, перпендикулярно ко мне. И тогда он смастерил (редкий случай, когда он что-то сделал своими довольно беспомощными руками) кровать-стол. Кровать высотой со стол, на уровне его таза. Станок, лишавший нашу жизнь интимности и превративший её в чертёж. Мы были не как два человека, а как две оси координат… Эти эротические процедуры я никогда не назвала бы «занятием любовью» — это были медицинские операции, где нет места чувствам, а есть только функции. Мужу нужна разрядка. Ему это физиологически необходимо. Я предоставляю ему моё тело и терплю. Так положено. Я — жена.

Место, которое должно по определению быть раем, источником восторга, совместного счастливого танца, эйфории и блаженства, местом зарождения в любви новых жизней — супружеская кровать имела вид и смысл операционного стола. Кровать-стол — это буквальная метафора того, кем я была для мужа. Не человеком. Предметом мебели. А если замечал на моём лице мученические гримасы, то он накрывал моё лицо тканью!! Тогда я принимала это как должное. Сейчас я осмыслила и простила мужу многое. Но этого момента — с тряпочкой на моём лице — забыть и простить не могу.

Я не люблю бывать в его квартире и особенно в той комнате. Когда мы разошлись и стали жить раздельно, я сразу сделала эту кровать столом и отдала сыну под мастерскую, чтобы этот странный предмет мебели не напоминал мне о тех болезненных временах. А потом, как только появились силы, переехала в другое место, забрав детей. Саша не останавливал меня.

Долгое время я думала, что наш брак — это трагедия двух людей, которые просто «не совпали кодами». Я — сложное устройство, которое требует высокого напряжения. Муж — простое устройство, рассчитанное на стабильный ток. Я оказалась высоковольтным проводом, который мой муж пытался включить в обычную розетку. Сейчас, выйдя из брака и сумев взглянуть на всё со стороны, я понимаю: это не несовместимость. Это насилие! Он обесчеловечивал меня. Превращал в объект. Как Сашик превращал меня в проект, в черновик. Я вышла замуж за второго Сашика. И повторила всё то же самое. Потому что не знала, что бывает по-другому. Я была раздавленной между двумя полюсами: «гениальным садизмом» отца и «убогим потребительством» мужа.

Тринадцать лет я пыталась быть «правильной». И умирала от этого. А потом выбрала: жить! Чувствовать. Двигаться. Творить. Быть неправильной, но живой!

СЦИНК

Чем запрещённей было это,

тем охотней мы это делали.

Августин

Однажды Большой Лежан готовил живой бальзам в котелке у горной пещеры. Но только он положил хворосту, как с неба в котелок упал чёрный камень. Лежан вытащил камень и с озабоченностью поставил его на пенёк.

— Я — гунонафт с планеты Гун, — вдруг произнёс камень, — меня послали узнать вашу жизнь.

Подумав, Лежан ответил ему так:

— У нас три вида жизни. Первая, самая сладкая и спокойная — это жизнь — наблюдатель. Например, жизнь деревьев. Сосна — чудесный наблюдатель. Вторая — жизнь — игра. Тут волки, люди, акулы. Радость в ней — от победы. А третья — это жизнь — творение. Это, к примеру, жизнь пчелы, муравья. Радость в ней — всегда.

— О! — воскликнул гунонафт, — Я изучу все виды. У нас на Гуне только одна жизнь — сцинка. В ней нет радости, но она приятна.

И гунонафт стал изучать земную жизнь. Сначала он прожил сосной тысячу лет, радуясь солнцу и наслаждаясь простотой и ясностью бытия. В школу — не надо, строить планы на будущее тоже не надо. Ничего не давит, кроме пушистого зимнего снега. Мало даётся и мало спросится. Сладостно уметь подчиняться общему правилу растительной жизни. Эх, так бы и стоял всю жизнь! Но пришёл черёд творческому виду, и гунонафт стал пауком.

Он выдумывал узоры красивых сетей и воплощал их между ветвями. Было так захватывающе интересно, что он ставил будильник, чтоб проснуться до рассвета и жить, жить!

Но настала очередь жизни — игре, и гунонафт обернулся золотой рыбкой. По своей воле он исполнял чужие желания и упивался своим могуществом. Заветным желанием всех рыбаков, которым он попадался в сети, было самим стать золотой рыбкой. Или хоть золотым раком. Гунонафт не исполнял такие желания. Но вот однажды он попался в сети к рыбаку Питу, и тот пожелал не мороженое — пирожное, а совсем другое:

— Хочу правильно жить.

Гунонафт не исполнил и это желание, хотя сначала думал превратить Пита в сосну. Но потом взвесил, что правильная жизнь — это жизнь — сцинка. А жить — это вообще неправильно. Поэтому радостно и приятно.

Часть IV. ВОЗДУХ: Обретение себя

Глава 13. Белая лошадь на красном фоне

Я родилась 31 августа — эта дата считается в календаре «днём лошади». Случайное ли это совпадение? Мама, рождая меня, видела несущуюся на красном фоне белую лошадь, когда наступали передышки между схватками. Знак ли это свыше? Лошади были моей страстью с младенчества (по рассказам мамы), и сколько себя помню в дошкольном возрасте, меня тянуло к лошадям. Я с нетерпением ждала своего десятого дня рождения, потому что именно с этого возраста принимали детей в государственную конно-спортивную школу. Это был 1993 год. Меня взяли! Конная школа на протяжении пяти лет спасала меня от ужасов, творившихся дома. В 15 лет, в поисках своей идентичности, мучаясь вопросами смысла жизни, я оставила лошадей и попала в музыкальное училище, а затем, по накатанной дорожке, в консерваторию на исторический факультет. Учиться музыке мне было тяжело, я постигала её каторжным трудом, лишая себя сна, выходных и каникул. Я была в то время глубоко печальным унывающим человеком, и при этом отчаянно прилежной студенткой, учащейся на круглые пятёрки (сейчас понимаю, что фальшивые, «не мои», а вызубренные из страха «быть плохой» в глазах людей).

В консерватории было много удивительных, глубоких, потрясающих студентов и преподавателей, ради одного лишь знакомства с которыми стоило претерпеть весь титанический труд обучения. С одним из таких — преподавателем истории русской музыки — однажды у нас завязался неформальный разговор о жизни. И он выразил неподдельное изумление и даже восхищение тем, что я — видимо, в его глазах замарашка с длинной косой и в юбке в пол — когда-то скакала верхом на коне. «Вы скачущая на лошади? Это уму непостижимо!» — сказал он, не подозревая, какой важный пласт он поднял со дна моей личности и какую энергию всколыхнул во мне этими словами. Ещё как постижимо! Лошади — да! Это и есть жизнь! Это и есть то, чего я действительно хочу! И как я могла забыть про это и так надолго предать саму себя!? И я на следующий же день иду в первую попавшуюся на пути конюшню. И заново нахожу источник подлинного счастья! И начинаю хотеть жить! Ко мне через лошадей вернулся огонь! Столько лет я не была собой, а играла роли: биолога, регента хора, жены…

С лошадью невозможно притворяться и быть маской. Лошадь чувствует фальшь. Ей не важны статусы и дипломы. Лошадь «читает» тело, намерение, «настоящесть». Рядом с лошадью я — настоящая!

Взаимодействие с огромным мощным зверем, имеющим целых четыре ноги, мощное сердце, колоссальный объём лёгких и космический потенциал к разнообразнейшим видам движения — это счастье. Извлекать эту двигательную энергию из лошади — особенно если удаётся делать это легко, через тонкие тихие сигналы — это наполняет меня восторгом, радостью бытия, счастьем жить, дышать, просыпаться каждый день. В чём тут магия — я не знаю. Но этого я искала с детства. Наверное, многие из конников могли бы подтвердить, что тяга к лошади — и не просто из зоологического интереса или любви к животным — а именно желание вобрать в себя способность лошади к движению и страсть двигаться вместе с лошадью — это встроено в таких, как мы, с рождения, это призвание свыше. И таких людей, оказывается, очень немало. Связано ли это с тем, что человек завоёвывал этот мир верхом на лошади, и это прописано в генетическом коде — пусть учёные объяснят. Для меня, как для конника, в словах «движение — жизнь» заложено гораздо больше значения и смысла, чем изначально вкладывал в них их автор Аристотель.

Я получила диплом консерватории, много лет работала в разных музыкальных студиях и школах, тогда как конный спорт оставался моим хобби. Но во мне постепенно начиналась революция. И первый шаг в этой революции был — не хочу работать музыкантом. Хочу работать с лошадьми!

На тот момент у меня уже были мои трое детей — и они подхватили мою идею, и мы вчетвером отправились в конный мир. Мы переехали из квартиры с «высокой кроватью» в конюшню и начали новую жизнь. Это был тяжёлый период в плане благоустройства, но счастливый в плане насыщенности надеждами, планами и верой в будущее.

У Сашика есть сказка про камень по имени Фауст. В ней говорится про ящерицу, которая дважды родилась. Первый раз — просто родилась. Второй раз — родилась собой! А ещё я подумала, что моя ниша с лошадьми — это мой собственный «камень Фауст», это моё спасение от «Зузера» — наследственного отчаяния.

ФАУСТ

Два раза за всю жизнь мне очень повезло. И оба раза случились на день моего рождения. Первый раз удача была в том, что я родилась. Ведь лучше быть живой ящерицей, чем не быть вообще никем. Да и мир оказался чудесным. А во второй раз, опять на день рожденья, удача улыбнулась мне в том, что я родилась собой, ящерицей, а не кем-то там ещё.

И больше мне удача не улыбалась.

А я и не стремилась никуда. Только лишь к большому жёлто-белому камню, я его называла Фауст. Когда солнце нагревало Фауста, я юрко залезала на камень, грелась и следила за одуванчиками, стоявшими вокруг. «Жёлтые цветы!» — думала я, пока шёл этот обычный день. Иногда я смотрела, как солнце просвечивает сквозь облака.

Но появился Зузер и начал охотиться на меня. Приходилось всегда быть начеку. Однажды он погнался за мной и схватил зубами за хвост. Я в ужасе отбросила хвост и успела шмыгнуть в норку. Ведь лучше остаться без хвоста, но живой, чем погибнуть молодой и хвостатой.

Хотя новый хвост у меня вскоре вырос, все дразнили меня бесхвостовкой.

У меня над головой вились лютые совы, и я стала наблюдать одуванчики из нижней норки. Моя жизнь приобрела нижний формат. Верхняя жизнь казалась нераздёрганней, правильней, разумней, но нижняя — безопасней.

Иногда я пробиралась сквозь траву к янтарному озеру, заросшему по берегам брусникой. И проводила чудесный день с тритоном, угощавшим меня салатом из лотосов, росших в озере.

Белки приглашали меня на праздник орехов, а дятлы играли на барабанах.

Было много интересных приключений, но жизнь ящерицы коротка, и пришло время мне закругляться. Перед самой смертью ко мне заглянула лесная фея и сказала:

— Я могу напоследок повторить тебе один из твоих прошлых дней. Выбери лучший!

«Удача улыбнулась мне в третий раз!» — подумала я и, не раздумывая, выбрала:

— Это обычный день!

Глава 14. Хрустальные дети

Мои дети — чистые, невинные существа. Они, конечно, яростно ссорятся и испытывают друг ко другу негатив, бывает. Трое моих детей — это три сложных характера, внутри каждого своё страдание. Но их души как хрусталь. Я смотрю на них и понимаю: я в их возрасте представляла собой противоположность. Мои дети в свои 11—14—16 лет далеки от темы пола и грязи, связанной с полом. Они не жестоки. Не манипулятивны. Они умеют дружить. А я в их возрасте била своих младших сестёр. Забирала у них еду в дни голода. Мне было плевать на них. Я держала их в страхе — как Сашик держал в страхе меня. Я била собаку ногами в живот, она визжала и пряталась под кровать. Я швырнула маленького котёнка о стену, он корчился от боли, но я бросила его в кусты и забыла о нём. Я заводила себе белых крыс в клетке, не кормила их. Они дохли, и я выбрасывала их трупы из окна с пятого этажа. Мои дети никогда не смогли бы сотворить и миллионной доли того зла, которое было во мне. Одна мамина собутыльница, у которой был сын Шурка, говорила мне: «Не дай бог моему сыну такую жену в будущем, как ты! Да и никому такую не пожелаю. Ты же — мразь!» Я производила такое впечатление. Я была склизкой и слабой перед сильными фигурами. И жестокой, агрессивной, злой — со слабыми. Сашик бил меня — я била тех, кто слабее. Долгое время я думала: я плохая от природы. Внутри меня гниль. Спустя 42 года я начинаю догадываться: я была травмированным ребёнком, который воспроизводил цикл насилия. Жертва становится агрессором к тем, кто не может дать отпор. Сашик бил меня молча, методично, проволокой. Я не знала другого языка. Насилие было единственным языком общения, который мне передали. Когда меня не били — меня игнорировали. Делали невидимой. Стирали. Я не умела любить. Потому что меня не любили. Любовь была условной, за достижения, за «правильность». А я не была правильной. И в отчаянной попытке быть — хоть как-то, хоть в какой форме — я воспроизводила единственное, что знала: силу, контроль, жестокость. В пятнадцать лет я встретила православных христиан. (Об этом я рассказывала в главе про гордыню и носки.) Они показали мне другой язык — язык любви, а не насилия. Меня приняли такой, какая я есть. Не за достижения. Не за «правильность». Просто так. Впервые в жизни я почувствовала: действительно ли я состою только из всего плохого? Я стала другой. Вычистила свой ум. Научилась молитве. Копировала благочестие, пока оно не стало моим. Но Сашик сказал мне тогда: «Ты очень изменилась под воздействием христианства. Но ты не думай, что ты была-была плохая, и вот стала хорошая. Человек не меняется!».

«Человек не меняется» — последнее проклятие Сашика. Оно преследовало меня всю жизнь. Я пыталась убежать от этого голоса. Через церковь. Через работу. Через детей.

И вот что я хочу сказать сейчас, через всю эту боль:

Я всё же изменилась. И доказательство — мои дети. Мои хрустальные дети. Они не жестоки, они умеют любить, дружить, сострадать.

Я хочу разорвать этот цикл насилия! Остановить побои, игнорирование, стирание личности, обесчеловечивание.

Я не хочу быть Сашиком.

В моём мире, где всё стремилось к распаду (мама) или к ледяной пустоте (Сашик), мне удалось создать живых, целостных, хрустальных детей. Это результат моего выбора в пользу жизни. Даже когда внутри я чувствовала себя мёртвой. Это результат моего выбора в пользу любви. Даже когда голос Сашика шептал: «Ты не способна любить. Ты — гниль.»

Сашик наделил меня многими проклятиями: «Я нормальная лишь со спины», «Я невидимая», «Я умственно отсталая», «Я порочная», «Со мной нельзя дружить хорошим детям», «Я человек — ошибка», «ЧЕЛОВЕК НЕ МЕНЯЕТСЯ».

Но я останавливаю этот сценарий.

Здесь. Сейчас. Через эту книгу.

Я изменилась. И у меня самые лучшие дети в мире!

ПАМ

Юманике на День Рождения бабушка подарила книгу «ГРИБЫ», и Юманика взяла с собой книгу и пошла в заброшенный парк изучать грибы в жизни. В парке она нашла мухомор, который уже какой — то слон обхватил хоботом и стал срывать, явно собираясь съесть. Юманика закричала:

— Не ешь! Ядовитый!

Слон пожал плечами и выпустил гриб, хотя ничего не ел уже второй день. Как выяснилось, он бежал из Африки, спасаясь от страшной мухи Цыц-цыц и пробирался по ночам просёлочными дорогами на Север. В этом парке он решил отдохнуть и позавтракать грибами. Как раз в этот момент Юманика и закричала на беглого слона: «Ядовитый!», а потом объяснила:

— Не ты ядовитый, а мухомор. Слоны не ядовитые.

Немного поёжившись, слон спросил:

— А можно ли мухомором уморить муху Цыц-цыц?

— Какую муху?

Слон наклонился и шепнул Юманике в ухо хоботом:

— Цыц-цыц.

Юманика раскрыла книгу и стала читать главу «МУХОМОР»:

— «Чтобы навсегда избавиться от невыносимой мухи Цыц-цыц, необходимо нарезать мухомор на кусочки, разложить на тарелочке, посыпать сахаром и оставить в месте наиболее зловещего обитания мухи Цыц-цыц. Тарелочка же должна быть белой с зелёными буквами «ПАМ», что означает: «Приятного Аппетита Мухе».

— А где же взять такую тарелочку? — спросил слон.

— О, у меня дома в буфете как раз есть одна такая тарелочка, — сказала Юманика. Слон посадил её на спину, и они помчались.

Когла они добрались до дома, уже стемнело. Чтобы не разбудить бабушку, слон засунул Юманику прямо в окно на третий этаж. Она подала слону из окна тарелочку и сахар, сказала «Чао — какао» и помахала на прощанье рукой. Слон бесшумно исчез, а девочка пошла спать.

Утром бабушка спросила:

— Юма, ты не видела одну тарелочку? На ней ещё было написано «ПАМ», что значит: «Победителю Акробатического Многоборья». Меня наградили этой тарелочкой на конкурсе.

— Она в Африке, — ответила Юма и рассказала бабушке всю историю про Цыц-цыц и слона.

А зимой Юманике пришло письмо из Африки:

«Здравствуй, дорогая Юманика!

Привет бабушке!

Спасибо за тарелочку, теперь мух нет. Целую хоботом. Пока.

Слон».

Глава 15. Улыбка в гробу

Последние несколько лет мы не общались с Сашиком, но невидимая нить связывала нас. Не уверена, что он ощущал эту связь. И уж точно он в этой связи не нуждался, ведь он всегда рвал связи. Выйдя на пенсию, Сашик сочинял сказки, играл в шахматы, смотрел в окно. А ещё он часто ходил пешком в заброшенный яблоневый сад, находившийся на краю города.

Я не ожидала, что его смерть отзовётся такой острой болью во мне. Мне показалось, что умерла часть меня. Весть об этом пришла ко мне во время работы коротким сообщением: «Сашик умер». Меня пробрал холод. Я считала, что я должна была умереть первой! Он не должен был вот так внезапно уйти, не поговорив со мной, не сказав мне тёплых, принимающих слов, которых я ждала от него всю жизнь.

Приведу здесь дословно слова моей младшей сестры, которыми она поделилась со мной тогда: «Я просто жила в мире, в котором Сашик всегда есть, всегда встаёт в одно и тоже время, ходит загорать, когда солнце, не ест после 18 часов, ходит в лес за грибами и в сад за яблоками, читает Пруста по кругу и играет в шахматы, и у него никогда ничего не меняется, он не стареет, не толстеет, не худеет, не седеет, всё всегда одинаково… И это было частью моей устойчивости… А теперь внутри какая-то дыра. Я вообще не знаю, как теперь жить дальше, он не должен был так уйти…». Мы обе горько оплакивали его уход.

У меня хранится его давнее письмо, где он делится одним своим воспоминанием. Не знаю, реально ли оно или выдумано им, но оно характеризует его хрупкую душу, убеждённую, что для выживания в мире нужно быть кем-то великим! Моя душа сотрясается от жалости к нему, когда я читаю это:

«В детстве я пошёл лечить зуб. Из-за чрезмерной скромности в регистратуре я назвался не Сашик, а Гарфанкель: „Саймон и Гарфанкель“ — моя любимая группа. Пришёл, сижу, жду. Выходит глашатай в белом и объявляет из свитка: — „Гарфанкель!“. Все с любопытством оборачиваются, я тоже. Я в нервном ожидании зубной пытки уже забыл, что я — не Сашик. Глашатай повторно: „Артур Гарфанкель!“ И тут я понял, что великий Гарфанкель — это я!»

Всю жизнь он бежал от себя. Строил острова, писал сказки, превращался в камень-гвоздь, чтобы не чувствовать. Я всю жизнь боролась с жалостью к нему. Как можно жалеть того, кто бил тебя? Кто изгнал маму? Кто назвал тебя «наоборот»? Но сейчас, читая его письма, я вижу: он был хрупким. Он был напуган. Он всю жизнь доказывал, что он Гарфанкель, а не Сашик. Что он великий, а не просто человек. И моя душа сжимается от жалости к нему.

Примерно за год до смерти Сашик перенёс инфаркт. Мне передали знакомые. Тогда я забеспокоилась о нём и решилась написать ему вопрос — как он себя чувствует? А это было 23 февраля, в день его рождения, и я заодно поздравила его, хотя он всю жизнь отрицал дни рождения. Он ответил кратко, но как всегда пронзительно:

«Привет! С праздником всех нас! О перенесённом инфаркте я узнал случайно. Делали КТ. А вообще жизнь идёт строго по плану — каждый последующий день закономерно вытекает из предыдущего. А не без всякой логики, как ходы у плохого шахматиста. В чём в ней фишка я так и не понял.»

Через 8 месяцев он умер…

Он шёл из сада. И вдруг упал посреди улицы. Тромб. В гробу он лежал с улыбкой, застывшей на его лице в момент последнего вздоха… И в могильную яму он опускался с этой улыбкой.

Он прожил жизнь как текст и закончил её как идеальный текст. Он улыбался вечности, он больше не боролся и не доказывал…

Вот его последняя сказка. Финальный аккорд, духовное завещание и момент истины. Если все предыдущие сказки были о побеге, диссоциации, боли и нигилизме, то эта — о примирении. Написанная незадолго до смерти, она объясняет ту его улыбку в гробу.

КРАЙ

«Где же, в конце концов, всё это кончается?» — думали учёные и решили отправить в небо ракету, чтобы космонавты долетели на ней до края мира и всё узнали. Выбрали трёх мальчиков с похожими именами: Фан, Фун и Фин. Посадили юных космонавтов на ракету, и она взлетела ввысь.

Через сто лет ракета вернулась, встречали её уже другие учёные. Из ракеты вышли седые старики: Фан, Фун и Фин. Они рассказали, что до края мира так и не долетели.

— Вы, наверно, скучали в полёте, вот и повернули назад? — спросили учёные.

— Я не скучал! — ответил Фин, — Я каждый день готовил себе новый вкусный торт. Или пирожные. Сто лет пролетело совсем незаметно.

— Я тоже не скучал, — сказал Фун, — Я читал интересные книжки. Прочитал сто миллионовых тысяч разных книжек. Сто лет промелькнуло как один день!

— И я не скучал! — добавил Фан, — Я всю дорогу сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо звёзды. Жизнь, правда, не промелькнула быстро. Но я люблю жить!

***

Я хочу, чтобы эта сказка снимала с с меня проклятие «плохого мерзкого человека». В мире, где «Фан любит жить», нет места для «неудачных тюленей». Нет людей-«наоборот», нет «ошибок», нет «неказистых артефактов». Есть только созерцание и любовь к самому факту бытия.

Сашик ушёл с улыбкой. А я остаюсь — с этой книгой.

Я написала её не для него. Не для того, чтобы обвинить или простить.

Я написала её для себя. Чтобы выйти из невидимости. Открыть лицо. Сказать: я существую. Сашик говорил: «Люди не меняются.» Но я изменилась. Я разорвала цикл насилия. Я создала хрустальных детей. Я выбрала жить, а не быть «правильной».

Белая лошадь на красном фоне — та, которую мама увидела, рождая меня — я стала ею.

Сашик улыбался в гробу. Может быть, он нашёл свой покой.

Я нашла свой — в жизни. В движении, в лошадях, в детях. В том, что я больше не невидима.

Я здесь.

Я существую.

Я — живая.

***

О своих сказках Сашик оставил на странице в социальной сети три замысловатых высказывания. Они могли бы послужить эпиграфами к его сборнику. Приведу их здесь без комментариев:

•Обычно сказки разочаровывают не так быстро, как жизнь, поэтому сказки бицзи стараются уравнять шансы.

•Журналы похожи на опавшие листья. Тексты же, обретшие форму книг даже живее, чем белые грибы. Записки бицзи, обладая нравственностью скунса, жизнерадостны, как лесные дятлы.

•А если нормальный сказочный Улялюм всё-таки совершит хладнокровное и безжалостное злодейство, то виноват в этом не писатель, а читатель.

Полное собрание миниатюр «Сказки бицзи» опубликовано самим Сашиком вот тут:

https://karpov-56.wixsite.com/tales---biczi/%D0%BA%D1%80%D0%B0%D0%B9