Kitabı oxu: «Терция любви, терция смерти»

1. В тени сестры

Севилья, 1861 г.

— Ты почти ничего не ешь, Вероника, — заметила мать. — С такими острыми плечами трудно рассчитывать на достойного жениха. Посмотри на свою сестру. Вот как должна выглядеть молодая женщина.

Вилка замерла в руке Вероники.

За длинным столом воцарилась неловкая тишина, лишь хрустальная подвеска люстры тихо звякнула от сквозняка. Вероника опустила взгляд на тарелку, будто перепелка в винном соусе могла заслонить ее от чужих взглядов.

Мать, разумеется, не сказала ничего нового. Сколько Вероника себя помнила, рядом всегда была Элена — старшая, прекрасная, безупречная. И любое сравнение между сестрами неизменно заканчивалось не в пользу Вероники.

— Оставь девочку, Консуэла, — вмешался отец. — Она только приехала в Севилью. Дай ей хотя бы освоиться.

— Я лишь беспокоюсь о ее будущем, — поджала губы донья Консуэла. — Ей уже двадцать, а она все еще не замужем.

Будто Вероника могла забыть об этом хотя бы на день.

Она заставила себя поднять голову.

В особняке дона Алехандро все напоминало о том, насколько далеко Элена ушла от прежней жизни.

Белоснежная скатерть с золотой вышивкой, серебро, сверкающее в отблесках свечей. Слуга в безупречной ливрее, почтительно склонялся над гостями, подливая в бокалы рубиновое вино.

Сам дом больше походил на дворец: мраморные колонны, расписные потолки, мозаичные полы. Изящные мавританские арки и резные узоры придавали комнатам восточную роскошь, немыслимую в скромном поместье Дуарте.

Теперь среди всего этого жила ее сестра.

— Еще немного куропатки, Ве́ро? — спросила Элена.

Вероника встретилась с ней взглядом и невольно залюбовалась.

Высоко уложенные черные волосы Элены украшали изумрудные шпильки. Темно-зеленое платье из шелка и парчи подчеркивало гладкую кожу. На шее сияло золотое колье, на тонких пальцах — тяжелые перстни.

Другая женщина выглядела бы в таком наряде разряженной куклой. Элена же казалась рожденной для драгоценностей.

— Нет, благодарю, — ответила Вероника.

Дон Алехандро, сидевший во главе стола, поднял бокал.

— В таком случае выпьем за прекрасных сестер Дуарте! За мою несравненную Элену и очаровательную Веронику — две розы Андалусии!

Гости улыбнулись и потянулись к бокалам.

Вероника тоже улыбнулась — как полагалось благовоспитанной девушке. Но она видела, к кому на самом деле обращены восхищенные взгляды.

Две розы.

Только одна из них распустилась пышно и ярко, а вторую едва замечали в тени.

Дон Алехандро коснулся руки жены. Элена повернулась к нему, и между ними промелькнула та особенная улыбка, которой люди одаривают друг друга, когда на мгновение забывают об окружающих.

Вероника поспешно отпила вина.

Муж ее сестры воплощал все, о чем могла мечтать молодая женщина. Высокий, светловолосый, с безупречной осанкой и спокойными карими глазами, он принадлежал к одному из древнейших семейств Андалусии. Его предки сражались с маврами, служили при дворе и владели землями, названия которых занимали несколько строк в родословных книгах.

Однако дон Алехандро никогда не кичился своим положением. Его сдержанность выдавала человека, которому не приходилось доказывать собственное превосходство: оно подразумевалось само собой.

И этот человек смотрел на Элену так, будто она была самым драгоценным из всего, чем он владел.

Почему ей досталось все?

Красота. Богатство. Любовь.

А ведь их встреча произошла по чистой случайности. Вероника сама была рядом в тот день — четыре с половиной года назад, на проселочной дороге, ведущей к поместью Дуарте.

Они с Эленой возвращались от тетушки Исабель. Еще недавно светило солнце, но над холмами стремительно сгущались тяжелые тучи. Ветер пригнул к земле траву, повеяло сыростью, и на пыль упали первые крупные капли.

— Нужно найти укрытие, — сказала Вероника, оглядываясь по сторонам.

До дома оставалось не меньше получаса, а вдоль дороги тянулись лишь поля и редкие оливковые деревья.

— Лучше поторопимся, — ответила Элена.

Она прижала к груди букет полевых цветов и прибавила шагу.

Из-за поворота показались двое всадников.

Первый ехал на великолепном вороном жеребце. Темно-синий сюртук превосходного кроя и плащ с серебряной отделкой выдавали в нем человека знатного и богатого. Следом на спокойной гнедой лошади держался мужчина постарше.

Заметив девушек, оба придержали коней.

Молодой всадник снял шляпу.

— Сеньориты, позвольте представиться. Алехандро Родригес де Сильва-и-Мендоса, к вашим услугам. А это мой управляющий, дон Луис. Боюсь, нас вот-вот настигнет гроза. Позвольте проводить вас до дома.

Вероника уже собиралась поблагодарить его, но Элена ответила первой:

— Вы очень любезны, сеньор, однако мы справимся сами. Наш дом совсем близко.

Небо словно решило опровергнуть ее слова.

Грянул гром, и дождь обрушился на дорогу плотной стеной. Через несколько мгновений платья сестер промокли, пыль под ногами превратилась в липкую грязь, а полевые цветы в руках Элены поникли.

Дон Алехандро спешился и, не раздумывая, накинул плащ ей на плечи.

— Теперь вы просто обязаны позволить мне проводить вас, сеньорита, — с обезоруживающей улыбкой произнес он. — Иначе я промокну до нитки и простужусь.

Дон Луис почтительно кашлянул, пряча улыбку.

Вероника посмотрела на сестру — и сразу поняла, что молодой аристократ уже пропал.

Даже под проливным дождем Элена была прекрасна. Намокшие черные пряди завивались у ее лица, на ресницах дрожали капли, щеки раскраснелись от быстрой ходьбы. Прижимая к груди растрепанный букет, она напоминала героиню старинной баллады.

Сама же Вероника ощущала, как ее волосы облепили голову, а подол платья тяжело прильнул к ногам.

«Я, наверное, похожа на мокрую курицу», — с горечью подумала она.

— Наше поместье действительно неподалеку, — смягчилась Элена. — Мы будем рады предложить вам укрытие от непогоды.

Дон Алехандро взял жеребца под уздцы и пошел рядом с ней. Уже через несколько минут они беседовали так непринужденно, словно были давно знакомы.

Дон Луис предложил Веронике свой плащ.

Она отказалась. Какой в нем был смысл, если она уже промокла насквозь?

В поместье их встретила встревоженная донья Консуэла. Стоило ей услышать полное имя незнакомца, как тревога мгновенно уступила место радушию. В гостиную понесли полотенца, одеяла и горячий шоколад. Слуг отправили позаботиться о лошадях, а дон Алехандро получил лучшее кресло у камина.

Вероника устроилась в стороне и молча наблюдала.

Он не сводил глаз с Элены.

Элена, обычно сдержанная с незнакомцами, смеялась его шуткам, задавала вопросы и даже забыла снять с плеч его плащ. Полевые цветы лежали у нее на коленях, роняя капли на дорогую ткань.

Вероника видела, как меняется лицо сестры, когда Алехандро обращается к ней. Видела, как он наклоняется ближе, чтобы расслышать ее ответ.

И с болезненной ясностью понимала: на ее глазах начинается история, о которой девушки мечтают по ночам.

Через месяц дон Алехандро официально попросил руки Элены.

Спустя полгода они обвенчались в кафедральном соборе Севильи.

Вероника стояла возле сестры и смотрела, как та становится женой одного из самых завидных мужчин Андалусии. Элена сияла под белой кружевной мантильей, орган гремел под сводами собора, а на ступенях уже ждала карета, украшенная живыми цветами.

Вероника радовалась за нее. Правда радовалась.

Но глубоко внутри жила мысль, от которой она не могла избавиться все эти годы.

Окажись в тот день на дороге она одна, дон Алехандро все равно проводил бы ее до дома. Возможно, предложил бы плащ и выпил горячего шоколада в гостиной.

А на следующее утро уехал бы, даже не запомнив ее имени.

— А теперь, — голос Элены вырвал ее из воспоминаний, — думаю, пора пригласить малыша Карлоса поздороваться с бабушкой и дедушкой.

Она сделала знак служанке. Та вышла и вскоре вернулась в сопровождении сухопарой черноглазой женщины, ведущей за руку маленького темноволосого мальчика в изящном бархатном костюмчике.

— Карлитос, поздоровайся с бабушкой и дедушкой, — мягко произнесла нянька.

— Здластуйте, — пролепетал малыш, переминаясь с ноги на ногу и застенчиво поглядывая на гостей.

— Мой маленький ангел! — воскликнула донья Консуэла, раскрывая объятия.

Карлос, поначалу робея, подошел к бабушке, и та немедленно осыпала его поцелуями.

— Ах, какой красавец! Вылитый отец, но глаза Элены! И какой смышленый, совсем большой! Фернандо, посмотри, как он вырос с нашего прошлого приезда!

Вероника с улыбкой наблюдала, как мать восторгается внуком. Карлос действительно был очаровательным ребенком — с темными кудряшками и блестящими как у олененка глазами. Сердце растаяло, когда малыш неуверенно улыбнулся ей, протягивая пухлую ручку.

И все же, сквозь искреннее умиление проступало знакомое чувство зависти, тонкой иглой пронзившее радость момента. У Элены было все — красота, богатство, прекрасный муж и очаровательный сын. А что оставалось Веронике? Лишь надежда когда-нибудь выйти замуж, да и то благодаря хлопотам сестры.

Дон Фернандо подхватил внука на руки и подбросил к потолку, вызвав у ребенка восторженный визг.

— Экий крепыш растет! Будет храбрецом, как дед и отец!

Алехандро с нескрываемой гордостью смотрел на сына, его глаза лучились любовью.

— Кстати о храбрости, — произнес он, когда нянька взяла малыша за руку, чтобы увести, — завтра состоится первая коррида сезона. Я заказал ложу для всей семьи. Будет выступать Диего Торрес.

— О, я видел его в Мадриде позапрошлой весной, — оживился дон Фернандо. — Блестящий тореро!

Элена нахмурилась, ее красивое лицо стало строгим.

— Алехандро, ты же знаешь, что я не одобряю подобные... зрелища.

— Но, дорогая, это наша традиция, — мягко возразил ее муж. — К тому же, это прекрасная возможность показать твоим родным настоящую душу Севильи.

Он снова повернулся к дону Фернандо.

— В прошлый раз Торрес был великолепен. Два быка, два чистых убийства с первого удара. Публика была в экстазе!

— Простите, дон Алехандро, — вмешалась мать, — но лично я ничего привлекательного в подобном варварстве не нахожу.

— Действительно, — поддержала ее Элена. — Образованное общество уже начинает отходить от этих кровавых развлечений.

— А я бы хотела пойти! — неожиданно для себя произнесла Вероника.

Все изумленно уставились на нее.

— Я никогда не видела корриду, — продолжила она, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Читала в книгах, но... так хочется увидеть все своими глазами!

Мать неодобрительно покачала головой.

— Это не подходящее зрелище для незамужней девушки, Вероника. Что скажут люди?

— В Севилье все иначе, Консуэла, — вступился дон Фернандо. — Здесь многие дамы из высшего общества посещают арену. Не так ли, Алехандро?

— Совершенно верно, — подтвердил тот. — Это неотъемлемая часть нашей культуры. В Мадриде даже сама королева присутствует на важных боях.

— И все же, это неподобающе, — не сдавалась донья Консуэла. — Что подумают потенциальные женихи?

— Я тоже считаю, что Веронике не стоит идти, — поддержала Элена. — Коррида слишком... грубое зрелище для молодой девушки.

Вероника ощутила, как внутри закипает досада. Опять решают за нее, словно она еще ребенок!

— Я уже не маленькая, — произнесла она, выпрямляя спину. — И, если папа не возражает, я хочу пойти.

Алехандро с вежливым удивлением посмотрел на нее, затем повернулся к жене:

— Элена, если не хочешь идти, можешь остаться с малышом. Но мне кажется, твоей сестре будет полезно увидеть настоящую Севилью во всей красе.

— Я пойду, — неожиданно заявила Элена. — Не могу допустить, чтобы Вероника отправилась на корриду без сопровождения женщины из семьи. Это было бы... неблагоразумно.

— Но, дорогая, — в легком замешательстве начал Алехандро, — ты ведь говорила, что не одобряешь...

— Да, не одобряю, — отрезала Элена, — но как старшая сестра я обязана присутствовать. — Она метнула выразительный взгляд на Веронику. — Кто-то должен проследить, чтобы моя сестрица не увлеклась этим зрелищем сверх меры.

Вероника закатила глаза, но промолчала.

— Решено! — дон Фернандо хлопнул в ладоши. — Завтра мы отправляемся на корриду. — Перехватив неодобрительный взгляд супруги, он смягчил тон. — Дорогая, если хочешь, оставайся дома с малышом.

— Так и поступлю, — сухо ответила донья Консуэла.

Вероника не могла сдержать довольной улыбки. Впервые за долгое время ее переполняло не привычное чувство зависти к сестре, а волнующее предвкушение и азарт. Ей хотелось вырваться из тени Элены, увидеть что-то новое, ощутить себя по-настоящему живой.

После ужина Вероника уже собиралась подняться в отведенную ей комнату, но вздрогнула от легкого прикосновения к плечу. Обернувшись, она увидела Элену.

— Пройдемся по саду? — предложила сестра.

Они вышли во внутренний дворик, где апельсиновые деревья наполняли воздух сладким ароматом, а в центре вымощенной мозаикой площадки тихо журчал фонтан.

— Я понимаю твое желание увидеть корриду, — начала Элена, — но будь осторожна с этим увлечением. Севилья живет по иным правилам, чем наш тихий Монтельяно.

— Почему же ты вдруг решила пойти, если это зрелище тебе неприятно? — спросила Вероника напрямик.

Элена остановилась у фонтана, рассеянно пропуская воду сквозь пальцы.

— Я беспокоюсь за тебя, — просто ответила она. — И о том, какое впечатление ты произведешь на общество. Излишнюю восторженность по отношению к корриде могут... превратно истолковать.

Вероника ощутила знакомое раздражение. Это нескончаемое покровительство, этот вечный контроль...

— Я давно выросла, Элена, — сказала она.

— Верно, — согласилась сестра, внимательно глядя ей в глаза. — Ты стала женщиной, и потому должна понимать, как важна репутация. Особенно здесь, в Севилье. — Она помедлила. — И особенно когда дело касается таких мужчин, как Диего Торрес.

— А что с ним не так? — полюбопытствовала Вероника.

— Он слишком знаменит, слишком красив и слишком... опасен, — тихо произнесла Элена. — Говорят, половина девушек Севильи потеряли голову из-за него.

— Я вовсе не собираюсь... — начала Вероника, но Элена остановила ее легким прикосновением к плечу.

— Просто будь благоразумной, — сказала она. — А теперь отдыхай. Завтра нам предстоит... интересный день.

Позже, уединившись в своей комнате, Вероника подошла к высокому зеркалу в резной деревянной раме. В мерцающих отблесках свечей она принялась изучать свое отражение, непривычно пристально вглядываясь в каждую черту.

Одну за другой она вынула шпильки, позволяя каштановым прядям свободно упасть на плечи. Медленными, задумчивыми движениями провела щеткой по волосам — не таким густым и блестящим, как у Элены, а более тонким и прямым.

Приблизившись к зеркалу, она вгляделась в собственные глаза — серые, с затаенной грустью, а не карие, полные жизни и огня. Скользнула взглядом по лицу, невольно сравнивая свою кожу — бледноватую, с россыпью веснушек на носу и щеках — с безупречным золотистым сиянием лица сестры.

Даже ее фигура, хоть и стройная, скорее выглядела угловатой, в сравнении с роскошной женственностью Элены.

— Всегда вторая, никогда первая, — прошептала Вероника отражению, повторяя фразу, что с детства часто звучала в ее голове.

Но сегодня, к собственному изумлению, она не ощутила привычной горечи от этих слов. Вместо знакомой тяжести в груди ее наполнил неожиданный прилив решимости — свежий, бодрящий, как морской бриз.

Завтра начнется новая жизнь. Севилья — большой город, полный возможностей. Не чета их тихому Монтельяно, где все знали их с пеленок, где репутация Элены как несравненной красавицы давно стала неоспоримой, а ей самой отводилась роль блеклой тени сестры.

Она выпрямила спину, как учила Элена, приподняла подбородок. В зеркале отразилась иная Вероника — более уверенная. С некоторым удивлением она заметила, что так ее лицо выглядит изящнее, скулы — выразительнее, шея — длиннее.

— Возможно, я не красавица, — пробормотала она, — но я... — она помедлила, подбирая слово, — я интересная.

Повернувшись к окну, она окинула взглядом ночную Севилью, столь непохожую на сонный Монтельяно с его узкими улочками, белеными домиками и размеренным течением жизни. Здесь все казалось ярче, живее, загадочнее. Завтра она увидит знаменитую корриду, встретит новых людей. Кто знает, что принесет ей этот город, полный страстей и тайн?

«Интересно, каков он, этот Диего Торрес?» — неожиданно для себя подумала Вероника.

В воображении возник отважный тореро в расшитом золотом костюме, с горделивой осанкой стоящий перед разъяренным быком. Вероника даже слегка покраснела от этих фантазий, хотя была совершенно одна.

Той ночью она уснула с улыбкой на губах. Ее сны были полны ярких красок, громких возгласов публики и образа незнакомого тореро, чьего лица она не могла разглядеть, но который почему-то казался ей необыкновенно важным.

2. Ла Маэстранса

Карета медленно продвигалась по запруженным улицам Севильи. Вероника, сидя у окна, не могла оторвать взгляд от зрелища, разворачивающегося перед ней. Бурная людская река текла к одной цели — к арене для боя быков, чьи белоснежные стены с ярко-желтой отделкой сверкали на фоне бездонной синевы весеннего неба.

«Как же это не похоже на Монтельяно», — думала Вероника, сравнивая узкие, сонные улочки родной деревни с этим пульсирующим жизнью городом. В Монтельяно самым примечательным днем было воскресенье, когда жители, нарядившись в лучшие одежды, шли в церковь, а после чинно прогуливались по центральной площади. Здесь же царил настоящий праздник: крики разносчиков смешивались со смехом и обрывками песен, яркие краски сливались в калейдоскоп, а голову кружили запахи цветов, еды и духов.

— Ла Маэстранса, — произнес Алехандро, заметив ее интерес. — Одна из самых старых и знаменитых арен для боя быков в Испании. Ее построили около ста лет назад.

— Она великолепна, — отозвалась Вероника, разглядывая приближающееся здание с безупречными белыми аркадами и терракотовыми крышами.

— Сегодня будет не протолкнуться, — заметил дон Фернандо, наблюдая за толпой. — Похоже, весь город собрался посмотреть на Торреса.

— Он и вправду так хорош, как о нем говорят? — Вероника постаралась придать голосу непринужденности, но все равно ощутила на себе внимательный взгляд сестры.

— Он начал выступать шесть лет назад, — ответил Алехандро, — и его считают самым отважным тореро во всей Андалусии. У него особый стиль — он не просто следует традициям, но и привносит что-то свое. Близко подпускает быка, разворачивается в последний момент... дамы на трибунах замирают от страха.

Элена неодобрительно покачала головой, но промолчала, лишь крепче сжав кружевной веер в руках.

— А откуда он? — продолжила расспросы Вероника. — Из семьи аристократов?

Алехандро рассмеялся.

— Вовсе нет. Сын простого погонщика быков из деревушки в паре часов езды. Говорят, уже с детства показывал удивительную храбрость перед быками. В тринадцать лет начал подрабатывать в ганадерии, помогать при отборе бычков. Там его заметил старый «Эль Капа» — знаменитый матадор. Взял парня под крыло, в свою квадрилью. Торрес четыре года служил бандерильеро, постигал все тонкости ремесла. А потом на одном выступлении «Эль Капа» был ранен, и наш Диего вышел его заменить. Справился блестяще! И в двадцать лет получил альтернативу от своего наставника, прямо здесь, на Маэстрансе.

— «Получил альтернативу»? — повторила Вероника.

— Посвящение в матадоры, — пояснил Алехандро. — С тех пор его слава гремит по всей Андалусии.

— Как романтично! — невольно вырвалось у нее.

— Романтично? — с иронией переспросила Элена. — Рисковать жизнью ради аплодисментов толпы?

— В этом есть своя притягательность, дорогая, — мягко возразил Алехандро. — Человек, поднявшийся из низов благодаря таланту и отваге. Разве не об этом пишут поэты?

— Поэты любят всякое безрассудство, — парировала Элена.

Вероника, скрывая улыбку, отвернулась к окну. Весь этот разговор лишь разжег ее любопытство. Сердце забилось чаще при мысли, что скоро она увидит этого загадочного Диего Торреса.

Карета остановилась, и слуга распахнул дверцу. Алехандро подал руку сначала Элене, помогая ей выйти, затем Веронике. Его ладонь была сухой и теплой, прикосновение — мимолетным, но Веронике показалось, что взгляд, которым он окинул ее новое голубое платье с кружевной отделкой, выражал одобрение.

Она расправила плечи, вспомнив вчерашнее открытие перед зеркалом. «Я интересная», — как заклинание повторила она про себя.

Глазам открылся величественный фасад Маэстрансы. Сквозь широкие арки виднелась разноцветная толпа. Крики продавцов воды и сладостей, смех, возбужденные голоса — наполняли воздух предвкушением чего-то волнующего.

Отец предложил ей руку, и они направились ко входу. Вероника ловила на себе взгляды окружающих и находила в этом неожиданное удовольствие. Здесь, в Севилье, ее никто не знал как «младшую сестру красавицы Элены». Здесь она могла быть просто собой — Вероникой Дуарте, молодой дамой из достойной семьи.

— Приготовься к настоящему испанскому зрелищу, дочка, — дон Фернандо похлопал ее по руке. — Ничто не сравнится с хорошей корридой!

Вероника улыбнулась отцу. Впервые за долгое время она ощутила себя по-настоящему живой, и грядущее представление было лишь частью этого ощущения. Ее вдруг охватило пьянящее чувство свободы — свободы от провинциальных сплетен, от вечного сравнения с сестрой, от предопределенной судьбы.

Они поднимались по широким каменным ступеням вслед за элегантно одетым служителем. Вероника с восхищением разглядывала внутреннее убранство Маэстрансы — мраморные колонны, искусные барельефы, старинные гербы. Все дышало историей и традицией.

Ложа дона Алехандро располагалась в привилегированной части арены, защищенной от палящего андалузского солнца. Отсюда открывался отличный вид на песчаный круг внизу, окруженный рядами сидений, которые заполнялись шумной пестрой толпой.

— У нас превосходные места, — с гордостью заметил Алехандро, когда они расположились. — Отсюда видно каждое движение тореро и быка.

Вероника окинула взглядом трибуны. На солнечной стороне сидели простолюдины. Они обмахивались веерами и шляпами, изнывая от жары. В тени устроилась знать — дамы в кружевных мантильях, элегантные кабальеро. Среди них сновали лакеи с подносами, предлагая легкие закуски и лимонад.

— А вон там сидят афисионадо — настоящие знатоки корриды, — дон Фернандо указал на группу серьезных мужчин с блокнотами. — Они помнят каждый выход каждого тореро за последние двадцать лет и могут часами спорить о правильном угле наклона мулеты при развороте перед быком.

Затрубили фанфары, и арена словно вздохнула в едином порыве предвкушения. Коррида началась.

— Сейчас будет парад участников, — шепнул Алехандро, наклонившись к Веронике.

Ворота в дальнем конце арены распахнулись, и на песок вышла процессия в ярких костюмах.

— Смотри, — продолжал зять, — это альгвасили, церемониймейстеры корриды. Их наряды почти не изменились со времен Филиппа II.

Вероника разглядывала двух всадников на вороных лошадях, едущих впереди. Короткие черные плащи и шляпы с пышными красно-желтыми перьями придавали им торжественный вид.

— За ними идут матадоры, — пояснил Алехандро. — Обычно выступают трое: каждый убьет по два быка, всего шесть поединков. Их наряд называется «костюм огней».

И действительно, золотое шитье ослепительно сверкало на солнце, полностью оправдывая это название.

Прежде чем пересечь круг, нарисованный на арене, матадоры на мгновение остановились и каждый поковырял носком туфли песок.

— Что они делают? — полюбопытствовала Вероника.

— Чертят крест на песке, — пояснил Алехандро. — Перед лицом смерти даже самые отчаянные храбрецы ищут божественной защиты.

Вероника нервно сглотнула. Ее впервые посетила мысль, что эти люди действительно рискуют жизнью. Она поправила мантилью, вдруг ощутив озноб, несмотря на теплый весенний день.

Алехандро протянул ей изящный бинокль в перламутровой оправе.

— Возьми, так будет лучше видно.

— Спасибо. — Она всмотрелась в лица матадоров. — И кто же из них Диего Торрес?

— Справа, в голубом костюме с золотой вышивкой.

Вероника впилась взглядом в правую фигуру. Даже отсюда было заметно, что Диего Торрес выделяется среди других — высокий, статный, с гордой осанкой и особой грацией движений.

— За ними следуют их команды, — продолжал Алехандро. — У каждого матадора своя квадрилья — шесть-семь человек. Видишь вон тех, в костюмах с серебряной вышивкой? Это бандерильеро — они будут втыкать в холку быка украшенные дротики. А вон те, на лошадях — пикадоры. Работают с длинными пиками, чтобы ослабить быка перед финальной схваткой. Заметь, глаза лошадей закрыты шорами — чтобы они не видели быка и не пугались раньше времени.

— Но почему лошади такие худые? — спросила Вероника, отметив изможденный вид животных.

— Это старые, дешевые клячи, дочка, — вмешался дон Фернандо, качая головой. — Многие не переживут сегодняшний день. Быки часто убивают их во время боя.

— Убивают? — Вероника почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Такова традиция, дочка, — вздохнул отец. — Так было всегда. Иногда пикадор успевает направить лошадь так, чтобы бык промахнулся, но чаще... — он не договорил, но Вероника все поняла.

Теперь, разглядывая процессию, она заметила шрамы на тощих боках лошадей, их выпирающие ребра, понуро склоненные головы, словно животные уже примирились с судьбой. Сердце сжалось, но она сдержала эмоции. В конце концов, это часть традиции, которую все здесь глубоко почитают, включая Алехандро и отца.

— А те люди в красном, кто они? — она указала на последнюю группу участников, ведущих под уздцы упряжку из трех мулов, украшенную яркими лентами и бубенцами.

— Это работники арены, — ответил отец. — Они увезут тушу быка после боя. Видишь, какие нарядные сбруи? В этом вся Испания, дочка, — даже в таком практичном деле должна быть красота и торжественность.

Процессия обошла арену под приветствия публики и звуки фанфар. Затем участники выстроились перед ложей, где сидела группа мужчин в строгих костюмах. Тореро сняли свои шапки с «ушками» по бокам и поклонились.

— Президент корриды приветствует их и дает разрешение на начало, — пояснил дон Фернандо, когда человек в центральной ложе взмахнул белым платком.

Наблюдая за происходящим в бинокль, Вероника увидела, как Диего Торрес, снова надев шляпу, поднял голову к трибунам. И вдруг, словно почувствовав на себе ее взгляд, он задержал глаза на их ложе, и его губы тронула едва заметная улыбка.

Вероника тут же опустила бинокль, чувствуя, как щеки заливает румянец, а сердце начинает биться сильней. Смущенная, она украдкой взглянула на сестру, но, к счастью, та была занята разговором с Алехандро.

Участники парада покинули арену, и в воздухе повисла напряженная тишина. Но вскоре вновь заиграли фанфары, ворота загона распахнулись, и на арену вырвался огромный черный бык с мощными рогами. Животное замерло, осматриваясь, шумно фыркая и взрывая копытами песок. Его мускулистое тело подрагивало от возбуждения, а налитые кровью глаза выискивали первого врага.

— Это бык из хозяйства Миуры, — с уважением заметил Алехандро. — Там разводят самых свирепых и умных быков Андалусии.

Тут на песчаный круг выбежали помощники Диего, размахивая ярко-розовыми плащами с желтой подкладкой. Бык моментально среагировал, бросившись на ближайшего. Тот ловко увернулся, пропустив разъяренного зверя мимо себя. Тореро принялись по очереди привлекать внимание быка, дразня его плащами, демонстрируя публике силу и характер животного.

После нескольких минут такой игры помощники отошли к барьеру, и на арену ступил Диего Торрес. Трибуны взорвались приветственными криками. Матадор шел к быку размеренным шагом, с идеально прямой спиной. В каждом его движении читалось спокойное достоинство.

— Сейчас начнется настоящее искусство, — шепнул Алехандро, и Вероника невольно подалась вперед.

Диего замер перед быком, расправив розовый плащ. Животное пристально смотрело на него несколько долгих секунд, затем с яростным ревом ринулось вперед. В момент, когда столкновение казалось неизбежным, матадор плавно увел плащ в сторону, и бык пронесся буквально в нескольких сантиметрах от него.

— Оле! — прокатилось по трибунам.

Не сдвинувшись с места, Диего развернулся и повторил маневр, когда животное атаковало вновь.

— Оле!

Вероника затаила дыхание. Никогда прежде она не видела такого сочетания смертельной опасности и изящества движений. Каждый жест Диего был отточен до совершенства.

— Видишь, как он держит плащ-капоте перед собой и медленно уводит в сторону, заставляя быка огибать его тело? — произнес Алехандро. — Этот прием называется «веро́ника». Забавное совпадение с твоим именем, не так ли?

Вероника смущенно улыбнулась. На краю сознания мелькнула странная мысль — вдруг это знак судьбы? Она тут же отогнала эту нелепую идею, но все же...

Руки слегка дрожали, когда она подносила бинокль к глазам, стараясь не упустить ни одного движения матадора. В его власти над огромным разъяренным животным, покоряющимся простому куску ткани, было что-то поистине волшебное.

Диего завершил серию красивым аккордом — в последний момент он резко остановился, и плащ эффектно обернулся вокруг его талии, словно платье танцовщицы фламенко. Бык застыл в недоумении, тяжело дыша всего в нескольких шагах от него.

И тут Диего сделал нечто, от чего у Вероники перехватило дыхание — он спокойно повернулся к животному спиной и неторопливо пошел к краю арены, словно опасности не существовало.

Маэстранса взорвалась рукоплесканиями и восторженными криками. Даже отец обычно сдержанный, аплодировал с нескрываемым восхищением. Вероника поймала себя на том, что тоже хлопает в ладоши, захваченная магией момента и отвагой этого удивительного человека.

Вновь зазвучали фанфары.

— Каждое сражение делится на три терции, — пояснил Алехандро. — Терция пик, терция бандерилий и терция смерти. Сейчас мы увидим терцию пик. Пикадоры на лошадях ослабят шейные мышцы быка, чтобы в финале матадору было легче нанести смертельный удар.

Помедлив, он добавил:

— Для непривычного глаза это может быть довольно... жестоким зрелищем.

Вероника лишь крепче сжала бинокль, решив не отворачиваться, что бы она ни увидела.

На арену медленно выехал пикадор — всадник в широкополой шляпе и защитных кожаных накладках на голенях. Его тощая лошадь, ослепленная шорами, неохотно ступала по песку. В руке пикадор держал длинное копье с коротким острым наконечником.

Бык заметил нового врага и замер, низко опустив массивную голову. Секунду он изучал странную пару — человека и лошадь — затем, словно приняв решение, мощно оттолкнулся задними ногами и ринулся в атаку.

Когда до столкновения оставались считанные мгновения, пикадор выставил вперед копье, целясь в холку животного. Момент удара слился с глухим ревом быка — наконечник вонзился в мускулистую шею в тот самый миг, когда рога воткнулись в лошадиный бок.

Кровь заструилась по блестящей черной шкуре быка, но это, казалось, лишь придало ему сил. С яростным мычанием он снова атаковал, вздымая тучи песка. Страшные удары рогов распороли брюхо лошади. Та с пронзительным ржанием рухнула на песок, а пикадор едва успел с нее соскочить.

На арене тут же появился Диего Торрес. Он взмахнул ярко-розовым плащом перед мордой быка, и тот, забыв о поверженной лошади, развернулся к новому противнику. Пикадор тем временем доковылял до барьера.

Раненая лошадь билась на песке, и Вероника в ужасе прикрыла рот рукой, видя, как из зияющей раны вываливаются внутренности. Элена рядом с ней была бледной как полотно.

— Какое варварство... — с неподдельным отвращением прошептала сестра.

Вероника уже не была так уверена, что хочет видеть продолжение, но заставила себя не отводить взгляд. Если Элена может выдержать, то и она сможет.

Пока Диего и его квадрилья отвлекали разъяренного быка, на арену выбежали служители и накрыли издыхающую лошадь куском парусины.

На арену выехал пикадор на новой лошади — такой же изможденной, с выпирающими ребрами, возможно, обреченной на ту же участь. Приблизившись к быку, он нанес удар пикой. По мощной шее животного потекли новые струйки крови, но бык, казалось, стал только злее.

В яростном броске он поддел лошадь рогом под переднюю ногу и даже приподнял ее на мгновение, вырвав у толпы восхищенный вздох. К счастью, рана оказалась не столь ужасающей, как в прошлый раз, и когда помощники отвлекли быка плащами, пикадор развернул клячу и отступил к краю арены.

Теперь бык стоял, тяжело дыша, с низко опущенной головой. Его шея и плечи были покрыты кровью. Гордая осанка сменилась стойкой раненого, но все еще опасного зверя.

— Сейчас начнется терция бандерилий, — пояснил Алехандро, когда снова зазвучали фанфары. — Бандерильеро будут втыкать в загривок быка короткие украшенные копья, которые называются бандерильи.

— Зачем? — спросила Вероника.

— Чтобы разъярить его и заставить еще ниже опустить голову. Так матадору будет проще его убить.

Вероника нахмурилась, испытывая противоречивые чувства — восхищение мастерством и жалость к животному.

Элена откинулась назад и прикрыла глаза, словно пыталась оградить себя от кровавого зрелища.

— Я понимаю, что это важная часть нашей культуры, — тихо сказала она, — но не могу не думать о страданиях быка.

— Дорогая, — мягко ответил Алехандро, накрывая ее руку своей, — это не просто жестокость ради жестокости. Коррида — это искусство, уходящее корнями в древность. В этом поединке матадор рискует не меньше, чем бык.

Тем временем, Диего Торрес, к удивлению публики, подошел к президенту корриды и, получив разрешение, взял с барьера пару украшенных дротиков длиной примерно с руку до плеча.

— Он пытается произвести впечатление, — заметил отец с нотками восхищения в голосе. — Обычно эту работу делают бандерильеро. Матадор берется за бандерильи только если хочет показать высшее мастерство.

Диего вышел на середину арены, подняв бандерильи высоко над головой, словно демонстрируя их быку. Животное стояло неподвижно, тяжело дыша. По его черной шкуре из ран, оставленных пиками, стекали алые струйки.

Матадор гортанным криком подозвал быка, и тот рванулся вперед. В последний момент, когда казалось, что рога вот-вот настигнут его, Диего изогнулся в изящном прыжке, одновременно погружая дротики в холку животного.

Вероника невольно вскрикнула, а затем зааплодировала вместе со всей ареной. Даже Элена, казалось, была поражена этим отчаянным мастерством.

Вернувшись к барьеру, Диего, будто уловив восхищение Вероники, отвесил в сторону их ложи поклон.

На арену вышли другие бандерильеро и, с удивительной ловкостью уворачиваясь от рогов, вонзили в загривок быка еще две пары красочных дротиков. Яркие бандерильи теперь раскачивались на спине животного, постепенно окрашиваясь багровым. Бык мотал головой, тщетно пытаясь избавиться от болезненной помехи.

Снова прозвучали фанфары, и по арене прокатился многоголосый шепот предвкушения. Приняв из рук помощника красный плащ и серебристую шпагу, блеснувшую в лучах заходящего солнца, Диего Торрес направился к президентской ложе.

— Начинается терция смерти, — произнес Алехандро. — Финальный акт этой драмы.

3. Шелк и сталь

— Терция смерти — самая важная часть сражения, — тихо, почти благоговейно произнес Алехандро. — Матадор должен проявить истинное мастерство — не просто убить быка, но сделать это красиво.

Бык, застывший посреди арены, тяжело дышал. Его испятнанная кровью морда была вскинута вверх, бока вздымались от напряжения.

Диего Торрес, словно забыв о присутствии опасного зверя, повернулся к президентской ложе и отвесил глубокий, церемонный поклон. Получив формальное разрешение на продолжение боя — кивок и взмах белым платком — он неожиданно для всех направился к ложе Алехандро.

По рядам пробежал удивленный шепоток.

— Что происходит? — тихо спросила Вероника.

— Он собирается посвятить быка кому-то из нашей ложи, — с нескрываемой гордостью ответил отец.

Вероника не удержалась и навела на Диего бинокль. Теперь она могла разглядеть каждую деталь его лица — смуглую кожу, золотистую в лучах заходящего солнца; чувственные губы, сжатые в напряженную линию и темные, пронзительные глаза.

Он медленно снял свою шляпу с «ушками» по бокам и, прижав к сердцу, произнес:

— Дон Алехандро, с вашего позволения, я осмелюсь посвятить этот бой вашей достопочтенной супруге.

Алехандро важно кивнул, и Диего обратился к Элене. Его голос, звучный и глубокий, казалось, достиг каждого уголка арены, перекрывая гул толпы:

— Сеньора Родригес де Сильва-и-Мендоса, это честь и привилегия для меня посвятить убийство этого благородного быка самой прекрасной даме Севильи. Позвольте мне биться сегодня за вашу красоту и благосклонность!

— Что мне делать? — растерянно прошептала Элена.

— Прими посвящение, — ответил Алехандро. — Это большая честь.

Элена слегка кивнула, сделав веером едва заметный благодарственный жест.

Диего отвесил поклон, после чего непринужденным движением бросил свою шляпу в их ложу. Алехандро ловко поймал ее и с улыбкой передал жене.

Вероника ощутила, как что-то сжалось внутри. Конечно, даже здесь, даже незнакомый тореро выбрал не ее, а сестру. Все как всегда.

— Обрати внимание на его прическу, — шепнул Алехандро, когда Диего развернулся, чтобы уйти.

Наведя бинокль, Вероника увидела, что его вьющиеся черные волосы собраны на затылке в аккуратный пучок.

— Это колета, традиционная косичка матадора. Ее отрезают только в двух случаях: когда матадор уходит из профессии или если опозорил себя на арене.

— Вот как? — произнесла Вероника, опуская бинокль. Она старательно сохраняла невозмутимое выражение лица, хотя все еще ощущала разочарование от того, что красивый жест посвящения достался не ей. — Интересный обычай.

Зазвучали аплодисменты. Бык копнул землю, и арена снова застыла в напряжении.

— В терции смерти матадор использует мулету, — Алехандро указал на кусок красной ткани, натянутой на палку, в руке Диего. — С ее помощью он должен заставить быка опустить голову в нужное положение для финального удара.

Решительным взмахом мулеты Диего привлек внимание быка. Зверь застыл, уставившись на колышущуюся ткань.

— Хей! — выкрикнул матадор.

Бык, низко опустив рога, ринулся вперед. Земля словно дрожала, песок желтым облаком выбивался из-под копыт. В момент, когда смерть, казалось, неизбежной, Диего совершил легкий, почти неуловимый поворот запястья. Мулета скользнула в сторону, увлекая за собой быка. Он промчался в опасной близости от матадора, и публика взорвалась одобрительным: «Оле!»

Диего и бык закружились в смертельном танце. Матадор двигался с удивительной грацией, вкладывая в каждый жест смелость и точный расчет. Он подпускал быка так близко, что казалось, будто рога вот-вот заденут его. Толпа то замирала в тревоге, то разражалась рукоплесканиями и криками «Оле!».

Солнце играло на золотой вышивке, превращая каждое движение матадора в сверкающую вспышку. Небесно-голубой шелк облегал его стройную, мускулистую фигуру, подчеркивая широкие плечи и узкую талию.

Когда он выгибался, совершая пассы, тесные панталоны так отчетливо обрисовывали крутой изгиб спины и подтянутый зад, что Вероника ощутила, как к лицу приливает жар. Она никогда не видела мужское тело, столь явно очерченное одеждой.

При очередном проходе быка Диего сделал нечто невероятное — когда животное пронеслось мимо, он свободной рукой схватил его за хвост, крутнувшись следом за ним. По трибунам прокатилась волна восторга, а Вероника непроизвольно прижала руки к груди.

— Это очень опасный трюк, — с явным восхищением произнес Алехандро. — Немногие тореро осмеливаются так дразнить быка.

Элена неодобрительно скривила губы, но даже она не могла скрыть интереса к происходящему.

Диего встретил новую атаку разъяренного зверя безупречным пассом — позволив ему пройти так близко, что голубой шелк его костюма обагрился кровью быка. Затем он опустился на одно колено прямо перед животным, расправив мулету над песком. Когда бык бросился на красную ткань, Диего не сдвинулся с места, лишь слегка повернув корпус, пропуская рога в сантиметрах от своего тела.

— Безумец! — воскликнул кто-то позади.

Но в этом безумии было столько расчета и грации, что Вероника не могла отвести глаз. В какой-то момент Диего, проводя особенно эффектный пасс, повернул голову и их взгляды пересеклись. Его губы тронула дерзкая улыбка — словно все эти опасные трюки он исполнял только для нее.

Веронику бросило в жар. Вспотевшими ладонями она крепче вцепилась в подлокотники кресла, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди.

Затем Диего сделал то, от чего по рядам пронесся изумленный вздох. Медленно покачивая мулетой, он загипнотизировал быка, заставив того замереть. Животное стояло, словно парализованное, тяжело дыша, но не атакуя.

Не отводя от него взгляд, матадор протянул свободную руку и погладил по рогу — почти ласково, как гладят домашнего питомца. Смертоносный, измазанный кровью лошади рог на мгновение оказался в его власти, безобидный и укрощенный.

— Матерь Божья! Я такого не видел даже от самого Кучареса! — пробормотал дон Фернандо.

Секунда невероятной близости человека и зверя разбилась, когда бык, словно очнувшись от транса, яростно мотнул головой. Матадор отпрыгнул за долю мгновения до смертельного удара.

Наконец, наступил момент истины — Диего, выставив шпагу, встал прямо перед быком.

— Сейчас будет эстокада — финальный удар, — пояснил Алехандро. — Самая сложная и опасная часть. Матадор должен попасть шпагой между лопатками быка в точку, размером с детский кулачок. Промах может стоить ему жизни.

Вероника до боли стиснула подлокотники кресла. Диего и бык застыли друг напротив друга, разделенные лишь несколькими метрами песка и тонкой гранью между жизнью и смертью. Матадор превратился в живую статую — спина идеально прямая, левая рука с алой мулетой опущена к земле, правая со шпагой поднята на уровень подбородка. Клинок, поймав луч солнца, сверкнул холодным огнем.

Диего едва заметно шевельнул мулетой, и бык ринулся вперед. Все произошло за доли секунды. Матадор шагнул навстречу разъяренному зверю, и на мгновение человек и бык будто слились воедино. Затем арену сотряс оглушительный рев толпы.

Вероника не сразу поняла, что произошло, но по всеобщему ликованию догадалась — удар достиг цели. Лишь присмотревшись, она заметила рукоять, торчащую между лопаток быка. Шпага вошла целиком.

Животное пробежало еще несколько шагов, затем покачнулось и рухнуло, подогнув ноги и уронив голову на песок.

Трибуны взорвались аплодисментами. Люди бросали на арену шляпы, сигары, платки. Диего Торрес, стоя в горделивой позе со вскинутой рукой, принимал овации. Не выказав ни тени страха перед свирепым быком, он теперь купался в обожании публики. Вероника вдруг осознала, что именно эта отвага и делала его таким притягательным.

Она заметила, как президент корриды из своей ложи дважды взмахнул белым платком.

— Что это значит? — спросила она у Алехандро.

— Президент присуждает Торресу награду, — с улыбкой ответил тот. — Когда матадор показывает выдающееся мастерство, ему могут дать одно или два уха быка. А уж в совсем редких случаях, когда выступление безупречно во всех отношениях, присуждают два уха и хвост — но такое случается крайне редко. Честно говоря, сегодня Торрес был очень близок к этому.

На арену вышел помощник с ножом. Вероника, испытывая смешанные чувства, наблюдала, как он подошел к быку и отсек сначала одно ухо, затем другое.

— Два уха! — с удовлетворением отметил Алехандро. — Превосходное выступление, хотя в нескольких пассах он был не совсем идеален.

Помощник торжественно вручил трофеи Диего. Матадор поднял их над головой, приветствуя публику. Толпа неистово скандировала: «Дие-го! Дие-го!»

В это время из боковых ворот на арену выбежала тройка мулов, украшенная яркими лентами и колокольчиками. Работники быстро закрепили цепи вокруг рогов поверженного быка. Мулы тронулись, и туша заскользила по песку, оставляя кровавый след.

— Мясо раздадут бедным, — пояснил дон Фернандо. — Ничто не пропадает зря.

Когда упряжка скрылась, началось триумфальное шествие. Диего шел вдоль барьера с королевским достоинством, принимая восторженные крики, летящие с трибун. Женщины бросали к его ногам веера и платки, мужчины — сигары и шляпы. Овации нарастали с каждым его шагом, словно волна.

Бандерильеро, идущие следом, поднимали с песка сигары и рассовывали их по карманам, а шляпы и веера — бросали обратно владельцам.

Когда Диего поравнялся с их ложей, Алехандро, улыбнувшись, взял шляпу, все это время лежавшую на коленях у Элены, и изящным движением бросил ее обратно матадору. Диего ловко поймал свою шляпу и, надев ее, отвесил легкий поклон.

Подняв голову, он встретился глазами но не с Эленой, а с Вероникой. Когда их взгляды пересеклись, она ощутила, как по телу пробежала дрожь.

— Он смотрит на тебя, — удивленно шепнула Элена, наклонившись к ней.

Вероника не ответила, погруженная в этот неожиданный безмолвный диалог. Повинуясь внезапному порыву, она стащила с пальца серебряное колечко с бирюзой и бросила вниз.

Диего поймал кольцо одним ловким движением, поднес к губам в благодарственном жесте, затем спрятал в карман расшитого золотом жилета. Поклонившись, он продолжил свой триумфальный круг.

— Вероника! — воскликнула Элена. — Как ты могла? Это же неприлично!

— Оставь ее, дочка, — неожиданно вступился отец. — В день корриды действуют иные правила. Сегодня дамы вправе выражать восхищение искусством тореро.

Вероника рассеянно кивнула, едва услышав его слова. Ее взгляд все еще следовал за Диего, завершающим круг почета. Она смотрела, как солнце играет на золотом шитье его костюма, как гордо он держит голову, как уверенно ступает по песку.

Лишь когда он скрылся за барьером, она моргнула, словно очнувшись от наваждения, и заставила себя вернуться к происходящему.

— Как правило, на корриде выступают три матадора, — пояснил Алехандро. — Каждый убивает по два быка.

— А другие матадоры так же искусны? — спросила Вероника, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сегодня выступают Эмилио Санчес и Рикардо Молина, оба опытные тореро с хорошей репутацией. Но Торрес, пожалуй, самый яркий из них.

Когда на арену вышел второй матадор — высокий мужчина с изящными усами и благородной сединой на висках, Вероника принялась внимательно за ним наблюдать. Его техника была безупречна, каждый жест выверен до миллиметра, но во всем этом чувствовался некий автоматизм. Он словно исполнял хорошо заученный, но лишенный вдохновения танец. Публика одобрительно кивала, признавая мастерство, но редко взрывалась восторгом или замирала от напряжения.

Третий матадор, совсем юный, с нервной улыбкой, явно уступал предшественникам в отваге. Когда бык бросался на него, он всегда отступал на полшага дальше необходимого, иногда отпрыгивая. Искушенная публика реагировала сдержанно — там, где после пассов Диего раздавались восторженное «Оле!», теперь слышались лишь вежливые аплодисменты.

Афисионадо в первых рядах неодобрительно качали головами, когда юноша в очередной раз избегал тесного сближения с быком. На солнечной стороне арены даже раздавались свистки.

Хоть оба матадора и действовали умело, им не хватало той магии, что наполняла каждое движение Торреса. Один был слишком техничен, другой — излишне осторожен. Впрочем, подумала Вероника, возможно, ей так показалось лишь потому, что она увидела выступление Торреса первым, и оно произвело на нее самое сильное впечатление.

Наконец фанфары вновь возвестили о выходе Диего. На этот раз ему пришлось сражаться со свирепым пепельно-серым быком. И, наблюдая за боем, Вероника поняла, что ее суждение было верным. В стиле Торреса действительно ощущалась какая-то естественная грация, слияние подлинной страсти и отточенного мастерства.

Он не просто выполнял приемы — он вел с быком безмолвный диалог, то драматичный, то почти нежный. Но больше всего поражала его отвага — он подпускал быка ближе других, замирал перед атакующим животным на мгновение дольше, чем казалось возможным, каждый раз заставляя публику затаить дыхание.

— Он абсолютно бесстрашен, — пробормотал дон Фернандо. — Такое увидишь нечасто.

Диего завершил второе выступление столь же блестяще, как и первое, снова заслужив два уха и бурные овации.

— Теперь, если публика по-настоящему довольна, его вынесут с арены на плечах через главные ворота, — объяснил Алехандро. — Высшая честь для тореро.

И действительно, несколько молодых людей перепрыгнули через барьер и подняли Диего на плечи. Матадор, все еще сжимая в руке трофейные уши, триумфально приветствовал ликующую публику.

Процессия двинулась к главным воротам арены. Когда они проходили под ложей дона Алехандро, Диего снова поднял голову. Его взгляд был устремлен прямо на Веронику. Их глаза встретились, и ее охватило странное ощущение — словно среди тысяч зрителей он видел только ее. К ее изумлению, матадор достал из жилета брошенное ею серебряное кольцо и на миг поднес его к губам.

— Вот пройдоха! — возмутилась Элена. — Посвятил быка мне, а сейчас...

— Возможно, он просто выражает признательность всей нашей ложе, — дипломатично произнес Алехандро.

Но Вероника знала, что это не так. Каким-то необъяснимым образом этот легендарный тореро заметил именно ее, Веронику Дуарте — скромную провинциалку, всегда стоявшую в тени блистательной сестры. И это осознание заставило ее сердце биться сильней.

— Осталось еще два выступления, — сказал отец, взглянув на часы. — Но, признаться, после Торреса другие матадоры вряд смогут чем-то удивить.

— Да, — согласился Алехандро. — Главная звезда уже блеснула.

Как он и предсказывал, следующие два поединка не вызвали особого восторга. Вероника окончательно убедилась, что матадорам недоставало грации и отваги Диего Торреса. Молодой тореро даже с нескольких ударов не сумел поразить быка, и животное пришлось добивать, что вызвало неодобрительный свист и ропот знатоков.

— Теперь Торреса будут чествовать, — сказал Алехандро, когда они направлялись к выходу после окончания корриды. — В таверне «Эль Ринконсильо» соберутся все афисионадо. Будут тосты, песни, разбор каждого пасса. А завтра его имя появится во всех газетах.

— Я никогда не видела ничего подобного, — призналась Вероника, все еще под впечатлением от зрелища. — Это так... страшно и прекрасно одновременно.

— Именно так, дочка, — кивнул дон Фернандо с удовлетворением глядя на нее. — Для меня коррида всегда была воплощением самой Испании — страстной, опасной, прекрасной. Я рад, что ты это увидела.

Вероника промолчала. В ее мыслях все еще стоял темноглазый матадор, который в момент триумфа нашел взглядом именно ее. Она знала, что никогда не забудет этот день. И что-то подсказывало — это их не последняя встреча.

Когда семейство возвращалось домой, в карете все еще витало возбуждение от увиденного. Дон Фернандо и Алехандро увлеченно обсуждали технику матадоров, особенности разных быков и решения президента корриды.

— И все же я не понимаю, почему мы так превозносим это жестокое зрелище, — неожиданно вмешалась Элена. — Травить несчастное животное, а потом, когда оно измучено и ослаблено, убивать его на потеху толпе... Разве это достойно цивилизованного общества?

Алехандро повернулся к жене и мягко улыбнулся:

— У этих быков была лучшая участь, чем просто быть забитыми на скотобойне, дорогая. Им дали шанс достойно сразиться с человеком и даже убить его. Ведь быки убивают тореро не так уж и редко.

Дон Фернандо прочистил горло и добавил:

— Знаешь, дочка, во всем этом есть какое-то лицемерие. Мы спокойно едим говядину и не задумываемся о судьбе тех быков, что умирают на бойнях. А когда животное погибает с честью, на арене, до последнего защищая свою жизнь, мы вдруг начинаем сокрушаться о жестокости.

Элена нахмурила брови, и Вероника заметила, как на лице сестры отразилась внутренняя борьба. Что-то новенькое для всегда уверенной в своей правоте Элены.

— Возможно, в этом есть доля истины, — наконец протянула она, и тут же добавила, правда без прежней убежденности в голосе: — Но все равно мне это кажется варварством.

Вероника вдруг осознала — возможно, впервые Элена не смогла одержать верх в споре, не нашла, что возразить. Мысль об этой маленькой победе принесла неожиданное удовлетворение.

Она перевела взгляд в окно кареты, где проплывали улицы вечерней Севильи, залитые светом фонарей. Когда они проезжали мимо ярко освещенной таверны «Эль Ринконсильо», она невольно подалась вперед, пытаясь разглядеть сквозь окна празднующую толпу. Там, среди поклонников и друзей, находился он — человек, который заметил ее, когда все остальные видели только ее сестру.

В этот момент Вероника поняла, что Севилья действительно изменит ее жизнь. И эти перемены уже начались.

4. Триумф и тени

Таверна «Эль Ринконсильо» гудела как растревоженный улей. Дым от сигар клубился под низким потолком, смешиваясь с запахами пота, вина и дешевых духов. Звон стаканов, тосты и громкий смех сливались в единую симфонию победы. В центре этого праздника жизни восседал Диего Торрес, герой дня, покоритель арены Маэстранса.

— За нашего матадора! — прогремел Мануэль, его верный пикадор, поднимая бокал хереса. — За человека, который танцует со смертью лучше, чем большинство из нас танцует фламенко!

Квадрилья Диего расположилась за большим столом в углу таверны. Кроме усатого здоровяка Мануэля, здесь были бандерильеро: язвительный цыган Рамон и немногословный Хавьер. Рядом сидел Пепе, молодой помощник, смотревший на Диего восторженными глазами.

Все подняли бокалы, и янтарный херес заискрился в свете масляных ламп. Диего пригубил вино, наслаждаясь его терпким вкусом и миндальным послевкусием. Празднуя победу, он сегодня не экономил — на столе стояло лучшее, что мог предложить хозяин «Эль Ринконсильо».

На коленях Диего устроилась Лола — черноволосая красавица с пышными формами, работающая в таверне. Ее пальцы играли с пуговицами его рубашки, пока он, откинувшись на стуле, с удовольствием принимал похвалы.

— Видел бы ты рожу того толстяка из Мадрида, когда ты схватил быка за хвост! — смеялся Рамон. — Думал, его прямо там хватит удар!

— А я до сих пор не могу забыть, как этот дьявол убил мою лошадь, — мрачно заметил Мануэль, потирая ушибленное бедро. — Хорошо хоть сам успел отскочить.

Диего усмехнулся, но его мысли блуждали далеко. Перед глазами стояли сестры из ложи — не только роскошная аристократка, которой он посвятил бой, но и вторая — скромная девушка в белой мантилье и голубом платье. Обе по-своему привлекли его внимание.

— О чем задумался, красавчик? — прошептала ему на ухо Лола. — О своих поклонницах из высшего общества?

— О деньгах, что получу за сегодняшний бой, — солгал Диего, поцеловав ее в шею. — И о том, как потрачу их на тебя.

Лола скептически хмыкнула, но ее пальцы продолжили свою игру.

Рамон, прищурившись, произнес:

— Знаешь, Диего, я иногда думаю — а ведь нам достается самая тяжелая работа. Мы злим быка, рискуем жизнью, втыкаем палки, чтобы пустить ему кровь. А потом появляешься ты — весь в золоте и шелках — и закалываешь уже ослабленную скотину. И чем же это отличается от работы мясника? — Он сделал драматическую паузу. — Но вся слава достается тебе.

— Если это работа мясника, Рамон, — усмехнулся Диего, — почему же ты сам не стал матадором? Боишься запачкать кровью штанишки?

Его слова потонули в дружном хохоте.

— Потому что я не сумасшедший! — воскликнул Рамон, поднимая бокал. — За нашего сумасшедшего! За лучшего матадора Андалусии!

— За Диего! — подхватили остальные.

Когда все выпили, Хавьер, обычно молчаливый, неожиданно заговорил:

— Ты был хорош сегодня, Диего. Даже старики признали, что не видели такой чистой работы со времен Франсиско Монтеса.

— А тот момент, когда маэстро схватил быка за рога! — воскликнул Пепе. — Я думал, дамы в ложе попадают в обморок!

— Кстати, о дамах, — хмыкнул Рамон. — Кто та красотка, которой ты посвятил бой?

— Если не ошибаюсь, — вставил Мануэль, — это супруга дона Алехандро де Сильва-и-Мендоса. Самого богатого человека в Севилье после герцога и маркиза.

— Она самая, — кивнул Диего.

— И зачем тебе это? — нахмурился Хавьер. — Ты же знаешь этих аристократов. Сегодня аплодируют на арене, а завтра не узнают на улице.

Диего с деланным безразличием пожал плечами.

— Просто представление, друзья мои. Игра на публику.

Лола на его коленях напряглась, явно почуяв фальшь.

— Только не говори, что положил глаз на эту надменную сеньору, Диего Торрес. Такие, как она, смотрят на нас, как на забавных зверушек.

— А я и есть забавная зверушка, — усмехнулся Диего, крепче обнимая ее за талию. — Опасный бык в человеческом обличье.

Таверна снова взорвалась хохотом. Кто-то взял гитару, и вскоре зазвучали первые аккорды фламенко.

В разгар веселья на пороге возник незнакомец. Долговязый лакей в ливрее с гербом мялся в дверях, словно боясь испачкать туфли, и брезгливо морщил нос. Наконец, набравшись храбрости, он двинулся к их столу.

Разговоры стихли. Музыка оборвалась. Лола соскользнула с колен Диего и встала рядом, жестом собственницы положив руку ему на плечо.

— Сеньор Торрес? — произнес лакей таким тоном, будто сомневался в праве Диего носить обращение «сеньор».

— Я Торрес, — Диего выпрямился, но не встал. — Что вам нужно?

— Приглашение от его сиятельства маркиза де Вальдеса, — слуга церемонно протянул конверт и сухо добавил: — В субботу, в восемь вечера маркиз устраивает прием, и будет рад видеть вас среди гостей.

— Передайте маркизу мою благодарность, — с показным равнодушием бросил Диего. — Я подумаю.

Он заметил, как дернулась щека лакея. «Думать» о приглашении маркиза! Но слуга лишь поклонился с холодной учтивостью и торопливо, будто спасаясь из логова бандитов, ретировался.

Едва дверь закрылась, таверна взорвалась голосами.

— Вот это да! — присвистнул Пепе. — Приглашение от самого маркиза!

— Ты теперь птица высокого полета, матадор, — Рамон отвесил шутливый поклон. — Глядишь, скоро и нас перестанешь узнавать.

— Я слыхал, на приемах маркиза собирается вся севильская знать, — задумчиво произнес Мануэль. — Даже герцог Альба, говорят, бывает.

— И самые красивые женщины Андалусии, — подмигнул Рамон.

Лола фыркнула и отошла к стойке, всем своим видом выражая недовольство.

— Да ладно вам, — отмахнулся Диего. — Я для них всего лишь развлечение. Диковинка, которую можно показать гостям.

— Но ты пойдешь, — из уст Хавьера это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

— Конечно пойду, — пожал плечами Диего. — Какой дурак откажется от такого приглашения?

— Как вы думаете, маэстро, — полюбопытствовал Пепе, — та самая дама, которой вы бросили монтеру, тоже там будет?

Рамон толкнул Мануэля локтем:

— Видал, как она на него смотрела? Глаз не сводила!

— Еще бы, — Мануэль выпятил грудь и подкрутил усы изображая прожженного ловеласа. — Разве сердце севильской красавицы устоит перед героем арены?

— Только осторожнее, друг, — в голосе Хавьера проскользнули серьезные нотки. — Говорят, ее муж не из тех, с кем стоит шутить.

— Ай, бросьте! — Пепе возбужденно подался вперед. — Маэстро, вы ведь не просто так посвятили ей бой? Признавайтесь, положили глаз на прекрасную донью?

Диего загадочно улыбнулся, но промолчал.

— Сдается мне, эта крепость так легко не падет, — ухмыльнулся Рамон.

— Тогда, за крепости, которые еще предстоит завоевать! — Мануэль поднял бокал.

— И за быков, которых еще предстоит убить! — подхватил Хавьер.

Лола вернулась с кувшином вина, демонстративно плеснула в бокал Диего и шепнула ему на ухо:

— Не обожгись, играя с огнем, матадор.

Диего лишь рассмеялся и осушил бокал одним глотком. Горячая кровь струилась по жилам, в груди разливался приятный жар — смесь хмеля, гордости и азарта. Знакомое ощущение, такое же, как на арене. Предвкушение победы и острый привкус опасности на языке.

Таверна уже не вмещала всех желающих. Поклонники все прибывали — крестьяне, ремесленники, торговцы. Каждый стремился поднять бокал с героем дня, похлопать его по плечу, рассказать, как восхищенно следил за выступлением.

Афисионадо, дымя сигарами, окружили Диего тесным кольцом, расточая восторженные похвалы его веронике и одновременно давая непрошеные советы, как изящнее выполнять натураль.

— За великого Диего! — раздавалось то из одного, то из другого угла.

— За нового Франсиско Монтеса!

Вино лилось рекой. Диего щедро всем наливал, бросая монеты на стойку с размахом человека, которому сегодня море по колено. Лола ревниво поглядывала на него, особенно когда молодые севильянки слишком долго задерживались у их стола.

Квадрилья покинула таверну глубокой ночью. Пьяные и довольные, друзья вышли на улицу, где их встретил прохладный ветерок.

— В «Корал дель Рей»! — провозгласил Рамон, указывая направление. — Проводим нашего короля до его дворца!

Гостиница «Корал дель Рей» была излюбленным пристанищем Диего в Севилье. Старинный особняк в еврейском квартале с патио, где даже в самый жаркий день сохранялась прохлада.

Диего всегда снимал там лучшую комнату, когда выступал в городе. Хозяин гостиницы держал ее свободной для знаменитого постояльца. Юный Пепе тоже жил здесь — в маленькой каморке под лестницей, чтобы всегда быть на подхвате у своего кумира.

Диего шел в обнимку с Лолой, время от времени склоняясь к ее шее и вдыхая сладковатый аромат дешевых духов. По дороге друзья горланили песни — народные куплеты, переделанные в его честь. Жители окрестных домов распахивали окна — кто-то с руганью, а кто-то с приветствиями, узнав знаменитого матадора.

— Тише, тише, — смеялся Диего. — Разбудим всю Севилью!

— Пусть просыпается! — выкрикнул Пепе, самый молодой и пьяный. — Пусть знает, кто лучший матадор Андалусии!

После особенно громкого куплета откуда-то сверху выплеснули содержимое ночного горшка, но, к счастью, ни на кого не попали. Друзья расхохотались и, выкрикивая оскорбления, поспешили свернуть в переулок.

Наконец они добрались до «Корал дель Рей». Дремавший за конторкой хозяин встрепенулся, когда они шумно ввалились внутрь.

— Бутылку вашего лучшего хереса, Мигель, — Диего бросил на стойку горсть монет.

Хозяин почтительно склонил голову и достал запыленную бутылку.

— Поздравляю с победой, сеньор Торрес.

Распрощавшись с квадрильей, Диего увлек Лолу по лестнице наверх. Комната встретила их прохладой и полумраком. Лунный свет, проникающий сквозь распахнутое окно, серебрил очертания резной кровати под балдахином, ростового зеркала и стоек, на которых поблескивали золотым шитьем «костюмы огней». Откуда-то издалека доносились звуки гитары — ночь в Севилье только начиналась.

Кровь бурлила в жилах Диего. Возбуждение от сегодняшнего триумфа, от предстоящего приема у маркиза, от мыслей о сестрах Дуарте — все смешалось в пьянящий коктейль.

Лола стояла у окна, обрамленная лунным светом, который подчеркивал изгибы ее тела даже сквозь платье. Она медленно повернулась к нему, и в ее глазах Диего увидел отражение своего собственного голода.

— Иди ко мне, матадор, — прошептала она.

Он приблизился одним плавным движением, как на арене, и обхватил ее талию. Его ладони скользнули вверх, ощущая жар кожи сквозь тонкую ткань. Лола запрокинула голову, подставляя шею его жадным губам. Ее дыхание сбилось, когда его пальцы нашли и принялись распутывать шнуровку лифа.

— О чем ты думаешь? — прошептала она.

— О самой страстной женщине Севильи, — от возбуждения его голос стал хриплым, а руки уже забрались ей под юбки. — О женщине, которая сейчас сведет меня с ума.

Он резко подхватил ее, и она обвила его талию ногами, тесно прижимаясь к нему. Они рухнули на постель, не размыкая объятий. Платье Лолы полетело на пол, за ним рубашка Диего.

В лунном свете ее обнаженное тело сияло как мрамор. Игра теней подчеркивала каждый изгиб. Диего замер на мгновение, любуясь совершенными линиями ее бедер, тонкой талией, полной грудью с темными ореолами сосков. Тело настоящей андалузской танцовщицы, созданное для страсти.

Лола потянулась к нему, ее глаза потемнели до черноты.

— Я вся твоя, — прошептала она, расстегивая пуговицы его брюк. — Возьми свой приз, тореро.

Диего накрыл ее собой, и их тела встретились в жарком соприкосновении. Лола выгнулась ему навстречу, ее ногти впились ему в спину, оставляя обжигающие следы. Он целовал ее шею, ключицы, грудь, наслаждаясь солоноватым вкусом разгоряченной кожи.

Когда он вошел в нее, Лола обвила его ногами, впуская глубже, принимая его целиком. Воздух вокруг словно сгустился, наполнился запахом пота и страсти. Ее стоны смешивались с его хриплым дыханием. Они двигались в едином ритме, яростном и опасном, как танец матадора с быком.

Но даже в эти мгновения под закрытыми веками вспыхивали образы сестер.

Элена. Царственная осанка. Холодная красота. Недоступная. Но Диего никогда не отступал перед вызовом. Рано или поздно эта крепость падет.

И другая... младшая. Вероника. Простушка на первый взгляд. Но все же было в ней что-то В ее хрупкой фигурке, в том, как она бросила ему кольцо. Такая искренность освежает.

— Диего, — выдохнула Лола, явно заметив его отстраненность. — Ты здесь?

— Я весь твой, — солгал он, возвращаясь в реальность.

Он перевернул ее и вошел сзади, зарываясь пальцами в копну черных волос. Лола прогнулась, принимая новый ритм. Сильными руками матадора Диего держал ее бедра, задавая темп и любуясь видом ее выгнутой, блестящей от испарины спины.

Их движения ускорялись, дыхание становилось все глубже. Волна наслаждения нарастала, пока не обрушилась на обоих оглушающим валом удовольствия. Они рухнули на постель, обессиленные и удовлетворенные, тяжело дыша.

Лола прижалась к нему и замерла. Диего чувствовал, как постепенно замедляется сердце. Прохладный ночной воздух из окна освежал его разгоряченное тело, занавески колыхались, отбрасывая в лунном свете причудливую тень.

— Ты был не со мной, — тихо произнесла Лола, водя пальцем по шраму на его груди. — Кто она?

Диего молчал, машинально поглаживая изгиб ее плеча. Его взгляд скользнул в угол, где на стойке поблескивал расшитый золотом костюм. Там, в кармане жилета, лежало серебряное кольцо с бирюзой.

В этот момент он отчетливо осознал, что переступил некую черту. Сегодня на арене началась новая коррида — не с быком, а с судьбой. Он выйдет победителем... или погибнет, как погибают быки на песке Маэстрансы — от эстокады в самое сердце.

5. Сады, сплетни и приглашения

Вероника открыла глаза и несколько мгновений смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Роскошная комната в доме сестры была так непохожа на ее скромную спальню в Монтельяно. Шелковые простыни, резная мебель из красного дерева, зеркало в позолоченной раме — все это по-прежнему казалось чужим.

Воспоминания нахлынули неожиданно ярко. Коррида, красочные костюмы, крики толпы. И главное — его взгляд. Смуглое лицо Диего Торреса, озаренное триумфом, когда он посмотрел прямо на нее, а не на Элену.

«Боже, неужели я действительно бросила ему кольцо?» — Вероника поднесла руку к глазам. На безымянном пальце бледнела полоска от единственного украшения, которым она дорожила — серебряного колечка с бирюзой, подаренного отцом на шестнадцатилетие. Что подумал папа, увидев, как легко она рассталась с его подарком?

И все же, вспоминая как Диего поймал кольцо и прижал к губам, Вероника не могла заставить себя сожалеть о своем порыве.

В дверь постучали.

— Сеньорита Вероника, можно войти? — послышался голос Марии, горничной, приставленной к ней в доме Алехандро.

— Да, входи, — ответила Вероника, приподнимаясь на подушках.

Горничная вошла с подносом, на котором дымилась чашка горячего шоколада рядом со свежими булочками.

— Доброе утро, сеньорита. Донья Элена сказала, что вы, должно быть, утомились после вчерашней корриды, и попросила дать вам поспать подольше.

Вероника с удивлением взглянула на часы — было уже почти десять, хотя обычно она вставала на рассвете.

— Спасибо, Мария. А где все?

— Дон Алехандро и ваш папенька укатили по делам и вернутся только к вечеру, — ответила горничная, доставая из шкафа утреннее платье. — А донья Элена с вашей маменькой завтракают внизу, в малой столовой. После полудня собираются прокатиться в сады вместе с малышом Карлосом.

Пока Мария помогала ей одеться, Вероника заметила, что горничную так и распирает о чем-то поговорить.

— Что-то случилось? — спросила она, поймав в зеркале ее взгляд.

— Ох, сеньорита, — лукаво улыбнулась Мария, — весь город только и говорит о вчерашней корриде! Нынче утром в булочной только и слышно было про этого Диего Торреса. А какая гульба была вечером в «Эль Ринконсильо»! И представляете, говорят, сам маркиз де Вальдес прислал ему приглашение на субботний прием!

Сердце забилось быстрее. Субботний прием у маркиза? Тот самый, на который приглашена их семья? Вероника вспомнила, как вчера за ужином Алехандро упоминал об этом событии. Неужели там будет Диего?

— На субботний прием? — переспросила она, стараясь сохранить безразличный тон.

— Да, сеньорита, — кивнула Мария, расправляя на ней складки платья. — Маркиз-то, говорят, страсть какой любитель корриды! Вечно знаменитых тореро к себе зазывает.

— Очень интересно, — с деланным равнодушием протянула Вероника. — И что же еще рассказывают о сеньоре Торресе?

— Ой, много всего! — оживилась служанка. — Весь рынок только и судачит о том, как он шляпу донье Элене бросил, а потом в конце боя кто-то из вашей ложи... — она вдруг осеклась, широко распахнув глаза, и торопливо добавила: — Ох, да что это я! Вам бы лучше послушать, как он с этим цыганом, бандерильеро своим, подрался вчера! До крови, представляете?

Вероника почувствовала, как жар заливает щеки. Она опустилась на стул перед туалетным столиком, делая вид, будто выбирает шпильки для прически, и лихорадочно соображала, что ответить. Неужели весь город знает о ее безрассудном поступке? От этой мысли у нее перехватило дыхание.

— Какая... занимательная история, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И что же между ними случилось?

Мария с явным облегчением ухватилась за возможность сменить тему.

— Говорят, вчера в «Эль Ринконсильо» сеньор Торрес и этот цыган, Рамон, чуть друг друга не поубивали? Сперва, говорят, словесная перепалка вышла. Рамон, вишь ты, обиделся, что всю славу себе матадор забирает, а ведь это он быка утомляет своими бандерильями! Слово за слово, и давай они кулаками махать! Столы перевернули, посуду перебили — четверо мужчин их разнимали! У Торреса, сказывают, глаз подбитый, а у цыгана губа рассечена и рубаха в клочья! А потом, представляете, выпили по стаканчику мансанильи и обнялись, как братья родные! Полночи потом песни пели, будто ничего и не было! Вот она, горячая кровь тореро!

Вероника нахмурилась. Эта история совсем не вязалась с тем гордым и собранным человеком, которого она видела на арене. Неужели матадоры действительно такие дикие и необузданные в обычной жизни? Хотя... возможно, Мария и приукрашивает. Служанки вечно преувеличивают сплетни.

— А еще... — Мария понизила голос, — вчера-то он, сказывают, в гостиницу свою явился с двумя женщинами сразу! Одна вроде как в «Эль Ринконсильо» прислуживает, а другая — оперная певица из Мадрида! Обеих под руки вел, а они хихикали и висли на нем как виноградные лозы.

Неожиданный укол ревности пронзил сердце, но Вероника тут же одернула себя: до похождений Торреса ей не должно быть никакого дела. Разумеется, человек его положения и славы пользуется успехом у женщин.

— И все на этом? — она придала голосу скучающий тон.

— Что вы, сеньорита, он ныне первейший матадор во всей Севилье! — восторженно затараторила Мария, закрепляя последнюю прядь в прическе. — Только, сказывают, в знатных домах на него косо поглядывают. Вот моя двоюродная сестрица у Монтеверде служит, так она такое рассказывала... — Мария внезапно осеклась, видно, вспомнив, что находится не среди рыночных сплетниц. — Ой, простите, сеньорита, язык-то мой без костей!

— Нет уж, договаривай, — велела Вероника. — Что там твоя сестрица рассказывала?

Мария помедлила, но соблазн поделиться слухами оказался сильнее.

— Дак вот, дон Антонио де Монтеверде, племянник маркиза-то, сказывают, этого самого Торреса всюду с собой таскает, в благородные дома вводит. А уж там... дамочки-то знатные так и вьются вокруг него, уж вы понимаете, к чему я. — Мария многозначительно вскинула брови. — Только вам, сеньорита, не след такие байки слушать.

Вероника кивнула, понимая, что дальнейшие расспросы могут выдать ее неуместный интерес к матадору. Слова Марии о «знатных дамочках» оставили в душе неприятный осадок. Но все же что-то подсказывало ей, что настоящий Диего Торрес, возможно, гораздо сложнее, чем его представляют городские сплетни.

— Вот, теперь вы готовы, — Мария отступила на шаг, чтобы полюбоваться результатом. — Донья Консуэла будет довольна.

Вероника посмотрела на себя в зеркало. На ней было скромное платье приглушенного голубого цвета, которое, как ей всегда казалось, лишь подчеркивало ее бледность и незаметность рядом с яркой красотой Элены. Но сегодня, вспоминая взгляд матадора, она увидела в зеркале нечто новое — девушку, которую заметили среди толпы, которую выделили из сотен других.

— Сеньорита, вы сегодня по-особенному красивы, — неожиданно сказала Мария.

Вероника улыбнулась, впервые за долгое время ощущая странную уверенность.

— Спасибо, Мария. Думаю, пора спуститься к матери и сестре.

Прежде, чем покинуть комнату, она на мгновение остановилась у окна, глядя на залитую солнцем Севилью. Где-то там, в лабиринте улиц, был сейчас Диего Торрес. Что он подумает, когда увидит ее на приеме — ту, что осмелилась бросить ему кольцо?

***

Сады Алькасара казались райским уголком, где время замедляло свой бег. Цветущие апельсиновые деревья наполняли воздух сладким нектаром, а журчащие фонтаны разбрасывали серебристые брызги, сверкающие в солнечных лучах.

Донья Консуэла шествовала с горделивой осанкой, придерживая подол черного платья. Кружевная мантилья, закрепленная высоким гребнем, превращала ее силуэт в строгий монумент материнского авторитета.

Элена, как всегда безупречная в кремовом наряде с лиловыми вставками, держала над головой зонтик, оберегающий ее нежную кожу от солнечных лучей. Рядом с сестрой Вероника чувствовала себя невзрачной в своем скромном голубом платье, хотя Мария и украсила ее прическу бутонами жасмина.

Чуть в стороне шла нянька Долорес, держа за руку маленького Карлоса. Мальчик то и дело пытался вырваться, чтобы погнаться за голубями или дотронуться до ярких цветов. Его темные кудряшки подпрыгивали в такт шагам, а любопытные глаза жадно впитывали все вокруг.

Иногда Долорес склонялась, чтобы отряхнуть пыль с его бархатного костюмчика или не дать малышу сорваться с места при виде очередной диковинки.

— Какой чудесный день, — промолвила донья Консуэла, обращаясь к Элене. — Вчерашний вечер был столь же прекрасен. Жаль, что тебе пришлось потратить время на эту ужасную корриду.

Элена кивнула.

— До сих пор не могу этого забыть. Бедное животное, загнанное и истекающее кровью, а вокруг него скачут эти... эти...

— Бандерильеро, — подсказала Вероника.

— Как бы их ни называли, это варварство, — отрезала сестра. — Не понимаю, как это можно считать искусством. Убийство для развлечения, вот что это такое!

— Но ведь это больше, чем просто убийство, — решилась возразить Вероника. — Это часть нашей истории, нашей культуры. Разве ты не видела, какую отвагу проявил Диего Торрес, когда...

— Диего Торрес! — фыркнула донья Консуэла, резко поворачиваясь к ней. — С каких пор ты называешь матадоров по имени, Вероника?

Краска залила щеки, и Вероника смущенно пробормотала:

— Я... я просто повторяю то, что говорил дон Алехандро, мама.

Элена бросила на нее изучающий взгляд.

— Сеньор Торрес действительно продемонстрировал определенное мастерство, — сухо сказала она. — Но все равно, я считаю, что потакание жестокости вредно для общества. В Англии, например, такие представления запрещены.

— И правильно, — буркнула мать. — Коррида — не место для воспитанных молодых девушек. Особенно тех, — она многозначительно посмотрела на Веронику, — кто надеется найти приличного жениха, а не заработать репутацию девицы с сомнительными пристрастиями.

Вероника до боли стиснула веер. Значит, восхищаться мастерством и отвагой — это «сомнительные пристрастия»? Разве Диего Торрес не был героем арены, которому аплодировали сотни людей, включая самых знатных сеньоров? Но она промолчала, лишь гордо выпрямив спину, хотя внутри все кипело от возмущения.

Позади послышался недовольный детский вопль.

— Я устал! Не хочу больше ходить! — капризно заявил маленький Карлос, вырывая руку из пальцев Долорес и топая ножкой.

— Сеньоры, — с виноватой улыбкой произнесла нянька, — малыш Карлос утомился от прогулки. Может быть, присядем в тени? Он мог бы отдохнуть и перекусить.

Они устроились на скамье под сенью апельсиновых деревьев. Долорес достала из корзинки салфетку и мешочек с засахаренными фруктами. Карлос моментально перестал хныкать и потянулся к сладостям.

— Только один кусочек, Карлитос, — сказала Элена, с нежностью глядя на сына. — Не хочу, чтобы ты испортил аппетит перед обедом.

Пока мать и сестра занимались ребенком, Вероника позволила своим мыслям вернуться к корриде. Он содрогнулась, представив, что сказала бы мать, узнай она о кольце, брошенном матадору. К счастью, никто из домашних не осмелился рассказать ей об этом безрассудном поступке.

Карлос с восторгом жевал сладости, откинувшись на колени Долорес. Его личико, только что искаженное капризом, теперь сияло от удовольствия.

— Элена, милая, — донья Консуэла понизила голос, нервно поправляя мантилью, — ты уверена, что мы не будем выглядеть... провинциалами на этом приеме? В Монтельяно нас считают уважаемой семьей, но здесь, в Севилье, среди старинных родов...

Элена ласково похлопала мать по руке.

— Не беспокойся, мама. Как членам семьи Алехандро перед нами открыты любые двери. Его род имеет безупречную репутацию. Тебе нужно только держаться с достоинством, как ты всегда делаешь, и никто не посмеет косо взглянуть в твою сторону.

— А что надеть? — в голосе матери слышалась настоящая тревога. — Мое бордовое платье с кружевами слишком строго для весеннего приема? А может, зеленое будет уместнее?

— Бордовое в самый раз, — успокоила ее Элена. — С твоей фигурой и осанкой ты затмишь многих молодых дам.

Вероника невольно заметила, что Долорес явно прислушивается к разговору. Делая вид, что вытирает лицо Карлосу, она так напряженно подалась вперед, точно боялась пропустить хоть слово.

— Вы очень внимательно слушаете, Долорес, — сказала Вероника. — Интересуетесь светскими приемами?

Нянька вздрогнула, словно ее застали врасплох.

— Простите, сеньорита, — быстро ответила она, опуская глаза. — Я просто забочусь о малыше.

«Странная она какая-то», — подумала Вероника, но дальше расспрашивать не стала.

Ее внимание привлекла группа элегантных мужчин, прогуливающихся по центральной аллее. Один из них, молодой человек в сюртуке цвета топленого молока, заметил их компанию и расплылся в улыбке.

— Донья Элена! Какая чудесная встреча, — приближаясь, воскликнул он. — Дон Алехандро говорил, что ваши родственники гостят у вас, но не предупредил, что севильские сады украсятся присутствием столь очаровательной семьи.

— Дон Хоакин, — сдержанно улыбнулась Элена. — Позвольте представить вам мою мать, донью Консуэлу Дуарте, и мою сестру Веронику.

Молодой человек поклонился, но его взгляд едва скользнул по Веронике, тут же возвращаясь к Элене. Пока он представлял своих спутников, Вероника наблюдала знакомую картину — мужчины, как обычно, были зачарованы красотой ее сестры. Один перебивал другого, стараясь привлечь внимание Элены, сообщая новости и расточая комплименты.

Раньше в таких ситуациях Вероника чувствовала себя невидимкой, почти физически ощущая, как становится прозрачной в глазах окружающих. Но сегодня что-то изменилось. Внутри нее звучал тихий, но уверенный голос: «Зато Диего Торрес смотрел на меня».

Эта мысль наполнила ее странным спокойствием. Она вспомнила, как на арене матадор, овеянный любовью толпы, выбрал взглядом именно ее, скромную Веронику Дуарте, а не блистательную Элену. Это воспоминание согревало ее, как маленькое солнце, спрятанное в груди.

— Вероника, дорогая, — нарочито слащавый голос матери вернул ее в реальность. — Дон Хоакин интересуется, будем ли мы на приеме у маркиза де Вальдеса.

Вероника подняла глаза на молодого человека. Тонкие черты лица, безупречно выбритые щеки и холодный оценивающий взгляд напомнили ей фамильные портреты в доме Алехандро — такое же выражение превосходства и утонченной скуки.

— Непременно, — ответила она. — Я с нетерпением жду субботнего вечера.

И это была чистая правда, хотя причины ее предвкушения имели мало общего с теми, о которых могла подумать мать.

Солнце отразилось в водах фонтана, и Веронике на мгновение почудилось, что в сверкающих брызгах мелькнула фигура в золотом «костюме огней».

***

К тому времени, когда экипаж остановился у входа особняка, тени начали удлиняться, а воздух наполнился вечерней прохладой. Вероника заметила, что Алехандро и отец уже вернулись — конюх как раз уводил их лошадей в сторону конюшни.

В холле их встретил сам хозяин дома. Он нежно обнял Элену, галантно поцеловал руку донье Консуэле и Веронике и ласково потрепал по щеке маленького Карлоса, мирно дремавшего на руках Долорес.

Нянька унесла малыша наверх, а остальные прошли в гостиную. Дон Фернандо приветливо поднялся с кресла, держа в руке наполовину опустевший бокал.

— А, вот и вы! — с добродушной улыбкой воскликнул он.

— Как прошла прогулка, дорогие мои? — поинтересовался Алехандро, когда все разместились.

— Сады Алькасара восхитительны в это время года, — ответила Элена. — Представь, мы встретили дона Хоакина де Сантильяна и его друзей. Они тоже будут на приеме у маркиза.

Алехандро кивнул.

— Это будет один из самых блестящих приемов сезона. Маркиз пригласил весь цвет севильского общества.

— И не только, — с неодобрением вставила донья Консуэла. — Дон Хоакин обмолвился, что там будут присутствовать и некоторые... деятели искусств.

Вероника затаила дыхание, внимательно прислушиваясь к разговору. Сердце учащенно забилось, когда Алехандро ответил:

— Да, маркиз славится своей эклектичной компанией. На его приемах можно встретить и знатных грандов, и известных художников, и даже... — он бросил быстрый взгляд на Веронику, — знаменитых тореро.

— Тореро! — с неприкрытым возмущением воскликнула мать. — Что за странная мода пошла приглашать подобных людей в приличное общество!

— А что в этом дурного, дорогая? — неожиданно вмешался дон Фернандо, отрываясь от своего бокала. — Диего Торрес, например, проявил вчера настоящее мастерство. Я бы с удовольствием побеседовал с ним о его технике.

— Полагаю, вы сможете это сделать, — усмехнулся Алехандро. — Маркиз — большой поклонник корриды, а его племянник как раз покровительствует Торресу. Матадор наверняка будет среди гостей.

При упоминании Диего щеки Вероники залил румянец, и она поспешно опустила взгляд, опасаясь выдать волнение. К счастью донья Консуэла была всецело поглощена своим негодованием.

— Надеюсь, нам не придется поддерживать разговор с подобными людьми, — проворчала она.

— Ну почему же? — мягко возразил дон Фернандо. — Мне было бы интересно обсудить с сеньором Торресом некоторые вопросы, например, касательно разведения боевых быков…

— Фернандо! — возмутилась донья Консуэла. — В твоем возрасте пора оставить эти мальчишеские увлечения корридой! Мы здесь для того, чтобы найти подходящую партию для Вероники, а не для того, чтобы ты обсуждал быков с какими-то... артистами!

— Разумеется, никто не будет принуждать вас к общению, — дипломатично заметил Алехандро. — Маркиз тонко чувствует общество и никогда не допустит неловких ситуаций. Впрочем, — с улыбкой добавил он, — давайте думать о более приятных вещах. Мне известно, что среди гостей будет немало достойных молодых кабальеро.

Донья Консуэла тут же повернулась к Веронике.

— Это отличная возможность для тебя, дочь моя! — воодушевленно заметила она. — В субботу ты должна выглядеть сногсшибательно.

— Я помогу Веро подготовиться, — предложила Элена. — У меня есть несколько платьев, которые ей подойдут.

Мать энергично кивнула и начала расспрашивать Алехандро о потенциальных женихах:

— …граф де Агилар, говорите? Тот самый, чье поместье граничит с владениями герцога?.. Дон Леонардо Морено?.. А дон Хоакин, который сегодня был так учтив с нами в садах?.. Какая прекрасная партия!

Вероника слушала вполуха, представляя совсем другую встречу. Неужели она действительно снова увидит Диего Торреса? Эта мысль одновременно и пугала, и будоражила ее.

После ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Элена зашла к Веронике. Присев на край кровати, она заговорила наставительным тоном:

— Постарайся держаться естественно, но с достоинством. Не говори слишком много — легкая загадочность всегда привлекает мужчин. Если кто-то пригласит тебя на танец, соглашайся с улыбкой, но не выказывай чрезмерного восторга.

Вероника кивала, но ее мысли блуждали далеко. Элена вдруг замолчала и внимательно посмотрела на нее.

— Веро, я вижу, тебя что-то беспокоит. Это не связано со... вчерашней корридой?

Вероника вздрогнула, но постаралась сохранить невозмутимый вид.

— Что ты, вовсе нет. Просто немного волнуюсь перед таким важным приемом.

Элена изучала ее лицо еще несколько мгновений, словно пытаясь прочесть ее мысли, затем кивнула.

— Хорошо. Отдыхай. Завтра у нас много дел.

Когда дверь за Эленой закрылась, Вероника подошла к зеркалу. Она долго и пристально всматривалась в свое отражение, словно впервые видела себя. Глаза неопределенного зеленовато-серого цвета, блеклые брови, россыпь веснушек на носу и щеках — так непохоже на безупречную красоту Элены. И все же... что-то было в ее лице. Какой-то свет, пробивающийся изнутри, словно луч солнца сквозь облака. Свет, который она прежде не замечала.

— Добрый вечер, дон Леонардо, — произнесла она, обращаясь к своему отражению. — Да, я впервые на приеме у маркиза. Севилья прекрасна в это время года.

Она поморщилась — фразы звучали фальшиво, заученно. Затем попробовала представить, что перед ней стоит не безликий дон Леонардо, а Диего Торрес.

— Я видела вашу корриду, сеньор Торрес, — тихо сказала она, и ее голос изменился, стал глубже, искреннее. — Это было... великолепно.

Она умолкла, удивленная тем, как преобразилось ее лицо от одной лишь мысли о матадоре. Куда исчезла скованность, постоянное ощущение собственной неполноценности рядом с сестрой?

«Быть может, — подумала Вероника, забираясь в постель, — я всегда искала одобрения не тех людей. Возможно, мне нужно было увидеть себя в глазах кого-то совершенно другого?»

Свеча на прикроватном столике отбрасывала причудливые тени на потолок. Вероника смежила веки, и перед ней возникла картина предстоящего приема — зал, полный людей, музыка, отблески свечей... и где-то там, среди всех этих гостей — смуглое лицо матадора и его глаза, ищущие ее в толпе.

6. Отблески зеркал

Наступила суббота. В обычно спокойном и размеренном доме Алехандро царила суета. Слуги сновали по коридорам, горничные носились с платьями и флаконами духов, а донья Консуэла, как вездесущее божество, появлялась то тут, то там, отдавая распоряжения и проверяя каждую мелочь.

Вероника стояла у окна своей комнаты, наблюдая, как солнце клонится к горизонту, окрашивая севильские крыши в теплые золотистые тона. Ее пальцы нервно теребили пояс домашнего платья, а в груди клубился тревожный комок — смесь волнения, предвкушения и странной надежды.

«Сегодняшний вечер может изменить всю мою жизнь...» — думала она. В голове проносились имена потенциальных женихов, которыми мать прожужжала ей все уши. Вероника пыталась вспомнить, что именно рассказывала об этих мужчинах Элена.

Кажется, дон Хоакин увлекается живописью. Граф де Агилар — вдовец и раньше служил в кавалерии. А дон Леонардо... что-то связанное с торговлей восточными товарами?

Но как она ни старалась, перед мысленным взором настойчиво возникал совсем другой образ — смуглое лицо с резкими чертами и пронзительные темные глаза.

Стук в дверь вырвал ее из задумчивости.

— Входите, — отозвалась Вероника.

В комнату вплыла Элена, шелестя юбками и благоухая французскими духами. За ней следовала Мария, сгибаясь под тяжестью коробок и платьев.

— Решила помочь тебе с выбором наряда, — объявила Элена. — Что собираешься надеть?

Вероника кивнула на кресло, где лежало голубое платье с кружевной отделкой и белая мантилья.

Элена выразительно закатила глаза:

— Господи, Веро! Ты идешь на прием к маркизу, а не на воскресную службу в Монтельяно. Это платье вышло из моды лет десять назад. А мантилья? — она покачала головой. — Сейчас дамы носят шляпки с перьями или диадемы с драгоценными камнями. В этом наряде ты будешь выглядеть как деревенская родственница, которую привезли в столицу на смотрины.

— А я и есть деревенская родственница, которую привезли на смотрины, — съязвила Вероника. — И папа говорит, что мантилья мне к лицу.

— Папа! — Элена всплеснула руками. — Он до сих пор живет в прошлом веке. Поверь, ни одна дама из приличного общества не наденет мантилью на вечерний прием. Не обижайся, но в тебе и так слишком много провинциальности. Твоя задача — блистать, а не вызывать снисходительные улыбки.

Она подозвала Марию и начала перебирать принесенные наряды.

— Вот! — наконец сказала Элена, демонстрируя персиковое платье с открытыми плечами и множеством оборок. — Я надевала его всего раз, на день рождения герцогини. Цвет идеален — не слишком яркий, чтобы не подчеркивать твои веснушки, но достаточно модный.

Вероника неуверенно коснулась тонкого шелка, скользнула пальцами по искусной вышивке.

— Оно... слишком открытое. Мама не одобрит.

— Мама будет в восторге, если ты привлечешь внимание хотя бы одного достойного кабальеро, — отрезала сестра. — А теперь давай займемся твоими волосами.

Следующий час превратился для Вероники в настоящую пытку. Элена и Мария колдовали над ее прической, закручивая пряди в сложные локоны и закрепляя их шпильками, которые больно впивались в кожу.

— А теперь самое главное, — провозгласила сестра, отступая на шаг, чтобы полюбоваться результатом.

Она открыла шкатулку и выбрала жемчужное ожерелье с подвеской из розового топаза.

— Подарок Алехандро на нашу первую годовщину. Идеально подойдет к твоему платью.

Вероника отступила на шаг, покачав головой:

— Элена, нет... Это слишком дорогая вещь. Что если я его потеряю?

— Глупости. На что еще нужны сестры, если не для того, чтобы делиться украшениями? — Элена ловко застегнула ожерелье на шее Вероники, затем вставила ей в уши серьги из того же комплекта и надела на запястье браслет.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла донья Консуэла.

— Девочки! До отъезда меньше часа, а вы еще не готовы! — Она резко остановилась, увидев Веронику. — Святая Дева! Да ты почти хороша собой, когда приложишь хоть немного усилий!

Это был, вероятно, самый щедрый комплимент, который Вероника когда-либо слышала от матери.

— Платье, пожалуй, слишком смелое для незамужней девушки, — заметила донья Консуэла, но тут же добавила: — Впрочем, возможно, это и к лучшему. Ты должна привлечь внимание.

Она деловито поправила вырез, делая его чуть скромнее, затем отступила, оценивая результат.

— Запомни, Вероника, — произнесла она тоном, не допускающим возражений, — сегодня вечером ты должна быть мила со всеми достойными кавалерами. Особенно с доном Хоакином и графом де Агиларом. Они происходят из прекрасных семей и могут составить тебе превосходную партию.

— Да, мама, — ответила Вероника, не удержавшись от того, чтобы не закатить глаза.

Донья Консуэла с легким раздражением вздохнула:

— И ради всех святых, перестань строить такое лицо, когда с тобой разговаривают! Никто не любит грубиянок. Посмотри на Элену — всегда улыбчива и мила. Хоть немного бери пример с сестры!

Вероника молча кивнула, привычно пропуская упрек мимо ушей. Сколько она себя помнила, эти сравнения были такой же неизменной частью ее жизни, как восход солнца над Монтельяно.

Элена поймала ее взгляд в зеркале и едва заметно сочувственно улыбнулась. Вероника ответила ей полуулыбкой, затем сосредоточилась на своем отражении.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка — загадочная, изысканная, утонченная. Высокая прическа мерцала жемчужинами, несколько локонов, искусно выпущенных по бокам, мягко оттеняли лицо. Персиковое платье подчеркивало стройную фигуру, а жемчужное ожерелье с каплей розового топаза притягивало взгляд к изящной линии шеи и ключиц.

«Неужели это я?» — с изумлением подумала Вероника. Она привыкла видеть себя невзрачной тенью рядом с Эленой, но сейчас... Сейчас она выглядела почти красивой. Нет, не как сестра — по-другому. Была в ее облике какая-то недосказанность, которая интриговала.

— Вы правда думаете, что я... понравлюсь? — голос дрогнул на последнем слове, оставляя неназванным имя того, чье одобрение имело для нее значение.

Элена ободряюще сжала ее локоть:

— Любой достойный кабальеро будет тобой очарован.

— Ты выглядишь… неплохо, — произнесла донья Консуэла, поправляя на шее Вероники жемчужную нить. — Но помни о манерах. Девушку ценят не только за внешность, но и за умение держать себя в обществе.

В дверь деликатно постучали.

— Дамы, прошу прощения за беспокойство, — донесся голос Алехандро, — но карета ждет.

— Уже идем, дорогой! — отозвалась Элена.

Она аккуратно поправила локон у виска Вероники.

— Не забывай, чему я тебя учила: спина прямая, подбородок приподнят, взгляд открытый, но не дерзкий. Улыбайся чаще, но не всем подряд. И никогда не показывай, что тебе скучно, даже если хочется зевать.

Вероника глубоко вздохнула, собираясь с силами, и в последний раз взглянула в зеркало, все еще не привыкнув к этой новой, преображенной себе.

«Понравлюсь ли я Диего? — пронеслось у нее в голове. — Узнает ли он меня вообще?»

Она поспешно отогнала эту мысль, расправила плечи, как учила Элена, и последовала за матерью и сестрой.

***

Карета остановилась у величественных кованых ворот, над которыми гордо возвышался герб — серебряный лев на голубом фоне, выложенный мозаикой. Вдоль ярко освещенной подъездной аллеи уже выстроилась вереница экипажей — один роскошнее другого. Лакеи в парадных ливреях сновали между ними, помогая гостям сойти.

Когда карета, дождавшись своей очереди, наконец приблизилась к широким мраморным ступеням, Вероника невольно затаила дыхание. Особняк поражал: величественный фасад с колоннадой в античном стиле, три яруса высоких окон, залитых сиянием сотен свечей. Хотя Вероника никогда не бывала в Мадриде, она могла бы поспорить, что даже королевская резиденция вряд ли роскошнее этого дворца.

— Помни о манерах, — наклонилась к ней донья Консуэла. — Не заговаривай первой с незнакомцами. И держись ближе к Элене, она знает всех нужных людей.

Лакей в ливрее, расшитой серебряными львами, распахнул дверцу кареты. Все выбрались наружу, а Вероника замешкалась, нервно теребя ожерелье.

— Вероника! — раздался настойчивый голос матери. — Не заставляй всех ждать!

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить колотящееся сердце, она вложила дрожащие пальцы в протянутую руку лакея. Сойдя на землю, неловко покачнулась в непривычных шелковых туфельках с изящными каблучками — подарок Элены, который, по ее словам, «придаст твоей походке настоящий севильский шарм».

Вероника испугалась, что сейчас упадет перед всеми, но быстро выпрямилась, вспомнив наставления сестры.

Она окинула взглядом своих спутников. Дон Алехандро выглядел безупречно в черном сюртуке с атласными лацканами и серебристом жилете. Элена сияла в сиреневом платье с золотистым отливом, ее модный кринолин и обнаженные плечи, едва прикрытые прозрачной шалью, притягивали восхищенные взгляды гостей.

Мать застыла с прямой спиной в тяжелом бордовом платье с каскадами черных кружев. Отец рядом с ней неловко переминался с ноги на ногу. Его сюртук табачного цвета с широкими отворотами казался устаревшим лет на двадцать.

У основания лестницы их встретил высокий седеющий мужчина в элегантном вечернем костюме с темно-синей орденской лентой, пересекающей грудь. На его благородном лице с орлиным носом и проницательными глазами появилась теплая улыбка.

— Дон Алехандро! — радушно произнес он. — И несравненная донья Элена! Мой вечер озарен вашим присутствием.

— Сеньор маркиз, — Алехандро почтительно склонил голову, приложив руку к сердцу. — Мы глубоко признательны за ваше приглашение. Позвольте представить семью моей супруги: дон Фернандо, донья Консуэла и сеньорита Вероника Дуарте.

Маркиз поприветствовал родителей, после чего его внимательный взгляд остановился на Веронике.

— Какое очаровательное дитя, — произнес он, с безупречной галантностью поднося ее руку к губам. — Я вижу определенное сходство с вашей сестрой, хотя вы и различны, как день и ночь...

Вероника присела в глубоком реверансе, старательно вспоминая все наставления Элены. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук заглушает гомон толпы.

— Благодарю за теплый прием, ваша светлость, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Прошу вас, — маркиз сделал плавный жест, — наслаждайтесь вечером. Позже подадут ужин, а пока — музыка, танцы и приятные беседы к вашим услугам.

Семейство поднялось по широкой лестнице, обрамленной мраморными нимфами, держащими чаши живых цветов. За распахнутыми дверями открылся просторный вестибюль. Вышколенные слуги с подносами предлагали гостям бокалы с прохладительными напитками, пока другие принимали у входящих шляпы и трости.

Элена царственным жестом отказалась от лимонада. Вероника же, чувствуя, как от волнения пересохло во рту, с благодарностью приняла бокал и сделала несколько торопливых глотков.

— Матерь Божья! — выдохнул дон Фернандо, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть купол. — Вот это великолепие!

— Фернандо! — донья Консуэла одернула его за рукав. — Пожалуйста, не пялься так откровенно. Нас примут за деревенщину.

Вероника всецело разделяла восхищение отца. Особняк маркиза превосходил все, что она когда-либо видела, включая даже дом Алехандро. Фрески на сводчатом потолке изображали пирующих олимпийцев, бронзовые статуи застыли в нишах среди колонн. Стены украшали старинные гобелены, а зеркала в позолоченных рамах создавали иллюзию бесконечного пространства.

— Следуйте за мной, — Алехандро повел их к бальному залу, откуда доносились звуки скрипки и приглушенный гул голосов.

У высоких дверей застыл мажордом в строгом черном костюме. На его горделиво выпяченной груди поблескивала массивная серебряная цепочка с гербом дома де Вальдес.

— Дон Алехандро Родригес де Сильва-и-Мендоса и донья Элена Дуарте де Родригес де Сильва-и-Мендоса! — возгласил он звучным голосом, который, казалось, заполонил все пространство.

Десятки лиц обернулись в их сторону, и Вероника заметила множество теплых улыбок и приветственных жестов. Элена словно расцвела под этими взглядами — ее рука уверенно лежала на локте мужа, голова была грациозно приподнята, а в каждом движении читалось благородство, как будто она с рождения принадлежала к высшему обществу Севильи.

— Дон Фернандо Дуарте, донья Консуэла Дуарте и сеньорита Вероника Дуарте из Монтельяно! — огласил мажордом.

На этот раз Вероника ощутила совершенно иную реакцию — снисходительные взгляды, едва уловимые ухмылки, приглушенный шепот за веерами. Слово «Монтельяно» повисло в воздухе как нечто почти неприличное в этих стенах.

Вероника почувствовала, как к щекам приливает горячая волна. Совсем недавно она гордилась своим преображением, но сейчас эти чужие взгляды словно срывали с нее роскошное платье, оставляя в провинциальной простоте. Следуя совету Элены, она расправила плечи и подняла подбородок, но мысленно уже была далеко — в тихом саду отцовского дома, где сейчас, должно быть, цветут жасмины и воздух наполнен их сладким ароматом, а не тяжелыми духами и фальшивыми улыбками.

Бальный зал казался бескрайним морем света и роскоши. Стены украшали фрески с мифологическими сюжетами и зеркала в позолоченных рамах. С потолка свисали массивные хрустальные люстры, в гранях которых дробился и отражался свет сотен свечей. В дальнем конце зала расположился оркестр, наполняющий воздух мелодичными звуками венского вальса.

Элена тут же оказалась в окружении поклонников и друзей. Даже под руку с мужем она оставалась центром притяжения — ее смех звенел как серебряный колокольчик, а рука с веером порхала в воздухе, описывая изящные фигуры. В каждом ее жесте сквозила та непринужденная уверенность, о которой Вероника могла лишь только мечтать.

— Пойдем, Веро, — выпустив локоть мужа, Элена взяла за руку ее. — Хочу тебя кое-кому представить.

Следуя за сестрой, Вероника почти физически ощущала устремленные на нее взгляды. Дамы придирчиво оценивали ее платье, прическу, манеру держаться, безжалостно выискивая малейшие недостатки.

Однако мужчины, обычно пропускавшие ее без особого интереса, теперь задерживали взгляды на ее преображенной фигуре. Вероника с удивлением замечала, как кабальеро прерывали разговоры, наблюдая, как она идет, а двое молодых офицеров даже обменялись одобрительными взглядами. Старания Элены не прошли даром — изысканная прическа и открытые плечи произвели именно тот эффект, на который рассчитывала сестра.

— Улыбайся, — шепнула Элена. — Выглядишь, как будто тебя ведут не на встречу с приятными молодыми людьми, а на допрос инквизиции.

Вероника растянула губы в подобии непринужденной улыбки, но чувствовала, что самая захудалая актриса умерла бы от стыда за столь неубедительное исполнение. Двигаясь среди гостей, она невольно искала глазами Диего, но его нигде не было видно. Возможно, он еще не прибыл — или отказался от приглашения?

— А вот и наша цель. — Сестра чуть заметно кивнула в сторону молодых людей, стоявших у высокого окна. — В синем сюртуке — Дон Хоакин; тот, что с бородкой — граф де Агилар; а румяный толстячок — дон Леонардо. Все холостые, все из старинных родов с безупречной репутацией. Именно о таких женихах мечтает наша мать.

Они приблизились, и мужчины взглянули на них, прерывая беседу.

— Кабальеро, — Элена обратилась к ним с теплотой старой знакомой, — позвольте представить вам сокровище нашей семьи — мою сестру, сеньориту Веронику Дуарте, которая недавно почтила Севилью своим присутствием.

Получив три галантных поцелуя руки, она повернулась к Веронике.

— Дорогая, ты уже мельком встречалась с доном Хоакином де Сантильяной в Садах Алькасара.

Дон Хоакин поднес руку Вероники к губам. Когда он выпрямился, его глаза неспешно скользнули по ее фигуре, задержавшись на мгновение дольше, чем требовал этикет — единственный признак того, что безупречно воспитанный аристократ нашел зрелище приятным.

— Рад снова видеть вас, сеньорита Дуарте, — улыбнулся он. — С нашей мимолетной встречи в Садах Алькасара я не переставал думать о вашей... необычной красоте. Только сейчас, в этом свете, я вижу, какое сокровище скрывали тени деревьев.

Вероника почувствовала, как к щекам приливает кровь. Комплимент прозвучал двусмысленно — то ли восхищение, то ли завуалированная насмешка.

— Вы слишком великодушны, дон Хоакин, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

— А это, — продолжила Элена, — граф Рафаэль де Агилар...

Элегантный мужчина с тщательно подстриженной бородкой, в которой уже пробивалась седина, склонился над ее рукой. Его движения и осанка выдавали военную выправку.

— И дон Леонардо Морено, владелец торгового дома, импортирующего восточные деликатесы.

Последний был заметно моложе, с круглым добродушным лицом и открытой улыбкой.

— Сеньорита, какая радость познакомиться с сестрой доньи Элены! — воскликнул он, и его искренний энтузиазм вызвал у Вероники невольную симпатию.

— Я тоже очень рада знакомству, — ответила она.

— Говорят, вы проявляете интерес к корриде, сеньорита? — с легкой улыбкой спросил граф де Агилар. — Редкое увлечение для юной дамы из благородной семьи.

Вероника покраснела. Неужели история с брошенным кольцом уже стала достоянием всего севильского общества? Она лихорадочно думала, что ответить, но к счастью, в этот момент словно из-под земли возникла донья Консуэла, затянутая в корсет до такой степени, что казалось чудом, как она еще может дышать.

Элена представила ей кавалеров, и на лице матери отразилось неприкрытое удовлетворение охотника, загнавшего дичь.

— Что ж, думаю, я могу с чистой совестью доверить Веронику вашему изысканному обществу, кабальеро, — промолвила Элена.

Она послала Веронике улыбку, в которой читалось: «Держись, ты справишься», и удалилась, оставив ее в компании бдительной матери и трех потенциальных женихов.

Беседа потекла по привычному светскому руслу. Молодые люди расспрашивали Веронику о ее впечатлениях от Севильи, о том, как долго она планирует гостить у сестры, интересовались, играет ли она на фортепиано, знает ли французский. Вопросы были вежливыми, но безличными — такие же вопросы они могли задать любой девушке из хорошей семьи.

Донья Консуэла не отходила ни на шаг, словно цербер, бдительно следя за разговором. Всякий раз, когда Вероника начинала говорить слишком оживленно или упоминала что-то, по мнению матери неподобающее, та ловко перехватывала нить беседы, направляя ее в нужное русло.

— Кстати, вы уже видели донью Мерседес? — осведомился дон Леонардо. — Говорят, ее платье из Парижа стоило столько, что можно было бы купить небольшое поместье.

— А кто такая донья Мерседес? — полюбопытствовала Вероника.

— Мерседес де Монтеверде-и-Солис. Племянница маркиза, — пояснил граф.

— И первая красавица Севильи, — вставил дон Хоакин, — …по крайней мере, была до появления здесь вашей сестры.

— А еще она... — с энтузиазмом начал дон Леонардо, но наткнулся на предостерегающий взгляд графа и замолчал.

— А еще?.. — спросила донья Консуэла, переводя пытливый взор с одного мужчины на другого.

— Ничего, что стоило бы вашего внимания, сеньора, — торопливо заверил граф. Он замолчал и слегка наклонил голову, глядя поверх плеча Вероники. — А вот и сама донья Мерседес, кстати говоря.

Обернувшись ко входу, Вероника увидела стройную женщину с безупречной осанкой. Ее золотисто-русые волосы, уложенные в сложную прическу, сияли в свете свечей. Роскошное платье цвета спелой вишни, расшитое черным бисером и кружевами, подчеркивало изящную фигуру.

Даже на таком расстоянии было видно, что незнакомка обладает той совершенной красотой, которая заставляет окружающих замирать.

Рядом с ней стоял блондин лет тридцати, одетый вызывающе экстравагантно: бирюзовый фрак с золотой отделкой, жилет цвета шампанского и шейный платок неприлично яркого лилового оттенка, скрепленный огромной бриллиантовой булавкой.

Изящно поигрывая лорнетом на длинной цепочке, он лениво скользил взглядом по присутствующим, и во всем его облике читалась такая неприкрытая скука, словно он делал одолжение самому маркизу своим присутствием на этом приеме.

— Ее брат, дон Антонио де Монтеверде-и-Солис, — негромко пояснил граф. — Большой ценитель корриды и щедрый покровитель многих тореро.

— Весьма... необычный выбор туалета, — донья Консуэла неодобрительно приподняла бровь.

— Антонио недавно вернулся из Парижа. Там сейчас в моде такие цвета. Французы, знаете ли, обожают эксперименты.

Губы матери сжались в тонкую линию.

— Как занимательно... Что ж, у каждого свои... предпочтения.

В этот миг Мерседес, будто уловив их интерес, повернула голову и встретилась взглядом с Вероникой. Она что-то шепнула Антонио и в его сопровождении грациозно двинулась к ним.

— Дон Хоакин, дон Леонардо, граф де Агилар, — поприветствовала она мужчин мелодичным голосом, в котором звучали хрустальные нотки.

После того, как кавалеры облобызали ей ручку, она посмотрела на Веронику и донью Консуэлу:

— Позвольте угадать — вы, должно быть, мать и сестра доньи Элены?

— Разрешите представить донью Консуэлу Дуарте и сеньориту Веронику Дуарте, — с почтительностью произнес граф.

— Очень приятно, — сказала Мерседес с вежливой улыбкой, которая не затронула глаз. — Добро пожаловать в Севилью. Надеюсь, наш город оправдает ваши ожидания.

— Он уже превзошел их, — ответила донья Консуэла. — Мы очарованы красотой Севильи и радушием ее обитателей.

— Я слышал, вы посещали корриду в прошлое воскресенье, — внезапно обратился к Веронике Антонио. — Что вы думаете о выступлении Диего Торреса? Не правда ли, он был выше всяких похвал?

Услышав имя Диего, Вероника ощутила, как краска приливает к щекам.

— Это было... впечатляюще, — ответила она, стараясь не выдать волнения.

— Совершенно с вами согласен, — оживился Антонио. — Торрес — настоящий гений арены. В нем есть та особая грация, то величие духа, которое превращает корриду в подлинную поэзию. — Он сделал выразительный жест, словно имитируя движение плаща перед быком. — Многие называют корриду варварством, но в его исполнении это чистейшее воплощение испанской души — трагичной и прекрасной одновременно.

— Кстати говоря, — вмешался дон Леонардо, — я слышал, что маркиз пригласил Торреса на сегодняшний прием. Неужели это правда?

Антонио кивнул, и его светлые волосы на мгновение поймали отблеск свечей.

— Совершенно верно. Мой дядя считает, что настоящие таланты заслуживают признания независимо от их происхождения. Торрес должен прибыть с минуты на минуту. Я сам настоял на его приглашении.

Вероника ощутила, как внутри все сжимается, словно перед прыжком в бездну. Диего скоро прибудет? Она встретится с ним лицом к лицу, возможно, даже обменяется несколькими фразами? В горле пересохло, а пальцы до хруста стиснули веер.

— Матадор на светском приеме? Какая... оригинальная идея, — проворчала мать.

— Севилья не стоит на месте, донья Консуэла, — мягко заметил граф де Агилар. — В наши дни исключительный талант часто становится пропуском в любое общество.

— А Торрес обладает талантом в избытке, — с энтузиазмом подхватил Антонио, и его глаза заблестели почти фанатичным огнем. — Его последнее выступление было поистине...

Но Вероника уже не улавливала смысл разговора. Сердце билось так сильно, что казалось, будто его стук слышат все вокруг. В любой момент здесь может появиться Диего. Что она скажет ему, если представится такая возможность? Как он отреагирует, увидев ее? Вспомнит ли о кольце, которое она так безрассудно бросила к его ногам?

Голоса ее спутников вдруг утихли, а по залу пронесся едва уловимый шепоток. Вероника инстинктивно выпрямилась и медленно, словно во сне, повернулась ко входу.

На пороге бального зала стоял Диего Торрес.

7. Фиалки и бирюза

— Диего Торрес, маэстро корриды! — объявил мажордом.

Разговоры стихли, и все взгляды устремились к матадору. Черная куртка-болеро с серебряным орнаментом выгодно оттеняла его широкие плечи. Красный кушак перехватывал узкую талию, брюки с серебряными лампасами плотно облегали стройные бедра. Белоснежная рубашка контрастировала со смуглой кожей и темными вьющимися волосами, с элегантной небрежностью зачесанными назад. Довершали образ бархатный жилет и алый шейный платок.

В отличие от чопорных фраков аристократов, этот наряд с элементами народного костюма подчеркивал не желание вписаться в общество, а гордость своим происхождением и ремеслом.

Маркиз де Вальдес немедленно направился к гостю.

— Сеньор Торрес! Наконец-то вы почтили нас своим присутствием. Добро пожаловать!

Диего с достоинством поклонился.

— Благодарю за приглашение, сеньор маркиз. Для меня большая честь присутствовать на вашем приеме.

Его голос звучал уверенно и глубоко — привыкший отдавать команды на арене, он говорил так, что слышали все вокруг. Несколько дам переглянулись, скрывая за веерами улыбки.

Дон Антонио тоже устремился к матадору, и до Вероники донеслось томное:

— Маэстро Торрес! Какой триумф на арене! Этот пасо натураль, когда бык едва не задел вас… Потрясающе!..

Маркиз представил Диего еще нескольким гостям, и вскоре вокруг матадора образовалась небольшая группа любопытствующих. Вероника наблюдала, как он отвечал на их вопросы, вежливо, но не заискивая.

— Удивительно, как он держится, — пробормотал дон Хоакин. — Никакого подобострастия.

— Это особенность матадоров, — отозвался граф де Агилар. — Они каждый день смотрят смерти в глаза. После такого трудно робеть перед титулами и богатством.

Донья Консуэла фыркнула:

— И все же есть огромная разница между храбростью на арене и благородным происхождением. Надеюсь, он не вздумает танцевать с дамами! Касаться их платьев своими руками после этих грязных животных!

Вероника прикусила губу, сдерживая возражение. Диего выглядел безупречно, а его руки в белых перчатках казались не менее ухоженными, чем у любого из присутствующих аристократов.

Тем временем он продвигался по залу, принимая поздравления и отвечая на вопросы гостей. Некоторые дамы смотрели на него с восхищением, другие демонстративно отворачивались, словно его присутствие их оскорбляло. Мужчины вели себя сдержаннее — одни пожимали руку с искренним уважением, другие лишь холодно кивали, сохраняя дистанцию.

— Я слышал, он сын погонщика быков, — шепнул дон Леонардо. — Удивительное восхождение. Говорят, зарабатывает больше иных грандов.

— И тратит так же быстро, — добавил граф де Агилар. — Ходят слухи о крупных долгах и ростовщиках.

— Вы хорошо осведомлены о его делах, — заметила Вероника, не в силах сдержать любопытство.

— У тореро нет секретов в Севилье, — улыбнулся граф. — Их жизнь — открытая книга для всех, от прачек до герцогинь.

Поймав недовольный взгляд матери, Вероника не стала развивать эту тему, но ее глаза снова и снова возвращались к Диего, который теперь беседовал с Антонио и Мерседес.

Матадор был выше большинства присутствующих мужчин, а его смуглая кожа, опаленная андалузским солнцем, казалась заметно темнее, чем у бледнолицых севильских аристократов. Каждое движение, от небрежного жеста рукой до плавного поворота головы, выдавало первобытную силу, лишь слегка замаскированную светскими манерами.

— Торрес действительно хорош собой, — заметил граф, перехватив взгляд Вероники. — Для человека его происхождения, разумеется.

Донья Консуэла мгновенно подобралась:

— Граф! Не думаю, что это подходящая тема для беседы с незамужней девушкой.

Де Агилар учтиво поклонился:

— Прошу прощения, сеньора. Вы совершенно правы.

Вероника почувствовала, как горячая волна смущения заливает лицо. Неужели ее интерес к Диего настолько очевиден? Она потупилась и, схватив с подноса проходящего мимо слуги бокал, судорожно глотнула лимонад.

Когда она осмелилась снова поднять глаза, то с удивлением обнаружила, что Диего смотрит прямо на нее. Сердце учащенно забилось. Неужели среди множества аристократов, среди всех красавиц Севильи, он каким-то образом снова ее нашел?

Она тут же упрекнула себя за нелепые фантазии. С чего она взяла, что знаменитый матадор узнает девушку, которую видел лишь издалека? Тогда на ней было другое платье и мантилья, скрывавшая половину лица. Поняв всю абсурдность своих надежд, Вероника раскрыла веер и принялась обмахиваться, пытаясь охладить пылающие щеки.

Но к ее удивлению, на лице Диего мелькнуло явное узнавание. Легкая улыбка тронула его губы, и он чуть заметно кивнул ей, не прерывая разговора с Мерседес. Сердце подпрыгнуло и заколотилось с такой силой, что Веронике показалось, будто оно сейчас выскочит из груди. Он узнал ее! Среди всех этих людей, в этом чуждом ему мире, он все-таки ее разглядел!

Все вокруг как будто исчезло — музыка, разговоры, люди — и остались только они вдвоем, связанные невидимой нитью через весь бальный зал.

В этот миг Вероника поняла, что ступила на опасную тропу, с которой, вероятно, уже не свернуть. Внезапно ей стало трудно дышать. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли темные круги. Затянутый корсет, жар сотен свечей, спертый воздух переполненного зала — все это вместе с трепетом от присутствия Диего накрыло удушающей волной.

— Я ненадолго выйду, — шепнула она матери. — Мне нужен свежий воздух.

Та бросила на нее раздраженный взгляд:

— Вероника, сейчас не время для твоих причуд. Маркиз вот-вот объявит танцы, тебе нужно быть здесь.

— Всего на минуту, мама. У меня... немного закружилась голова.

Донья Консуэла неохотно кивнула:

— Хорошо. Но не задерживайся. И не вздумай бродить по саду — только на ближайшую террасу, не дальше.

Вероника поспешила прочь, чувствуя между лопатками недовольный взгляд матери. Лавируя среди гостей, она добралась до высоких стеклянных дверей и выскользнула на просторную террасу.

Ночной воздух повеял в лицо восхитительной свежестью, напоенной ароматом цветов. После душного зала каждый вдох казался благословением. Вероника подошла к балюстраде и оперлась на прохладный мрамор, вглядываясь в сад, где в лунном свете серебрились кипарисы и мелодично журчал фонтан.

Музыка и голоса доносились приглушенно, словно из другого мира. Вероника закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Что с ней творится? Никогда прежде она не испытывала ничего подобного. Один взгляд матадора — и земля уходит из-под ног, заставляя забыть о правилах приличия, о материнских поучениях, о своем месте в обществе. Чистое безумие!

— Прекрасная ночь, не правда ли, сеньорита Дуарте?

Вероника вздрогнула всем телом и резко обернулась. В нескольких шагах от нее стоял Диего Торрес.

Серебряное шитье его костюма мерцало в свете, льющемся из окон дворца. Его глаза, казавшиеся еще темнее в ночной тени, словно прожигали насквозь.

— Сеньор Торрес, — выдохнула Вероника, обнаружив, что ее голос дрожит. — Я... я не заметила вас.

— Я не хотел вас напугать. Просто искал уединения. Как и вы, полагаю. — Он улыбнулся, и от этой улыбки что-то перевернулось у Вероники внутри. — Эти светские сборища бывают утомительными, особенно для тех, кто к ним не привык.

— Да, они... довольно утомительны. — Она запнулась, лихорадочно подбирая слова. — Позвольте поздравить вас с триумфом на арене. Это было... восхитительно.

Диего склонил голову в знак благодарности, и золотистый свет из окна скользнул по его черным кудрям.

— Спасибо, сеньорита. И позвольте выразить мою признательность за ваш искренний жест. Такие моменты помогают помнить, ради чего я рискую жизнью.

Он неспешно стянул белую перчатку и достал из жилетного кармана маленький блестящий предмет. Вероника узнала свое кольцо с бирюзой, и ее сердце замерло.

— Я был по-настоящему тронут таким знаком поддержки, — продолжил Диего, бережно сжимая кольцо между смуглыми пальцами. Он чуть повернул его, позволяя свету коснуться надписи на внутренней стороне. — «Веро от папы». Подарок вашего отца, не так ли?

Вероника удивленно взглянула на кольцо. Она так давно носила его, что совсем забыла о гравировке.

— Да, это от папы, — тихо ответила она. — Он подарил мне его на шестнадцатилетие.

Диего посмотрел на нее с мягким удивлением.

— И вы бросили столь ценную вещь незнакомому тореро? — в его голосе не было осуждения, лишь неподдельный интерес.

— Это был импульсивный поступок, — опустив глаза, призналась она. — Сама не понимаю, что на меня нашло.

— Иногда импульсивные поступки бывают самыми искренними, сеньорита, — произнес Диего с неожиданной теплотой. — Я заметил вас еще до того, как вы бросили кольцо. Вы смотрели на арену с таким... пониманием. Не как те дамы, которые либо отворачиваются в притворном ужасе, либо жаждут крови и зрелищ. Вы видели самую суть корриды.

Вероника удивленно подняла глаза, встречаясь с его обжигающим взглядом.

— Вы действительно заметили меня? Среди тысяч зрителей?

Диего улыбнулся, и эта улыбка показалась ей одновременно обаятельной и хищной.

— Я всегда замечаю, когда на меня смотрят по-особенному, сеньорита, — его глаза не отпускали ее. — А ваш взгляд был... особенным.

Он подал ей кольцо на раскрытой ладони.

— Я должен вернуть его вам. Оно, несомненно, дорого вашему сердцу.

Вероника нерешительно протянула руку. Когда она коснулась его ладони, по всему телу пробежала дрожь.

— Благодарю вас, — прошептала она, надевая кольцо. — Мне не следовало...

— Прошу, не извиняйтесь, — мягко остановил ее Диего. — Подобные моменты — это то, ради чего я выхожу на арену. — Он помолчал, внимательно глядя на нее. — Вы совершенно не похожи на свою сестру.

Вероника вздрогнула от неожиданности:

— Вы знаете мою сестру?

— Кто же в Севилье не знает донью Элену де Родригес де Сильва-и-Мендоса? Я посвятил ей быка. — Он помедлил, и в его глазах мелькнул озорной блеск. — Но теперь понимаю, что, возможно, мне следовало выбрать другую сестру. Ту, которая действительно понимает душу корриды.

Вероника не знала, как реагировать на эти слова. Восторг и смятение одновременно охватили ее, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Сеньор Торрес... — начала она, но голос предательски дрогнул.

— Диего, — мягко поправил он. — Для вас я просто Диего.

— Это... едва ли уместно, сеньор Торрес, — ответила Вероника, цепляясь за остатки благоразумия, хотя все ее существо стремилось отринуть их.

Его глаза потемнели, но улыбка не исчезла:

— Сеньорита Дуарте, весь этот вечер — сплошная неуместность. Матадор на приеме у маркиза, незамужняя девушка на террасе наедине с мужчиной... — Он на мгновение замолчал. — И все же мы здесь, разговариваем под звездами, и это кажется самой естественной вещью на свете.

У Вероники закружилась голова. Его голос, его близость, его слова — все это было слишком волнующим, слишком опасным. Она чувствовала себя как кролик перед удавом — понимая угрозу, но не в силах убежать.

— Вам не следует так говорить со мной, — сказала она, пытаясь придать голосу твердости, но он сорвался на фальцет.

— Я говорю лишь то, что чувствую, — ответил Диего с обезоруживающей прямотой. — На арене нельзя лгать быку — он чует неуверенность и фальшь. В жизни я стараюсь придерживаться тех же правил.

Он сделал шаг вперед, и теперь они стояли так близко, что Вероника могла уловить его аромат — тонкую смесь сандала, дубленой кожи и чего-то еще, терпкого и мужественного, совершенно не похожего на приторные одеколоны севильских щеголей.

— Позвольте спросить, сеньорита Вероника, — продолжил он, и его низкий голос приобрел бархатные оттенки, от которых что-то сжалось внутри. — В жизни вы столь же отважны, как в тот момент на арене? Или брошенное кольцо было вашим единственным безрассудным поступком?

Вероника понимала, что должна немедленно уйти. Каждый секунда наедине с этим мужчиной бросала вопиющий вызов благопристойности. Но какая-то сила, словно невидимая цепь, приковывала ее к месту — она не могла сделать ни шага прочь.

— Я... я обычно не совершаю безрассудных поступков, — наконец выдавила она, чувствуя, как пересохло во рту.

— Жаль, — с легкой улыбкой сказал Диего. — В этом мире слишком много правил и удручающе мало безрассудства.

Он взял ее руку — так неожиданно и естественно, что она не успела отстраниться, — и поднес к губам. Веронику словно пронзило молнией. Этот жест, внешне соответствующий этикету, не имел ничего общего с церемонными прикосновениями дона Хоакина или графа де Агилара. В нем таилась какая-то первобытная страсть, обещание чего-то запретного.

— Быть может, мы еще увидимся, сеньорита Дуарте, — сказал Диего, медленно отпуская ее руку. — Севилья — удивительный город, полный возможностей и неожиданных встреч.

Вероника наконец обрела дар речи:

— Мне... мне нужно вернуться. Матушка будет меня искать.

— Разумеется, — кивнул он. — Не смею вас задерживать. Только помните — кольцо останется с вами, но частичку вашей смелости я сохраню как самый ценный трофей.

Вероника поспешно сделала реверанс и почти бегом устремилась к дверям бального зала. Ее щеки пылали, сердце колотилось с бешеной частотой, а в голове царил полный хаос. Господи, что она натворила? О чем только думала? И почему, почему этот странный разговор взволновал ее сильнее, чем все предыдущие события ее жизни, вместе взятые?

***

После ухода Вероники Диего остался на террасе, задумчиво глядя на место, где она только что стояла. В ее наивности было что-то подкупающее — так непохоже на женщин, с которыми ему обычно приходилось иметь дело. Губы тронула легкая улыбка, когда он вспомнил ее смущение и неловкие попытки сохранить видимость приличий.

Внезапно его ноздрей коснулся тонкий аромат фиалковых духов, а за спиной послышался шорох шелка. Диего напрягся. Даже не оборачиваясь, он уже знал, кто нарушил его уединение.

— Интересный выбор собеседницы, Диего, — холодный голос доньи Мерседес прозвучал совсем рядом.

Он медленно повернулся. В полумраке ее зеленые глаза светились почти прозрачным, кошачьим блеском. Она стояла, с безупречно прямой спиной, даже не пытаясь скрыть недовольство, написанное на точеном лице.

— Донья Мерседес, — Диего отвесил легкий поклон. — Тоже решили насладиться вечерней прохладой?

— Оставь эти светские любезности, — отрезала она. — Я все видела.

— Видели… что именно? — он изобразил искреннее недоумение. — Я всего лишь вернул девушке ее вещь.

Мерседес приблизилась, шорох ее кроваво-красного платья напоминал звук, с которым бык перед атакой взрывает копытом песок.

— Не играй со мной, тореро, — процедила она. — У нас договор. Твоя цель — Элена, а не ее простушка-сестра. Или ты забыл наше соглашение? И сумму, которую я готова заплатить?

Диего с внешней невозмутимостью выдержал ее взгляд.

— Я помню каждое слово, донья Мерседес. И каждый реал из обещанного вознаграждения.

— Тогда что это было? — она кивнула в сторону, куда ушла Вероника. Ее золотистые локоны качнулись, отражая свет из окон дворца.

Диего оглянулся, убедился, что они одни и, понизив голос, сказал:

— Часть моего плана. Который, замечу, имеет больше шансов на успех, чем ваше первоначальное предложение.

Мерседес прищурилась.

— Объяснись.

Диего облокотился на балюстраду с показной небрежностью, хотя все его тело было напряжено, как перед выходом на арену.

— Донья Элена — признанная красавица. Она счастлива в браке с доном Алехандро.

Мерседес холодно кивнула, не пытаясь отрицать очевидного.

— И что с того?

— А то, что любая попытка завоевать Элену в лоб обречена на провал. — Диего с нарочитым вздохом покачал головой. — Я знаю женщин, донья Мерседес. Особенно таких гордых красавиц, как Элена. Когда мужчина открыто добивается подобной женщины, она остается равнодушной, принимая его внимание как должное. Но стоит ему переключить интерес на другую, менее яркую соперницу рядом с ней...

Он сделал паузу. Мерседес приподняла тонкую бровь.

— Продолжай.

— Уязвленное самолюбие заставляет красавицу обратить внимание на ускользающего поклонника, — с усмешкой закончил Диего. — Ей вдруг становится жизненно необходимо вернуть его на свою... орбиту. Женское тщеславие порой сильнее мужского.

— И ты собираешься применить эту уловку к сестрам Дуарте? — Мерседес щелкнула веером. — Использовать невзрачную младшую сестру, чтобы добраться до старшей?

Диего с показной небрежностью пожал плечами.

— Именно так. Элена должна увидеть во мне угрозу для сестры, а не для своего брака. Это разбудит ее любопытство, затем — интерес, и в конце концов...

—…ты окажешься в ее постели, — закончила Мерседес с ледяным блеском в глазах. — Весьма хитроумно. Ты пройдоха и интриган, Диего Торрес. — Ее взгляд скользнул по его фигуре с тенью затаенной тоски. — Помнится, эти качества когда-то меня... привлекали.

Диего напрягся всем телом, будто готовясь к удару быка, но внешне оставался спокоен.

— Это было давно, донья Мерседес.

— Не так уж и давно. — Она шагнула ближе, обволакивая его ароматом фиалок. — И я не уверена, что твоя новая стратегия не продиктована личным интересом к этой провинциалке. Ты казался слишком увлеченным для человека, который просто играет роль.

Диего выпрямился, натянув на лицо непроницаемую маску.

— Вы платите за результат. Разве не в этом суть нашего соглашения? Чтобы я завоевал Элену, а не потерпел неудачу, пытаясь. Я тореро, донья Мерседес. Я знаю, что быка не возьмешь силой — только хитростью и мастерством. Если же вы сомневаетесь в моих намерениях...

— Я сомневаюсь в твоей преданности нашему делу, — оборвала его Мерседес. — Но пока даю шанс доказать, что ты человек, готовый на все ради... достойной награды.

Последнюю фразу она произнесла с особым оттенком, и между ними повисло напряжение, наполненное невысказанными словами и воспоминаниями о ночах, которые Диего предпочел бы забыть.

— Не беспокойтесь, — сухо ответил он. — Моя мотивация неизменна. Я соблазню Элену и расплачусь с ростовщиком. А вы получите свою долгожданную месть.

Мерседес окинула его оценивающим взглядом, от которого по спине пробежал холодок.

— Надеюсь на это, Диего. — Она повернулась уходить, но оглянулась на полпути. — И помни: если предашь меня, твой долг Эспинозе покажется мелочью по сравнению с тем, что тебя ждет.

С этими словами она растворилась в сиянии бального зала, оставив Диего одного.

Он стукнул кулаком по мраморной колонне и тут же поморщился от боли. Проклятье! Чертова гадюка в шелках!

Они познакомились два года назад. Ее брат Антонио — страстный поклонник корриды, ввел подающего надежды матадора в высшее общество Севильи. Тогда Диего был ослеплен блеском аристократического мира и упивался его атмосферой, чувствуя себя победителем, сумевшим прорваться туда, куда простым смертным путь заказан.

С Мерседес их сблизила мимолетная встреча на приеме у Антонио, через пару лет после ее болезненного разрыва с Алехандро. Между родом де Монтеверде и семейством Родригес де Сильва издавна существовала негласная договоренность о союзе их детей — обычная практика среди старинных севильских родов.

Мерседес готовили к роли жены Алехандро с ранних лет: учили тонкостям этикета, прививали вкус к искусству, воспитывали как будущую хозяйку родового имения. Их помолвка считалась делом решенным, хоть и не была объявлена официально.

Но судьба распорядилась иначе. Во время поездки в провинцию Алехандро попал под ливень неподалеку от Монтельяно и нашел убежище в усадьбе местного землевладельца, где встретил Элену Дуарте. Через месяц он объявил о помолвке, а спустя полгода сыграли свадьбу. Мерседес осталась с уязвленной гордостью и осколками несбывшихся надежд, хотя безукоризненно держала лицо.

Когда между ними завязался роман, Мерседес еще не оправилась от удара, виртуозно маскируя боль под маской безупречной светской дамы. Ее увлечение Диего, как он теперь понимал, было попыткой отвлечься, возможно, даже отомстить всему мужскому роду за унижение.

Их связь продлилась от силы месяца три. Мерседес всегда держалась свысока, обращалась с ним как с игрушкой — смесь покровительства и едва скрываемого презрения. Для Диего же это был азарт, желание покорить недоступную аристократку, сломить ее надменность.

Вскоре он ей наскучил, и она охладела к нему также внезапно, как и увлеклась. Диего был отброшен обратно к своему миру корриды, к таверне «Эль Ринконсильо», к поклонницам из простолюдинок... до недавнего времени, когда Мерседес вдруг снова появилась в его жизни — с предложением, от которого он не смог отказаться…

Диего вздохнул и стиснул балюстраду до боли в костяшках. В памяти возникло колечко с бирюзой, которое он вернул Веронике, и трепетная робость в ее серых глазах. Вопреки тому, что он сказал Мерседес, ему действительно понравилась младшая сестра — ее прямодушие, ее смелость, скрытая под маской застенчивости, даже те милые веснушки, которые она тщетно пыталась запудрить.

Но он не мог позволить себе такую роскошь, как настоящие чувства. Не сейчас, когда на него навалилось столько проблем.

Расправив плечи, Диего одернул жакет и устремился обратно в бальный зал, где уже начинались танцы. Игра была в самом разгаре, и ему предстояло сыграть свою роль до конца.

8. Вальс и пасодобль

Когда Диего вернулся в бальный зал, он поискал глазами семью Дуарте и заметил их у одной из колонн.

Отец — простодушный идальго в старомодном сюртуке, с пышными усами и раскрасневшимся лицом — что-то увлеченно рассказывал пожилому кабальеро.

Мать стояла рядом, словно часовой на посту, обмахиваясь веером и зорко следя за окружающими. Диего усмехнулся: понятно, кто в этой семье охраняет честь дочерей с рвением цепного пса.

Вероника пристроилась чуть позади родителей, то и дело поправляя оборки персикового платья.

Пора было действовать — но сперва нужно соблюсти приличия. Диего отыскал взглядом Антонио де Монтеверде и направился к нему.

— Дон Антонио, не окажете ли мне любезность представить меня семье Дуарте? Мы еще не были официально представлены друг другу.

Антонио приподнял светлую бровь, и в его глазах мелькнуло насмешливое любопытство.

— О, разумеется, сеньор Торрес. С удовольствием.

Они подошли к семейству. Мать заметила Диего первой и надменно поджала губы. Вероника, увидев его, покраснела и опустила глаза.

— Дон Фернандо, донья Консуэла, — манерным тоном начал Антонио, — позвольте представить вам сеньора Диего Торреса, гостя моего дяди маркиза и, осмелюсь сказать, одного из самых выдающихся матадоров нашего времени.

Дон Фернандо расплылся в широкой улыбке.

— А, сеньор Торрес! Великолепное выступление на прошлой корриде! Превосходная работа с капоте, должен признать. Редко увидишь такое мастерство в наши дни.

Диего пожал протянутую руку, слегка поклонившись.

— Вы очень любезны, дон Фернандо. Для меня честь, что такой знаток оценил мою скромную работу.

Донья Консуэла холодно кивнула, не подавая Диего руки.

— Сеньор Торрес, — произнесла она тоном, которым обычно отдают распоряжения прислуге.

— Донья Консуэла, — Диего поклонился с безупречной учтивостью. — И сеньорита Вероника, если не ошибаюсь?

Вероника подняла глаза буквально на долю секунды — ровно настолько, чтобы их взгляды встретились, — и тут же уставилась в пол, залившись румянцем до корней волос.

— Д-добрый вечер, — еле слышно пробормотала она.

Диего заметил, как она сжала в кулачок руку — ту самую, на которой теперь снова блестело кольцо.

— Я как раз рассказывал дону Луису о вашем последнем выступлении, — с энтузиазмом сообщил дон Фернандо. — Особенно впечатлил тот момент, когда вы сделали серию натуралей. Мастерство высшего класса!

— Фернандо, — сухо перебила его жена, — не стоит так увлекаться обсуждением корриды на светском приеме.

В этот момент маркиз уже поднялся на возвышение, где расположились музыканты. Он вскинул руку, призывая гостей к вниманию, и гул голосов утих.

— Дамы и господа! — провозгласил маркиз. — Для меня большая честь приветствовать вас в моем скромном жилище.

По залу пробежал вежливый смешок — «скромное жилище» было одним из самых роскошных особняков Севильи.

— А теперь я имею удовольствие объявить начало танцев!

Не успели музыканты взять первые аккорды, как рядом с их маленькой группой появился Леонардо Морено — полноватый коротышка, чьи круглые щеки делали его похожим на довольного младенца. Он неуклюже поклонился донье Консуэле, прося разрешения пригласить ее дочь на танец.

— С превеликим удовольствием, дон Леонардо! — просияла мать Вероники, едва сдерживая торжествующую улыбку. — Уверена, моя дочь будет счастлива принять ваше приглашение.

Дон Фернандо благодушно кивнул, поглаживая пышные усы. Диего же изобразил на лице вежливый интерес.

— Сеньорита Вероника, — пропыхтел дон Леонардо, протягивая пухлую руку, — окажите честь?

Вероника медленно подняла глаза и, прежде чем вложить свою ладонь в его, бросила на Диего быстрый, извиняющийся взгляд.

— Конечно, дон Леонардо, — произнесла она, позволяя увести себя на танцевальный паркет.

Откланявшись, Диего отошел от родителей Вероники и неторопливо окинул взглядом зал, наблюдая, как севильская знать разбивается на пары.

Его глаза остановились на Элене. Она приготовилась танцевать с мужем — безупречная и неприступная, как статуя Девы Марии в Кафедральном соборе. Сиреневое платье с золотыми переливами, черные волосы, уложенные в вычурную прическу... Все в ней словно кричало: «Я знаю свое место в этом мире, и это место намного выше твоего».

Взяв с подноса бокал хереса, Диего отступил в тень колонны — отличное место для наблюдения. Прислонившись к прохладному мрамору, он смотрел как сестры Дуарте кружатся среди других пар.

Элена двигалась безупречно — каждый шаг выверен, спина прямая, подбородок на нужной высоте. Танцевала так, будто находилась на приеме у королевы — идеально выдрессированная для высшего света.

А Вероника... Ее движения были не такими уверенными. Иногда она сбивалась с ритма, явно нервничая в присутствии всех этих знатных гостей. Но когда музыка ускорялась, в ее глазах вспыхивал огонек, а на губах появлялась не заученная улыбка для портретов, а настоящая — неосторожная и живая.

Диего вдруг понял, что это напоминает ему первые секунды корриды, когда бык выбегает на арену, а он наблюдает за ним, подмечая как животное реагирует на капоте помощников, как оно двигается, предпочитает левый или правый поворот.

Элена похожа на благородного быка из именитой ганадерии — красивая, предсказуемая, действующая строго по правилам породы. С такими быками не случается неожиданностей. Чтобы их победить требуется лишь безупречное мастерство.

А Вероника... Вероника напоминает тех молодых бычков, что выскакивают на арену с таким задором, будто спешат на праздник, а не на свидание со смертью. В них еще живет наивная храбрость — никакого расчета, только чистое любопытство. Они еще не знают, что мир создан для того, чтобы разбивать сердца.

С такими нельзя сражаться отработанными приемами. Нужно поймать их ритм, почувствовать душу, разглядеть их несовершенную красоту.

Музыка достигла кульминации, и Диего отлепился от своей колонны. Вальс заканчивался, а значит пора было решать — кого из сестер пригласить на следующий танец.

Как только инструменты испустили последний вздох, зал разразился вежливыми аплодисментами. Диего принял решение. Расправил плечи, нацепил на лицо свою коронную улыбку и двинулся через зал.

— Дон Алехандро, донья Элена, — Диего изобразил поклон ровно с той долей почтительности, которая бы не выглядела подобострастной. — Какой восхитительный вечер устроил маркиз. Севилья, конечно, славится своими празднествами, но сегодняшнее торжество затмевает все, что мне доводилось видеть.

Алехандро сдержанно кивнул:

— Да, маркиз всегда умел оказывать достойное гостеприимство.

— Осмелюсь обратиться к вам с просьбой, дон Алехандро, — продолжил Диего, не обращая внимания на холодок в его тоне. — Позволите ли вы похитить вашу прекрасную супругу на один танец? — Он повернулся к Элене и изящно поклонился. — Если, конечно, донья Элена не сочтет это слишком дерзким.

Тонкие брови Элены слегка приподнялись, а Алехандро заметно напрягся. Диего прекрасно понимал: тореро, приглашающий на танец аристократку — это скандал. Но так как он почетный гость маркиза — отказать ему при всех значило бы признаться в снобизме. А это в высшем свете хуже, чем дурная болезнь.

После паузы, за которую можно было сосчитать все жемчужины на платье доньи Элены, Алехандро сдался:

— Полагаю, один танец вполне допустим. Если моя супруга не возражает.

Элена подняла на Диего свои темные глаза, и на секунду в них мелькнуло нечто живое — любопытство? озорство? — но тут же утонуло под маской светских приличий.

— С удовольствием, сеньор Торрес, — произнесла она тем же тоном, каким соглашаются на чашку пресного чая.

Диего повел ее к центру зала, собирая по пути целую коллекцию взглядов — от любопытных до откровенно возмущенных. Аристократка и выскочка-тореро — местным сплетникам будет о чем почесать языки. Но его это лишь забавляло. В конце концов, чем еще заниматься этим бездельникам, если не обсуждать чужие грехи?

Положив правую руку на талию Элены — строго на дозволенную высоту, а левой взяв ее затянутую в перчатку ладонь, Диего повел ее в танце. В вальсе он был не так искусен, как в пасодобле на арене, но компенсировал это грацией матадора.

— Вы превосходно танцуете, сеньор Торрес, — с легким удивлением заметила Элена. — Признаться, не ожидала такого от человека вашей... профессии.

— Арена учит чувствовать ритм, донья Элена, — с легкой улыбкой ответил он. — И предугадывать движения партнера.

— На арене вашим партнером является бык, — холодно парировала она. — Не самое лестное сравнение для дамы.

Диего негромко рассмеялся, увлекая ее в очередной поворот.

— Боже упаси! Я бы скорее сравнил быка с самой жизнью, донья Элена. Опасной, непредсказуемой, где малейшая ошибка — и ты покойник. А вас... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — с мулетой. Алой тканью, что заставляет дикого зверя забыть обо всем и следовать только за ней.

Ее взгляд чуть потеплел:

— Интересное сравнение. Не подозревала, что среди тореро встречаются поэты.

Кружась в танце, Диего внимательно ее изучал. Элена действительно была ослепительна. Ее красота не нуждалась в особом освещении или удачном наряде — совершенство с головы до ног. Сладковатый запах духов и тепло ее тела, ощущаемое даже через одежду, будоражили кровь.

Но в ней не было той живости и открытости, как в ее младшей сестре. За внешней неприступностью таилось нечто иное — гордость, осторожность и, возможно, скрытая, никогда не проявляемая страсть. Диего ощутил, как в нем просыпается азарт. Покорить эту женщину было бы настоящим вызовом, требующим всего мастерства. И, возможно, истинным удовольствием.

— Мне показалось, вы не жалуете корриду, — заметил он, выполняя очередную танцевальную фигуру. — По крайней мере, на арене вы смотрели так, будто я убиваю вашего любимого пуделя, а не быка.

Элена взглянула ему прямо в глаза:

— Я не одобряю жестокость, сеньор Торрес. Бык заслуживает лучшей участи, чем мучительная смерть на потеху толпе.

— Но бык рождается для арены, донья Элена. Без корриды не было бы и этих благородных животных. Их разводят только для боя, и на арене они могут обрести славу. Согласитесь, не каждой корове выпадает такая честь.

— Славу? — в ее голосе прозвучала насмешка. — Сомневаюсь, что быки способны ее оценить.

— А вы, донья Элена? — Диего наклонился чуть ближе. — Вы цените славу? Или предпочитаете оставаться в тени вашего супруга?

— Я ценю свою семью, сеньор Торрес, — сухо ответила Элена. — И не считаю это тенью. Скорее, светом.

Диего позволил себе легкую улыбку, но дальше развивать эту опасную тему не стал. Ловко маневрируя среди пар, он повел Элену так, чтобы лучше видеть Веронику.

Младшая сестра танцевала с доном Хоакином — одним из тех напомаженных павлинов, что вечно крутятся вокруг хорошеньких девиц. Несмотря на красивое платье и сложную прическу, Вероника выглядела неуверенной и двигалась скованно, хотя явно прилагала усилия, чтобы вписаться в общество этих напыщенных снобов.

К своему немалому удивлению, Диего обнаружил, что ему неприятно видеть руку Хоакина на талии Вероники. Вдруг захотелось дать этому пижону хороший пинок под зад.

«Что за бред!» — мысленно одернул он себя. Он здесь из-за Элены, черт подери. И из-за денег Мерседес. Все остальное — лишь средство для достижения цели.

— Кажется, моя сестра очаровала дона Хоакина, — заметила Элена, перехватив его взгляд. — Он весьма достойный молодой человек из уважаемой семьи.

Диего уловил в ее тоне насмешку.

— Вы уже подбираете ей супруга, донья Элена? — не удержался он.

— А вас это почему-то задевает, сеньор Торрес? — съязвила она.

Их взгляды встретились, и Диего увидел вызов в ее глазах. И тут он понял: его план может сработать. Внимание к Веронике уже пробудило в Элене ревнивый интерес.

— Меня волнует все, что касается столь очаровательного семейства, — уклончиво ответил он. — И особенно все, что касается лично вас, донья Элена.

Уголки ее губ чуть дрогнули — мол, знаю я вас, льстецов.

— Вы на редкость обходительны для человека, который зарабатывает на жизнь размахиванием красной тряпкой, — насмешливо сказала она.

— А вы на редкость остроумны для дамы, которой положено думать только о нарядах и сплетнях, — с легкой дерзостью парировал он.

Музыка стихла, и Диего с показной учтивостью проводил Элену обратно к супругу. Алехандро встретил их с вежливой улыбкой, но в его глазах промелькнула настороженность быка, почуявшего вторжение на свою территорию.

— Благодарю за танец, донья Элена, — Диего поклонился, на мгновение задержав ее руку в своей. — Это был, несомненно, один из лучших моментов сегодняшнего вечера.

— Взаимно, сеньор Торрес, — отозвалась она. — У вас удивительно легкая рука для человека, привыкшего к мулете и шпаге.

Диего пропустил еще пару танцев, делая вид, что любуется фресками и гобеленами, а сам краем глаза наблюдал за обеими сестрами. Наконец, дождавшись, когда граф де Агилар доставит Веронику обратно к семейству, он решительно двинулся через зал, чувствуя, как на нем скрещиваются любопытные взгляды гостей.

— Дон Фернандо, донья Консуэла, — он отвесил образцовый поклон. — Осмелюсь просить у вас разрешения пригласить сеньориту Веронику на танец.

Донья Консуэла скорчила такое лицо, будто разжевала лимон. Метнула умоляющий взгляд на мужа — откажи, мол, этому выскочке! Но, к ее явному разочарованию, дон Фернандо расплылся в добродушной улыбке:

— Да отчего ж нет, сеньор Торрес? Вероника хорошо танцует, хотя и не так часто практикуется, как хотелось бы ее матушке.

— Один танец, сеньор Торрес, — процедила донья Консуэла, делая особое ударение на слове «один».

Все это время Вероника стояла, уставившись в пол, но розовый румянец и легкое подрагивание ноздрей выдавали ее с головой. Когда родители дали добро, она выдохнула так, словно все это время не дышала.

Диего протянул ей руку, и она вложила в нее ладошку с такой доверчивостью, что у него что-то екнуло в груди. Черт, да что ж такое-то? Он же не мальчишка, чтобы таять от дрожащих пальчиков и опущенных ресниц.

Он повел ее в центр зала, чувствуя, как в его спину впивается множество взглядов, в том числе и пристальный взгляд Элены.

— Вы очаровательны, сеньорита Вероника, — начал он с дежурного комплимента, когда они заняли место среди других пар. — Этот цвет вам очень к лицу.

Она покраснела:

— Спасибо, но... это платье Элены. Мои наряды оказались слишком провинциальными для такого приема.

В ее голосе прозвучала такая горечь, что Диего невольно сжал ее руку чуть крепче.

— Провинциальность, сеньорита, не в одежде, а в душе, — ответил он. — А у вас в душе больше огня, чем у всех этих разодетых господ вместе взятых.

— Вы слишком добры ко мне, сеньор Торрес, — пробормотала Вероника, упорно изучая узор на его жилете. — Но я не уверена, что это... уместно.

— Уместность — странная вещь, сеньорита. — Диего ловко провел ее мимо другой пары. — Кто решает, что уместно? Семья? Общество? Или все же наши собственные сердца?

Вальсируя с Вероникой, Диего остро ощущал разницу между сестрами. Элена держалась в танце как равная, даже немного свысока. А Вероника... Она походила на пугливую лань, готовую в любой момент броситься бежать, но в этой неуклюжести было столько очарования, что у него что-то екало в груди.

Элена напоминала дорогое вино, которое смакуют искушенные знатоки. Вероника — свежий горный ручей, способный утолить настоящую жажду.

Он видел, как трепещут ее ресницы, как она борется с собой, прежде чем осмелиться посмотреть ему в глаза. И черт возьми, когда она все-таки подняла взгляд, Диего поймал себя на мысли, что готов танцевать с ней до утра.

Но реальность тут же ударила под дых. В углу зала маячила Мерседес, глядя на него словно кошка на мышь. Долг ростовщику Эспинозе, весь этот спектакль с соблазнением Элены… Проклятье! Сейчас он не имеет права на настоящие чувства. Деньги — вот единственное, что должно его волновать.

И все-таки... Глядя в эти серые глаза, полные такого чистого восхищения, он не мог отделаться от идиотской мысли: а если бы все было иначе? Если бы он встретил ее просто так, без всей этой грязи с интригами и долгами? Мог бы он просто... влюбиться? Как нормальный человек?

«Хватит витать в облаках, — одернул он себя. — Ты не в сказке, а в реальной жизни. Здесь не платят за мечты».

Когда музыка выдохлась, Диего проводил Веронику обратно к семейству. Поклонился и, прежде чем отойти, поймал на себе взгляды обеих сестер.

Вероника смотрела так, будто перед ней стоял идальго в сияющих доспехах. А вот Элена... В ее глазах появился интерес коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.

План, кажется, начинал работать. Жаль только, что с каждым шагом на душе становилось все паршивей.

***

Карета мягко покачивалась на улицах ночной Севильи. Золотистые блики фонарей проникали сквозь занавески, рисуя на усталых лицах причудливые узоры. Вероника сидела, прислонившись к бархатной обивке, и слова родных доносились до нее будто издалека.

— Граф де Агилар явно выделял тебя среди других девушек, — голос матери звенел нескрываемым торжеством. — Учитывая его положение и состояние... это огромная честь для нашей семьи.

Вероника рассеянно кивнула, хотя едва ли могла припомнить больше трех фраз, которыми обменялась с графом за вечер.

— А дон Хоакин! — с воодушевлением продолжала мать. — Такой галантный молодой человек. Я слышала, у его семьи крупные владения к северу от Севильи и связи при мадридском дворе.

— Не забывайте и дона Леонардо, — добавил отец, поглаживая усы. — Хотя лично мне больше по душе граф. В нем чувствуется... как бы это сказать... основательность.

— О да, — кивнула мать. — В отличие от некоторых... Этот тореро! Ума не приложу, что маркиз в нем нашел. Пригласить на прием человека его происхождения! И как он посмел танцевать с обеими нашими дочерями? С замужней Эленой! С юной Вероникой! Скандал!

— Полно, дорогая, — мягко возразил дон Фернандо. — Маркиз, видимо, ценит талант во всех его проявлениях. А Торрес действительно выдающийся матадор.

— Матадор! — выплюнула мать. — Можно подумать, это достойное занятие. Он сын погонщика быков, ради всех святых! Таким не место в приличном обществе!

Вероника украдкой взглянула на сестру. Элена сидела очень прямо, глядя в темноту за окном. Что она думает о своем танце с Диего? Почувствовала ли то же головокружение, тот же пьянящий восторг, который до сих пор не отпускал Веронику? Или для сестры это был просто еще один танец, такой же, как и десятки других?

Сердце кольнула знакомая, горькая ревность. Ну конечно, Диего пригласил на вальс сначала Элену — как и все мужчины, которые появлялись в их жизни. Они неизменно выбирали старшую сестру, а уж потом, из вежливости, приглашали и ее, Веронику. Может, и Диего танцевал с ней лишь из учтивости, после того как насладился обществом блистательной Элены?

— А вы как считаете, дон Алехандро? — не унималась мать. — Неужели не видите ничего предосудительного в том, что какой-то тореро осмеливается приглашать на танец благородных дам?

— Времена меняются, донья Консуэла, — дипломатично ответил Алехандро. — Маркиз известен своими прогрессивными взглядами. А сеньор Торрес, надо отдать ему должное, вел себя весьма достойно.

— Достойно?! — Мать всплеснула руками. — Он пригласил на танец вашу жену! А потом и ее сестру! Что дальше? Позовем его на семейный ужин?

Дон Фернандо мягко похлопал ее по руке:

— Дорогая, ты преувеличиваешь. Это был всего лишь танец. И, если мне не изменяет память, ты сама разрешила Веронике принять его приглашение.

— А что мне оставалось делать? Устроить сцену на глазах у всего севильского общества? — Мать повернулась к Веронике. — Запомни, дочь моя: любые дальнейшие контакты с этим... человеком абсолютно недопустимы. Ты меня поняла?

Вероника вспыхнула, но промолчала, чувствуя на себе изучающий взгляд Элены.

— Не волнуйся, дорогая, — заступился отец. — У нашей девочки есть голова на плечах. Она не станет делать глупостей.

До самого дома мать трещала без умолку, расхваливая достоинства потенциальных женихов и с таким же пылом обличая «вопиющую дерзость» Диего Торреса. Каждое упоминание его имени сопровождалось негодующим взмахом веера и очередным восклицанием о «неуместности людей его сорта в приличном обществе».

Вероника машинально кивала, едва вслушиваясь в материнские причитания. Мысли ее были далеко — на том самом паркете, где совсем недавно она кружилась в его объятиях. Как ей забыть то ощущение, когда его ладонь лежала на ее талии? Как стереть из памяти его взгляд — острый, внимательный, будто он видел ее насквозь? И эти слова о ее смелости… И голос, от которого у нее замирало сердце...

Карета остановилась у парадного крыльца, и Вероника с облегчением выдохнула. Ей отчаянно хотелось остаться наедине со своими мыслями, разобраться в этом водовороте чувств, который грозил затянуть ее с головой.

У входа их встретили слуги с канделябрами. Донья Консуэла тут же принялась распоряжаться — горячий чай немедленно, воду для умывания в комнаты, завтра в семь утра разбудить... Дон Фернандо, едва сдерживая зевоту, поспешил ретироваться в свои покои. Алехандро задержался внизу, что-то негромко обсуждая с дворецким — вероятно, планы на завтрашний день.

Поднимаясь по лестнице, Вероника вздрогнула, ощутив легкое прикосновение к плечу.

— Ты в порядке, сестренка? — спросила Элена, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Выглядишь немного... расстроенной.

— Просто устала, — пробормотала Вероника, старательно избегая встречаться с ней взглядом. — Долгий вечер.

Но Элена не собиралась так легко отступать. Когда они достигли верхней площадки, она последовала за Вероникой в ее комнату.

— Нам нужно поговорить.

Сестра закрыла дверь и повернулась к Веронике, сразу переходя к делу:

— Ты танцевала с Диего Торресом!

Это прозвучало как обвинение. Вероника выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается волна защитного упрямства:

— Как и ты. Причем первой, — парировала она.

— Да, но мне-то не о чем беспокоиться. — Элена шагнула ближе, и в полумраке ее глаза блеснули странным огоньком. — Я замужняя женщина, супруга уважаемого человека, мать. Меня сложно скомпрометировать. А ты... — она выразительно замолчала, — ты юная девушка на выданье. Один неверный шаг, и твоя репутация разрушена навсегда.

— Это был всего лишь танец, Элена, — протянула Вероника. — К тому же мама сама разрешила.

— Дело вовсе не в танце, — Элена сверлила ее пытливым взглядом. — А в том, как ты на него смотрела. И как он смотрел на тебя.

Вероника почувствовала, как щеки заливает предательский жар.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь. — Элена со снисходительной улыбкой покачала головой. — Неужели ты думаешь, я не заметила вашего тет-а-тет на террасе? Или того, как вы пожирали друг друга взглядами во время танца? Это было... как бы сказать... весьма красноречиво.

Вероника опустила глаза, чувствуя себя голой перед проницательностью сестры. Как объяснить Элене то, чего она сама не понимала? Эту сладкую тревогу, это волнующее смятение, охватывающее ее при одном лишь воспоминании о Диего.

— Веро, прошу, выслушай меня. — Элена взяла ее за руки, и Вероника ощутила легкий холодок ее пальцев. — Я говорю это ради твоего же блага. Такие мужчины, как Диего Торрес... опасны.

— Опасны? — эхом повторила Вероника. — Чем же?

— Всем, — Элена чуть сжала ее ладони. — Они живут одним днем, играют со смертью, не думают о последствиях. Для них нет ничего святого, кроме минутной славы и восхищения толпы. А женщины... женщины для них просто трофеи. Способ потешить самолюбие, доказать свою неотразимость.

— Ты говоришь так, будто... — Вероника осеклась, но все же договорила, — будто что-то знаешь о нем.

— Я знаю таких мужчин, — спокойно парировала Элена. — И слышала достаточно историй о наивных девушках, которые поверили в их пылкие признания. Не хочу, чтобы ты стала одной из них.

Вероника вырвала руки из ладоней сестры, чувствуя, как внутри закипает обида. Почему Элена всегда считает ее маленькой и глупой? Неужели она думает, что мужчины способны любить только совершенных красавиц вроде нее самой? Что обычная девушка вроде Вероники недостойна настоящих чувств?

— Ты все придумываешь, Элена. Между нами ничего нет.

— Пока нет, — отрезала сестра. — И я хочу, чтобы так и оставалось. Обещай мне, что не будешь искать с ним встреч. Что если он попытается увидеться с тобой наедине, ты откажешь.

Вероника прикусила губу. Мысль о том, что Диего может захотеть встретиться с ней, вызывала головокружительную смесь восторга и страха.

— Я… я обещаю быть осторожной, — наконец сказала она.

Элена вздохнула.

— Это не совсем то, что я хотела услышать, но для начала сойдет. — Она ласково погладила Веронику по щеке. — Я просто не хочу, чтобы ты совершила ошибку, о которой будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Когда за сестрой закрылась дверь, Вероника ощутила, что голова идет кругом. Элена, безусловно, права. Что может быть общего у нее, провинциальной барышни из приличной семьи, с матадором? Их миры разделяет пропасть, через которую не перекинуть мост.

И все же... Что-то в его взгляде, в тембре голоса, в осторожных прикосновениях говорило об искренности. О том понимании, которого она тщетно искала в других.

Вероника сняла с пальца серебряное кольцо с бирюзой. Поднесла к свече и взглянула на гравировку: «Веро от папы».

Диего тоже рассматривал эту надпись. Держал кольцо в своих руках. Видел в нем нечто большее, чем простую безделушку. Он понял, что это был подарок отца, частица ее прошлого, символ семейных уз.

Снова надев кольцо, Вероника подошла к окну. Севилья дремала под бархатным звездным небом — величественная и загадочная, хранящая в своих древних стенах тысячи тайн. Где-то там, в лабиринте улиц, быть может, сейчас бодрствует Диего Торрес. О чем он думает? Вспоминает ли их танец? Их разговор на террасе?

«Будь осторожна», – предостерегала Элена. И умом Вероника понимала, что сестра права. Но разве сердцу прикажешь? Разве можно запретить ему трепетать, надеяться, мечтать?

«В этом мире слишком много правил и удручающе мало безрассудства», — сказал Диего. И Веронике впервые в жизни отчаянно захотелось нарушить все эти правила, узнать, что значит быть по-настоящему безрассудной.

Закрыв глаза, она на мгновение прижала кольцо к губам. Совсем скоро, с первыми лучами солнца, она снова станет прежней — благоразумной, послушной Вероникой Дуарте. Но этой ночью, в тишине своей комнаты, она позволит себе побыть другой — той смелой девушкой, которую разглядел в ней Диего Торрес.

9. Грехи и молитвы

Веронику разбудили солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески. Она не спешила открывать глаза, цепляясь за сладкое пограничье между явью и сном, когда мгновения вчерашнего вечера еще казались такими яркими и живыми.

Она все еще чувствовала тепло его ладони на своей талии. В ушах звучал его голос — густой, с бархатистыми нотками. Она помнила, как колотилось сердце, когда он вел ее в танце. И как его пронзительные глаза смотрели на нее — внимательно, глубоко, словно видели что-то особенное, скрытое от других.

«Диего», — беззвучно шевельнулись ее губы.

Она открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Утренний свет заливал комнату золотистым сиянием, придавая всему сказочный вид. Таким же сказочным казалось то, что происходило между ней и Диего.

Когда на арене она бросила ему кольцо — это был безумный порыв, мгновенное помутнение рассудка. Но вчера на приеме... вчера все было иначе…

Стук в дверь вырвал ее из сладостных размышлений.

— Сеньорита Вероника? — послышался голос Марии. — Пора вставать. Донья Консуэла спрашивала о вас. Скоро все будут готовиться к мессе.

— Да-да, уже встаю, — Вероника торопливо откинула одеяло.

Мария вошла с подносом, от которого поднимался аромат горячего шоколада. Поставив его на столик, горничная решительно распахнула шторы. Яркий свет хлынул в комнату, заставляя Веронику зажмуриться.

— Какое чудесное утро! — воскликнула Мария. — Сегодня собор будет забит до отказа.

— Наверное... — Вероника рассеянно отхлебнула шоколад и тут же обожгла язык. — Мария, а ты... ты когда-нибудь была на корриде?

Лицо горничной озарилось лукавой улыбкой.

— Конечно, сеньорита! В Севилье даже монахини ходят на корриду. Особенно когда выступает Диего Торрес. Кстати, весь город только и говорит о вчерашнем приеме у маркиза. Говорят, Торрес с вами танцевал.

У Вероники вспыхнули щеки.

— Он танцевал не только со мной, — пробормотала она.

— Может, и так… — Мария пожала плечами, отворачиваясь к шкафу. — Какое платье изволите надеть для мессы, сеньорита? — Она провела рукой по нарядам. — Черное или темно-синее?

Вероника окинула взглядом свои платья, и они вдруг показались ей ужасно простыми и старомодными. Привычное чувство досады кольнуло в груди.

— Думаю, темно-синее, — сказала она. — И кремовую мантилью, пожалуйста.

— Отличный выбор! Синий так оттеняет ваши глаза. А кремовое кружево освежит цвет лица.

Сегодня почему-то особенно хотелось быть красивой. Ведь в соборе будет столько народа... А вдруг... Вероника не смела даже мысленно закончить эту фразу, но сердце уже предательски ускорило ритм.

Она попросила Марию повторить вчерашнюю прическу: высоко уложить волосы и выпустить по бокам несколько прядей, хотя знала, что мантилья скроет большую часть шевелюры. Затем достала пудреницу, которой никогда не пользовалась днем, и старательно замаскировала веснушки. И наконец, пощипала себя за щеки и покусала губы, чтобы те стали ярче.

— Сеньорита, вы сегодня словно расцвели! — Мария осторожно набросила ей на голову кружевную мантилью.

Вероника замерла перед зеркалом. Кто эта незнакомка с прямой спиной и гордо поднятым подбородком? Куда делась скромная девушка из Монтельяно? В глазах отражения плясали искорки, которых она прежде не замечала.

В дверь постучались.

— Веро! Ты готова? — раздался голос Элены.

Сестра появилась на пороге — воплощение элегантности в черной мантилье, как и подобало замужней даме. Она окинула взглядом Веронику и приподняла брови.

— Ого! Кто-то сегодня решил затмить всех святых?

— Не говори глупостей, — Вероника отвернулась, пряча румянец. — Я просто... хочу выглядеть подобающе.

— Разумеется, — Элена мягко сжала ее плечо. — Только не забывай наш вчерашний разговор.

— Да помню я, помню, — буркнула Вероника.

— Вот и славно. — Сестра отступила на шаг. — Веро, милая, я желаю тебе только добра. Ты не знаешь Севилью так, как я. Здесь все не то, чем кажется на первый взгляд.

— Я не такая наивная дурочка, как ты думаешь, — голос Вероники дрогнул от обиды.

— Ох, дорогая моя, — Элена с грустной улыбкой покачала головой. — Знаешь, что говорят все наивные дурочки? Именно эти слова.

Она взяла Веронику под руку, мягко направляя к двери.

— Пойдем, карета ждет. Мама будет в восторге от твоего вида. Наверняка в соборе мы встретим кабальеро со вчерашнего приема. Тот же дон Хоакин — он просто глаз с тебя не сводил.

Вероника кивнула, но мысленно она была далеко от дона Хоакина и прочих «подходящих» женихов. В ее грезах был только один мужчина — со смуглой кожей, темными цыганскими глазами и той особенной усмешкой, в которой одновременно читалась дерзость и нежность.

Элена, словно угадав ее мысли, вздохнула и покачала головой.

— Идем, Вероника. Сегодня воскресенье — день Господень. Время для молитвы и размышлений о своих грехах.

— У меня нет грехов. — Вероника вздернула подбородок.

— Пока нет. Но дьявол часто является нам в самом соблазнительном обличье…

Их глаза встретились, и на мгновение повисла напряженная тишина.

— Идем уже, — наконец сказала Элена, первой отводя взгляд. — А то опоздаем к началу службы.

В холле их ждали остальные — Алехандро, собранный и невозмутимый, дон Фернандо, нетерпеливо постукивающий тростью, и донья Консуэла, нервно поправляющая мантилью.

— Наконец-то! — воскликнула мать. — Вероника, дитя, ты сегодня... — она окинула ее оценивающим взглядом, — выглядишь… мило. Кремовое кружево тебе к лицу.

***

Севильский кафедральный собор встретил их прохладным полумраком и приглушенным гулом голосов. Вероника застыла на пороге, ошеломленная. Величественные колонны уходили в бесконечность, теряясь где-то под сводами. Солнечные лучи, пробиваясь через витражи, бросали на пол россыпь рубиновых, лазурных и янтарных осколков. Вдалеке за колышущимся морем голов мерцал огромный золоченый алтарь, сияющий от сотен свечей.

— Впечатляет, правда? — произнес Алехандро. — Знаешь, что сказали каноники, когда построили собор? «Мы создали нечто столь грандиозное, что заставит потомков считать нас безумцами».

— И они были правы, — пробормотала Вероника, глядя на монструозный орга́н, чьи трубы золотым частоколом вздымались к небесам.

— Тише! — прошипела мать. — Мы в доме Божьем.

Они заняли свои места среди других аристократов в первых рядах. Вероника заметила несколько знакомых лиц со вчерашнего приема — дона Хоакина, графа де Агилара, Антонио и Мерседес де Монтеверде. Все обменивались натянутыми улыбками и сдержанными кивками — высший свет не забывал о приличиях даже перед алтарем.

И тут Вероника увидела его.

У колонны бокового нефа стоял Диего Торрес. Строгий черный костюм сидел безупречно, темные волосы были аккуратно зачесаны назад. Лишь косичка матадора и горделивый разворот плеч выдавали в нем человека арены.

Вероника судорожно вцепилась в молитвенник, боясь, что все заметят, как у нее дрожат руки.

— О, смотри-ка, — шепнула Элена, наклонившись к ней. — Наш герой решил замаливать грехи. Интересно, какие именно? Те, что уже совершил, или те, что только собирается?

— Элена! — прошипела Вероника.

— Что «Элена»? Просто любопытно. Гляди, как все на него пялятся. Наш Торрес умеет произвести впечатление даже в церкви.

Словно услышав свое имя, Диего повернул голову. На мгновение их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как все замирает внутри. Он чуть заметно кивнул и снова отвернулся к алтарю.

— Ну вот, — прошептала Элена. — Теперь ты покраснела так, что затмеваешь витражи. Мама, если заметит, устроит тебе допрос инквизиции.

— Хватит шептаться, девочки! — шикнула донья Консуэла. — Священник выходит.

Орган грянул вступительный аккорд, торжественный и мощный. Прихожане поднялись, готовясь к началу мессы. Вероника бездумно повторяла заученные с детства жесты, но мысли ее метались, как птицы в клетке.

О чем он молится? Вспоминает ли вчерашний танец так же, как и она? И почему даже здесь, в доме Божьем она не может думать ни о чем, кроме этого опасного, притягательного человека?

«Прости меня, Господи, — беззвучно шептали ее губы, пока священник начинал службу. — Прости за то, что в Твоем храме мое сердце принадлежит не Тебе, а ему. Прости и помилуй мою грешную душу».

— ...Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну, — голос священника звучно разносился под сводами, но слова проплывали мимо Вероники, как далекий гул.

В голове билась одна мысль: Диего здесь. В нескольких шагах. Дышит тем же воздухом, слушает те же слова об искушении и грехе.

Она украдкой глянула на него во время освящения даров. Когда зазвенел серебряный колокольчик, и священник воздел руки над хлебом и вином, матадор опустился на колени с таким благоговением, которого она не ожидала увидеть.

Он не просто склонил голову, но и трижды ударил себя в грудь — не показное, отрепетированное движение, а искреннее признание своей греховности перед лицом святыни. Когда священник поднял гостию, Диего медленно перекрестился и замер, погруженный в молитву настолько глубоко, что, казалось, весь мир перестал для него существовать.

Вероника вдруг поняла, как мало она знает о нем. Да практически ничего, кроме его славы на арене и ходящих по городу сплетен.

Каков он на самом деле, этот человек, который столь бесстрашно встречает разъяренного быка и так смиренно преклоняет колени? Какие тайны хранит его душа, способная на такие контрасты? Какая боль или надежда привела его к этому алтарю?

Служба подошла к концу. Прихожане начали расходиться, шурша одеждой и обмениваясь светскими любезностями. Вероника невольно искала глазами Диего, но он словно растворился в толпе.

— Ты его ищешь? — Элена наклонилась к ее уху.

— Кого?

— Не притворяйся. Твой матадор уже ушел. Наверняка спешит в какую-нибудь таверну.

— Он не мой... — начала Вероника, но осеклась.

— Конечно, не твой. — Элена взяла ее под руку. — Такие мужчины принадлежат только арене. Идем, карета ждет.

Выходя из прохладной тени собора под яркие солнечные лучи, Вероника глубоко вздохнула, словно пробуждаясь от сна. Голуби взлетали и кружились над площадью, колокола звонили, возвещая окончание мессы, уличные торговцы расхваливали свой товар.

Семейство остановилось, ожидая, когда кучер подгонит карету. Вероника щурилась от слепящего света, поправляя мантилью. Вдруг краем глаза она уловила движение. Обернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз.

В десятке шагов от них стоял Диего, беседуя с Антонио де Монтеверде. В этот миг матадор тоже заметил ее и, извинившись перед Антонио, двинулся к ним. Походка у него была особенная — мягкая, но уверенная, как у большого кота.

— Дон Алехандро, — он поклонился главе семейства, затем обратился к остальным. — Дон Фернандо, донья Консуэла, донья Элена... сеньорита Вероника.

Ее имя прозвучало иначе — теплее, интимнее. И Вероника почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Сеньор Торрес. — Алехандро выдержал холодно-вежливый тон. — Признаться, удивлен видеть вас здесь. Надеюсь, утренняя месса принесла вам утешение.

— Воскресная месса — долг каждого христианина, дон Алехандро, — ответил Диего. — А мне особенно повезло — сегодня нет корриды, и я могу отдать должное Господу без спешки.

Не смея поднять глаз, Вероника услышала, как хмыкнула мать. Повисла неловкая тишина, но тут ее нарушил жизнерадостный голос отца:

— Похвально, молодой человек! Вот это по-нашему! Настоящий испанец чтит и Господа, и традиции! А уж как вы с быками управляетесь — загляденье! Талант от Бога!

— Ваша похвала — большая честь для меня. — Диего склонил голову. — Я лишь скромный ученик великих мастеров прошлого.

— Мастеров? — не удержалась донья Консуэла. — Вы называете мастерством убийство божьей твари ради потехи толпы?

— Дорогая! — одернул ее отец.

Но Диего уже отвечал, и в его голосе не было обиды — лишь спокойная убежденность:

— Я понимаю вас, сеньора. Мои мать и сестра тоже не одобряют мое занятие. Но позвольте заметить — для меня коррида не потеха. Это поединок, где человек и зверь встречаются на равных. Игра, где ставка — жизнь. С обеих сторон.

Он посмотрел на Веронику. Их взгляды встретились — и мир вокруг словно исчез. Остались только его глаза цвета крепкого кофе, в которых плясали золотые искорки. В них таился огонь, непохожий на легкомысленный флирт салонных кавалеров — это было пламя настоящей страсти, неукротимое и обжигающее.

— Философия и поэзия не меняют сути, — резко заметила Элена, разрушая очарование момента. — Для быка итог всегда один.

— Не всегда, донья Элена, — мягко возразил Диего. — Порой бык проявляет такую отвагу и благородство, что президент корриды дарует ему помилование. И тогда бык уходит с арены живым. Он станет производителем, будет передавать свою храбрость потомкам.

— Весьма... познавательно, — сухо заметил Алехандро. — Но нам действительно пора. Вот и карета подъехала.

Однако дон Фернандо не спешил расставаться с Диего:

— Постойте-ка! Молодой человек, а вы будете выступать на Апрельской ярмарке?

— Да, сеньор. Вторник, суббота и воскресенье.

— Превосходно! — просиял отец. — Мы просто обязаны быть там! Маркиз де Вальдес как раз пригласил нас в свою ложу.

Донья Консуэла побагровела, готовая взорваться возмущением, но Алехандро ее опередил:

— Это очень любезно со стороны маркиза. Мы с удовольствием присоединимся.

Диего поклонился, и на этот раз его взгляд задержался на Веронике чуть дольше.

— Для меня будет честью выступать перед вами, сеньоры. Обещаю вам незабываемое представление.

И тут Вероника услышала свой собственный голос — тихий, но удивительно твердый:

— Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес.

Все замерли. Мать втянула воздух так громко, что спугнула голубей. Но Диего... Диего смотрел на нее так, словно она подарила ему весь мир.

— Ваши молитвы, сеньорита Вероника, станут моим самым надежным талисманом.

Он отступил, давая дорогу к карете. Вероника ощущала на себе материнский взгляд — тяжелый, как надгробный камень, — но упрямо держала голову высоко поднятой. Что-то треснуло в ней за эти дни. Старая, робкая Вероника осталась в Монтельяно. Здесь, в Севилье, родилась другая.

Сидя в карете, донья Консуэла не выдержала:

— Немыслимо! Этот... этот мясник смеет разговаривать с нами как равный!

— Он был безупречно вежлив, мама, — Вероника сама удивилась уверенности в своем голосе.

— Вежлив?! — мать аж задохнулась. — Дитя мое, неужели ты не понимаешь? Он сын погонщика быков! Простолюдин! А строит глазки благородным сеньоритам!

— Зато он набожен, — неожиданно вступился дон Фернандо. — Это похвально. И он прав — коррида священна для каждого настоящего испанца.

— О каком священном может идти речь, папа? — поморщилась Элена. — Только Бог может быть священным. А не... кровавая бойня.

— Милая моя, — Алехандро погладил руку жены, — коррида древнее христианства. Это часть нашей истории, нашей души. Ее можно не любить, но нельзя не уважать.

Вероника прижалась щекой к бархатной обивке кареты. Мимо проплывали залитые солнцем улочки, дома сверкали ослепительной белизной. А в ушах все звучал его голос. И эти глаза... Господи, эти глаза! В них была такая глубина, такое жаркое обещание запретного счастья...

«Что бы сказала мама, — с неожиданным озорством подумала она, — если бы узнала, что от одного его взгляда у меня подкашиваются колени?»

Спор в карете продолжался, но голоса родных становились все глуше, словно доносились из-под воды. Вероника погрузилась в свои мысли, в это новое, пьянящее чувство. Оно напоминало головокружение от высоты — страшно и восхитительно одновременно.

Она будто стояла на краю пропасти, зная, что один неверный шаг — и полетишь вниз. Но что если внизу не гибель, а полет?

Что если это и есть настоящая жизнь?

10. Гаррота на шее

Диего не спешил покидать площадь перед Кафедральным собором. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и наблюдал, как семейство Дуарте садится в экипаж. Его внимание было приковано к хрупкой фигуре в темно-синем платье и светлой мантилье.

В ушах все еще звучало тихое: «Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес». Донья Консуэла тогда поджала губы так, словно проглотила незрелый лимон, и Диего невольно посочувствовал Веронике, представив, какая буря обрушится на ее голову, когда они вернутся домой.

Когда карета растворилась в лабиринте улиц, Диего вздохнул и направился прочь от собора. Паства еще заполняла площадь. Несколько прохожих узнали его, кто-то приветливо кивнул, кто-то зашептался, указывая в его сторону. Диего криво усмехнулся. Узнавание льстило его тщеславию, но сегодня казалось тяжким бременем. Слава матадора открывала многие двери... Но запирала другие — те, что вели к простому человеческому счастью.

Обычно Диего посещал мессу в скромной церкви Сан-Маркос. Тихий приход без толпы и напыщенных аристократов, где можно вести молчаливый разговор с Богом без лишних глаз. Но вчера в конце приема Мерседес дала ему четкие указания:

— Они будут в Кафедральном соборе завтра, на одиннадцатичасовой мессе, — сказала она, обмахиваясь веером на террасе. — Алехандро никогда не пропускает воскресную службу, это часть его безупречной репутации. Ты должен быть там. Пусть Элена видит тебя в приличных местах, привыкает к твоему присутствию. Чтобы поймать птичку, нужно рассыпать зерна.

— Как пожелаете, донья Мерседес, — произнес Диего с улыбкой, от которой сводило челюсть. — Буду счастлив помолиться за успех нашего... предприятия.

Ее кошачьи глаза глядели на него с расчетливым блеском.

— Элена заинтригована тобой, я видела, как она смотрела на тебя во время танца. Не забывай о нашем соглашении, Диего. Мне нужен скандал, который разрушит брак Алехандро, а не твои игры с серой провинциальной мышью.

— Не беспокойтесь, донья Мерседес, — ответил он, проглотив раздражение. — Я помню о нашем уговоре.

— Ты должен помнить и о своем долге Эспинозе, — ее губы изогнулись в змеиной улыбке. — Сомневаюсь, что даже самые успешные выступления на Апрельской ярмарке принесут тебе столько, чтобы его покрыть.

— Я знаю цену своим долгам, — холодно отрезал Диего.

Мерседес легонько провела веером по его плечу.

— Не сердись, мой дорогой тореро. Я просто напоминаю, что мы нужны друг другу. Выполни свою часть сделки, и десять тысяч реалов будут твоими.

Воспоминание исчезло, оставив привкус желчи во рту. Диего ускорил шаг. Десять тысяч реалов — колоссальная сумма. При его расходах и гонорарах ему не скопить столько даже за год. А деньги нужны сейчас.

Он миновал оживленный рынок, морщась от шума и ароматов, которые обычно поднимали ему настроение. Сегодня же запах овощей, тяжелый душок свежей рыбы и перекрикивания торговок лишь усугубили глухую боль в голове. Как после неудачного выступления, когда каждый звук превращается в удар хлыста.

Наконец, он вошел в прохладный полумрак гостиницы «Корал дель Рей». Хозяин Мигель приветливо улыбнулся:

— Доброе утро, сеньор Торрес! Как прошла служба? Замолили грехи перед корридой?

— Доброе утро, Мигель. Служба была... недостаточно долгой для всех моих грехов.

Поднявшись в номер, он сорвал с себя сюртук, словно тот был сделан из раскаленного металла, и ослабил шейный платок, который душил его все утро. Подойдя к окну, распахнул створки и жадно вдохнул, как будто ему не хватало воздуха. Затем тяжело опустился в кресло и закрыл глаза.

План казался таким простым, когда Мерседес излагала его на балконе своего дворца. Соблазнить жену Алехандро, скомпрометировать их брак. Получить деньги.

«Элена, — мысленно произнес он. — Красивая, холодная, недоступная. Настоящий вызов для любого мужчины».

Он вспомнил ее сдержанность во время танца, подчеркнутое неодобрение корриды. Она была словно крепость — прекрасная, неприступная. И все же он заметил в ее глазах искру интереса, тщательно спрятанную под маской благопристойности.

— Элена, — рассеянно повторил он. — Элена, Элена...

Но вместо нее перед внутренним взором возникло другое лицо — с серыми глазами и той очаровательной россыпью веснушек, которых она, кажется, стеснялась. Вероника. Такая непохожая на сестру, такая... настоящая.

«Она опасна, — подумал Диего. — Опасна, потому что с ней невозможно играть. Она заставляет меня быть искренним, а я не могу себе этого позволить. Не сейчас, когда на кону стоит...»

Он резко встал, словно хотел физически оторваться от этих мыслей, и подошел к комоду. Там лежало потрепанное письмо. Почерк был неровным, буквы выведены с явным трудом.

«Дорогой Диегито,

Лекарства, которые ты оплатил, действительно помогают. Доктор Гарсия говорит, что я обязательно поправлюсь, если смогу провести еще несколько месяцев в горах, на чистом воздухе. Кашель почти прошел, и я даже набрала немного веса...»

Диего бережно сложил письмо и вернул его на комод. Кармен, его младшая сестра... была солнцем их бедного дома. А прошлой зимой солнце начало гаснуть. Туберкулез — страшное слово, которое доктор произнес шепотом, будто сами звуки могли распространять заразу.

Единственная надежда — дорогостоящее лечение в санатории в горах Сьерра-Невада, где легендарный доктор Гарсия творил чудеса, возвращая к жизни тех, кого другие врачи считали обреченными.

Диего не колебался ни минуты — продал все, что имел, а когда этого не хватило, занял у Исаака Эспинозы под ужасающие проценты.

Вернуть деньги в срок не получилось. Миурский бык по кличке Фуриосо точным ударом рога отправил Диего на больничную койку, заставив пропустить почти весь сезон. Возвращение на арену было триумфальным, толпы скандировали его имя, женщины бросали цветы... но даже самые высокие гонорары сгорали в бездонном жерле набегающих процентов. А теперь Эспиноза, кажется, начал терять терпение.

Предложение Мерседес пришло в самый отчаянный момент. Десять тысяч реалов за интрижку с красивой женщиной — это казалось выгодной сделкой. Соблазнить донью Элену в отместку за какую-то старую обиду Мерседес? Что ж, не самое сложное испытание для того, кто регулярно смотрит смерти в лицо.

Но теперь, когда он встретил Веронику... с ее чертовыми веснушками и этими глазами, которые, казалось, видели его насквозь...

«Нет! — Диего стукнул кулаком по комоду так, что подпрыгнула бутылка с одеколоном. — У меня нет выбора. Кармен нуждается во мне. Я не могу ее подвести».

Он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение.

Смуглое лицо с резкими чертами, подозрительно напоминающее физиономию цыганского разбойника с ярмарочных афиш. Разве что без серьги в ухе — хотя Лола не раз предлагала исправить это упущение.

Тонкий нос с легкой горбинкой, который он ломал трижды. Первый раз в детской драке, второй — пьяным упав с телеги, и только третий — благородно, на арене.

Выразительные брови, которые он с юности научился изгибать с точно рассчитанной дерзостью, примеряя образ великого матадора перед зеркальцем, украденным у Кармен.

И эти проклятые непокорные кудри! Каждое утро он укрощал их с тем же упорством, с каким быки пытались его забодать.

В его глазах, «пронзительных как клинок толедской стали» (так писали в газетах, и Рамон не упускал случая процитировать это в каждой таверне), сейчас читалась лишь глубокая усталость. Усталость человека, привыкшего рисковать жизнью ради славы и денег последние шесть лет.

«Я должен сосредоточиться на Элене, — решил Диего, проводя рукой по непослушным волосам. — Использовать Веронику для того, чтобы вызвать ревность сестры — жестоко, но эффективно. — Он невесело усмехнулся своему отражению. — В конце концов, это всего лишь игра».

Стук в дверь оборвал поток его мыслей.

— Сеньор Торрес? — голос Мигеля звучал встревоженно. — К вам пришли. Это сеньор Эспиноза. Он настаивает…

Диего выпрямился и медленно одернул жилет. Время сомнений закончилось.

— Пусть поднимется, — ответил он.

Через минуту в дверь постучали.

— Войдите.

Исаак Эспиноза вошел в комнату с видом хозяина положения. Его одутловатое лицо лоснилось от пота. В одной руке он держал трость с позолоченным набалдашником, в другой — кожаный портфель, стоивший, вероятно, больше, чем полугодовая аренда комнаты в «Корал дель Рей».

— Сеньор Торрес, — Эспиноза слегка кивнул. — Какая удача застать вас в этот святой день.

— Сеньор Эспиноза, — Диего жестом пригласил его сесть на единственное кресло, сам оставшись стоять. — Чему обязан удовольствием вашего визита?

Эспиноза грузно опустился в кресло и аккуратно поставил на колени портфель.

— Сроки, сеньор Торрес, — без предисловий начал он. — Проценты растут. А вместе с ними и мое нетерпение.

Диего сохранял невозмутимость, хотя все сжималось внутри.

— Я помню о своих обязательствах, сеньор Эспиноза. Апрельская ярмарка через неделю. У меня три выступления. Гонорары будут хорошими.

— Хорошими, но недостаточными, — Эспиноза с притворным сожалением покачал головой. — С учетом процентов ваш долг теперь составляет… — Он открыл портфель и достал из него документ. — Восемь тысяч девятьсот семьдесят девять реалов.

Диего едва сдержал проклятие, которое рвалось с языка. С прошлого месяца сумма выросла почти на пятьсот реалов! Он оперся рукой о комод, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях.

— Это невозможно! Мы договаривались о более разумных условиях.

— Мы договаривались, что вы вернете деньги через шесть месяцев, — Эспиноза сузил глаза. — А прошло уже пятнадцать. Каждый день просрочки имеет свою цену, сеньор Торрес. Условия меняются, такова жизнь.

Он извлек из портфеля еще один документ.

— Я подготовил новый договор. Вы заплатите половину суммы в течение двух недель, или...

— Или что? — Диего выпрямился, принимая стойку, которая заставляла даже самых свирепых быков дважды подумать, прежде чем атаковать.

На лице ростовщика не дрогнул ни один мускул, лишь водянистые глаза сверкнули холодным блеском.

— Или мне придется... передать ваш долг другим людям. Людям, которые не столь терпеливы, как я. — Он медленно сжал пухлую руку в кулак, словно что-то раздавил. — Знаете, сеньор Торрес, кости на самом деле удивительно хрупкие. Иногда хватает одного неудачного падения… или удара. А с переломанными ногами матадору сложно выступать, не так ли? И кто тогда позаботится о вашей больной сестре?

Диего почувствовал, как горячая волна ярости поднимается изнутри, заполняя его до кончиков ногтей. Но годы на арене научили его контролировать эмоции.

— Две недели, — спокойно произнес он, хотя внутри все клокотало от гнева. — Хорошо. Вы получите свои деньги.

— Половину суммы, — уточнил Эспиноза. — С учетом новых процентов, которые набегут за эти четырнадцать дней. Вы же понимаете, деньги должны работать... как и люди.

Он протянул документ с таким видом, словно оказывал величайшую услугу.

— Подпишите здесь, будьте любезны. Кровью не обязательно, хотя... — он тихо рассмеялся собственной шутке.

Диего взял перо, чувствуя его тяжесть в руке, быстро пробежал глазами документ. Условия кабальные, но выбора нет. Он поставил подпись с той же решительностью, с которой вонзал эсток в загривок быка.

Эспиноза удовлетворенно кивнул, дождался, пока чернила высохнут, затем спрятал бумагу в портфель.

— Не смею больше отнимать ваше драгоценное время, сеньор Торрес. Две недели. Не забудьте. Маноло будет... следить за вашими успехами.

Он поднялся с кресла и направился к выходу, оставив Диего стоять посреди комнаты с ощущением, будто его внутренности превратились в камень.

Когда дверь закрылась, Диего с яростью ударил кулаком по стене. Рука отозвалась болью, мелкая штукатурка посыпалась на пол. Пять тысяч реалов! Где, черт побери, он возьмет такую сумму за четырнадцать дней?

Даже если все три выступления на ярмарке пройдут идеально, даже если президент корриды присудит все возможные трофеи — два уха, копыто и хвост — он получит максимум три с половиной тысячи.

«Мерседес, — мрачно подумал он. — Только ее деньги могут спасти меня сейчас».

Но цена этого спасения становилась все выше.

Диего торопливо переоделся. Он не мог оставаться в четырех стенах, где все напоминало о долге и сделке с Мерседес. Ему нужно было движение, шум, жизнь — все что угодно, лишь бы заглушить барабанную дробь тревоги в висках.

«Великий Диего Торрес, покоритель быков и женских сердец, — усмехнулся он собственному отражению, застегивая рубашку, — боится маленького толстого ростовщика».

Спустя четверть часа он уже шагал по узкой улочке, направляясь к «Эль Ринконсильо». Там, в привычной атмосфере, среди поклонников и друзей, он сможет на время забыть о своих проблемах, о кабальном договоре, о долге, растущем как на дрожжах.

В воскресный день таверна бурлила жизнью. Дубовые балки низкого потолка, почерневшие от векового дыма, нависали над пестрой толпой. За грубыми столами сидели матадоры и их квадрильи, ремесленники и мелкие торговцы, студенты и рыбаки. Гитарист в углу перебирал струны, наигрывая фламенко, а несколько завсегдатаев тихо подпевали, отбивая ладонями ритм.

Когда Диего переступил порог, в таверне произошло то, что всегда льстило его тщеславию — повисла секундная тишина, а затем грянули приветственные возгласы:

— Смотрите-ка, сам дьявол арены пожаловал!

— Выпей с нами, Диего! Расскажи, как ты уложил того быка в Малаге!

— За здоровье лучшего матадора Севильи!

Диего улыбнулся своей коронной улыбкой — той, что приберегал для триумфального круга после удачного боя. Он коротко кивал, лавируя между столами, принимая хлопки по плечу как должное, ненавидя это внимание и одновременно нуждаясь в нем.

В дальнем углу он с облегчением заметил знакомые лица — члены его квадрильи уже заняли свой обычный стол.

— Наконец-то! — пробасил Мануэль. — Мы уж думали, ты решил провести весь день, распевая псалмы со своими новыми друзьями-аристократами.

— Или в обществе какой-нибудь благородной сеньоры, — вставил Рамон, и его смуглое цыганское лицо расплылось в ухмылке. — Как там донья Элена? Все так же холодна, как мрамор в соборе?

Хавьер молча подвинулся, освобождая место. В квадрилье он был тем, кто мало говорил, но метко бил, будь то бандерильями или словами.

Молодой Пепе вскочил с восторженным выражением щенка, увидевшего любимого хозяина:

— Садись, маэстро! Я принесу тебе самого лучшего вина!

— Сиди, Пепе, — Диего жестом пригвоздил его к стулу. — У тебя еще целая жизнь впереди, чтобы бегать за выпивкой для всяких болванов. Хозяин и так пришлет мне вина. В этом заведении я еще никогда не платил за первый стакан.

— Да и за второй тоже, — хохотнул Мануэль, подкручивая усы. — Хорошо быть знаменитым — везде бесплатная выпивка и доступные женщины.

— А еще вездесущие газетчики и толпа, готовая смешать тебя с дерьмом при первой ошибке, — тихо отозвался Диего, но его слова утонули в шуме таверны.

Пожилой хозяин действительно вскоре возник будто по волшебству, с кувшином в руках.

— Для Диего Торреса и его верной квадрильи! За счет заведения. Пусть Дева Мария хранит вас всех на следующей корриде и отведет рога от ваших смелых сердец!

— Ее благословение нам понадобится с этими проклятыми быками из стада Миуры, — заметил Рамон, разливая вино по стаканам. — Апрельскую ярмарку всегда открывают самыми свирепыми чудовищами. Помните того черного дьявола в прошлом году, что прикончил трех лошадей?

— И одного пикадора чуть не отправил к праотцам, — добавил Мануэль, потирая плечо.

Диего сделал глоток, чувствуя, как вино прокатывается по горлу, разгоняя кровь и размягчая скованные тревогой мышцы. Здесь, в этом прокуренном углу, среди людей, делящих с ним арену и опасность, он мог ненадолго забыть о долгах, ростовщиках и интригах с аристократками.

— Я слышал, что для первой корриды выбрали шесть быков из лучшего стада, — взволнованно произнес Пепе. — Говорят, один из них, по кличке Торнадо, убил двух волов и покалечил погонщика.

— Слухи, Пепе, — усмехнулся Хавьер. — Владельцы всегда преувеличивают свирепость своих быков, чтобы поднять цены и привлечь публику.

— Как бы там ни было, надо устроить так, чтобы мне достался именно этот Торнадо, — сказал Диего, делая еще глоток. — Чем опаснее бык, тем слаще триумф.

«И тем больше шансов, что все проблемы решатся сами собой, одним точным ударом рога», — пронеслась непрошеная мысль.

— И больше денег, — практично заметил Рамон.

Диего кивнул, подсчитывая в уме. За хорошее выступление с опасным быком президент может выделить премию вдвое больше обычной. Но даже это не покроет пяти тысяч реалов. А если еще добавить «новые проценты», упомянутые Эспинозой... Он отхлебнул вина, заливая арифметику, от которой начинала болеть голова.

— Ты слишком много думаешь, маэстро, — заметил Хавьер, прищурив свои наблюдательные глаза. — А ведь сегодня воскресенье. Давай оставим мысли в покое хотя бы на одну ночь.

Диего благодарно улыбнулся и поднял стакан:

— За воскресенье без мыслей и понедельник без последствий! — провозгласил он.

11. Вино и демоны

К столу подошла Лола с подносом закусок. Ее глаза сверлили Диего, будто пытаясь проделать в нем дыру.

— Лола! — воскликнул Рамон. — Единственное украшение этой паршивой таверны!

Лола одарила бандерильеро снисходительной улыбкой, но тут же вернулась взглядом к Диего. С нарочитой медлительностью она поставила поднос на стол и оперлась рукой о его плечо.

— Я не видела тебя целую вечность, Диего. Занят был... другими развлечениями?

Ее голос прозвучал обманчиво спокойно, но Диего слишком хорошо знал этот тон. Он подавил тяжелый вздох. Еще одна битва, для которой у него не осталось сил. С их последней встречи прошла всего неделя, а она уже допрашивает его, как инквизитор еретика.

— Просто много дел, — он притворился, будто поглощен созерцанием своего стакана. — Перед ярмаркой всегда так.

— Конечно, — она резко отстранилась и скрестила руки на груди. — Дела. Например, плясать с напудренными аристократками на приеме маркиза?

Рамон ухмыльнулся, обнажив крупные белые зубы, а Мануэль многозначительно покачал головой.

— Кстати, как прошло у маркиза? — поинтересовался пикадор. — Подавали настоящее шампанское, или простым смертным такое не положено?

— Мог бы и друзей прихватить, — с ехидной ухмылкой добавил Рамон. — Хоть посмотрели бы, как люди живут.

— И там были те сестры? — Лола впилась в Диего взглядом, как бандерилья в загривок быка.

— Какие сестры? — невинно заморгал глазами Мануэль. — Наш Диего обхаживает аристократок и ничего не рассказывает друзьям?

Диего ощутил, как внутри поднимается глухое раздражение. Голова раскалывалась от недосыпа и дурных мыслей, а тут еще эти расспросы. Ему жутко не хотелось упоминать Элену и Веронику в этой прокуренной таверне, где их имена будут пережевывать как жесткое мясо.

— Семья дона Алехандро Родригеса, — нехотя процедил он. — Родня его жены приехала из какого-то Богом забытого угла. Ничего особенного. Скучающие аристократы на скучном приеме, где даже вино подают теплым, как моча старого быка.

— «Ничего особенного»? — Лола фыркнула как рассерженная кошка. — Я видела, как младшая швырнула тебе кольцо! А старшая строила глазки при муже. А еще говорят, на приеме ты с ними танцевал. Что, не знаешь, какая из сестричек слаще, и хочешь отведать обеих?

— Святая Дева! — глаза Пепе расширились от смеси ужаса и восторга. — Вы играете с двумя огнями сразу? Маэстро, это опасно даже для вас!

— Не опаснее, чем миурский бык, — спокойно ответил Диего. — И уж точно не страшнее, чем твой раздвоенный язык, Лола.

Мануэль рассмеялся, а Лола поджала губы.

— Я просто говорю то, что слышала, — прошипела она. — Весь чертов город судачит, что великий Диего Торрес собирается засунуть свою шпагу в ножны благородных сестричек. Только смотри, как бы самому не получить нож под ребро.

— Довольно, Лола! — неожиданно оборвал ее Хавьер, хлопнув ладонью по столу. — Неси еще вина и не мешай мужчинам отдыхать.

Лола бросила на Диего последний взгляд, полный яда и невысказанных упреков, и удалилась, покачивая бедрами сильнее обычного.

— У нее язык острее, чем рога любого быка, — мрачно усмехнулся Мануэль. — Но все-таки, Диего, что за история с этими сестрами? Говорят, что старшая — такая красотка, что даже святые на иконах бледнеют от зависти.

— Рассказывают, она похожа на мадонн, которых рисуют итальянские художники, — с придыханием добавил Рамон. — Кожа белее алебастра, а волосы черные и волнистые, как ночное море в Кадисе... Впрочем, — он резко сменил тон на язвительный: — наш молчаливый друг больше интересуется их кошельками, чем красотой, не так ли, Диего?

— Я больше интересуюсь быками, с которыми мы будем сражаться на ярмарке, — отрезал Диего. — И вам тоже следовало бы.

К его облегчению, разговор перешел к предстоящей корриде. Диего постепенно расслаблялся, чувствуя, как спадает тяжесть с его плеч. Здесь, с квадрильей, он хотя бы недолго мог побыть собой — человеком, чья жизнь держалась не на лжи и притворстве, а на простых вещах: ловких руках, быстрых ногах и надежных товарищах. На арене нет места фальши — бык видит тебя насквозь.

— Я слышал, что президентом корриды будет сам губернатор! — с воодушевлением сообщил Пепе. — А в королевской ложе соберется весь цвет севильского общества.

— Включая семью дона Алехандро? — ухмыльнулся Рамон. — Твоих новых... покровителей?

Диего бросил на него тяжелый взгляд, но все же кивнул.

— Его тесть большой энтузиаст корриды. Они будут в ложе маркиза.

— А что думают о корриде сами сестры? — внезапно спросил Хавьер. — Младшая, та, что швырнула тебе кольцо... она хоть понимает суть искусства или просто увлеклась блеском твоего костюма?

Диего невольно нахмурился, вспоминая горящие глаза Вероники, ее искренний, неподдельный восторг.

— Думаю, да, — ответил он, чувствуя при мысли о ней странное тепло. — В ней есть что-то особенное... Она видит красоту в нашем смертельном танце. Словно она сама… тореро в душе.

— А ее сестра? Жена дона Алехандро? — поинтересовался Рамон, подливая себе вина. — Та, которой ты бросил монтеру.

— Она ненавидит корриду, — скривился Диего. — Считает варварством. Даже на приеме не могла говорить ни о чем другом, кроме как о жестокости и крови.

— Как и многие аристократы, — презрительно фыркнул Мануэль. — Для них это слишком грубо, слишком... народно. Им больше нравится стрелять в безоружных оленей или травить лисиц сворой собак. Это, конечно, куда благороднее.

— А для тебя это имеет значение? — спросил Хавьер, глядя на Диего прищуренными глазами. — То, что она презирает твое искусство? То, что считает тебя мясником?

Диего почувствовал, как напряглись плечи. Хавьер всегда был слишком проницательным.

— Мне плевать, что думают о корриде те, кто разу не взглянул в глаза быку, — презрительно бросил он. — Я танцую с быком не для них.

— А для кого? — не отступал приятель. — Для себя? Для славы? Для денег?

— Иногда я и сам не знаю, Хавьер, — вздохнул Диего. — Может быть, для всего сразу. А может, просто потому, что ничего другого я делать не умею. Кто я без мулеты и шпаги? Сын погонщика быков.

— И все же, будь осторожен с этими аристократками, — вставил Мануэль. — Особенно с замужней. Такие игры могут закончиться кинжалом под ребро.

Диего пристально посмотрел на друга:

— А кто сказал, что я играю?

— Все мы играем, маэстро, — усмехнулся Рамон, вертя в ладони пустой стакан. — Разница лишь в том, что на арене мы знаем правила. У быка два рога, четыре ноги, и он всегда хочет убить тебя честно, глядя в глаза. А в гостиных аристократов...

Он не закончил фразу, но Диего понял его без слов.

День давно уступил место глубокой ночи, а Диего все еще сидел за столом, опустошая уже третий кувшин вина. Густое, как кровь, темпранильо не брало его — голова оставалась мучительно ясной, а душа — пустой.

Пепе давно ушел, пошатываясь и бормоча что-то о великих матадорах. Мануэль отправился к жене и детям. Рамон с какой-то веселой вдовушкой растворился в ночи. Даже Хавьер, самый стойкий из них, покинул таверну около полуночи, бросив на прощанье:

— Не заливай печаль вином, Диего. От этого яда нет противоядия.

Но Диего не хотел возвращаться в гостиницу, где его ждали только гнетущие мысли о долге и сомнения, правильно ли он поступил, согласившись на сделку с Мерседес. Здесь, в прокуренной таверне, среди шума, пьяных возгласов и гитарных аккордов, он хотя бы на время мог утопить свои горести в вине и дыму.

Гитарист в углу перебирал струны, наигрывая печальную солеа. Несколько стариков подпевали хриплыми голосами, вкладывая в простые слова о несчастной любви всю горечь прожитых лет.

Диего слушал, откинувшись на спинку стула, и думал, что рано или поздно станет таким же —старым, забытым матадором, вспоминающим за стаканом дешевого хереса дни былой славы и женщин, которых он не смог удержать.

Если, конечно, он доживет до старости. Если какой-нибудь бык не вспорет ему живот. Или кинжал обманутого мужа не пронзит его печень. Или головорез Эспинозы не проломит башку…

— О чем задумался, красавчик? — Лола поставила перед ним новый кувшин вина и присела рядом. — Тебе не идет такое мрачное лицо.

Диего криво усмехнулся, глядя на нее сквозь винные пары:

— Думаю о быках. О чем же еще?

— Лжец, — бросила она, наклонившись к нему так, что в вырезе платья обнажилась тяжелая загорелая грудь. — Я знаю, о чем ты думаешь. О той бледной провинциальной курице, которая швырнула тебе кольцо. Или о ее стерве-сестре.

Диего промолчал, медленно наполняя свой стакан до краев. Почему все женщины, с которыми его сталкивает судьба, такие чертовски проницательные? Сначала Мерседес, теперь Лола. Они словно видят его насквозь.

— Мы с тобой похожи, Диего, — Лола внезапно сменила тон. — Оба играем по чужим правилам, чтобы выжить. Оба продаем себя по частям.

Это заставило его поднять глаза и впервые за вечер по-настоящему посмотреть на нее:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты думаешь, мне нравится улыбаться каждому пьяному ублюдку, который хватает меня за задницу и воображает, что может купить меня за пару грязных монет? — Она горько усмехнулась. — Но таковы правила игры. Я улыбаюсь, подливаю вино и получаю свои монеты. И, быть может, однажды накоплю достаточно, чтобы вырваться из этой дыры и открыть свое дело. — Ее взгляд стал жестче. — Ты тоже пляшешь перед знатью как медведь на ярмарке, ради их звонких реалов.

— Я ни перед кем не пляшу! — Диего стукнул стаканом о стол, и вино выплеснулось темными каплями, похожими на кровь. — Я просто делаю то, что должен.

— Разве? — Лола небрежно стряхнула невидимую пылинку с его плеча, а затем вдруг словно кошка вцепилась в ворот его рубахи. — А как насчет нашей последней ночи? Ты тоже делал то, что должен? — Ее глаза опасно сузились. — Или просто у тебя такая привычка — после корриды спустить напряжение с первой попавшейся шлюхой? Твой член был во мне, а мысли — черт знает где!

Диего глубоко вздохнул, чувствуя, как вино, наконец, начинает затуманивать разум. Вот оно что. Женская обида и ревность — такие же смертельные, как бычьи рога.

— Лола, я никогда не лгал тебе о своих чувствах. Никогда не обещал тебе больше, чем могу дать, — устало произнес он.

— Я знаю, — она отпустила его ворот и откинулась на спинку стула с напускным безразличием. — И никогда не ждала от тебя пустых клятв. Я не наивная девчонка, мечтающая о свадьбе с тореро.

Она сделала паузу, закусив губу так сильно, что Диего подумал — сейчас пойдет кровь.

— Но раньше, Диего, раньше... — ее голос стал низким и хриплым, — когда ты трахал меня, ты хотя бы был со мной! Ты был настоящим, страстным, живым! А в тот раз... В тот раз ты двигался как чертова деревянная кукла со стеклянными глазами. Будто отбывал повинность! Будто я была... просто телом, в которое можно излить свое семя и забыть!

Диего не мог этого отрицать. В ту ночь после корриды его тело было с Лолой, но мысли блуждали далеко — между двумя сестрами, чьи образы жгли его изнутри.

— Прости, — слово сорвалось с губ и повисло в тишине — пустое, бессмысленное, как сухой лист на ветру.

Внезапно Лола переменилась. Ярость исчезла, уступив место хищной чувственности. Она наклонилась к нему, грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью платья.

— Ты останешься сегодня? — ее голос стал шелковым, а рука оказалась на его бедре и поползла вверх, к паху. — Я освобожусь через час. Я бы заставила тебя забыть всех этих бледных аристократок. Они не умеют любить мужчину так, как умею я.

Ноздрей коснулся мускусный аромат женского пота и приторной розовой воды, которой Лола щедро поливалась перед работой. Когда-то этот запах сводил его с ума, но сейчас показался слишком животным, напоминающим о низменной случке, после которой остается лишь мимолетное облегчение и пустота.

— Нет, — Диего резко перехватил ее руку, прежде чем она добралась до цели. — Не сегодня.

Ее лицо исказилось от ярости, игривость испарилась, обнажив настоящую Лолу: раненую, униженную, пылающую гневом как загнанный бык на песке Маэстрансы.

— Ах, вот как! Теперь ты брезгуешь простой девкой из таверны?

Она выдернула руку из его хватки и опрокинула стоящий на столе кувшин. Темно-красное вино хлынуло на колени Диего.

— Ты спятила? — он вскочил, с грохотом опрокинув стул.

— Думаешь, твои благородные сучки с напудренными задницами будут лучше тебя ублажать?! — ее голос поднялся до визга. — Думаешь, они будут жарче под тобой извиваться, когда ты трахаешь их после боя, весь в поту и бычьей крови?!

Музыка и разговоры затихли, посетители жадно навострили уши, упиваясь скандалом.

— Лола! Заткнись, черт тебя подери! — зашипел Диего.

— Или что, тореро? — ее губы искривились в горькой усмешке. — Пырнешь меня шпагой, как быка на арене?

Она схватила со стола нож и ткнула им в воздух между ними.

— Думаешь, эти знатные шлюхи раздвинут перед тобой ноги? Дурак! Ты для них всего лишь забавное животное. Цирковая обезьяна в блестящем костюме, которой можно развлекать гостей!

Лола опять взмахнула ножом, лезвие просвистело на волосок от его лица.

Голова гудела как разбитый колокол, но тело отреагировало само. Отточенным движением Диего заломил ей руку, заставив вскрикнуть от боли и разжать пальцы. Нож со звоном упал на пол.

— Хватит, Лола, — процедил он, чувствуя, как под его пальцами бешено бьется пульс на ее запястье. — Это уже слишком. Ты не хочешь этого. И я не хочу.

Комната плыла перед глазами, лица зевак сливались в размытое пятно. Несколько мужчин вскочили, готовые вмешаться. Хозяин таверны поспешил к их столу, что-то бормоча о репутации своего заведения. Диего чувствовал, как жгучий стыд поднимается к лицу раскаленной волной.

Лола рванулась из его хватки с неожиданной силой. Освободившись, она оттолкнула Диего с такой яростью, что он едва удержался на ногах.

— Ненавижу! — крикнула она, и ее голос сорвался. — Ненавижу тебя, Диего Торрес! Лучше бы ты сдох на той арене в Ронде! Лучше бы тот бык распорол тебе брюхо до самого хребта!

Таверна затихла, как церковь во время службы. Все взгляды были прикованы к ним — жадные, осуждающие, любопытные.

— Еще одно слово, Лола, и клянусь всеми святыми...

— Что? — она рассмеялась ему в лицо почти истерическим хохотом, который словно выворачивал ее наизнанку. Слезы текли по ее накрашенным щекам, размывая дешевые румяна черными ручейками. — Что ты сделаешь, великий матадор Диего Торрес? Убьешь меня, как убиваешь быков на чертовой арене? Или как убиваешь свою душу, пресмыкаясь перед этими напыщенными скотами?

— С меня довольно! — рявкнул он и лихорадочно зашарил по карманам. Негнущимися пальцами выудил горсть монет — и швырнул их на залитый вином стол. Серебро зазвенело в напряженной тишине таверны, разлетаясь и подпрыгивая среди багровых луж.

Диего резко развернулся, чуть не потеряв равновесие, и, цепляясь за спинки стульев и края столов, направился к выходу. Каждый шаг отдавался в черепе пульсирующими толчками боли. Облитые вином брюки липли к ногам, словно пропитанные кровью бинты.

— Иди! — кричала она ему вслед, и ее голос срывался от рыданий и злости. — Беги к своим благородным доньям! Беги от правды и от самого себя! Но запомни мои слова, Диего Торрес! Когда бык распорет тебя от паха до горла, как свинью на бойне... когда ты будешь захлебываться собственной кровью на песке... они даже не вспомнят твоего имени! Они не придут на твою могилу, не прольют ни слезинки! А я... Я приду, Диего. Я плюну на надгробный камень! Я станцую фанданго на твоей могиле и помочусь на цветы, которые принесут твои жалкие дружки!

Диего вылетел из таверны, словно за ним гнался сам черт. Он не оборачивался, но кожей чувствовал, как проклятия Лолы обугливают его спину адским огнем. Ее слова были напитаны той неприглядной, мучительной правдой, которую он в глубине своей опьяненной души знал, но малодушно отказывался признавать.

Ночной воздух ударил в лицо пощечиной, но не отрезвил. Голова кружилась, мысли рассыпались словно перья из разорванной подушки. Три кувшина крепкого вина — слишком много даже для него. Диего сделал несколько неуверенных шагов и тяжело прислонился к стене. Головокружение превратило улочку в зыбучую трясину.

— Шлюха... — пробормотал он, сам не зная, кого именно проклинает: Лолу с ее безжалостной правдой, Мерседес с ее интригами или самого себя.

«Все мы шлюхи в этом чертовом мире, — с пьяной ясностью подумал он. — Продаемся за деньги, за славу, за любовь... за жалкую иллюзию того, что мы нечто большее, чем на самом деле».

Он с усилием оттолкнулся от стены и неровной походкой двинулся вперед, в черное нутро Севильи. Город кружился вокруг него как карусель, ночь превращала знакомые улицы в зыбкий мираж. Диего брел, сам не зная куда, позволяя хмельным ногам нести его куда вздумается.

— Кто я, черт возьми... кто я для них? — бормотал он, обращаясь к равнодушным стенам и закрытым ставням. — Кто я для этой девчонки Вероники? — Он запнулся о выбоину в мостовой и чуть не упал. — Кто я для надменной Элены? Забавная игрушка? Дрессированное животное в расшитом костюме? Или... или мужчина? Мужчина, который может заставить их трепетать от одного только взгляда?

Мир вокруг качался и плыл, словно палуба корабля в шторм. Диего внезапно рассмеялся резким лающим смехом. Великий матадор, гордость Севильи, бредет пьяный по ночным улицам, страдая из-за двух женщин, одна из которых презирает его искусство, а другая слишком юна и невинна, чтобы понять его жизнь.

Он обнаружил себя у старого мавританского фонтана на крошечной площади, затерянной в лабиринте домов. Споткнувшись, Диего рухнул на мраморный бортик и разразился хриплым смехом над собственной неуклюжестью. Зачерпнув дрожащей рукой пригоршню воды, он плеснул ее в разгоряченное лицо, но отрезвления не наступило — мир продолжал пульсировать как открытая рана.

В отражении фонаря на воде ему привиделось лицо Вероники — серые глаза, смотревшие на него с таким восхищением, нежная линия губ, россыпь веснушек...

«К дьяволу все это! — внезапно решил он, поднимаясь на нетвердые ноги. — К дьяволу Эспинозу с его процентами! К дьяволу Мерседес!»

С каждым шагом безумная идея все четче вырисовывалась в затуманенном мозгу. Пойти прямо сейчас к дому Алехандро! Перелезть через ограду, забраться на балкон и увидеть… Веронику.

Не Элену — к черту план и Мерседес — только Веронику. Признаться ей... в чем? В том, что эта девчонка, которую он едва знает, заполнила все его мысли? Что ее образ преследует его во сне и наяву?

— Да, черт побери!.. — пробормотал он, покачиваясь и хватаясь за фонарный столб. — Именно это я и сделаю. Сегодня. Сейчас.

Запутанные улицы, петляя словно кишки раненой лошади, в конце концов привели его в квартал, где обитала севильская знать. Здесь не было ни пьяных выкриков, ни шумных таверн — лишь тишина сытого богатства, изредка нарушаемая цокотом копыт. Диего старался держаться в тенях, безуспешно пытаясь идти прямо, как положено уважаемому человеку, чтобы не привлечь внимание ночного патруля.

— Сеньор Торрес, — передразнил он воображаемого стражника, — что вы делаете в этом почтенном районе в столь... неподобающий час? Не планируете ли украсть фамильное серебро или… невинность благородной сеньориты?

Он глухо рассмеялся своей шутке, но тут же зажал рот рукой. «Осторожнее, тореро! Скандал сейчас — последнее, что тебе нужно».

Наконец, покачиваясь, Диего остановился перед внушительным особняком, обнесенным кованой оградой. Дом дона Алехандро нависал над ним, темный и неприступный, как мавританская крепость. Лишь в окне на втором этаже горел слабый, почти призрачный свет.

— Вероника, — будто в трансе пробормотал он. — Она, должно быть, там.

И в то же мгновение, словно дьявол бросил вызов последним остаткам его здравого смысла. Диего обнаружил, что его руки уже вцепились в холодные прутья решетки. Наверху зловеще чернели острые пики, призванные отпугивать непрошеных гостей. Но что такое эти жалкие преграды для человека, который каждый день смотрит смерти в глаза?

Диего бросил последний мутный взгляд по сторонам, убеждаясь, что улица совершенно пуста — ни бдительных стражников, ни запоздалых прохожих. Его натренированное тело, несмотря на хмель, легко преодолело подъем.

Перемахивая через верх ограды, он рассек ладонь о железную пику. Острая боль пронзила руку, но хмельной разум лишь отстраненно отметил это как мелкую неприятность. С приглушенным стуком Диего спрыгнул по другую сторону на рыхлую землю цветника.

Он замер, прислушиваясь. Никто не поднял тревогу. Лишь где-то вдалеке тявкнула собака, но вскоре затихла, решив, что ночной гость не стоит ее внимания.

Даже не взглянув на рану, из которой сочилась кровь, Диего двинулся к стене особняка, где низко свисали ветви апельсинового дерева. В голову пришла безумная мысль — забраться по этим ветвям наверх, к тому освещенному окну.

Он даже успел ухватиться за сучок, когда за оградой послышались размеренные шаги. Ночной патруль! Инстинкт самосохранения, не полностью утопленный в трех кувшинах вина, заставил Диего нырнуть за толстый ствол дерева и вжаться спиной в шершавую кору. Сердце колотилось, как у загнанного зайца.

«Святая Дева, что я творю? — мелькнула первая относительно трезвая мысль, когда патруль прошел мимо. — Если меня здесь поймают, мне конец».

Как только шаги затихли вдали, Диего отлепился от дерева, но какая-то необъяснимая сила не давала ему уйти. Он стоял, покачиваясь, завороженно пожирая взглядом освещенное окно. Сквозь хмельной туман в его мозгу звучала мелодия какой-то старой андалузской баллады о безнадежной любви тореро к недоступной красавице-аристократке.

Его так и подмывало пропеть эти куплеты вслух, выкрикнуть ее имя, бросить камешек в это манящее окно...

— И завтра вся Севилья будет судачить о пьяном матадоре, которого арестовали под окнами дона Алехандро, — пробормотал он, кривя губы в усмешке над собственным безрассудством. — «Спятивший тореро выл серенады, терзая слух благородных господ...» Отличный заголовок для газетной статьи.

Свет в окне мигнул, будто кто-то переместил лампу или свечу, и сердце замерло. За стеклом показался женский силуэт — хрупкая фигура, словно всматривающаяся в ночь.

Диего затаил дыхание. В полубреду ему казалось, что она видит его, скрытого в тени, знает о его присутствии. Что между ними натянута невидимая нить, связывающая их души через пространство, через социальные барьеры, через все нелепые преграды, созданные людьми.

— Вероника, — прошептал он одними губами, вкладывая в это имя всю безнадежность своего иррационального чувства, весь страх перед тем, что он только начал осознавать.

Силуэт задержался на несколько секунд, затем исчез, и свет в окне погас.

Диего покачнулся, словно ему врезали под дых. Тьма поглотила окно, лишив последней надежды. Он сделал нетвердый шаг назад, споткнулся о выступающий камень и едва удержался на ногах.

— Проклятый безмозглый дурак, — зашипел он на самого себя. — Ты пьян, как последний сапожник в День святого Иакова... Ты рискуешь всем ради... ради чего? Ради девчонки, которую едва знаешь?

Желудок вдруг сжался в мучительном спазме. Диего отшатнулся за ближайший куст, и его немилосердно вырвало. Вино, оливки, хамон — извергалось наружу, как демоны из одержимого во время экзорцизма.

Содрогаясь от рвотных позывов, Диего уперся рукой в дерево, чтобы не упасть лицом в собственную блевотину. Когда приступ наконец прекратился, он вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони и медленно сполз на землю, чувствуя себя жалким и ничтожным, как уличный попрошайка.

«Великий матадор, — мысленно усмехнулся он. — Гордость Севильи. Посмотрите на него — пьяный, в чужом саду, заблевавший благородные розы дона Алехандро».

Когда мир перестал вращаться как бешеная карусель, Диего с трудом поднялся на подгибающиеся ноги. Пора было убираться отсюда, пока его не поймали, как вора, со всеми вытекающими последствиями. Но прежде чем двинуться прочь, он еще раз взглянул на темное окно, словно надеясь увидеть там хоть какой-то знак судьбы.

— Это безумие, — пробормотал он. — Пьяный бред.

Он попятился от дерева, намереваясь вернуться к ограде. Но голова вдруг закружилась так сильно, что пришлось опереться на ближайшую скамью, чтобы не упасть.

Вино и усталость брали свое. Проигрывая эту битву, Диего тяжело опустился на сиденье, решив передохнуть «всего одну минуту» перед тем, как двинуться в обратный путь.

— Только минуту, — прошептал он, откидывая гудящую голову на спинку скамьи и глядя на мерцающие звезды сквозь путаницу черных ветвей. — Одну минуту... Завтра все встанет на свои места.

Ночь обволакивала сад тяжелой, вязкой тишиной. Луна скрылась за облаками, погрузив мир в непроглядную темноту. Где-то в городе прозвонили колокола, отсчитывая часы до рассвета.