Kitabı oxu: «Месть - орудие добрых»

Глава 1. Вишневый сад

Мужчина хорошо сложен — его мускулистая спина с ровным загаром движется ритмично под лучами полуденного солнца. Женщину под ним я не вижу, только каштановые волосы, рассыпавшиеся по желтому дачному пледу.

Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Руки дрожат, но я пошире раздвигаю ветки чубушника и делаю снимок. Затвор предательски щелкает. Мужчина замирает и резко поднимает голову.

Теперь я вижу лицо женщины.

И мир на мгновение останавливается.

Это... нет. Только не это.

Продолжаю снимать на автомате, в секунду пережив всю гамму чувств от оглушающего изумления до вспыхнувшей белой ярости.

Аромат цветущего чубушника душит меня.

Но я щелкаю затвором до тех пор, пока он не подбегает ко мне, на ходу застегивая брюки. Каждый его шаг отдается в висках, каждое движение замедляется, словно в дурном сне.

— Ты очумела?! — орет он как ненормальный, в голосе звучит не вина, а паника. Чистая, животная паника. — Не понимаешь, что речь идет о жизни и смерти?!

Я прячу фотоаппарат за спину.

— Нет, это вы очумели! — кричу ему в лицо, и голос срывается на визг. — Ничего, что Ева — твоя сестра?!

— Сводная, — отвечает мой муж, сдуваясь, как проколотый шарик. Он оглядывается на Еву, и в этом взгляде столько нежности, что меня буквально выворачивает наизнанку. — Девочка, ты как?

Она не отвечает, только смотрит на меня. И в этих злых зеленых глазах я вижу не стыд, не раскаяние. Только одно — презрение. Чистое, неразбавленное презрение к человеку, который осмелился разрушить их идиллию.

— Сережа, отбери фотоаппарат у этой сучки! — приказывает Ева, и ей настолько привычно командовать старшим братом, что даже голос не дрогнул.

Будто я застукала ее не со своим мужем, а за чем-то незначительным. За съеденным пирожным из холодильника.

— И ты выполнишь приказ? — с издевкой бросаю мужу, чувствуя, как во мне нарастает истерика.

— Пойдем в дом, — отвечает он усталым голосом. И когда только успел так утомиться? От любовных утех?

Иду за ними, а ноги ватные, словно не мои. В голове пульсирует мысль: это не может быть правдой. Не может…

О, а они неплохо устроились! В зале на столе блестит новенькая хромированная кофемолка — та самая, о которой я мечтала, и которую Сережа якобы не смог найти в продаже. Стоят два бокала и бутылка дорогущего вина. Свечи, пока незажжённые. Романтика, черт возьми!

— Анька, ты не понимаешь! — начинает он, и в голосе звучат отчаянные нотки. — У Евы муж — псих! Если он узнает, он нас обоих убьет. У него связи, деньги... Ты хочешь этого?

Вижу, что Сергей по-настоящему испуган. Лицо бледное, на лбу испарина. Только не того боится, что рушится его семейная жизнь. Не того, что разбил моё сердце. За сестричку переживает.

Ева замужем за богатеньким Буратино, который глаз с нее не спускает и готов заваливать деньгами, лишь бы она улыбнулась. Нам он, получается, родственник. Но я этого Кирилла Кирилловича Коровина лишь раз видела: полтора года назад на их помпезной свадьбе, куда полгорода было приглашено.

Ева хотела, чтобы все было шикарно, и он ей устроил. Все как она намечтала: белоснежный лимузин, фотосессия с приглашенными поп-звездами, концерт и салют до полуночи. Все Евины завистливые подруги — а у нее только такие и водятся — до сих пор зализывают раны и сравнивают с другими ту свадьбу.

А я изначально не верила, что золовка образумится и остепенится. Слишком хорошо ее знала. И вот — пожалуйста.

Ева наливает себе бокал вина и присаживается на потрепанный диванчик с таким видом, словно вообще ни при чем. Словно это не она только что каталась по пледу с моим мужем.

— Сережа, она тебе мало нервы мотала все эти годы, так теперь еще и ЭТО? — пытаюсь взывать к голосу разума, но у мужа он сейчас явно отключен. — Она родителей ваших в могилу свела, сколько раз отец ее из передряг вытаскивал, сколько долгов гасил…

— Ты неправа, Аня, — резко обрывает меня Сергей, и в его взгляде вспыхивает злость. — И я не советую тебе лезть в наши семейные дела.

Их семейные дела. Эти слова бьют больнее пощечины.

— Ваши семейные? — переспрашиваю, чувствуя, как перехватывает горло. — А я, значит, просто рядом стояла все эти пять лет? Декорация? Статистика?

— Не преувеличивай, — он проводит рукой по лицу и сжимает челюсти. — Пожалуйста, удали при мне снимки. Я знаю, что у тебя очень дорогая камера, не вынуждай меня отнимать ее силой.

— И не подумаю!

— Если Коровин узнает, мы мертвы, — Сергей говорит со мной как с ребенком. — Дай нам время. Мы уедем, исчезнем. Ты получишь всё — квартиру, бизнес. Только помолчи месяц! Всего один месяц.

Я бросаю взгляд на Еву. Вот человек, которому все нипочем! Она неспешно потягивает вино, закинув ногу на ногу, и наблюдает за нами, как в театре.

— Если интересно мое мнение, — произносит Ева своим тягучим медовым голосом, в нем слышится насмешка, — то я бы оставила все как есть. Мы же никому не мешаем. Ну иногда нас захлестывают родственные чувства, — она хихикает, и этот звук режет слух. — Что тут такого?

Эта стерва соблазнительно улыбается моему мужу, но Сергей сейчас не в том настроении, чтобы подыгрывать.

Оставить все как есть. В этот момент мысль кажется мне не столь уж отвратительной. Просто развернуться и уйти. Забыть.

Зачем я вообще приехала сюда, в этот полузаброшенный бабушкин дом?

Дело в том, что я — довольно успешный топ-фотограф. Полно заказов, но даже у меня случаются творческие кризисы. Заказчик требовал съемку в духе увядающей красоты, а студийные локации не работали. Тогда меня посетило озарение: деревенский дом с заброшенным вишневым садом — идеальное место!

И вот к чему привело мое озарение.

— В общем, давай фотоаппарат и поезжай домой, — ставит точку в разговоре муж, голос звучит безапелляционно. — Забудь, что видела. В твоих же интересах.

— Ты думаешь, меня остановит отсутствие доказательств? — спрашиваю я, хотя сама пока не знаю, что собираюсь делать.

— А ты сомневаешься, что я могу отобрать у тебя эту штуку? — в его глазах мелькает угроза.

Муж надвигается на меня, и от его фигуры падает тень. Таким злым, жёстким я его никогда не видела. И где уж мне тягаться с хорошо тренированным мужчиной, спортсменом и владельцем фитнес-клуба? У него мускулы, а у меня только обида и бессильная ярость.

Молча протягиваю фотоаппарат. Пальцы разжимаются сами, будто тело сдалось раньше разума.

Разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя на себе два взгляда — торжествующий Евы и напряженный Сережин.

Уже на пороге Ева, словно добивая жертву, кричит мне в спину:

— Только попробуй к моему Коровину сунуться — он и тебя вместе с нами уроет! Запомни!

Ее голос звенит в тишине летнего дня, и я ускоряю шаг.

Сажусь в машину и только теперь замечаю джип Сергея, припаркованный не у дома, а подальше, за деревьями.

Руки трясутся так, что не сразу попадаю ключом в замок зажигания. В зеркале заднего вида отражается мое лицо: бледное, с красными пятнами на щеках.

И только когда дача скрывается за поворотом, я, наконец, позволяю себе заплакать.

Но сквозь слезы пробивается другое чувство. Холодное. Острое.

Я хочу, чтобы им стало так же плохо, как мне.

Чтобы они поняли, что такое настоящая боль!

Глава 2. Изгнание

Неделя прошла так, словно ничего не случилось. Мы с мужем существовали как соседи по коммуналке, которые давно устали друг от друга — каждый в своем углу, в своей реальности.

Он просто вернул фотоаппарат. Положил на комод в прихожей, не сказав ни слова. Даже не посмотрел в мою сторону.

Ни слез, ни разборок. Ни объяснений.

Словно в трансе я завершила заказ, организовав съемку «увядающей красоты» с помощью владелицы салона флористики, моей хорошей знакомой. А потом взяла творческий отпуск.

Благо с наступлением летнего сезона мои заказчики один за другим потянулись к морям-океанам, и я могу позволить себе эту передышку.

Сергей в это время обычно занимался организацией смен в спортивных лагерях, так что у него есть повод почти не появляться дома. И он этим поводом пользуется на всю катушку.

Утро воскресенья выдалось редким: мы оба оказались дома одновременно.

— Что ты задумала?

Он входит на кухню, где я готовлю себе карри с овощами. Заговорил впервые за эту бесконечную неделю. Голос звучит настороженно, почти по-деловому. Я не настроена устраивать разборки именно сейчас.

Точнее, я к ним не готова.

— Пока не знаю. Не решила, — продолжаю нарезать болгарский перец, не поднимая глаз. — То, что вы сделали… или, не знаю, делаете до сих пор… Это задевает не только меня, но и мужа Евы. Это ненормально!

Моя рука дрожит, и нож опасно скользит по разделочной доске. Я сжимаю пальцы крепче.

— Знаешь, в чем твоя беда? — в голосе мужа проскальзывает что-то похожее на жалость, и от этого становится еще обиднее. — В том, что ты слишком нормальна. У тебя все должно быть разложено по полочкам. Правильно. Честно. Стерильно. А люди… они живые, не автоматы, понимаешь?

Я резко оборачиваюсь к нему, и нож со стуком падает на столешницу.

— Да уж, а сестричка твоя — самая живая из нас! Такой живчик, что не только себе, но и всем поблизости приключений на задницу найдет! Подожди, она еще устроит. Обязательно устроит!

— Не тебе ее обсуждать! — вспыхивает Сергей, и я вижу, как раздуваются его ноздри. — Знаешь, ты, вообще-то, не такая уж нормальная. С виду добренькая, правильная, а внутри у тебя огонь. Прорывается иногда, я видел. Гложет тебя злоба, Аня. Такая черная, въедливая злоба. Наверное, поэтому Бог тебе детей не дает!

Я слышу это — и начинаю задыхаться. Воздух застревает в горле, не могу вдохнуть, выдавить хоть слово в ответ. Мне плохо до тошноты, перед глазами плывут круги, а в ушах зазвенело.

Дети. Он сказал про детей.

— Что с тобой? Аня, тебе плохо? — пугается Сергей, шагает ко мне. — Прости, вырвалось сгоряча. Я не хотел…

В этот момент резкий звонок раздается в прихожей. Настойчивый, требовательный — три коротких гудка подряд.

— Ты присядь, я открою!

Выключаю плиту дрожащей рукой и опускаюсь на стул. Ноги подкашиваются.

Из прихожей раздаются возбужденные голоса.

Ева? Неужели посмела прийти сюда?

Золовка влетает на кухню как на метле: зеленые глаза горят диким огнем, волосы растрепаны, разметались по плечам. С ходу она снимает с плеча огромную сумку-шопер и замахивается на меня.

— Вот падла подзаборная, сучка драная!

Я едва успеваю отпрыгнуть, Сергей — перехватить тяжелую сумку.

Поток брани льется мутной рекой. Лексикон Евы всегда был богат терминами, подхваченными на тех помойках, где тусовалась золовка. Но сейчас она превосходит саму себя.

Сергей хватает сестру в охапку и прижимает к себе:

— Успокойся, девочка, успокойся. Тише, тише. Аня, дай воды! Пожалуйста!

Я молча подаю воду, которую Ева выпивает жадными, судорожными глотками. Вода льется на подбородок, течет по шее.

Затем Ева вытирает рот тыльной стороной ладони и сообщает:

— Меня выгнал Коровин.

— Как выгнал? — удивляюсь я, чувствуя, как во мне что-то обрывается.

Ведь точно я к Буратино не обращалась. Над местью еще только раздумывала, взвешивала за и против. Угроза того, что Коровин пошлет меня к чертям и добавит пинка — в прямом и переносном смысле — была более чем реальной.

— Ка-а-ак? — передразнивает меня Ева, в ее голосе слышна истерическая нотка. — Да вот так! Без объяснений! Утром сказал: выметайся из моего дома и забирай столько, сколько увезешь в машине. Одна поездка. Феррари мою тоже отдал — какой добрый дядя! Вот интересно, с чего бы это он взъелся? Может, умница Аня моему мужу песенку напела?

Я вижу в ее взгляде не только ненависть, но и отчаяние.

— Аня? — Сергей вопросительно и с укоризной смотрит на меня. В его глазах читается немой вопрос: «неужели ты?»

— Да пошли вы все! — вскакиваю со стула, чувствуя, как по телу разливается жар. — Мне смертоубийство не нужно ни разу! Не ходила я к вашему Коровину и не звонила! Никогда! Я и телефон его не знаю.

— Ага, верим тебе! — ехидно комментирует Ева, всхлипывает, и голос ее срывается. Вид у нее еще тот: тушь размазалась, лицо опухло от слез, губы искусаны.

— Мне вот что странно, — говорю я, стараясь говорить спокойно и рассудительно. — Если он узнал про измену, почему ты до сих пор жива? — я перевожу взгляд на Сергея. — И ты? И еще вещей в придачу дал, машину… Что-то не сходится! По твоим рассказам он лютый зверь!

— А вот ты позвони ему и спроси! — выкрикивает Ева. — Вы уже спелись небось, ты и этот урод!

— Так, прекращаем разборки! — прерывает нашу перебранку Сергей, повысив голос. — Еве нужно отдохнуть. Она в шоке.

— Так она теперь у нас жить будет?! — взвиваюсь я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Родительскую-то квартирку профукала еще три года назад!

— Ева будет жить у нас. Это не обсуждается, — его тон не предполагает возражений. — Площади достаточно.

— Ничего себе! — я чуть не падаю со стула. — А я как собственник половины квартиры право голоса имею? Или мое мнение вообще никого не волнует?

— Имеешь, — он смотрит на меня холодно, отстраненно. — На твою половину.

Сергей приобнимает Еву, которая на ходу превращается в кроткую овечку, уткнулась ему в плечо, и оба направляются из кухни.

Внезапно «овечка» оборачивается и с шипением бросает мне в лицо:

— Ш-што, не получилось меня убить? Не вышло? Это боженьке спасибо! И еще спасибо за то, что не дал твоему языку поганому нашего ребеночка погубить!

«Вспомнила боженьку, когда рубль украла…» — мелькает мысль.

А следом врывается другое, оглушительное: «И что?! Какой ребенок?!»

Так и остаюсь стоять посреди кухни, с мокрыми от пролитой воды руками, глядя на пустой дверной проем.

Недоваренный карри медленно остывает на выключенной плите.

А в моей голове звучит только одно слово:

Ребенок.