Kitabı oxu: «Прибежище смерти»

© Марал Атмаджа, текст, 2026

© Полина Шипицына, перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

В оформлении использованы материалы, предоставленные фотобанком Shutterstok/ FOTODOM

Глава 1
Наемный убийца

«Множество альтернатив предлагает нам судьба, но пойти мы решаем самым тернистым путем».

Призрак¹, услышав, как пришло сообщение на автоответчик, остановил беговую дорожку и, взяв полотенце, небрежно протер лицо. Он был уверен, что извещение пришло от Лукаса, ведь кроме него этот номер никто не знал. Слушая сообщение, он параллельно стирал с груди пот.

– Призрак, у меня есть для тебя работа. Клиент просит именно тебя. Перезвони мне, приятель, – донесся до него голос Лукаса.

Обычно Лукас звонил ему только по рабочим делам, и вся их «дружба» заключалась только в разговорах по телефону.

Не торопясь перезванивать Лукасу, Призрак заварил себе крепкий кофе. Последнее выполненное дело сильно измотало его. В воспоминаниях всплыли крики жертвы перед самой смертью, отчего губы его непроизвольно дрогнули. Никакая боль не сравнится с той, что исходит от невидимого врага. Когда телефон зазвонил во второй раз, Призрак был вынужден ответить. Он прекрасно знал, что Лукаса игнорировать не следует, иначе он будет названивать ему вплоть до самого вечера. Скучающим голосом Призрак проговорил в трубку:

– Ближе к делу. – Призрак был не из тех, кто предпочитал многочасовые беседы.

Зная какие последствия могут его ожидать, если вывести Призрака из себя, Лукас быстро произнес:

– На этот раз дело крупное, приятель. Министр настоял, чтобы за него взялся именно ты. – Его голос звучал взволнованно.

Все еще чувствуя сильную усталость, Призрак тяжело вздохнул.

– Давай уже по существу, Лукас. – Призрак на дух не переносил пустые разговоры, а Лукас все никак не мог научиться быстро переходить к сути дела. Его болтливость каждый раз сводила Призрака с ума.

Тогда Лукас спросил:

– Ты что-нибудь слышал о Школе Смерти? – Кажется, его собеседник нервничал. До сих пор Лукас был лишь средством, с помощью которого он получал свою работу. Он хорошо знал возможности Призрака, отчего был предельно избирателен в предназначавшихся ему делах. Только по одной причине его голос мог звучать столь напряженно: он решил действовать самостоятельно, не посчитавшись с его мнением.

Как и всe, Призрак был наслышан о Школе Смерти. Ее построили для заключенных, приговоренных к смертной казни. Так как сама школа располагалась на Аляске, она была напрямую связана с тюрьмой США, которая и поставляла ей необычных заключенных. И поскольку все они были приговорены к высшей мере наказания, смерти в школе были в рамках закона. Сбежать из нее было нереально, а выжить считалось чем-то за пределами возможного. Всех отобранных туда заключенных рано или поздно убивали. В отличие от тюрьмы в школе царили свободные нравы. Алкоголь, сигареты, убийства и многие другие преступления были разрешены. Персонал был совсем не против, если арестанты перед смертью смогут себя немного порадовать. Однако заключенных убивали не работники тюрьмы, а учителя школы.

Но и школу эту нельзя было назвать обычной. На самом деле учителя были учеными, а их ученики – выбранными для опытов заключенными. По мнению этих учителей, все их «ученики» были либо трупами, либо подопытными кроликами. Школа Смерти была местом, куда отправляли серийных убийц, насильников, воров, садистов и осужденных за другие тяжкие преступления. Так как в Америке смертная казнь была легальна, существование школы не вызывало никаких вопросов.

Голос Лукаса вырвал его из потока мыслей.

– Дочь министра энергетики Николаса Грина сейчас находится в этой школе, – взволнованно сказал тот. – Он хочет, чтобы ты достал ее сердце и отвез ему. Для тебя это проще простого.

Призрак не был уверен, что все правильно услышал. Как министр мог отправить собственную дочь в такую дыру?

– О какой конкретно ты говоришь? – спросил он, потому как у министра было две дочери.

Вместо того чтобы ответить, Лукас резко замолчал. Подобная сдержанность от такого болтливого человека не ускользнула от внимания Призрака.

– Это его внебрачная дочь. Она сейчас у всех на слуху, – резко выпалил он.

Что? Разве существование этой девушки не просто сплетни?

Призрак облокотился о кресло и, задумчиво вздернув бровь, отпил кофе.

«Эта девушка в самом деле существует? Я думал, это всего лишь выдумки».

Однажды он уже слышал что-то о дочери министра, рожденной вне брака. Кажется, у этой девушки турецкие корни. Тогда министр, будучи в браке, закрутил роман с турчанкой, что послужило причиной большого скандала. Новость о появлении плода этой запретной любви – маленькой девочки – не заставила себя долго ждать. Однако ни пресса, ни кто-либо другой девочку никогда не видел, что тоже подвергало информацию сомнению. В то время как другие дочки министра каждую ночь позировали в ночных клубах, наличие внебрачного ребенка так и оставалось слухом.

Недолго думая, Призрак отрезал:

– Я за это не возьмусь. – Для него бы не составило труда лишить жизни молодую девчонку – он брался за заказы и покрупнее, а эту считал лишь мелочовкой.

– Призрак, за эту работу тебя ждет солидный гонорар. – Слова Лукаса заставили его нахмуриться.

Призрак не был обычным наемным убийцей. Личные принципы отличали его от других. Если он говорил, что не выполнит работу, никакие миллионы не могли заставить его это сделать. В деньгах он не нуждался, потому как накоплений, вложенных в акции, облигации и ценные бумаги, было достаточно для покупки целого города. Он занимался этой работой не ради прибыли, а чтобы сбросить напряжение. Почему? Потому что был наемным убийцей. Он с самого начала родился, чтобы убивать, и убивал.

Осознав свою ошибку, Лукас едва ли мог вымолвить слово. Они с Призраком никогда не виделись вживую, но он хорошо знал, что если тот захочет, то запросто прострелит ему голову. Откашлявшись, он разыграл свой последний козырь, чтобы убедить его:

– Сейчас все охотятся за сердцем этой девушки. Она знаменитая Носительница, маленькая полукровка, чей отец американец, а мать турчанка.

Услышав последнюю фразу, Призрак замер. Эмоции были ему несвойственны, однако после таких новостей он не смог оставаться равнодушным. Получается, сердце, которое все ищут, находится у дочери министра? Медленно встав, он подошел к панорамному окну. Он жил на самом верхнем этаже небоскреба. Отсюда люди казались крошечными муравьями, а вся Америка словно лежала у его ног. Все в квартире было обустроено специально под его нужды. Благодаря высококлассной охранной системе никто бы не отважился проникнуть внутрь. Блуждая среди людей, приветствующих его, он слышал, как они шепчутся о его страшной славе. Интересно, если бы они узнали, что он и есть тот самый Призрак, поздоровались ли они тогда с ним? Он усмехнулся. Даже несмотря на то, что они понятия не имели, кто он такой, относились они к нему почтительно и осторожно. С помощью одного холодного взгляда он мог вселить ужас в их сердца. А вот если бы его личность раскрыли… Даже страшно предположить, что бы тогда случилось.

Достав из минибара дорогой напиток, он наполнил бокал и сделал глоток.

– Мне нужна информация об этой девушке, – произнес Призрак. Да, он был готов взяться за это дело.

Лукас, осознав, что его друг согласен выполнить работу, спокойно выдохнул. Не желая больше тянуть время и злить его, он быстро начал рассказывать все, что знал.

– Ее зовут Ешиль² Башар. Ей двадцать лет. Так как она родилась вне брака, то носит фамилию матери. Когда ей было девять, ее мать погибла во время вооруженного нападения. Других родственников у нее не было, и отец забрал ее в Америку. Девочка знала лишь имена своего отца и сестер, но никогда их не видела. Она выросла в большом доме вместе с няней. Насколько я понял из полученной информации, министр никогда не навещал свою дочь. Да, друг, отец и дочь даже не знают друг друга. Странная девушка. Узнать что-то о ней было очень сложно, и поверь, каждая деталь, которую я сумел раздобыть, очень меня поразила. – Лукас не смог скрыть удивления в своем голосе, потому как, соглашаясь на эту работу, он никак не ожидал, что столкнется с такой необычной жертвой.

Призрак, осушив напиток одним глотком, вошел в спальню, не прерывая разговор в наушниках. Заходя в ванную и снимая футболку, он вновь предупредил Лукаса:

– Давай уже быстрее! – Уж очень ему наскучили все эти бессмысленные разговоры.

– Хорошо, только подожди, не злись. У этой девчонки астма и больное сердце. Большое чудо, что она все еще жива, несмотря на то, что написано в ее анамнезе. Ей нельзя долго бегать, а также стоит воздерживаться от любых волнений и физических нагрузок. Здесь даже сказано, что ей запрещено влюбляться. – Лукас усмехнулся. – Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. Живет она на лекарствах, потому как ее сердце уже максимально изношено. Я не нашел, была ли она такой с рождения или заболела позднее. Кроме того, она немая. Увлечений у нее немного, но есть странные фобии, например, клаустрофобия, боязнь крови и страх солнца. Неужели такое и вправду бывает?

– Страх солнца? – Рука Призрака задержалась на кране. – Никогда о таком не слышал.

– Да, друг, – быстро ответил ему Лукас. – У девчонки страх солнца. Чтобы ты понимал – она боится его до смерти. С рождения она не выходила на улицу днем, поэтому ее никто толком и не знает. Лучи солнца не дают ей покоя. Еще я узнал, что окна в ее комнате всегда зашторены. Днем она прячется от солнца, словно вампир, а ночью открывает занавески и разглядывает звездное небо. У нее никогда не было ни друзей, ни отношений. Я слышал, что за ней присматривала только няня. Да и кто бы мог подружиться с такой девушкой?

После этих слов Призрак уверенно заключил: «Девчонка-полукровка определенно родилась, чтобы умереть». Ничто не указывало на то, что девушка хотя бы от чего-то получала удовольствие в этой жизни: ее болезнь и страхи давали понять, что все ее существование – сплошная ошибка. Как человек может не выходить на улицу днем? Сам того не желая, он заинтересовался собственной жертвой, что было для него в новинку.

– Чем она увлекается? – спросил Призрак. Он даже не понял, что навело его на эту мысль.

– Цветами, – ответил Лукас. – По найденной мною информации, она любит высушивать цветы и собирать из них гербарии.

Призрак сморщился от отвращения. У большинства женщин такие схожие предпочтения. Он же находил такие романтичные увлечения глупыми.

Призрак передумал принимать ванну и закрыл кран. По пути в комнату он закурил сигарету и, вдыхая дым, ощутил умиротворение. Снова выглянул в окно, глубоко затянулся и с сигаретой во рту велел Лукасу продолжать.

Получив команду, Лукас не заставил его долго ждать:

– Она никогда не ходила в школу, вместо этого получила образование дома. Когда ей исполнилось пятнадцать, однажды ночью люди министра отвезли ее в Школу Смерти. Она находится там почти пять лет, и сейчас министр хочет получить ее сердце.

Как только Лукас закончил говорить, Призрак, не желая его больше слушать, бросил трубку. Полученной информации ему было достаточно.

Затушив сигарету в пепельнице, он достал из шкафа черную сумку, а после встал напротив него и, вытащив из кармана маленький пульт, нажал на кнопку. Платяной шкаф, который не смогли бы сдвинуть с места и десять человек, медленно пришел в движение. Специально спроектированный, он был поделен на две части, из-за которых показалась вмонтированная в стену потайная дверь. Пройдя между двумя половинками шкафа, он остановился у стальной двери. Как только он приложил к ней руку, включилась автоматическая система безопасности, и послышался исходящий из системы голос:

– Здравствуйте, мистер Маршалл. Как прошел ваш день?

– Спасибо. Можно как-то побыстрее? – ответил он и улыбнулся, наблюдая, как зеленый свет сканирует его пальцы.

– Сканирование отпечатков успешно завершено, пожалуйста, подойдите поближе для сканирования сетчатки глаза.

По команде компьютера он сделал шаг вперед. Когда он приблизился к сканеру, знакомый зеленый свет едва заметно скользнул по его глазам. Спустя две секунды он услышал все тот же голос:

– Сканирование сетчатки глаза успешно завершено. Хорошего вам дня, мистер Маршалл.

Он переступил порог открывшейся двери. Вся его квартира была наполнена специальными техническими приборами, скрывая в себе тысячу секретов и загадок. А эта тайная комната была единственным местом, где он мог почувствовать себя по-настоящему спокойно. Здесь хранился его личный арсенал. Все четыре стены были увешаны полками. Оружие было его страстью. Он коллекционировал как старые экземпляры, так и изготовленные по последним технологиям.

Приблизившись к полке, он расслабленно вздохнул. В комнате имелось все: начиная от длинноствольной винтовки и заканчивая оружием ближнего боя. Его взгляд блуждал по АК-47, AR-15, «Спрингфилду» образца 1903 года, винчестеру шестьдесят второй и семидесятой модели, «Винчестеру» семисотого калибра, «Беретте AL391» и другим смертоносным машинам. Пребывание в этой комнате успокаивало его нервы, было своего рода терапией.

Подойдя к стене справа, он взял в руки «Кольт М1911» сорок пятого калибра. Его пальцы нежно погладили корпус пистолета. Положив его на место, он взглянул на другие свои сокровища: «Браунинг Хай Пауэр» и еще сотни других. После внимательного осмотра пистолетов его взгляд остановился на дальнобойном пулемете модификации А4. За тридцать секунд он мог выпустить сорок три пули. Вопреки ожиданиям, его коллекцию составляли не жертвы, а всевозможные виды оружия.

Наконец, он остановился на пистолете F92, который был специально разработан для поражения цели на расстоянии двадцати метров. При попадании менее чем с пятнадцати метров вероятность выживания жертвы не превышала и двух процентов. Каждое оружие, представленное в этой комнате, было крайне опасным.

Он сложил в сумку пули, нож, два пистолета и глушитель, а после вышел из комнаты. Все это предназначалось для немой девчонки, которая доживала свои последние дни, а также для тех, кто мог повстречаться на его пути в школе. С помощью кнопки на пульте шкаф вернулся в свое прежнее положение, будто бы и не скрывал за собой количество оружия, достаточное для вооружения целой армии.

Сняв брюки, Призрак зашел в ванную и наконец-то принял долгожданный холодный душ. После, обернув полотенце вокруг бедер, взял еще одно, но уже черного цвета, чтобы высушить голову. Промакивая мокрые волосы, он вышел из ванной. Осознав, с каким нетерпением он ожидает будущего знакомства со своей маленькой жертвой, Призрак усмехнулся. С большой вероятностью она проживала последние мгновения своей жизни.

Достав из шкафа джинсы и футболку, он быстро надел их. Образ дополняли кожаная куртка и черные очки. Не теряя больше времени, Призрак взял сумку и покинул квартиру. Зайдя в лифт, он спустился со сто девяностого этажа и на парковке сел в свою машину. Его ум полностью настроился на рабочий лад, а пальцы, сжимающие руль, покалывало. Уже сейчас он ощущал жар от предстоящего крупного дела. Он завел машину и, до упора вжав педаль газа, выехал навстречу своей добыче.

– Наслаждайся своими последними мгновениями, девочка-полукровка, – мечтательно прошептал он. – Потому что я еду за твоим сердцем.

Глава 2
Маковый цветок, распустившийся в аду

«И в конце ты сама заточишь себя в клетку, но, если она – твой дом, ты не заметишь прутьев».

Приступая к своему письму, я долго думала, как мне к Вам обращаться, однако так и не смогла решить. Может, «Министр энергетики Николас Грин»? Или просто «Господин»? «Мистер Грин»? В голову приходили и другие варианты, но я так и не сумела отыскать верный. Знаете, уж одно обращение мне точно использовать бы не хотелось. «Папа». Да, даже сейчас я с трудом могу написать это слово. Как я могу обращаться так к человеку, которого никогда не видела? И это не говоря уже о том, что сам он испытывает немалые неудобства по поводу моего существования. На самом деле я даже не знаю, почему пишу это письмо. Возможно, я задыхаюсь от собственного одиночества, и мне хочется с кем-то поговорить. Я чувствую, что мое больное тело больше не выдерживает. Может быть, это даже последнее письмо Вашей дочери, балансирующей на грани жизни и смерти. Я прошу Вас, господин, пожалуйста, навестите меня. Я знаю, что у Вас есть жена и любимые дочери, которым нужно уделять время. Господин, у меня нет ни малейшего права требовать, но кроме Вас у меня никого больше нет. У меня нет матери, нет голоса, чтобы попросить о помощи, нет даже возможности полноценно дышать. Мое единственное заветное желание – это встретиться, наконец, с мамой. С каждым днем мое больное сердце изнашивается, увядает. Поймите же, мое время на исходе. Перед смертью я просто хочу познакомиться с человеком, о котором с такой любовью говорила мама. Как и любой другой ребенок, я всего лишь мечтаю, чтобы Вы рассказали мне о ней. Мне интересно, Вы любили ее так же сильно, как и она Вас? А еще мне бы хотелось знать, почему Вы так меня ненавидите…

Иногда я начинаю думать, что Вы меня стесняетесь. Мысли об этом разбивают мне сердце. Но затем я спрашиваю себя: «Он не любит меня, потому что я не могу говорить? Или потому, что я родилась вне брака?» Пожалуй, дело и в том, и в другом, не знаю. Возможно, я подрываю Ваш авторитет, являясь единственным грязным пятном в Вашей жизни, за которой все с завистью наблюдают. Я почти в этом уверена, однако я искренне прошу Вас навестить меня. Поймите уже наконец, я крайне нуждаюсь в отце, который сможет полюбить меня, поэтому заранее прошу Вас простить мне мою настойчивость.

Я умираю. Мне осталось совсем чуть-чуть. Я не знаю, за что я здесь нахожусь, но, должно быть, я совершила тяжкий грех, из-за которого Вы посчитали такое наказание подходящим. Однако я просто хочу, чтобы Вы знали, что Ваша дочь, проживающая в этом аду, в который Вы ее и поместили, нуждается в Вас.

Знаю, я снова пишу глупости. Вы бы не допустили, чтобы я с Вами так разговаривала, несмотря на то, что вы так или иначе заботитесь о моей жизни… Не беспокойтесь, Вы никогда не получите это письмо. Оно, как и сотни других, будет пылиться в ящике стола, ведь мне никак не хватает храбрости отправить их. Когда человек не может говорить, он излагает свои чувства на бумаге. Я же просто утешаю себя, мечтаю, что однажды все-таки наберусь смелости отослать их. Простите меня.

Я обижена. Не знаю, больше на себя или на Вас, но очень обижена. Мои слова не в укор Вам, просто я так устала, господин. Насколько еще я могу принизить себя ради человека, который и знать меня не хочет? Но больше всего уязвлена моя гордость – я, словно нищенка, прошу у Вас хотя бы грамм любви. Последнее, чего только желает Ваша обреченная двадцатилетняя дочь – это увидеть Вас перед своей смертью. Да, я сказала: «Ваша дочь», хотя никогда ею не была и не смогу стать. Простите меня.

Почему? Почему Вы совсем во мне не заинтересованы? Почему Вам не любопытно, как мои дела, какая у меня внешность, что с моим здоровьем и похожа ли я больше на маму или на Вас? Почему вы не интересуетесь всеми теми вещами, которыми могут интересоваться отцы своих дочерей? Пожалуйста, не поймите меня неправильно, я не вправе Вас осуждать. Вот только в противовес Вам я хочу знать о Вас как можно больше.

Здесь я должна закончить свое письмо, потому как мне уже стоит принять лекарство. Я существую или пытаюсь существовать благодаря препаратам, которые поддерживают во мне жизнь. Я знаю, что вы никогда не приедете. Но ничего, эти письма утешают меня.

Просто мне всего лишь нужен друг, кто-то, с кем я бы могла проводить время. Я так от всего устала. Ничто больше не держит меня в этой жизни. Когда человек сталкивается с одиночеством, он лучше понимает ценность того, что потерял. Но потом я начинаю осознавать, что на самом деле я всегда была одна. У меня не было никого, кроме мамы и няни, которую вы мне назначили, но и они давно покинули меня.

Просто навестите меня хотя бы один раз до моей смерти. Я умоляю Вас! Пусть желание Вашей дочери, которая находится на последнем издыхании, не покажется вам чрезмерным.

С уважением,

Ваша дочь Ешиль Башар.

Осознав, что это письмо никак не поможет моей цели, я вытерла слезы и встала. Письмо же решила убрать в маленький ящик стола. Кажется, эта комнатка была единственным местом, где я могла по-настоящему обрести покой и умиротворение. Внутри нее расположилась небольшая библиотека, полная моих любимых книг, а также рабочий стол и два кресла-мешка у окна. Когда мне хотелось что-нибудь написать, я могла часами просидеть за столом. Оставшееся же время я уделяла чтению книг. Вот так я и проводила все свои дни, не выходя за пределы четырех стен. Двери моей комнаты всегда были открыты, потому что стоило им только закрыться, как меня сразу же охватывал страх. Однако, в отличие от тех же дверей, занавески всегда были плотно задернуты. Порой мои страхи соперничали друг с другом. Моя комната была небольшой квартирой, и пока все двери внутри нее были открыты, главная была заперта. Так мне было спокойнее.

Выйдя из своей маленькой библиотеки, я уселась на кровать. Из-за того, что я долго плакала, мое дыхание участилось. Когда бы я ни писала ему, на глаза всегда наворачивались слезы.

С большим усилием я напрягла мышцы своего ослабленного тела, встала, подошла к туалетному столику и устало опустилась на стул. Вместо косметических принадлежностей ящики стола были заполнены лекарствами, поддерживающими во мне жизнь. Приложив руки к сердцу, я сделала глубокий вдох. Вырвавшееся из горла свистящие дыхание сдавило грудь, отчего я едва ли могла полноценно вздохнуть. Трясущимися пальцами я приняла лекарство от астмы, и после того, как оно заполнило мои легкие, я достала из пакетов кое-какие препараты, полезные для работы сердца. Потянувшись за кувшином, я заметила, что он оказался пуст. Неудивительно, ведь мне всегда забывали принести воду. Несмотря на ее отсутствие, я с трудом, но проглотила лекарства.

Встав, я сделала несколько шагов и пошатнулась. В глазах потемнело, а кровать в трех шагах от меня показалась мне чем-то недостижимым. Надавливая рукой на разрывающееся от боли сердце, я все-таки сумела дойти до кровати. Повалившись на нее, я попыталась отдышаться. С каждым днем боль лишь росла, а тело ослабевало. Отяжелевшие веки словно призывали меня окунуться в мир грез. Не сопротивляясь, я погрузилась в прекрасный сон, в котором меня встретила мама…

Мама, которая приходила ко мне лишь во сне.

* * *

– Ешиль, проснись. Тебе нужно пообедать.

Услышав чей-то голос, я медленно открыла глаза. Прямо перед кроватью я заметила Лизу. Рядом с ней стоял кто-то из работников, держа поднос с обедом. Поставив его на комод, он вышел. Лиза закрыла за ним дверь и, придвинув ко мне поднос, указала на еду.

– Ты должна все это съесть, Ешиль. В последнее время ты очень похудела. – Уловив взволнованные нотки в ее голосе, я улыбнулась. Лиза была одной из немногих, кто действительно беспокоился обо мне.

Лиза была смуглой женщиной тридцати трех лет, но вела она себя так, словно была моей ровесницей и подругой. Я заметила, что она вновь убрала свои черные кудри в небрежный пучок, хотя ей очень шли распущенные волосы. Вот только ей не нравилось ходить с растрепанной головой. Ее карие глаза, как и всегда, смотрели на меня с сочувствием. Лиза всегда присматривала за мной. Она была красивой высокой женщиной с формами. Сначала, в первый день, как я здесь очутилась, она вела себя отстраненно, отчего я даже подумала, что Лиза – расистка, ведь сама она была чернокожей. Но в последующие встречи я искренне полюбила ее. Когда я болела, она, словно истинная мать, часами сидела у моей кровати. Возможно, она работала здесь учителем или ученым, вот только жажда власти совсем не ослепила ее. Да и была она, в отличие от остальных, бесхитростной и настоящей, единственной, кто не желал моего сердца.

В то время как у всех оно вызывало лишь интерес.

Усевшись рядом, она вложила ложку мне в руку.

– Если ты продолжишь ничего не есть, будет только хуже. Твое тело очень ослабло, Ешиль. – Говоря это, она не смогла скрыть тревогу. – Пришли результаты осмотра на прошлой неделе. Твое сердце в крайне тяжелом состоянии, и любой пережитый стресс может стать твоим концом, – с грустью проговорила она. Я же медленно положила ложку на поднос.

Подняв руки, я сказала:

– Все хорошо, просто не могу есть. Думаю, у меня просто нет аппетита. – На мое объяснение она лишь покачала головой. Чтобы со мной общаться, Лиза выучила язык жестов, за что я была ей очень благодарна. Однако я также могла ее слышать, поэтому некоторые слова она просто произносила. Я же не могла разговаривать, поэтому что-то объясняла ей письменно, а что-то с помощью языка жестов.

– Это не отсутствие аппетита, – сказала она, будто пожелав спустить меня с небес на землю. – Просто ты, как всегда, лишаешь себя радостей жизни. – Как же она все-таки ошибалась. А ведь Лиза действительно полагала, что я намеренно отказываюсь от еды. На самом же деле каждый съеденный мною кусок ощущался как яд.

«Какие такие вещи могут порадовать меня в тюрьме?»

Руками же я показала:

– Мало что может меня порадовать.– Лиза отвела взгляд. Она знала, что в моей тюремной жизни нет места счастью.

Чтобы не расстраивать ее, я проглотила ложку куриного супа, и этого мне было вполне достаточно. Я знала, что из-за плохого питания сильно похудела. Однако, несмотря на это, все еще не могла начать есть достаточно. Просто не хотела и все. Лиза, вздохнув, переставила поднос на журнальный столик. Заметив на нем говяжью вырезку, я снова вспомнила маму. Вновь нашла повод быть несчастной.

Мне было восемь лет, когда я спросила:

– Мама, а по телевизору мама маленькой девочки постоянно готовит для нее мясные блюда. А ты почему такие не делаешь?

Мама, пересчитав деньги в кошельке, с грустью посмотрела на меня и сказала:

– Давай заплатим за аренду в этом месяце, и если у нас останутся деньги, то я куплю мясо. Обещаю. – Мы никогда не могли заплатить за аренду. О каких мясных блюдах могла идти речь? Сейчас же на моей тарелке было полно мяса, но рядом не было ни мамы, которая его приготовила, ни аппетита. Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы извинилась перед ней за все свои детские капризы.

Мама работала уборщицей и едва ли могла присматривать за мной. Забеременела она еще в старшей школе, из-за чего ее семья отказалась от нее. Мама бросила школу и уже в восемнадцать лет начала свою борьбу за выживание, совсем одна. Мои веки потяжелели, и я сделала глубокий вдох. Сейчас у меня была тарелка, полная мяса, но есть мне его совсем не хотелось. Но как я тогда об этом мечтала! Теперь же все, чем я занималась в детстве, во взрослом возрасте превратилось в одно большое «вот бы». Вот бы я не вела себя столь по-детски, вот бы не расстраивала ее.

Лиза подошла к окну, и я очнулась от собственных мыслей. В момент, когда она взялась за занавеску, я быстро замотала головой. Темнота, будто туманное облако, начала затягивать меня. Пока рука Лизы оставалась на занавеске, я не могла выйти из оцепенения.

– Тюль трогать не будем, Ешиль, но давай хотя бы откроем ставни. – Как она вообще могла такое говорить, зная о моем страхе солнца?

Сердце бешено заколотилось. В тревоге я вскочила с места и сразу же ощутила нестерпимую боль в груди. Приложив руки к ноющему сердцу и широко раскрыв глаза, я посмотрела на нее, взглядом умоляя не открывать занавески. Увидев, в каком я состоянии, Лиза подошла ко мне и, уложив на кровать, присела рядом. Мое дыхание ускорилось, вот-вот должен был начаться приступ.

– Все хорошо, Ешиль. Ставни закрыты, ты в безопасности, – попыталась она меня успокоить. Нет, я совсем не была в безопасности, каждый миг страшась, что их кто-нибудь откроет. Как я могу быть в безопасности, испытывая подобные чувства? Страхи в моей голове были слишком сильны.

Она перевела на меня взгляд своих карих глаз и произнесла, чуть ли не умоляя:

– Тебе нужно увидеть солнце, а еще здесь очень душно. В такой комнате и здоровый человек заболеет, а в твоем случае все еще серьезнее. Позволь солнечным лучам озарить комнату. – Я никак не могла понять, зачем она настаивает на этом, зная о моих особенностях.

Пока я пыталась успокоить дыхание, пальцы вновь придали голос моему молчанию:

– Ты же знаешь, что солнце только вредит мне. – Мои объяснения она так и не заметила, отвлекшись на телефон, который достала из кармана. Положив его обратно, она встала.

– Мне надо идти, будь осторожна. – И когда я кивнула в знак согласия, она ушла. Наш незаконченный разговор так и повис в воздухе.

Медленно встав, я подошла к окну и, сделав глубокий вдох, робко протянула руку к занавеске. Это действие я проделывала каждый день, и все всегда заканчивалось одинаково. Как только я коснулась ткани, пульс резко участился. Вцепившись в занавески, я изо всех сил пыталась набраться храбрости, но моя боязнь солнечного света была слишком опасна, чтобы недооценивать ее. Чем громче стучало мое сердце, тем больше я сжимала ткань занавесок. Я говорила себе: «Ты сможешь!», однако это нисколько не помогало. Пока моя грудь быстро вздымалась и опускалась, мрак окутал меня с ног до головы. Упав на колени, я заплакала. «Я не смогу»,– пронеслось у меня в голове. Чтобы успокоиться, я принялась делать глубокие вдохи и выдохи. Как же я устала от этой тьмы. Она – моя тюрьма, и света в своей жизни мне не видать. Собравшись с силами, я легла на кровать. Вот такой и была моя жизнь: сон, лекарства, книги и снова сон. Но самое жестокое для меня наказание – это скрываться за закрытыми дверями, ограничивая себя.

Тот, кто заточил меня здесь – мой родной отец.

Раньше, во время заката, мама или няня выводили меня на улицу. Тогда я долго гуляла, вдыхая чистый воздух. Но сейчас уже не было ни мамы, ни няни, которую направил мне отец после маминой смерти. Они обе уже давно покинули этот мир, а у меня не было даже дома. Из-за моего сердца все мои близкие умирали. По этой причине меня и отправили в школу, в которой случалось так много смертей, не так ли? Возможно, именно Школа Смерти и была моим самым суровым наказанием.

В Школе Смерти пребывали осужденные за самые тяжкие преступления. Учитывая, что я находилась здесь, я не была безгрешна.

* * *

Услышав звон будильника, я с трудом открыла глаза, а после встала с кровати и достала свои лекарства. Все тело ужасно ныло. Увидев, что кувшин, как и всегда, оказался пуст, я почувствовала нестерпимую жажду, поэтому отложила лекарства и воспользовалась ингалятором. Прохладная и кисловатая жидкость прокатилась по горлу, а ее вкус заставил меня поморщиться. Никогда не смогу к нему привыкнуть. Я достала из шкафа кардиган и, надев его, направилась к двери. Мне срочно нужно было найти воду, однако мне было немного страшно, ведь было уже за полночь. Насколько я знала, заключенным было запрещено покидать свои комнаты после девяти вечера. Но раз они были заперты, мне не стоило бояться, так ведь? Я всего лишь хотела найти где-нибудь воды, а после вернуться обратно к себе. Глубоко вдохнув, первый раз за долгое время я решила покинуть свою комнату. Я знала, что смогу это сделать.

В первый раз, когда я вышла из своей комнаты после приезда в школу, мною овладела тревога. «Успокойся, Ешиль! Все спят, значит, никаких проблем не возникнет»,– повторяла постоянно я, чтобы успокоиться. Мои губы шевелились, но звуки так и не долетали до ушей. Даже если бы я сильно захотела, то никак бы не смогла услышать голос, которого у меня нет.

Человек жаждет больше всего того, чем не может обладать.

Блуждая по темному коридору, я осторожно осматривалась по сторонам. Школа действительно была очень большой. К счастью, моя комната располагалась в шестом блоке, который был самым безопасным для меня местом, так как остальным заключенным строго-настрого запрещалось туда входить. Сами же они обустроились на втором этаже. Однако кроме меня в шестом блоке также проживали и учителя, и надзиратели. Да, эту школу нельзя было назвать обычной. Держать под контролем такое количество проблемных людей было задачей не из простых, отчего пришлось прибегнуть к помощи надзирателей. Так как я не была преступницей, их надзор обошел меня стороной. Тем не менее мне все еще запрещалось покидать школу. Я просто ждала здесь своей смерти. Вот и все, что я знала.

И хотя я была невиновна, все свои дни я проводила в месте, где содержались самые опасные преступники.

В тускло освещенном коридоре висела гробовая тишина. Пройдя два поворота, я отыскала маленькую кухню, о которой мне рассказывала Лиза. Очутившись внутри, я заметила, что она действительно оказалась совсем крошечной. Здесь не было даже холодильника. Скорее, она больше была предназначена для работников школы, где можно попить воды или другие горячие напитки, но не приготовить еду. Возможно, столовая находилась в другом месте. Чтобы накормить десятки заключенных, кухня должна быть огромной, так ведь? Когда Лиза делилась со мной фактами о школе, она сообщила, что такие места отдыха есть на каждом этаже.

Выпив воды, я прихватила с собой маленькую пластиковую бутылку и вышла из кухни. Пока в полной тишине шла в свою комнату, мое внимание привлекло выходящее на улицу окно. Остановившись, я заметила огромную луну, освещающую ночное небо. То самое небо, которое днем обрушивалось на меня всеми кругами ада, вечером вселяло надежду о далеких райских местах. Когда мама была еще жива, я гуляла лишь по ночам, и то это было редким явлением. На протяжении пяти лет, что я живу здесь, я совсем не видела звезд. Впервые за все это время я вышла за пределы собственной комнаты. Если не считать, конечно, того случая, когда я проходила лечение на верхних этажах.

«Почему бы и нет?» — пронеслось у меня в голове.

Спокойным, но быстрым шагом я направилась в ту часть коридора, где находился лифт. Возможно, Лиза предполагала, что когда-нибудь я сумею выйти из комнаты, поэтому предусмотрительно поделилась со мной информацией о расположении лифта – в коридоре, справа от кухни. Из-за своих огромных размеров потеряться в школе было проще простого. Отыскав лифт, я нервно сглотнула. Я ведь просто собиралась спуститься вниз на шесть этажей, но откуда ни возьмись объявился мой страх замкнутых пространств. Если я войду, у меня легко может начаться новый приступ.

Отчаявшись, я сделала глубокий вдох. «Я просто хотела подышать свежим воздухом», – пронеслось у меня в голове. Нет, я бы не смогла сесть в лифт.

Заметив лестницу, я непроизвольно улыбнулась. Мне было так сложно преуспеть в том, с чем другие легко справлялись, отчего все казалось мне таким невозможным. Потихоньку я направилась к лестнице, с каждым шагом все больше боясь неожиданной встречи. Мое дыхание участилось. В этой школе пребывали сотни опасных людей, и всех их притягивало мое сердце. Я же просто хотела прожить еще один год, что не так уж и много. Прожить еще один год в надежде, что отец приедет ко мне. Я не хотела умирать, так и не увидев его.

В эту лунную ночь удача улыбнулась мне, и я смогла выйти во двор, не попавшись никому на глаза. Я была настолько счастлива, будто сумела отыскать эликсир бессмертия. Даже столь маленький шаг смог меня порадовать. Вдохнув запах цветов, который принес с собой прохладный ветерок, я ощутила, словно парю над самими облаками. Благодаря наружному освещению я смогла все тщательно рассмотреть. Очутившись под сенью сосен, я направилась к саду. Лимонное дерево, предвестник весны, зацвело, отчего смотрелось невероятно красиво. На ветвях персика уже раскрылись бутоны, а вот абрикос все еще мирно спал. Я не могла поверить своим глазам – такое великолепие открылось передо мной. Миновав самые разнообразные деревья, я очутилась в ботаническом саду, по обеим сторонам которого прорастали кусты олеандра. Словно корона, разноцветные цветы обрамляли листья, что придавало этому месту еще более роскошный вид. Собрав пять лепестков желтого олеандра, я сжала их в руке, а завидев впереди азалию, улыбнулась и сорвала листик уже с нее.

Подняв голову, я заметила большую беседку, обвитую плетистыми розами. Мое внимание тут же привлек маленький бутон с розового куста, и я немедленно направилась к нему. Так как я особенно интересовалась цветами, я с первого взгляда поняла, что передо мной не просто обычное растение, а редкий бутон камелии, которая мне нравилась больше всего. Благодаря книгам я многое знала о языке цветов.

Пусть в каждой книге значения трактовались по-разному, но, по-моему, камелия абсолютно точно символизирует судьбу. Мои пальцы осторожно коснулись маленьких бутонов. Судя по острым лепесткам растения, это определенно была желтая камелия. Сорвав с нее листок, я сжала его в своей ладони. Если не ошибаюсь, обрывать цветы – это преступление, поэтому лепесткам я предпочитала листья, для которых у меня была большая специальная тетрадь. Я вклеивала в нее листья с кустарников, а внизу оставляла от себя несколько слов. Коллекционирование листьев цветов было моим увлечением, от которого я никак не могла отказаться. Именно оно делало меня по-настоящему счастливой.

Но был и цветок, который четко ассоциировался у меня с собой. Мак… означающий грусть. На мой взгляд, у мака не было такого обаяния, как у других цветов: он не был таким же эффектным, как розы, не благоухал так же сладко, как ромашки. У него вообще не было какого-то специфичного аромата. Он не обладал таким же количеством видов, как и гвоздики. Мак был цвета крови, которую я отхаркивала, был хрупким, не таким сильным, как кактус, или ярким, как георгины. Стоит только прикоснуться к его бархатным листьям, как они опадают, а если сорвать его, то он вот-вот начнет увядать.

Мак символизирует грусть. Грусть, которой были полны мои слезы. Он склоняется даже от самого легкого ветерка, скорбя и делясь со всеми своей болью.

Мак лучше всего описывает меня. На языке цветов он означает: «Не люби меня, ведь мое будущее – потемки».

С листьями в руках я двинулась с места, и тут до меня донесся звук приближающихся шагов, отчего мое дыхание резко перехватило. Обернувшись, я увидела двоух мужчин, стоящих прямо напротив меня, и ком встал поперек горла. Разве в такое время им не запрещено выходить из комнат? Возможно, в этой школе правила не соблюдались. Они ведь не обычные ученики, а настоящие преступники, так что по своей сути и не должны были придерживаться правил. Зачем им это нужно?

– Я же сказал тебе, Эндрю, что видел где-то немую девчонку, – произнес мужчина, смотря мне в глаза. Ему было около сорока лет, он был худой и низкий. То, как он курил, пристально рассматривая меня, напрягало.

Эндрю посмотрел на меня с усмешкой.

– Значит, это и есть та самая девушка со знаменитым сердцем, о которой гуляет столько слухов? – Он сделал шаг по направлению ко мне, и от страха я выронила все листья, которые до этого сжимала в руке. Мое сердце было моей самой большой проблемой.

Должно быть, мой страх настолько позабавил Эндрю, что заставил того рассмеяться.

– Что скажешь, Виктор… Повеселимся с ней? Или сразу заберем ее сердце? – Из-за услышанных слов мое дыхание участилось. По сравнению с ними я была всего лишь маленьким ребенком, для которого подобные вещи – верх жестокости.

Мужчина бросил окурок на землю и угрожающе расхохотался.

– Почему бы нам не сделать и то, и другое?

Увидев, как он сделал шаг в мою сторону, я отступила назад. Я ведь не могла просто взять и убежать. Любое действие, оказывающее нагрузку на сердце, было для меня под строжайшим запретом.

Заключенные медленно приближались, и с моих губ сорвался всхлип, потонувший в непроглядной тьме. Когда же мужчина с сигаретой в зубах положил мне руку на шею, меня парализовало от страха. Но стоило ему коснуться бретельки моего платья, как я тут же оттолкнула его. Однако мужчину это только раззадорило, и он сказал:

– Ты такая беспомощная! – Как бы обидно это ни звучало, но он был абсолютно прав. Я была ограничена не только в речи, я сама по себе представляла один сплошной изъян.

Тот, кого звали Виктор, попытался притянуть меня к себе, но я ловко ударила его носком ботинка в колено. Разразившись руганью, он меня отпустил. И как только я развернулась, чтобы убежать, он резко схватил меня за волосы и привлек к себе.

– Ты действительно думала, что я тебя отпущу? – От его слов биение моего сердца ускорилось, отчего я испытала нестерпимую боль в груди. Я испугалась, и этот страх мог стать для меня последним.

Я жила во тьме, не зная, что такое свет.

Стоило Виктору прижать меня к себе, как я отчаянно забилась, стараясь вырваться. Он обхватил меня за пояс, и я ощутила, как коснулась спиной его груди. По тому, как сбилось мое дыхание, я поняла, что вот-вот начнется астматический приступ. В надежде освободиться я вцепилась ногтями в его руку, на что в ответ он сдавил меня еще сильнее. Заметив, как второй мужчина, стоя напротив, протягивает руки к моим ногам, я зажмурилась. Невероятная боль пронзила мое сердце, а из глаз брызнули слезы. В тот самый момент, когда я уже смирилась со своим поражением, ожидая смерти, я почувствовала, что больше меня никто не удерживает. Позади раздался какой-то звук, и до моих ушей донесся мучительный крик. Всхлипнув, я зажмурилась еще сильнее. Я даже не знала, что произошло, просто боялась открыть глаза.

Я услышала еще один вскрик, но куда более пугающий, чем первый.

– Черт возьми! Да кто ты такая? – Кажется, этот голос доносился со стороны мужчины, который держал меня за ноги. Что-то происходило вокруг меня, но мне не хватало храбрости открыть глаза.

Сразу после этого я услышала чьи-то истошные вопли, отчего начала плакать еще сильнее. Вокруг творилось что-то страшное, и пусть я ничего не видела, оно пугало меня до смерти. Я ужасная трусиха! Я никогда не могла за себя постоять и при малейшей опасности просто закрывала глаза. Будто только стоит мне так поступить, как страх тут же отступит. Осознав, что звуки вокруг меня стихли, я медленно разлепила веки. Если бы я могла говорить, я бы отчаянно закричала. Оба заключенных были мертвы, а горла их перерезаны. Заметив нож в руках мужчины, который держал меня за волосы, мои глаза округлились от страха. От вида крови меня замутило. В глазах сразу же потемнело, и я отвернулась. Я все никак не могла понять, что же здесь произошло.

Расплакавшись, я побежала. Побежала даже несмотря на то, что любые физические нагрузки были мне противопоказаны. До входа в школу оставалось каких-то пару шагов, но, споткнувшись, я упала на колени. Я одновременно рыдала и хватала ртом воздух, упираясь руками в землю. Меня затошнило, но так как за весь день я ничего не ела, из желудка вышла лишь одна жидкость. Перед глазами мелькали воспоминания о пугающей алой крови, отчего голова вмиг закружилась. Неподвижные тела повергли меня в ужас. Они были мертвы! Причем тот, кто убил их, передвигался, словно призрак: настолько стремителен и бесшумен он был, что все произошло за считанные секунды. И совсем недавно он был в нескольких сантиметрах от меня. С большой вероятностью он все еще был где-то поблизости, может быть, даже выслеживал меня. Мысль о том, что я стану следующей жертвой этой стремительной тени, пробудила во мне неподдельный страх.

Я не вставала до тех пор, пока не смогла окончательно успокоиться. Но когда все-таки сумела привести дыхание в норму, то наконец собралась с силами, поднялась и медленно вошла в школу. От пережитого шока я даже не запомнила, как взошла по лестнице. Оказавшись на этаже, где располагалась моя комната, я расслабленно выдохнула. Однако, очутившись в коридоре, я испытала нечто странное. Странное и пугающее чувство поселилось где-то внутри меня. Чем дальше я шла, тем сильнее ощущала, что за мной кто-то следит.

В ужасе я огляделась, но так никого и не увидела. От неизведанного ранее страха у меня перехватило дух. Почувствовав, как за спиной находится нечто опасное, я быстро обернулась. И снова ничего. Затаив дыхание, я заметила, как что-то промелькнуло по стене, и грудь резко сдавило. Напротив, рядом с моей тенью, стояла еще одна – длинная и пугающая. Не в силах сделать полноценный вдох, я вся задрожала и вспотела.

Позади меня кто-то был!

Ощутив чье-то дыхание на своих волосах, я остолбенела от ужаса. Я не могла пошевелиться, словно мои ноги приросли к полу. Медленно повернув голову, я услышала его холодный голос:

– Ты не хочешь знать, что я делаю с теми, кто посмел увидеть мое лицо. – Стоило мне только услышать трепетание крыльев ангела смерти, как я поняла, кто все это время охотился за мной. Да, это был он. Призрак.

Как и все, я тоже слышала о нем, опасном наемном убийце, лица которого никто не видел… То и дело ходили слухи о его безжалостном отношении к своим жертвам – он убивал их самыми жестокими способами. Будучи садистом, он наслаждался их болью, не позволяя так легко отправиться в мир иной. Его сердце не знало, что такое милосердие или прощение, и в этом плане он ничем не отличался от настоящего чудовища.

Я никогда с ним лично не встречалась, да и те, кому не посчастливилось столкнуться с ним, обычно не имели шансов на выживание. Свою личность он держал в тайне так же, как и возраст, внешность, адрес и любую другую информацию. Все постоянно что-то о нем твердили, и так он превратился в местную легенду Америки. Рассказывали, как он расчленяет своих жертв перед убийством, всегда выполняя свою работу до конца. Он земное воплощение ангела смерти Азраила. Были даже те, кто утверждал, будто он бессмертен. Имени у него не было, и пусть про него всякое болтали, но в одном все были единодушны.

Он был Призраком, несущим смерть на кончиках своих пальцев, и это прозвище он получил за то неизмеримое количество пролитой крови.

А сейчас Призрак пришел за мной.

Он схватил меня за плечо и развернул к себе. От страха я вскрикнула и, не глядя на него, закрыла глаза. Не открыла их даже после того, как уперлась спиной в холодную стену. Нельзя смотреть на него! Он ведь не оставляет в живых тех, кто видел его лицо, а умирать я не хотела. Я почувствовала на себе его горячее дыхание, и аромат амбры заполнил мои легкие. Но стоило мне ощутить холод металла на своей шее, как время резко остановилось.

– Ты ведь знаешь, что я хочу от тебя, немая? – Его слова эхом отозвались в ушах, отчего мне показалось, словно я попала прямиком в объятия тьмы.

Конечно, я догадывалась, что именно он от меня хотел.

Держа глаза закрытыми, я сумела подавить слезы. Я знала, чего он хочет: как и все вокруг, он охотился за моим сердцем. Моим израненным сердцем, которое представляло для них небывалую ценность. Заключенные этой школы желали вырвать его из моей груди. Но и арестантами все не ограничивалось: им хотели обладать даже мафиози и наемные убийцы.

Они хотели украсть сердце больной девушки, словно оно было для них несметным сокровищем.

Зная, что он ожидает мой ответ, я кивнула. Холодный металл – по всей видимости, это был нож – опустился мне на грудь. Почувствовав, как верхняя пуговица кардигана отскочила в сторону, я сжала губы. За ней полетели и вторая, и третья. Они, соскакивая с кончика его ножа, звонко падали на пол. Ощутив, как ледяное лезвие коснулось участка кожи, прикрытого лифчиком, я вздрогнула. Пока моя грудная клетка вздымалась и опускалась от прерывистого дыхания, кончик ножа остановился у левой груди. В момент, когда я уже была не в состоянии сдерживать всхлипы, срывающиеся с губ, мое сердце отозвалось резкой болью. У меня начинался приступ, и я должна была немедленно принять лекарство. Когда острие ножа легонько надавило мне на грудь, резь только усилилась.

Я не оттолкнула его. Даже если бы у меня хватило сил, я бы побоялась прикоснуться к нему. Будучи зажатой между ним и стеной, я старалась стоять неподвижно, прекрасно осознавая, что, если предприму попытки сопротивления, будет только больнее. Все еще ощущая острие ножа у себя на груди, я услышала его холодный голос:

– Ты ведь даже не осознаешь, какое ценное сокровище прячешь у себя в груди? – Когда все вокруг знали о моем сердце, глупо было бы предположить, что самой мне о нем ничего не известно.

Мне все еще недоставало храбрости открыть глаза. Я настолько сильно их сжимала, что они уже начали болеть. Однако я решилась на другой шаг: достала из кармана ручку и блокнот и в спешке, продолжая держать глаза закрытыми, написала и показала ему:

«Пожалуйста, убей меня, а потом забери мое сердце. Я не хочу больше испытывать боль».

Не хотела, потому что знала, что он любил питаться кровью своих жертв.

Насколько одно сердце может быть ценным? От моего лишь разило смертью.

Он слегка надавил на нож, и я инстинктивно вцепилась в его горячую руку, которая так и не сдвинулась с места. И хотя его тело вмиг напряглось, он так и не оттолкнул меня.

– Сопротивляться бесполезно, немая. – Его безжизненный голос наполнял мое бешено колотящееся сердце леденящим ужасом. Не поднимая головы, я медленно отпустила его руку. Дрожащими пальцами в последний раз пробежалась по блокноту. Я все еще писала с закрытыми глазами и, хотя знала, что строки выходят кривыми и запутанными, все равно продолжала.

Протянув ему страницу, я не смогла сдержать сорвавшийся с губ всхлип.

«Я бы хотела прожить еще один год. Всего лишь год. Кажется, мне с самого начала было суждено стать камелией».

Так и не отнимая ножа от моей груди, он приблизился – я поняла это по запаху кофе и амбры. А еще от него немного пахло табаком. Стоило его щетине пугающе медленно коснуться моей щеки, как я задержала дыхание. Он был настолько близко, что моя грудная клетка, с трудом вздымающаяся от боли и страха, соприкоснулась с ним.

Ощутив его губы у своего уха, я почувствовала, как участился пульс. Только одна его близость причиняла моему сердцу боль.

– Что это значит? – прошептал он. Стоило его голосу пробежать ветерком по моей коже, как я невольно содрогнулась.

Я лишь сильнее прижалась затылком к стене, словно желая полностью с ней слиться. Пальцы сами начали выводить слова. Он же терпеливо ожидал моего ответа, кажется, даже предоставив мне немного пространства – моя грудь больше не касалась его.

Моя душа, затянутая в воронку ужаса, затрепетала. Я подняла записку на уровень его лица, чтобы он смог ее прочитать. Все это время по моим щекам скользили слезы, стекая к шее.

«Камелия на языке цветов означает: Моя судьба в твоих руках».

Он промолчал. Пока я в страхе ожидала, когда же лезвие ножа вонзится в мое сердце, между нами воцарилась гнетущая тишина. Чувство приближающейся смерти не было для меня в новинку. У меня было слишком много причин, чтобы умереть, а ангелов смерти в мире столько, что и вовек не счесть. Солнечный свет, вдохновляющий поэтов, ослепляющий всех своей небывалой красотой, убивал меня. Я уже родилась с изъяном, была той, чей каждый вздох считался чудом. Когда же его горячее дыхание покинуло мою шею, я впервые испытала облегчение.

Он убрал нож от моей груди, и я судорожно вдохнула полной грудью. Когда его большая ладонь обхватила мою, тело вдруг бросило в дрожь. Он мягко достал из моих пальцев блокнот и ручку. Из-за того, что я так долго держала голову опущенной, у меня затекла шея. Спустя несколько мгновений мои вещи вновь оказались у меня – он раскрыл мою ладонь большим пальцем и вложил в нее блокнот и ручку.

Когда его запах начал постепенно рассеиваться, я медленно открыла глаза, с трудом разлепив слипшиеся от слез ресницы. Оглядевшись, я нигде его не нашла. Обернулась вокруг себя, но он исчез. Ушел. Этого я совсем не ожидала. По слухам, Призрак никогда не оставляет своих жертв в живых. Те, чьи имена он вносит в свой список смерти, в скором времени прекращают свое существование. Я медленно опустила взгляд на блокнот. То, что я там прочитала, повергло меня в шок.

«Твое время пошло, немая. Наслаждайся своим последним годом.

P.S. В отличие от тебя, Маковка, камелии – сильные цветы».