Kitabı oxu: «Улей»

Маргарет О'Доннелл

Şrift:

Посвящается
Герби, Кельвину, Саймону и Мэттью –
мужчинам в моей жизни

Margaret O’Donnell

THE BEEHIVE

First Valancourt Edition 2024

This edition published by arrangement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

Издательство Азбука^®

Глава первая

– Ты уверена, что за тобой не было хвоста? – еще раз спросила Сара.

– Конечно уверена. Если бы меня заметили патрульные, меня бы сразу взяли.

– Стеф, бога ради, подумай хорошенько. Теперь им известно о нашей организации – тебя не стали бы брать, если бы решили, что ты выведешь к остальным.

Стефани лихорадочно прокрутила в голове короткий путь от общежития к заброшенному зданию.

– Нет, хвоста не было. Точно.

Чуть успокоившись, Сара спросила себя, замечают ли остальные, как она взвинчена. Она-то думала, что, когда настанет пора действовать, внутреннее напряжение поутихнет, но нет. Оно все росло и росло с того самого дня, когда они сделали первый шаг, приблизивший их и остальных женщин к Восстанию. Умственное упражнение, давнишняя забава переросли в независимое дело со своей динамикой и траекторией, которую уже невозможно было изменить: либо они достигнут цели, либо их всех уничтожат. Сара оглядела женщин, которые молча ждали, когда она заговорит; интересно, что бы они подумали, если б узнали о ее страхах и сомнениях. Для них она человек, который мыслит спокойно и ясно, планирует все в мельчайших подробностях, – человек, в чьем разуме не остается места боязни и колебаниям. Сара отбросила эти мысли и вернулась к назначенной ей роли. Сначала она обратилась к Джоан: Джоан знала свое дело, и это Сару успокаивало.

– Удалось распространить весь тираж?

Машинально поправив очки на носу, Джоан, готовая отчитаться, развернула сложенный листок.

У Сары еще немного отлегло от сердца: Джоан не успела даже открыть рот, а по ее спокойным движениям уже было видно, что все прошло успешно. Сара так долго работала и строила планы бок о бок с этими женщинами, что их жесты были для нее красноречивей слов.

– Мы отпечатали полный тираж, пятьдесят тысяч экземпляров, вовремя и без осложнений. Удалось забрать газеты из типографии, как и договаривались; все сработали на отлично, после половины десятого разносчицы получили каждая свою пачку. В полночь начали разносить, в половине шестого закончили. – Джоан оглядела остальных – все внимательно слушали. – Как вы знаете, за эту часть операции мы опасались больше всего: слишком много народу задействовано, трудно всех координировать. Все прошло гладко, за исключением одного происшествия, газеты доставлены, как и планировалось.

Джоан выпрямилась в ожидании неизбежных вопросов, а Сара лихорадочно думала. На данном этапе они не могли позволить себе никаких незапланированных происшествий, даже незначительных.

– Джоан, что стряслось?

– Это случилось в восьмом районе. Нам предоставили неверную информацию о маршруте патрульных. Разносчицу заметили на улице, но ей повезло: при ней уже не было газет.

– Ее поймали? – хором спросили сразу две женщины.

– Да, – ответила Джоан нарочито невозмутимым голосом. – К счастью, при ней не нашли ничего компрометирующего, а патрульный был один, и ему было скучно. Он сильно ее избил.

– Кто отвечал за карту восьмого района? – Голос Сары прорезал тишину, отвлекая всех от невеселых мыслей.

– Я. – Эли, уверенная в себе, спокойная, выдержала их взгляды. – Район тщательно изучили, всю информацию проверили и перепроверили. Если в докладе Джоан нет ошибки, значит расписание патрульных изменилось в ту ночь. – И она откинулась на спинку стула, крупная, сильная, напористая.

– Не могли они догадаться, что вы следите за патрульными? – осторожно уточнила Сара.

Эли не хотелось допускать и мысли о том, что в ее работе что-то пошло не так.

– Такое возможно, но маловероятно. И уж конечно, если бы патрульных предупредили, он не рискнул бы ее избивать. Ее бы арестовали.

Вполне разумный довод, и Сара с ним согласилась.

– Даже если тогда он ничего не заподозрил, – вмешался кто-то, – позже он поймет, что она разносила газеты.

Сара сдержала раздражение. Говорила Стефани, а за нее Сара чувствовала еще бо́льшую ответственность, чем за остальных: для шпионских игр Стеф совершенно не годилась.

– Позже он ничего уже не сможет поделать, – ответила она ровным голосом, – иначе сам себя подставит.

Она поглядела на соратниц (на лице каждой, как в зеркале, отражались ее собственные страхи), а потом перешла к насущным вопросам:

– Думаю, у этого происшествия не будет серьезных последствий. Джоан, для следующего номера все готово?

– Да. Бумага доставлена. Нужно только просмотреть пару статей, которые ты хотела добавить.

– Энн, что с забастовкой?

– В настоящий момент мы можем обеспечить полную остановку работы в восьмидесяти одном проценте правительственных учреждений, в оставшихся девятнадцати она будет серьезно нарушена. Пятьдесят три процента компаний не смогут работать вовсе, а еще двадцать семь столкнутся с большими проблемами. Закроется шестьдесят два процента магазинов, значительно пострадает внутреннее сообщение. Мы сможем заблокировать все международные и междугородние звонки, но не сможем перекрыть все автоматические телефонные станции.

Сара сдержала улыбку. Энн была потрясающим человеком. Ее мир населяли только статистические данные. Она держала в голове все цифры и даже рассчитала собственные шансы на выживание в ближайшие несколько недель. Интересно, с мрачной иронией подумала Сара, ей самой Энн сколько бы дала?

– Тебе нужна помощь? Дополнительные помощницы?

Энн отмахнулась от предложения:

– У нас по-прежнему проблемы с теле- и радиостанциями. Там работает слишком мало женщин, ничего не выйдет.

– А я говорю, что нужно включить их в подрывной список. – Эли подалась вперед, словно бросая Саре вызов.

Сара снова сдержала раздражение. Роль Эли во всей операции была очень важна, с ней следовало вести себя осторожнее. Все проблемы Эли видела в черно-белом свете и решения предлагала в той же гамме. Неизменно пыталась прибегнуть к силе. Пожирающая ее ненависть выплескивалась наружу и ощущалась почти физически.

– Я предпочла бы по возможности не уничтожать станции, – объяснила Сара. – В идеале нам нужно ими воспользоваться. Если не удается действовать изнутри, нужно придумать, как заглушить сигнал. Эли, наверняка женщины в твоем подразделении смогут собрать глушилку помощнее? Если сумеем в нужный момент перекрыть вещание, а потом запустим собственную станцию, это будет гораздо действеннее. – Она повернулась к Эли, демонстративно не обращая внимания на ее сердитую гримасу. – Займись этим. У тебя всего две недели. Если не сможешь найти способ, придется добавить их в твой список. – Эли все еще недовольно хмурилась, но Сара продолжила: – Как у тебя дела с боеприпасами?

Этот вопрос Эли отвлек.

– У нас достаточно взрывчатки. Уборщицы на складе артиллерийско-технической службы пять лет выносили списанные боеприпасы. Непонятно, где добывать материал для детонаторов, но мы почти решили эту проблему. Будем готовы вовремя, но я все равно считаю, что склад боеприпасов нужно захватить.

Не обращая внимания на этот последний выпад, Сара мысленно сделала себе пометку: у Эли все готово. На Эли можно целиком и полностью положиться: свою задачу она выполнит. Трудно будет сдержать ее после начала операции. Столкновение между ними было неизбежно, и Сара постоянно заглядывала внутрь себя, сомневалась, хватит ли ей сил выстоять. Однако какой смысл сомневаться? Как бы ни повернулось, она знала: чтобы сдержать разрушительную энергию Эли, силы придется откуда-то брать.

– А что по медицинской части? – обратилась Сара к кроткой Стефани.

Поерзав на деревянном ящике, Стеф пожала плечами:

– Мы сможем обустроить все только на очень примитивном уровне. Серьезных лекарств и анестетиков нам не достать, наши медицинские навыки несовершенны. Остается молиться, чтобы мы справились.

– Если наш план сработает, нам не понадобится медицинская помощь, – успокоила ее Сара. – Просто посидите там на всякий случай. Но если что-то и произойдет, я знаю, вы справитесь. Стеф, ты недооцениваешь себя.

Сара намеренно не упомянула о том, что, если план провалится, их не спасут никакие препараты и медицинские навыки. Их всех просто перебьют.

Она оглядела женщин. Холодный сырой дух заброшенного подвала въелся в них, обесцветил лица, и те казались безжизненно-серыми, как и волосы, и бесформенная одежда. В свете маленькой голой лампочки тени резче, и этот контрастный свет подчеркивал скулы, отчего женщины походили на ходячих мертвецов. Сара поражалась их силе, ведь они выросли и сформировались под масками, играли роль безмозглых зомби, но при этом четко различали маски и реальность. Сара ощутила, как к ней возвращается былая уверенность. Эти женщины сильны, как и все остальные, кто объединился, чтобы воплотить в жизнь ее план. Они боролись, чтобы обрести себя и сохранить свою личность, искусно прятались за неброской внешностью, и эта борьба укрепила их – если понадобится, они пойдут до конца. Ими движут не слепые эмоции. Они все хладнокровно оценили ситуацию и пришли к одному и тому же решению. Горстон сам посеял семена своей будущей гибели, когда принял закон об отборе. Как иначе ему удалось бы собрать вместе лучшие умы страны? Сара подумала, что это очень символично: самый отвратительный закон Горстона в конце концов его и погубит.

– Уже поздно, – сказала она. – Пора возвращаться. Не будем рисковать и устраивать дополнительное собрание; следующее назначено на воскресенье, накануне Восстания, если только не произойдет что-то чрезвычайное. В этом случае воспользуемся обычными средствами связи. Джоан, можем встретиться в понедельник, чтобы довести до ума следующий номер.

Женщины уже сдвигали поломанные стулья и деревянные ящики, расставляли их среди хлама на грязном полу, чтобы не вызвать подозрений. Стоявшая в тени Энн неожиданно усмехнулась, и все повернулись к ней.

– Вы понимаете, что, если нам хоть чуточку повезет, уже после следующей встречи мы сможем навсегда распрощаться с грязью и крысами? – Она скривилась от отвращения. – После наших собраний от меня еще долго несет сыростью и плесенью. – Она повернулась к окосевшей двери, возле которой ее ждала Эли. – Я говорила, что назавтра после Восстания у меня день рождения? Мне исполнится двадцать девять.

Вслед за Энн все поспешили прочь из подвала; они отлично поняли ее невысказанную мысль. Сара осталась в мрачном подземелье один на один с пожилой женщиной, которая во время собрания не сказала ни слова. Мэри была из другого поколения; она всегда излучала искреннюю доброту, но словно бы воздвигла между собой и остальными невидимую стену. Отгородилась от всех, за исключением Сары. Сара часто гадала, почему ее выделили среди прочих, но была благодарна. В обществе Мэри ей было спокойно – как будто не нужно скрывать свои сомнения, неизменно казаться сведущей и уверенной.

– Что будешь делать с разносчицей? – спросила Мэри.

Сара посмотрела на нее удивленно.

– Которую избили. Наверняка женщины из цепочки Джоан ей помогли, но…

От скрытого упрека Сара покраснела.

– Думаешь, мне нужно с ней связаться?

Мэри, сидевшая прямо под яркой лампочкой, погладила ее по плечу:

– Нет. Ты слишком много думаешь головой – ты не сможешь ее утешить. Я сама ее проведаю. – Мэри посмотрела Саре в глаза, и голос ее смягчился. – Иди домой. У тебя очень усталый вид. И не обижайся на меня. Ты нужна этим женщинам такая, какая есть, полностью владеющая своим разумом. В этом твоя сила.

Сара тоже посмотрела Мэри в лицо и в очередной раз ощутила между ними прочную связь. Эта связь ее озадачивала. Она не понимала ее природы, просто знала, что она есть.

А затем Сара вышла из подвала.

* * *

Короткий путь до общежития обошелся без происшествий, и Сара, облегченно вздохнув, вошла в свою темную комнату. Мэри права: она очень устала. Сара быстро разделась и с некоторым злорадством оставила серые одежки валяться на полу. Тусклый свет уличного фонаря отражался в зеркале, и Сара подошла, посмотрела на свое отражение. Давно уже она не смотрелась в зеркало и сейчас поразилась, увидев в нем серое лицо – такое же серое, как лица женщин в подвале. Она распустила тугой пучок, и волосы упали на плечи. Серые волосы, в тон серому лицу. Глядя на свое отражение, Сара всегда изумлялась. Внутри она не ощущала себя серой, не видела серости в собственных мыслях. В ее голове было полно цветов, оттенков, разных настроений. Она придвинулась к стеклу, пытаясь уловить в неверном свете хотя бы отблеск тех цветов, которые жили внутри. Но во взгляде широко распахнутых серых глаз не было ничего. Неужели она всегда будет выглядеть вот так? Серая маскировка. Сара попыталась представить свои волосы такими, какими они были до восемнадцати лет, когда еще не приходилось их красить. Светлые, очень светлые, почти белые. Если все получится, ей больше никогда не придется красить волосы. Она отвернулась от зеркала и медленно забралась на узкую койку. Может, теперь седина – ее естественный цвет.

Глава вторая

Сара положила перед Несбиттом папку, ровно на середину стола, уловив при этом легчайший запах душистого мыла и виски. Несбитт начинал выпивать все раньше и раньше.

Она подошла к высоким окнам, поправила жалюзи так, чтобы в комнату не проникало яркое утреннее солнце, и взглянула на запруженную народом улицу. Утренняя пробка рассасывалась, машины парковались по краю площади, одна медленно кружила в ритуальных поисках свободного места. Сара обернулась на грузного мужчину, откинувшегося на спинку кресла. Виски по утрам был не единственным признаком перенапряжения, который Несбитт в последнее время выказывал, но причина этого перенапряжения Сару совершенно не интересовала. Во время рабочего дня они едва соприкасались, и каждый вечер после службы, надевая пальто, она выбрасывала начальника из головы; Сара знала, что и он воспринимает ее лишь как высокофункциональную машину.

Она шагнула к столу:

– Вам нужно подписать семь писем. Сегодня в четыре у вас встреча с мистером Хокинсом. – Поняв по легкому кивку, что ее слова услышаны, она продолжила: – Вы приняли заявку на правительственный тендер от компании «Хокинс энд компани». Сегодня днем на встрече с мистером Хокинсом необходимо выдать ему окончательное техзадание. Это техзадание, а также ваше расписание вы найдете в этой папке.

Сара умолкла и глянула, слушает ли он. Несбитт все так же полулежал в своей излюбленной позе – слегка крутясь в кресле туда-сюда, откинув голову на спинку и уставившись в потолок. Словно в ответ на ее молчание, он вытащил из кармана пиджака ручку и открыл папку.

– Мне нужно это читать?

Сара покачала головой.

– О каком таком тендере речь?

– Его вы подробно обсуждали со мной три недели назад, – тихо и монотонно ответила Сара. – Церемония открытия нового Народного дворца. «Хокинс энд компани» напечатают информационные материалы, все подробности в этой папке.

Несбитт кое-как расписался на письмах, уже потеряв к Саре всякий интерес.

– Сегодня днем у вас также собеседование с тремя кандидатами на место мистера Холлмана, сразу после обеда. Он увольняется через три недели.

– Холлман?

– Да, – сохраняя бесстрастность, подтвердила Сара. – Он подал заявление на прошлой неделе. В папке резюме трех кандидатов. – Она повернулась было к двери, но потом все-таки добавила: – Первым на собеседование придет художник, который только что закончил фрески в Народном дворце. Возможно, было бы дальновидно предложить это место ему.

Во взгляде Несбитта промелькнуло оживление, но спустя миг он снова вернулся к изучению потолка. Медленно и напоказ положил ноги на стол и еще больше развалился в кресле.

– Ты еще не принесла кофе.

– Сейчас принесу.

Дождавшись, когда Сара дойдет до двери, он сказал:

– Хиллард, эти фрески в Народном дворце. Ты их еще не видела?

– Нет. Я ходила туда на прошлой неделе, когда обсуждали рассадку, но фрески были закрыты.

– Лучше бы тебе наведаться туда еще раз, – заметил он. – Сходи посмотри.

– Чтобы на сегодняшнем собеседовании вы знали, как они выглядят?

Несбитт пристально посмотрел на нее, выискивая насмешку, прозвучавшую в этих словах. Сара спокойно выдержала его взгляд и шагнула к двери.

– Я принесу вам кофе.

– Нет, не надо. Уже не хочу.

Сара тихо вышла из кабинета, глянула на настенные часы и решила отправиться в Народный дворец не откладывая. Полчаса на фрески, еще полчаса на отчет, чтобы Несбитт смог блеснуть на собеседовании познаниями в области искусства, и целый час останется на прогулку по берегу канала. В это время дня на заросших травой берегах никого не было, и у воды Сара наслаждалась неким подобием покоя и одиночества.

Когда она спускалась с крыльца конторы, солнце уже скрылось за тучей, собирался летний дождь, неторопливо падали первые крупные капли, служащие там и тут ускоряли шаг. Сара все вспоминала разговор с Несбиттом. Неужели ему каждый раз непременно нужно устраивать эту игру с кофе? Он даже не любит кофе, но утром ритуал неизменно повторялся; Несбитт как будто непрестанно напоминал ей, где ее место, а может, утверждался на собственном. Они оба знали, что фирмой управляет Сара. Со временем Несбитт привык просто занимать свое кресло, довольствовался этим, был уверен, что оно останется за ним, и изнывал от скуки.

Кто-то слегка толкнул Сару под локоть, возвращая ее в реальность. Дождь усилился, и мостовая мерцала фальшивым блеском. Сара оглянулась на других пешеходов: почти все женщины. Они шли парами или группками, укрываясь от дождя под зонтиками, подняв воротники. Как странно: они будто избегали ходить поодиночке, без компаньонки. Сара мимоходом задумалась, почему так. А еще коляски – у всех коляски, младенцы, малыши. Двухлетки цеплялись за юбки, требовали внимания, ревновали к взрослым, с которыми заговаривала мать. И разные цвета – странно, что она не замечала раньше. Может, дождь подчеркнул разноцветье. Сара перешла улицу; на пороге ярко освещенного магазина укрылась стайка детей и женщин. Сара смотрела на яркую одежду, наслаждаясь контрастом между красным и зеленым, синим и желтым. И волосы – волосы наполовину спрятаны под платками и зонтиками, но все равно ясно видны разные цвета: каштановый, черный, рыжий. Краем глаза Сара заметила белокурую головку и безотчетно замедлила шаг, разглядывая женщину, которая склонилась над малышом и тщетно пыталась носовым платком оттереть с его щек следы угощения, которым пыталась его умаслить. Почувствовав на себе чужой взгляд, женщина посмотрела через дорогу прямо на Сару. Мгновение они глядели друг другу в глаза – внезапная встреча двух незнакомок, – а потом женщина обратила внимание на волосы и одежду Сары и смущенно отвела взгляд. После чего принялась с удвоенным рвением отчитывать ребенка.

Сара тоже отвернулась и взбежала по широким ступеням Народного дворца – недавнего подарка, преподнесенного Горстоном нации. Возле исполинских дверей она помедлила, собираясь с силами, чтобы войти в чудовищно огромный зал, – она помнила, какой ужас пережила, когда на прошлой неделе вместе с другими официальными лицами побывала в этом монструозном здании. Хоть в зале тогда полно было неотесанных работяг, а на полу валялся мусор, Сара ощутила себя карлицей.

Толкнув тяжелую дверь, она вошла в холодный вестибюль. Там не было ни души, рабочие разошлись, мусор убрали. Сара остановилась, оглядела высоченные гранитные стены и мрачные серые колонны, прочно укорененные в таком же мрачном сером полу, и на нее навалилось опустошение. Здесь она ощущала себя беззащитной пигмейкой – колонны, слепо устремившиеся к далекому темному потолку, придавливали ее одинокую фигурку всем своим чудовищным весом. Высоко в полумраке едва угадывались длинная галерея вдоль стены и балюстрада – оттуда, опершись на перила, посетители могли разглядеть сверху весь зал. Какими крошечными казались эти перила, а ведь они были человеку выше пояса. Серый камень угнетал, поражал своей тяжеловесностью и несокрушимостью. Саре, такой уязвимой, захотелось немедленно спрятаться, отыскать укромный уголок, забиться в тень.

Лопатками задев ледяной гранит, Сара проскользнула в нишу, повернулась к колонне и обхватила ее руками, словно пытаясь срастись с этим ненавистным, незыблемым подобием жизни. Она прижалась к твердому камню щекой – обожгло холодом, и реальность померкла, остались только слабость и опустошение. Немыслимо противопоставить свою силу этому камню; лучше, гораздо лучше принять, уступить, оставить всякую надежду. Холод проникал все глубже, но в конце концов она заметила, что по лицу стекает что-то теплое. Отпрянув от колонны, она прикоснулась к щеке, и по пальцам покатились слезы, теплые слезы. Сара терпеливо и бесстрастно переждала приступ отчаяния. Маленькая серая фигурка, слившаяся с камнем. Нельзя терять надежду. Каким бы могучим и незыблемым ни было это общество, как бы ничтожна ни была она сама, нельзя терять надежду. Снова и снова она будет пытаться уничтожить его.

Засунув руки глубоко в карманы, Сара вышла на середину вестибюля.

– Здесь кто-нибудь есть? – крикнула она.

– Есть-есть, – ответило из пустоты эхо.

Сара помедлила. Может, рабочие ушли на обед.

– Кто-нибудь есть?

– Есть-есть.

Она огляделась; запрокинув голову, посмотрела в черный провал потолка. А потом неожиданно крутанулась на месте и радостно улыбнулась. Раскинула руки, обнимая эту пустоту.

– Ты ничто.

– Ничто-ничто.

Эта громадина, которая так ее напугала и умалила, была слепа, не умела чувствовать, не умела думать. В этом и состояла ее изначальная слабость, сущностный изъян, неведомый ей самой, но ведомый Саре, ведомый остальным женщинам. Они уничтожат это чудовище, потому что оно слепо. Сара снова посмотрела на далекую галерею в вышине и дерзко приосанилась.

– Тебе конец.

– Конец-конец.

– Вроде шумел тут кто-то. – На нее недовольно смотрел рабочий с надкусанным сэндвичем в руке.

Сара повернулась к нему с бесстрастным лицом:

– Фрески. Мне нужно посмотреть на фрески. – Она протянула ему пропуск, но рабочий уже отвел глаза.

– Вон там. – Он ткнул большим пальцем в сторону следующего зала.

Зал почти в точности повторял вестибюль, разве что был еще больше. Сара уверенно вошла, готовая встретиться с пустотой.

На всех стенах сияли цвета – яркие, выразительные, живые. Она застыла и медленно обернулась, огляделась. Так и есть. На гранитных стенах, стирая их, преображая, жили цвета, движения, эмоции, надежды и страхи; взмывали мечты; ходили люди, живые и живущие, состоявшиеся и полные устремлений. И все это пульсировало жизнью, затягивало Сару. Она изумленно рассматривала запечатленные стихии: развевающиеся волосы женщины, перекликающиеся с гибкими ветвями на ветру; беспредельная мерцающая гладь могучего моря; закатное солнце, играющее на серебристой ряби, породившее столько всего – мертвого, живого, плодородного; теплая коричневая земля, откликающаяся на человеческий труд, пышная, богатая, щедрая. И люди, которые любили и смеялись, к чему-то стремились, кому-то помогали, жили в гармонии с природой и друг с другом. Единение и баланс, все сочеталось и сливалось, становилось одним целым.

Как эти фрески могли здесь появиться? В таком месте? Кто это сделал?

Сара прошлась вдоль стен, изумляясь радостным лицам юноши и девушки, которые карабкались по склону горы на ветру, вгляделась в изборожденное морщинами лицо старика, который довольно и умиротворенно наблюдал за детьми, резвившимися в мягкой траве. Вернулась на середину зала, чтобы охватить всю картину целиком: с желто-коричневых величественных холмов взгляд поднимался выше, коричневый переходил в синий, а тот сливался с необъятным небом, которое охватывало все.

Как сумел другой человек так запечатлеть жизнь, отразив тайные мечты самой Сары? Как смог изобразить на этих голых стенах ее убежденность в том, что жизнь стремится к балансу и равновесию, когда слабейшие стоят рядом с сильнейшими, малые рядом с великими, и все могут полностью реализоваться и занять место, предназначенное им в единой картине.

Сара подошла к стене и дотронулась пальцами до нарисованной морской пены там, где волна набегала на скалистой берег. Ей просто необходимо встретиться с этим человеком, поговорить с ним, расспросить. Он увидел это в своем воображении или пережил наяву? В голове теснились вопросы. Сара опустилась на пол, совершенно опустошенная. За несколько минут она ощутила неизмеримые глубину и высь, а теперь оцепенела. Она сидела неподвижно, глядя на стены, не в силах больше впитывать, не в силах откликнуться на эти воплощенные мечты.

Постепенно в тело просочился мертвенный холод гранита, и Сара нехотя поднялась на ноги. Она не могла больше смотреть на фрески, а потому опустила голову, уставилась на свои туфли, на серые плиты. Нужно оторваться от ярких видений, вернуться в реальный мир. Сара медленно зашагала к дверям – черные, до блеска начищенные туфли, мелкие шажки, по два на плиту, мокрые от дождя подошвы оставляют пятна на блестящем граните – по безликому полу, в арку, через пустоту вестибюля, обратно на улицу. На крыльце Сара остановилась и посмотрела на спешащих куда-то пешеходов, на лужи, на неровную дорогу и вспомнила белокурую женщину, которая отвернулась, смутившись под ее случайным взглядом. Сбежав с крыльца, Сара слилась с безликой толпой, подстроилась под ее шаг. Она опаздывала. Едва хватит времени напечатать отчет перед собеседованиями. Что в нем написать? Свернув на площадь, она отмела этот риторический вопрос. Напишет какую-нибудь бессмысленную дребедень, псевдоинтеллектуальные фразы с претензией на художественность, Несбитт останется доволен.

Когда Сара заслышала его шаги на лестнице, отчет был уже готов.

– Хиллард, ты посмотрела фрески?

– Да. Отчет у вас на столе.

– Пустая трата времени, пустая.

Сара терпеливо ждала объяснений, безучастно подмечая, как раскраснелись его шея над воротником и лицо.

– Серьезный промах с твоей стороны – посоветовать мне нанять этого художника.

Сара тихонько вздохнула, сохраняя бесстрастное выражение.

– Он ведь иностранец. Очень глупо было его предлагать. Ты же знаешь, как власти относятся к иностранным работникам.

– Он родился в этом самом городе, – спокойно ответила Сара. – Я смотрела его документы.

– Знаю, знаю. – Несбитт нетерпеливо махнул рукой, отметая ее доводы. – Но почти всю жизнь провел за границей. А это ничем не лучше. Сначала шляются по заграницам, а потом возвращаются с безумными идеями. – Он сердито посмотрел на Сару, будто надеясь поймать ее на замешательстве. – Там суета поднялась из-за этих самых фресок. – Он повернулся к двери. – Как бы то ни было, когда он сегодня придет, скажи, что мы уже наняли другого.

Несбитт помешкал у двери, положив пальцы на ручку, – решение объявлено, обжалованию не подлежит, – потом направился в свой кабинет и заперся там. Сара смотрела на его закрытую дверь. Ему позарез приспичило забраковать ее предложение, и, наслушавшись случайных сплетен за обедом, он нашел достойный повод. Переубеждать его уже некогда.

На столе звякнул внутренний телефон.

– Да, мистер Несбитт.

– Когда будешь с ним беседовать, прояви такт.

Сара положила трубку и вновь вспомнила, как потрясли ее фрески. Ей просто необходимо поговорить с художником, и вот теперь она потеряла единственную возможность побеседовать с ним по душам. Телефон снова звякнул, она рассеянно взяла трубку. И услышала голос Джоан:

– Мистер Карл Толланд ждет в приемной. У него на полтретьего назначена встреча с мистером Несбиттом.

– Сейчас спущусь.

Но Сара не двинулась с места. «Простите, мистер Толланд, мы не можем вас нанять. Я знаю, что ваши фрески творят чудеса, но вы слишком долго прожили за границей. И нахватались опасных идей о жизни и свободе, а это недопустимо. Вы же сами все понимаете?»

Что ей делать? Потрясение не отпускало ее, и потребность обсудить фрески была почти непереносимой. Но она уже спускалась в приемную, и в голове по-прежнему царило смятение.

Pulsuz fraqment bitdi.