Kitabı oxu: «Один день»
Глава
Посвящается поколению 90-х.
Мы не потерянное поколение.
Мы просто с самого рождения обречены на свободу…
Глава 1
Телефон зажужжал, как всегда, безжалостно и точно. Я не глядя нащупал его на тумбочке, высунув руку из-под одеяла, и уставился на экран одним глазом.
6:30.
Ср , 5 февраля .
Я уже сбился со счёта — если бы не календарь и расписание, давно потерял бы ход времени. Нет ничего особенного в этом дне. Обычный рабочий день, обыкновенное зимнее утро. Ничего удивительного — день сурка.
— Ещё десять минуточек, — сказал я вслух, словно над кроватью стоял надзиратель с секундомером.
Над ухом снова зажужжала до боли бесячая, но такая привычная мелодия. Я до сих пор не купил нормальный будильник — пользуюсь телефоном, как и большинство. Я явно не из тех правильных ребят, у которых каждая секунда жизни расписана по минутам.
Пришлось стать жертвой собственного режима и всё-таки сползти с постели. Пустые стены моей квартиры пребывали во мраке февральского утра. Я даже не удосужился включить свет, ведь не видел в этом ритуале смысла. До туалета я дойду с закрытыми глазами: моя халупа — всего тридцать квадратных метров.
После сна все мышцы затекли, поэтому я уже давно решил: как только просыпаюсь — сразу на турник. Пара подтягиваний, чтобы хорошенько похрустеть суставами. Сегодня вышло даже больше, чем вчера. Видимо, сказалось то, что лёг чуть раньше. Значит, вроде как выспался. Хотя по факту я бы проспал часов пятнадцать, а то и больше.
Я бросил взгляд на одинокие стены хрущёвки. Может, я просто слишком устал за последнее время, или жёлтый свет уличных фонарей как-то по-особенному лёг на мебель, но на секунду мне показалось, что я стою на вершине горы и встречаю рассвет. Я закрыл глаза. Кожу на щеках кольнуло от морозного ветра. Сквозь веки пробилось тепло утреннего солнца…
Но наваждение растворилось. Работа не ждёт. Пора собираться на вечную каторгу — иначе свой обычный день я описать не мог.
Я прошёл на кухню и поставил чайник на плиту. Потом пошёл в ванную, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Щетина. Тёмные круги под глазами. Мне двадцать девять или уже сорок? Год назад я выглядел бодрее. Или всё? Молодость кончилась, так и не начавшись? Окей. А если побриться? Побрился. Ну вот, хотя бы на человека стал похож. Хорошо, что лицо не опухло, как вчера.
Я давно перестал париться из-за внешности, но годы берут своё. Уже седеть начал. И от этого становится тревожно — не из-за самих седых прядей, а из-за лет, которые мне ничего толком не принесли. Опять загоняю себя в тревогу, которая давно ходит со мной рука об руку. Надо взбодриться!
По утрам меня спасает контрастный душ. Без него моё состояние я бы назвал критическим. Я прекрасно понимаю, что давно выгорел и еду на «нейтралке» — психика держится из последних сил. Но надо как-то держать себя в тонусе, ведь я уже давно сам по себе и на чью-то помощь не надеюсь. Приходится справляться самому.
Заходя на кухню, слышу свист чайника. Давно пора купить электрический, но есть что-то в этом звуке. Может, отголоски беззаботного детства.
С вечера планировал сварить с утра кашу, начать питаться правильно. Но лень, как обычно, заявила, что завтрак ограничится бутербродами и парочкой засохших печений курабье. Такая еда только навалила хандры.
Вид из окна на Каменск-Уральский давно превратился для меня в фон, который перестаёт быть депрессивным только летом. Панельки ментально давят, будто эти бетонные плиты — стены огромной клетки. Дома стоят голые, словно с них содрали весь красивый фасад. В голову лезут мысли об антиутопиях, где в человеке убивают всё живое, превращая его просто в орудие. В безликий винтик системы.
В последнее время я именно так себя и ощущаю: маленький человек без амбиций, чьи смыслы и мечты покрылись толстым слоем пыли.
— Раз-два-три! Раз-два-три! — гаркнул я в пустоту, просто чтобы разбить эту гробовую тишину. Кто живёт один, тот поймёт.
Чего-то не хватало для хорошего утра. Я медленно повернул голову. На столе лежал шоколад «Бабаевский» — пылился там ещё со Дня учителя. Я, конечно, понимаю, что учителю-мужчине вряд ли подарят «Рафаэлло», но почему именно он?
«В каком же ты отчаянии, что обратился ко мне?» — словно спросил меня «Бабаевский».
А я был в отчаянии. Поэтому впервые за пару месяцев вскрыл обёртку и сгрыз сразу полплитки. Горько, не особо сладко и не вкусно. Но жаловаться не в моей компетенции. Оставшаяся половина точно пролежит ещё столько же месяцев, пока не настанет такой же утренний час икс. Сегодня надо обязательно зайти в магазин и купить нормального сладкого, хоть какая-то радость.
— Так, очки надеть, рубашку погладить, — пробормотал я, загибая пальцы. — Положить тетради пятого «А». Ещё… что ещё надо? Ладно, потом вспомню.
На скорую руку погладил рубашку, влез в привычный чёрный костюм. Часы! Вот что я чуть не забыл. И очки на столе остались, опять бы щурился весь день. Почти вышел из дома, называется.
— Всё, я пошёл! — крикнул я коридору. И тут же хлопнул себя по лбу: — Тетради!
Снова забыл. Я затолкал эту кипу в и без того набитый рюкзак. Заодно сфоткал розетки и комнаты — чтобы днём не параноить, всё ли я выключил. В последнее время память вообще подводит, даже магний начал пить, но толку пока ноль.
Я щёлкнул замком и вышел на улицу.
***
Пятое февраля оказалось ещё холоднее, чем четвёртое. Ветер дул прямо в лицо, мелкий колючий снег забивался под шарф и летел в глаза. Я втянул голову в плечи и пошёл к остановке, чувствуя, как мороз моментально забирается под куртку. Минус двадцать семь, наверное. Или все тридцать. Впрочем, после двадцати разница уже не имеет значения — просто холодно, и всё.
На остановке я начал ходить из стороны в сторону. Не могу долго стоять на одном месте, обязательно нужно двигаться. Со стороны, наверное, выгляжу придурком, но мне давно плевать на чужое мнение.
Через семь минут подъехал автобус, битком набитый пассажирами. Я еле протиснулся внутрь, передал за проезд и встал в угол, стараясь не мешать тем, кто выходит и заходит. В салоне пахло мокрой одеждой, потом и чьими-то духами. Это сочетание было настолько привычным, что я перестал его замечать.
— Здравствуйте, Константин Владимирович!
Я повернул голову. Саша Петров, 5 «В». Пухлый мальчишка с вечно немного нагловатым выражением лица. Меня всегда забавляло его подкалывать — у нас с ним часто идёт невидимая дуэль по пранкам и юмору. И как раз сегодня он вышел с больничного — можно использовать этот козырь.
— Здравствуй, Саша.
— У нас же сегодня самостоятельная?
— Она уже прошла, — сказал я с максимально серьёзным видом, изо всех сил стараясь, чтобы уголки губ не дрогнули. Сегодня у пятого класса контрольная.
Мальчик заметно расслабился. Съел мою уловку.
— Ах да, — добавил я как бы невзначай. — Наверняка ты готовился, пока болел. Поэтому сегодня для тебя будут особенные задачки, со звёздочками.
— А что, новая тема?
— Нет, — я держался изо всех сил, чтобы не заржать. — Сегодня контрольная.
Лицо Саши вытянулось так, будто я сообщил ему о конце света. Двери автобуса открылись на нашей остановке, я вышел, и Саша поплёлся следом.
— Константин Владимирович… — начал он тем тоном, каким обычно просят о пощаде.
— Да?
— Можно я повешусь?
— Нет-нет, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты мне ещё нужен.
Я пошёл вперёд, слушая за спиной стоны, тяжёлые вздохи и приглушённое:
— Кто меня за язык тянул?!
Я позволил себе чуть улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Дети иногда были единственным, что спасало этот день от полной безнадёжности. Не потому, что с ними легко — с ними как раз невыносимо. Но они были живыми. Глядя на них, я мог забыть про свою жизнь за пределами школы. Я давно понял, что работаю здесь только из-за них, хотя именно из-за них же часто думаю об увольнении. Это такой школьный стокгольмский синдром. Думаю, учителя и преподаватели меня поймут.
Хотя, возможно, я просто дошёл до определённого уровня сумасшествия, и мне давно пора менять работу. Наверное, это правда. Но вот так взять и всё бросить — чертовски тяжело.
Да, я думаю об увольнении. Но каждый раз задаю себе один и тот же вопрос: а что я буду делать, если не преподавать? Куда пойти? После стольких лет работы в гимназии очень сложно найти новый путь. Да и преподавать мне, по большому счёту, нравится. Просто я чертовски выгорел…
***
У входа в гимназию толпились школьники. Шум, смех, крики, кто-то кидался снежками, кто-то толкался. Со всех сторон неслось «здравствуйте!». Кто-то кричал это искренне, кто-то равнодушно, кто-то хихикая, а иногда это звучало подозрительно вежливо — ведь я не был старым преподом и для некоторых девиц точно стал объектом особенного внимания. Я кивал в ответ и шёл дальше, стараясь не задерживаться. Были дни, когда мне хотелось остановиться, поговорить с кем-нибудь, расспросить, как дела, пошутить. Сегодня был не такой день. Сегодня я хотел банальной тишины.
В учительской я снял куртку, пригладил волосы — ветер превратил мою причёску в нечто, больше подходящее безумному учёному, чем преподавателю математики. Сел за дальний стол, открыл ноутбук, начал заполнять электронный журнал.
Несколько минут было тихо. Несколько прекрасных, невозможных минут, когда учительская принадлежала только мне, и в ней не было никого, кроме меня и покоя. Потом стали подтягиваться коллеги.
Первым зашёл Александр Николаевич — физрук, высокий, крепкий, с рукопожатием, после которого можно идти сразу в травмпункт. Он, как всегда, пожал мне руку первым и плюхнулся на стул.
— Поскорее бы закрыли всех на карантин, — мечтательно произнёс он.
— Я и забыла, что седьмые классы на карантин закрыли, — отозвалась Татьяна Сергеевна, она преподавала биологию у старших классов.
— Александр Николаевич, вам-то, конечно, хорошо на карантине, — заметила Ирина Павловна, строгая учительница русского и литературы, — а нам работы прибавится.
— Ой, не говорите, девочки! — вставила своё слово Светлана Юрьевна. Она же историчка. Прозвище у неё было «Истеричка», и объяснять почему, думаю, не стоит.
Я смотрел в экран и старался не слушать. Каждое утро в учительской начиналось одинаково: кто-то жаловался на нагрузку, кто-то на учеников, кто-то на погоду. Иногда менялись имена и предметы жалоб, но смысл бесконечных возмущений оставался прежним. Мы все давно перестали верить, что что-то изменится, но продолжали говорить об этом, потому что молчать было ещё тяжелее.
Дверь открылась, и вошла Елена Викторовна — завуч. Я почему-то её боялся. Она была из старой школы: ей было много лет, хоть она и хорошо выглядела, но от неё веяло той самой советской закалкой, от которой меня передёргивало. Один раз я столкнулся с ней так, что после разговора ощущал себя провинившимся школьником. Я тогда был ещё зелёный и не знал здешних правил — о том, что ты должен делать кучу всего просто за большое спасибо, которое тебе потом вручат в виде грамоты. После того случая я перестал участвовать во внеклассной школьной жизни, а все силы направил на детей. Я не резиновый, чтобы разорваться на всё.
— Доброе утро, коллеги! — громко и чётко сказала завуч. — Мне только что позвонила Анна Григорьевна — она заболела.
— Я снова должна её заменить? — Ирина Павловна произнесла это не как вопрос, а как констатацию неизбежного факта.
— Сегодня раскидаем классы. У кого последним уроком русский — отпустим, а с завтрашнего дня вы её заменяете.
Завуч подошла к расписанию на стене и провела пальцем по строчкам, выискивая окна.
— Так… Шестой класс первым уроком пойдёт к Константину Владимировичу. Математика лишней не бывает.
Я тяжело выдохнул. Не специально, а просто вырвалось. Шестой класс первым уроком — это как начать день с того, что тебя бросают в бассейн с пираньями, только пираньи хотя бы молчат.
— Что так тяжело вздыхаете, Константин Владимирович? — спросила завуч с той особой интонацией, которая как раз и олицетворяла ту самую советскую закалку. Меня аж передёрнуло.
— Как не вздыхать от шестиклассников, — пришла на помощь Ирина Павловна. — Учиться не хотят, дисциплины нет, воспитания тоже.
Я молча закрыл ноутбук и встал.
— Пойду готовиться к уроку.
— Коллеги, предупредите детей об изменениях в расписании, — продолжала завуч мне в спину. — И не забудьте о педсовете в пятнадцать ноль-ноль.
Она вышла. За ней потянулся привычный шлейф вздохов.
— Очередной бессмысленный педсовет, — сказал Александр Николаевич.
— Да опять нагрузят нас, — добавила Светлана Юрьевна.
Я вышел из учительской и пошёл по коридору к своему кабинету. Шаги гулко отдавались в пустом пространстве. До звонка оставалось ещё несколько минут, и коридор был непривычно тихим. Я любил эти минуты. В такие моменты школа на мгновение обретала очертания последних дней мая. Вот бы сейчас был май… Отпуск впереди… Но нет, сейчас разгар самой тяжёлой, третьей четверти. Почему она такая длинная? Просто ужас какой-то. И в этом году она даётся мне так тяжело, что хоть вешайся.
Я открыл дверь кабинета, включил свет и со всей силы бросил ключи на стол. Промахнулся. Они ударились о стену. Осталась небольшая вмятина, но за плакатом не видно.
Я поставил рюкзак на стол, вынул тетради и все необходимые принадлежности. Открыл окна, чтобы проветрить кабинет. Воздух был очень сухим — из-за морозов топили так, что мама не горюй, при желании о батарею можно было обжечься.
За окном падал снег, причём крупными хлопьями. Я стоял у открытой створки, наблюдая, как искрятся снежинки и падают на подоконник. Минуты покоя перед сменой. Как хорошо, что сегодня она у меня одна. А вот завтра — три урока в первую и шесть во вторую. Но сейчас я не хотел даже думать об этом. Я хотел наблюдать за снегом и ни о чём не думать.
Я достал телефон и сфоткал, как падает снег. Кадр получился удачным: крупные хлопья на фоне старой спортивной площадки выглядели почти сказочно, если не приглядываться к облупившейся краске на турниках.
Я отправил это фото единственному человеку, который мог оценить момент. Подписал коротко: «Доброе утро! У нас сегодня много снега».
Это была Анна. Моя давняя знакомая... Она живёт в Питере, и наши диалоги в мессенджерах давно превратились для меня в некое подобие параллельной реальности. Там не существовало педсоветов, двоек и душных коридоров гимназии. Всё наше общение крутилось вокруг тех осколков красоты, которые мы оба отчаянно пытались выловить из вязкого потока серых будней.
Я ещё не успел убрать телефон в карман, как экран мигнул уведомлением.
«Ух ты... Настоящая зима! А у нас опять морось и серое небо. Завидую твоему виду из окна», — прилетел ответ.
Я улыбнулся. Всего на секунду, но это было самое искреннее, что я почувствовал за всё утро.
— ЗДРАВСТВУЙТЕ!
Неподготовленный человек мог бы навалить в штаны от такого визга, но я был готов к тому, что в кабинет сейчас вломятся шестиклассники и наведут суету. Они выдернули меня из этого короткого момента тепла. Я заблокировал экран, спрятал телефон и снова надел маску строгого учителя математики.
— Сдаём тетради, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Шестой класс — это стихийное бедствие. Ученики потянулись к столу, сваливая тетради в неаккуратную кучу. Прозвенел звонок, но магического действия он не возымел. По правилам они должны были встать и замереть, приветствуя учителя, но на деле половина продолжала баловаться, кто-то демонстративно развалился на парте, а кто-то и вовсе не счёл нужным оторвать задницу от стула.
Пришлось потратить пару минут, чтобы выскрести из класса подобие тишины.
— На последних партах — успокоились! Так. Можете присаживаться.
Я пошёл между рядами, раздавая проверенные вчера работы. Каждое движение казалось механическим.
— Посмотрите на свои оценки, — сказал я, заранее зная реакцию.
Класс зашуршал бумагой. Посыпались вздохи, разочарованное сопение. Результат был предсказуем: 23 двойки, пять троек и всего одна четвёрка.
— На сегодняшний день у вас феерические итоги. Блеск! — я не удержался от сарказма.
Я повернулся к доске и размашисто записал: «Нахождение дроби от числа». Мел противно скрипнул. Пока я писал пример, за спиной снова поднялся гул. Особенно старались «камчатка» — задние ряды жили своей жизнью.
— Что же, придётся всё повторять заново. Будем работать над ошибками. Так, к доске пойдёт… Никитин Сергей.
Серёжа поднялся так, будто на его плечах лежали все беды человечества. Вяло дополз до доски и застыл с мелом в руке. Весь урок для него и всего класса превратился в пытку: я исправлял, объяснял, снова исправлял, пытаясь вдолбить материал в эти светлые, но наглухо закрытые сегодня головы. Шум в классе не утихал ни на минуту.
Когда звонок наконец прозвенел, класс смыло за секунду. Остались только пара девочек.
— Константин Владимирович, а как оценку исправить?
— В пятницу после шестого урока, — ответил я, стирая многострадальные примеры с доски.
— Спасибо! До свидания!
— Рано прощаетесь, — осадил я их. — Вы ещё к пятому уроку придёте. Сейчас была замена русского.
— Две математики за день?! — воскликнул кто-то в дверях. — Анне Григорьевне не надоело болеть?
«Мне тоже надоело», — подумал я, но промолчал.
Потянулась череда уроков. Седьмые классы, девятые… Уже какой год тянется по отработанной программе. Опять в руках мел, стою у доски, вижу в глазах учеников желание учиться или, наоборот, полное безразличие. Я давно понял, что достучаться до каждого невозможно, хотя я прилагаю все усилия для индивидуального подхода. Понимаю, что не у каждого есть деньги на репетитора, но хотелось бы, чтобы у достойных был шанс на лучшую жизнь. Я до сих пор считаю, что хорошее образование — это путь к успеху. Не всегда этот путь ведёт к большим деньгам, но быть просветлённым — это прямой долг любого человека.
Смена тянулась неимоверно долго и мучительно. Время превратилось в густой серый кисель. Лица учеников сливались в одно бесконечное пятно. К концу седьмого урока я чувствовал себя выжатым лимоном, у которого отобрали даже корку.
Я сел за стол, закрыл лицо руками и с силой взъерошил волосы, пытаясь выгнать из головы этот туман. Надо было поесть. Столовая вот-вот закроется, а у меня во рту с утра не было ничего, кроме того несчастного шоколада.
Но тишина была недолгой. Дверь распахнулась, впуская учительницу географии и парочку понурых парней.
— Константин Владимирович, мои двоечники пришли долги исправлять. Примете сейчас?
Я посмотрел на них, потом на свои часы. Желудок жалобно сжался.
— Да… Только на перерыв схожу.
— Понимаю, — вздохнула географ, — я сама сегодня без «окон». Так! — прикрикнула она на парней. — Сидите и ждите. Только посмейте сбежать!
Двоечники нехотя скинули рюкзаки на парты и тут же улеглись на них, мгновенно принимая форму спящих котов.
Я быстро дошёл до столовой, успел до закрытия нормально пообедать и после направился в наше тайное место — старый школьный туалет, который коллеги называли «курилкой». Открыл окно, впуская морозный воздух. Дым от сигареты медленно потянулся на улицу.
Только здесь я позволил себе достать телефон. В социальной сети давно висело сообщение от Ани. Я хотел ей ответить сразу, но не люблю использовать телефон при детях, ведь у меня на уроках телефоны лежат строго на моём столе. И я, как живой пример, показываю, что телефонам не место в школе.
Аня прислала мне фотографию из Питера: мокрый асфальт, серая каша под ногами, дождь со снегом.
«А у нас тоже снег пошёл. Но тут же растаял. Блин… И как день прошёл?»
Я зажал сигарету в зубах и, щурясь от дыма, набрал ответ:
«Погодка сегодня огонь! Чуть не замёрз до смерти. Я ещё на работе, позже позвоню».
Аня была онлайн. Ответ прилетел мгновенно:
«Хорошо! Только я сегодня до позднего вечера. Привезли новую партию книг».
«Тогда напиши, когда закончишь», — отправил я и спрятал телефон.
Докурил, чувствуя, как никотин немного снимает напряжение, и вернулся в кабинет. Разумеется, должников и след простыл. Парты были пусты, рюкзаков нет.
— Понятно… Как всегда — сбежали.
Я открыл ноутбук, решив потратить эти минуты покоя на выставление оценок в журнал. Но стоило мне войти в систему, как в кабинет ворвалась завуч.
— Вы не забыли о собрании? Через пять минут собираемся в 204 кабинете, — голос завуча разрезал повисшую было тишину.
— Нет, я помню, — ответил я, хотя внутри всё оборвалось.
Завуч быстро покинула кабинет, а я с ужасом вспомнил об отчёте, который так и не успел доделать. Журнал пришлось закрыть. Я судорожно начал сводить таблицы и вбивать данные, краем глаза поглядывая на часы. Время неумолимо подбиралось к трём. Кое-как расправившись с цифрами, я сгрёб в охапку кучу бумаг и быстрым шагом направился в кабинет, где уже гудело совещание.
Найдя свободное место где-то на галёрке, я сел и попытался вникнуть в то, о чём вещали директор и завуч. Их голоса сливались в монотонный гул, который идеально дополнял серую обыденность за окном. Я смотрел на привычный унылый зимний пейзаж, чувствуя, как реальность понемногу отступает. В какой-то момент панельные дома начали растворяться, уступая место величественным заснеженным горам. Воздух в моём воображении стал чистым и безмятежным, а где-то высоко в небе, перекрывая бубнёж начальства, раздался пронзительный и свободный крик птиц.
Мой полёт фантазии был безжалостно прерван обращением директора.
— Итак, организаторы на ЕГЭ в этом году снова проходят обучение, — его голос вернул меня в душный кабинет.
— Сейчас я продиктую фамилии, — подхватила завуч, шурша бумагами. — Вам на почту вышлют логины и пароли. Итак, обучение проходят Фоминцева Галина Ивановна, Рыскова Ольга Алексеевна, Вишневский Константин Владимирович…
Дальше её голос зазвучал для меня где-то на фоне, словно радио, у которого убавили громкость. Я открыл свой ежедневник и с тяжёлым сердцем сделал очередную пометку, всей душой ненавидя эту новость.
«Обучение ЕГЭ», — вывел я синей пастой.
В этот момент ко мне подошла вторая завуч. Она что-то тихо шепнула, прося отчёты, и я молча указал на стопку бумаг. Она забрала их и передала директору, который лишь бегло пролистал мои труды и небрежно бросил их на стол.
Педсовет длился уже час, и обстановка становилась по-настоящему душной и угнетающей. Все присутствующие преподаватели выглядели выжатыми досуха, а на их лицах читалась лишь одна просьба — отпустить всех домой. Я бессмысленно перебирал ручку, тихонько постукивая ею по столу, и наблюдал, как чистые листы моего ежедневника постепенно заполняются бессмысленными поручениями, датами и дедлайнами.
— Платили бы нам больше, а то только требуют. Это они сами должны делать, — донёсся до меня возмущённый шёпот одной из учительниц.
— Ой, не говори, Надя, — так же тихо поддержала её соседка.
— Я понимаю, коллеги, все устали за день, — директор обвёл взглядом кабинет, словно почувствовав градус всеобщего напряжения. — Мы задержим вас ещё чуть-чуть.
— У нас остался без руководителя 6 «А» класс, — вступила завуч. — Кто из вас желает взять его под своё руководство?
В кабинете повисла мёртвая тишина. Все прекрасно знали, что Алина Филипповна распустила этих детей до невозможного состояния, а потом просто бросила, поэтому желающих лезть в это пекло добровольно не было.
— Хорошо, — не дождавшись ответа, кивнул директор. — Мы посоветовались с завучами и решили, что Константин Владимирович будет их классным руководителем. Опыт у вас имеется, ваш 9 «А» в том году лучше всех сдал экзамены, особенно по математике. 6 «А» как раз не помешает подтянуть знания и поработать с дисциплиной. ВПР по математике они написали на двойки, и в ваших отчётах, Константин Владимирович, их дела лучше не стали.
Завуч повернулась ко мне с торжествующей улыбкой, не терпящей возражений:
— Со следующей недели 6 «А» класс под вашим руководством.
Я удручённо посмотрел в свой ежедневник, чувствуя, как на плечи опускается бетонная плита. Ручка снова коснулась бумаги, и я сделал новую запись.
«Купить ружьё для 6-А».
— Костян и так капец как нагружен! — неожиданно вступился за меня физрук Александр Николаевич. — У него в этом году больше часов, и в две смены впахивает, как он всё это успеет? 6 «А» — те ещё засранцы, он с ними просто закопается.
— Давайте вы как-то без нас будете выяснять, кто возьмёт этот класс, — нервно перебила его историчка, складывая бумаги в сумку. — Мне уже пора сына с секции забирать.
И тут прозвучала фраза, которую я слышал каждый раз, когда нужно было на кого-то скинуть неоплачиваемую или самую грязную работу.
— Константин не женат, и детей у него нет, в отличие от нас, — безапелляционно заявила одна из коллег. — Ему не нужно после работы бежать к плите, готовить ужин, делать уроки с детьми и убираться. Алина их распустила, а мы теперь должны за неё отдуваться? Никто из нас не будет брать этот класс, у нас своих забот хватает.
Я молчал. Спорить с аргументом про отсутствие семьи было бесполезно — для них это всегда являлось железобетонным оправданием того, что моё личное время ничего не стоит.
— Всё, коллеги! — директор примирительно поднял руки. — Завтра утром жду у себя Константина Владимировича и Анну Григорьевну, мы окончательно решим, кому отдать класс.
— Анна Григорьевна на больничном, — напомнила завуч.
— Опять? — вздохнул директор.
— По ходу, Анна у нас в декрет собралась, — хихикнула учительница географии.
— Коллеги, собрание закончено. Начальные классы останутся на пять минут, остальные могут быть свободны.
Когда все начали шумно собираться, я подошёл к столу директора.
— Мне завтра к вам подойти?
— Я постараюсь дозвониться до Анны Григорьевны. Если она завтра появится, то я вас позову.
— Ладно. До свидания, — кивнул я и направился к выходу.
— Ещё забыл! — крикнул всем вдогонку директор. — Информация по «Лыжне России» будет скинута в наш чат. Обязательно ознакомьтесь.
Я вышел из кабинета с ощущением, что моя голова приобрела форму идеального квадрата. Столько обязанностей и чужих проблем в очередной раз взвалилось на мои плечи, и сбросить их было невозможно. За окнами пустых коридоров уже сгустилась темнота, превращая школу в мрачное, гулкое подземелье.
