Kitabı oxu: «Ход котом»

Глава 1

– Извозчик! – крикнула я, поставив на скамью модный красный саквояж с чуткой предосторожностью – как бы не треснула крокодиловая роскошь от такого мороза…

К счастью, косматые дворняжки не обратили на саквояж никакого внимания – их тянуло в тепло допотопного здания вокзала. Собственно, и мне туда хотелось, но у меня было дело. Важное, не для чужих глаз и ушей.

Метель била в лицо, методично накрывая неповоротливый, как время в очереди, ветхий южный городок. Непривычный к зиме, он, казалось, вздрагивал от колкой вьюги и не знал, куда спрятаться. Фонарь с размаху колотился о столб, как пьяница лбом в чужую калитку. Ветер клонил к земле припорошенные снегом, замерзшие намертво алые розы на высоких стеблях.

Вокзальные служащие с пунцовыми, как рождественские яблоки, щеками кутали носы в шарфы. Часто моргая, дюжие охранники пытались сбить налипающие снежинки с ресниц, но им это не помогало. И хорошо: на мои документы они даже не глянули…

Высоко поднятые воротники, тулупы мужиков, постукивания валенок один об другой, завихрения поземки по-над подбитой рытвинами дорогой, потемневшие лапы елок в печали и ошалевшие от мороза юкки. А папа говорил, тут чудо как хорошо! Врал, наверное. Как обычно…

Здоровенный тулуп в шапке, нахлобученной так, что между двумя краями вывернутой овчины, лишь сосредоточившись, можно было рассмотреть глаза, зашевелился на козлах и с хрустом подкатил по мостовой.

– Куда, барышня?

– Горбатая улица, тринадцать. Дом с витражами и круглой башней, тот что с вензелями на стенах, – выплевывая изо рта пургу, проговорила я.

– Там не живет никто, барышня, – буркнул извозчик.

– Я живу.

– И не боитесь?

– С чего бы? Я там родилась.

***

Несколько минут ухабистой и малоприятной дороги в обнимку с саквояжем не располагали к разглядыванию достопримечательностей. Сквозь вьюгу в глаза мало что разберешь. Я расплатилась с извозчиком, застрявшим в сугробе из любопытства. Поднялась по заснеженным ступенькам парадной и достала большой железный ключ с вензелем.

– Барышня из Багриных будет? – Извозчик, наконец, не выдержал давления пытливости на мозг.

– Из них. – Кивнула я и, незаметно плюнув на ключ, провернула его в замочной скважине.

– Может, гостиница лучше?

– Разберусь, милейший.

Мужик в овечьем тулупе крякнул и вряд ли заметил синюю искорку, влетевшую в дом одновременно с поворотом ключа. Зато дверь поддалась и, слегка скрипнув, поприветствовала. Я вошла в промерзлое помещение. Искра нашей семейной магии пролетела по коридору, по комнатам, под потолками с лепниной, по углам с колоннами и большими печами, покрытыми изразцами, словно сообщая всему, что могло прятаться в тени: «Спокойно, свои! Трогать нельзя!»

Захлопнув высокую дверь, я поклонилась в сиреневые сумерки пустого дома и сказала:

– Приветствую тебя, хозяин.

Пространство, секунду назад мертвое, задышало, отозвалось ответным чувством, словно кто-то крикнул из дальних комнат «Ура!» и побежал мне навстречу. Несмотря на холод, внутри стало тепло.

Я прошла в столовую, сдернула с большого круглого стола белую простыню и поставила саквояж. Наконец-то я открою его и…

Во входную дверь затарабанили железным кольцом, что торчало снаружи, словно на пожар. Я в сердцах выругалась и открыла. На пороге стояла деваха лет шестнадцати, крупная, розовощекая, с рыжими курчавыми прядками, торчащими из-под серого пухового платка. В руках ее красовались дрова. Деваха без «здрасьте» затараторила, выплескивая на ходу восторг и услужливость:

– Вот уж никак не ждали, что молодая барышня приедет до дому, а не старый хозяин! Та нехай, нам одно любо, что туточки вы! Все как положено, честь по чести за домом следили. Таперича, как договорено, я сразу шасть и к вам. Не татка, не мамка, а я, бо как куча мала дома народу – мешалкой не перевернешь, старшим некогда, меня и назначили тута главной.

– Стоп, любезная! – Остановила я поток слов, готовый меня снести вместе с пургой в лицо. – Что ты от меня хочешь?

– Как што? – Она показала на дрова, сунув охапку чуть ли мне не в нос. – Топить. Договорено было со старым хозяином. Раз зима…

И правда зуб на зуб не попадал. Я пропустила девицу в дом, покосившись на саквояж на столе. Придется обождать.

Деваха забегала туда-сюда, замельтешила, со знанием дела растапливая печь в гостиной, затем в спальнях наверху. Орудовала кочергой, таскала откуда-то новые дрова, подкладывала щепки, раскрасневшись еще больше. Зажигала свечи, воткнув их в канделябры одну за одной.

– Звать-то тебя как? – спросила я, расстегивая шубку – в доме стало жарко и светло.

Дом девушку признавал, даже как-то любил ее. Вот и теперь он, словно довольный кот, развалился, мурча от удовольствия в сытом тепле. Меня тоже начало размаривать. Но руки уже чесались раскрыть саквояж…

– Настасья. Палатовы мы. – Она мотнула головой куда-то влево. – С задней улицы. Через двор тропка, калитка потайная тама. А вас как величать?

– Анна Филипповна. Благодарю тебя, Настя, за работу. Все замечательно! – Я протянула ей деньги. – Дальше я сама.

– Спасибочки. – Увидев щедрую плату, девица заулыбалась пуще прежнего, но вдруг спохватилась: – Ой, а вечерять? Как же вы с дороги ни пивши, не емши?

– Настя, спасибо, у меня есть чем ужинать. Спокойной ночи. – Я дала ей еще монету и закрыла входную дверь.

Задвинула шторы, чтобы при свете в семь свечей с трех канделябров любопытствующие аборигены не глазели в окна. Стащила простыни с дивана, стульев, кресел, и комната обрела жилой вид. Я одернула дорожное платье из прекрасного английского сукна. Подошла к саквояжу. Протянула руки к застежке.

Стук в дверь.

***

На крыльце снова стояла Настасья. Она пошла на меня, держа как таран накрытый рушником горшок. Я хотела было не пускать, но поняла, что возможны потери, так что все-таки отступила.

– Холодная говядина, огурчики соленые, лук зеленый, мамка на окошке ростит, пирога кусок с капустой. Извиняйте, барышня, шо так скромно. Можа, вам картошечки отварить?

– Всего достаточно! Спасибо, Настя, больше не надо.

Я протянула ей еще денег, но та запричитала:

– Куды ж, куды ж, вы и так за топку платили. – И сгребла все подчистую.

Вот и прекрасно. Я предпочитаю честный товарно-денежный обмен. Без недомолвок.

– А можа…

– Это всё, Настя. Меня не беспокоить до двенадцати дня завтра.

– А ежели…

– Настасья. Иди домой. Спасибо! – Отчеканила я, бросая взгляд на саквояж.

***

Наконец, я осталась одна. Заперев дверь, я решительно направилась к саквояжу. Он по-прежнему стоял на столе. Латунный обод, темно-красная крокодиловая кожа, небольшой, но удобный.

В дверь постучали. Я мысленно зарычала и сжала кулаки, собираясь вопреки заветам папы, окутать дом защитной магией, чтобы обо мне, наконец, все забыли и оставили в покое.

На пороге стоял высокий темноволосый молодой мужчина в черной шинели. Монументальный и припорошенный снегом, как статуя императора перед дворцом. Нос и скулы были однозначно достойны царских кровей. И подбородок… Мне в глаза бросилась серебристая звезда магоконтроля на лацкане. Дыхание сперло: «Так быстро успели доложить?» Даром что он был красив. Мужчина, не лацкан. Хотя и тот был пошит тщательно, явно не в переулке косых ведьм.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал он низким интригующим тембром, и в животе моем что-то отозвалось: то ли страх, то ли голод с дороги, то ли зов запретной любви, о которой приличным девушкам было знать не положено, но мне как-то довелось.

Я с достоинством склонила голову, мурашки пробежали по спине и затылку.

– Добрый вечер. С кем имею честь?

– Александр Ильич Гроф, инспектор из магоконтроля. Я могу войти?

– Простите, сударь, я только что с дороги… Нынешние путешествия в поездах выматывают, я чрезвычайно устала.

– Я вас не задержу.

– Хорошо, проходите.

Мужчина вошел слегка настороженно, осмотрелся с любопытством, снял фуражку и перчатки, стряхнул снег с плеч и волос мощной рукой и посмотрел на меня гораздо внимательнее шефа столичной стражи.

– Нам стало известно, что кто-то заехал в дом бывшего королевского мага Филиппа Арнольдовича Багрина, сбежавшего давеча из суда…

– До суда, – подчеркнула я, – и суд не состоялся. Официальный приговор моему папеньке не был объявлен. Я, кстати, его дочь, Анна Филипповна Багрина.

– Рад знакомству. Однако ваш отец находится в розыске по делу о государственной измене. Где он, сударыня? – Инспектор посмотрел на меня так, словно я украла здесь всё, включая дрова.

– Вы знаете? – С надеждой спросила я.

– Нет. А вы?

– Увы… – Грустное лицо мне всегда хорошо удавалось.

Его бровь вопросительно изогнулась, словно на этот раз печаль у меня получилась не очень.

Похоже, этот инспектор та еще заноза. Да пошли Господь ему блох, чтобы думать обо мне было некогда! Хотя жалко: такому симпатичному – и блох…

– Я уехала из столицы в этот одинокий дом, потому что больше не могу выдерживать сплетни и толки. А учитывая побег, непонятный статус моего отца и то, что он меня бросил, можно сказать, что теперь я сирота. Это весьма горестно, сударь, для меня лично. Но перед законом я чиста и приехала сюда за покоем! – Последнее слово я подчеркнула, как писарь важное.

– Но вы маг, – не спросил, а констатировал он.

– Родителей и дар Божий не выбирают, – сказала я, скромно потупив глаза.

– Я обязан проверить дом.

– Он пуст. Со мной только этот саквояж с дамскими вещами.

– Ясно.

Темноволосый красавец сунул свой императорский профиль во все комнаты, даже в те, в которых я еще не побывала, постоял перед старым прямоугольным зеркалом в латунной раме во весь рост. Покрутил в пальцах синий шарик – распознаватель запретной магии – и ничего не нашел. Точнее, никого. Оценив беглым взглядом саквояж, инспектор заглянул внутрь и захлопнул обратно, видимо, решив, что между корсетом, чулками и панталонами беглому колдуну не спрятаться.

– Простите.

А я удивилась, что его можно было смутить дамским бельем.

– Дом не обжит, – вдруг сказал инспектор. – Если желаете, могу сопроводить вас в гостиницу.

– Нет! – как-то слишком резко выдала я. – Единственное, что я хочу, чтобы меня оставили в покое!

– Как угодно. Но если…

– Мне больше ничего не нужно! Только выспаться в доме моих родителей! Будьте любезны…

Инспектор вежливо попрощался и снова посмотрел так, что меня пронзило мурашками с ног до головы, и я поняла: он обязательно вернется. Возможно, Настасья, извозчик и даже привокзальные дворняги состоят у него на службе. Врал папа мне про этот город, ох врал…

Впрочем, папа врал не только мне, но и самому императору. И венценосному это не понравилось. Между плахой и ссылкой папины перспективы на будущее пока остановились где-то на уровне виселицы. Пора привыкать к публичному статусу сироты. Может, даже следовало пошить черное траурное платье? Или пока довольно коричневого – под цвет уныния и запаха чужих домыслов…

***

Взяв волю в кулак, я прождала целый час. Никто не стучал. Не приходил. За шторами стемнело, буран разыгрался пуще прежнего. Я подошла к саквояжу. Со вздохом щелкнула замком, поднесла амулет, закрыла и открыла еще раз. А потом склонилась к саквояжу и сказала:

– Папа, вылезай.