Kitabı oxu: «Любимая игрушка для эльфов»

ПРОЛОГ. СЕМЬ СВЕЧЕЙ ПОД КУПОЛОМ

Обсидиановый зал не видел солнца уже триста лет. Свет давали семь свечей — каждая ростом с человека, с фитилём толщиной в палец. Семь огней для семерых, стоявших в кругу.

Аэлинор Серебряный, верховный лорд Высокого Дома, поднял руку. Под куполом стих даже треск фитилей. Его узкое бледное лицо и глаза цвета остывшего олова были обращены к алтарю. Чёрный камень не красили: он темнел от того, что впитал за века.

— Мы проигрываем, — сказал Аэлинор. — Лес держится. Наши армии редеют, маги выгорают быстрее, чем мы находим новых. Полгода. Год, если нам очень повезёт. Потом Эльсэйра будет у стен, и Семи Домам станет нечего делить.

Никто не возразил: цифры потерь спорить не позволяли.

Лорд Вэйрон Багряного Дома переступил с ноги на ногу. Широкоплечий, со шрамом поперёк губы, он смотрел так, как смотрят люди, давно превратившие чужую боль в ремесло. Под его сапогом хрустнула соль, насыпанная по контуру круга.

— Тогда зачем ты позвал нас сюда, Аэлинор? — спросил Вэйрон. — Если всё кончено — мы могли бы умереть в своих постелях. Это, по крайней мере, удобнее.

— Потому что не всё кончено, — ответил Аэлинор. — У нас остался один ритуал, который мы не пробовали.

По кругу прошло едва заметное движение. Лорд Тэрион Золотого Дома — старый, сухой, с длинными жёлтыми ногтями — повернул голову так резко, что хрустнули позвонки.

— Ты не имеешь в виду…

— Я имею в виду именно его.

— Призыв из-за Завесы запрещён со времён Третьей Эпохи, — произнёс лорд Айрэн Лунного Дома. Голос его был сух, как пергамент. — Запрещён нашими собственными законами. За один такой ритуал — изгнание. За удачный — смерть.

— Изгонять и казнить будет некого, если мы проиграем войну, — отрезал Аэлинор. — Поэтому закон умолкает.

Кассиэль из Серебряного Дома, младший брат Аэлинора и бастард, которого тот держал рядом по древнему обычаю «крови с кровью», стоял у дальней свечи и молчал. Он был выше брата на полголовы и худее. Серебристые волосы с тёмным, почти графитовым переливом были собраны в низкий хвост; серые, почти прозрачные глаза замечали больше, чем было безопасно. Кассиэль давно усвоил: говорить следует лишь тогда, когда спрашивают. Это правило не раз сохраняло ему жизнь.

Большим пальцем он машинально тёр шов на рукаве — привычка осталась с тех времён, когда там лежала серебряная монетка с дыркой у края. Сама монета уже двенадцать лет ждала в северной нише, где Сильвэ оставила её перед последней поездкой. «Когда вернусь, достанешь и отдашь мне обратно», — сказала она тогда. Кассиэль так её и не тронул.

Аэлинор не спрашивал его мнения. Он объявил решение:

— Мы призовём существо из мира, не принадлежащего нашей Завесе. Существо, в природе которого есть то, чего нет в нашей. Если повезёт, оно окажется сильным. Если повезёт больше — управляемым. Если повезёт совсем — заставит лесных отступить от стен.

— И чем мы платим? — спросил Вэйрон. Его глаза горели нехорошим интересом.

— Тремя жизнями.

— Своих?

— Не настолько, — сухо улыбнулся Аэлинор. — Из подвалов выбраны три раба. Уже омыты. Уже на алтаре.

Только теперь Кассиэль разглядел в тени за алтарём три тела: молодую женщину, мужчину средних лет и совсем юного мальчика. Все были живы — грудь каждого медленно поднималась и опускалась. Всех усыпили, чтобы жертвы не кричали.

Кассиэль сильнее прижал большой палец к шву рукава. Лицо осталось неподвижным.

Аэлинор поднял церемониальный нож — длинный, узкий, с рукоятью из кости какого-то существа, чьё имя в Высоком Доме произносить не любили.

— По крови старшего, — сказал он и провёл лезвием по своей ладони. Тонкая чёрная нить крови упала на алтарь.

— По крови младших, — отозвались остальные участники круга и сделали то же самое.

Лезвие холодно прошло по ладони. Сама царапина почти не болела; куда тяжелее было знать, для чего её сделали.

— По крови жертв, — произнёс Аэлинор.

Аэлинор повернулся к алтарю. Нож опустился трижды.

Купол дрогнул.

Пламя всех семи свечей разом легло в сторону алтаря и вытянулось длинными тонкими языками.

Воздух над чёрным камнем помутнел, сгустился, стал похож на воду, в которую плеснули чернил. По залу прошёл низкий гул — скорее вибрация, чем звук. У Кассиэля заломило зубы.

— Открывается, — выдохнул Тэрион. — Великие предки, открывается…

По поверхности сгустка прошёл холодный блик. В следующий миг в круг, прямо на обсидиан, упало тело.

Тишина встала такая, что слышно было, как капает кровь с ладони Аэлинора.

На холодный обсидиан упало женское тело — молодое, почти полностью обнажённое.

Кассиэль увидел тёмные волосы, рассыпавшиеся по чёрному камню, светлую кожу с лёгким загаром, длинные ноги. На девушке оставалось только тёмно-синее бельё. Ни оружия, ни знаков силы, ни ауры — по крайней мере такой, какую он умел читать.

Существо пошевелилось, подняло голову и открыло большие тёмно-карие глаза — ошеломлённые, полные ужаса.

Семеро участников ритуала смотрели на неё в полной тишине.

Никто из них ещё не понимал, кого именно они вытащили из-за Завесы.

ГЛАВА 1. В ОДНИХ ТРУСАХ В ЧУЖОМ МИРЕ

За три минуты до того, как её мир закончился, Ника Соколова стягивала резинку с волос и решала, нужен ли сегодня кондиционер. До ванной оставался один шаг.

Из приоткрытого окна тянуло душным московским воздухом. На кухне капал кран: Ника всё собиралась вызвать сантехника «после зарплаты», зарплата приходила, а кран продолжал капать. Её жизнь вообще держалась на таких маленьких отсрочках и обещаниях самой себе.

Двадцать четыре года. Логопед в районной поликлинике, полторы ставки, съёмная однушка с розовыми обоями. Серый толстый кот Барсук храпел на подоконнике. Бывший Артём после расставания всё ещё иногда писал: «Как ты?» — и всё реже получал ответ. Мама из Калуги по воскресеньям неизменно спрашивала, ела ли дочь суп.

Жизнь Ники Соколовой не была выдающейся. Ей она нравилась.

Льняное тёмно-зелёное платье, насквозь пропитавшееся жарой, лежало на стуле. Ника осталась в тёмно-синем белье — комплекте, купленном для себя, а не для чьего-то одобрения. Чёрный казался скучным, красный — киношным. Синий был её собственным решением.

Тёмные волосы рассыпались до лопаток. Ника перекинула их на одно плечо и потёрла шею. Худощавая, длинноногая — мамина порода. Про лицо она обычно думала: обычное. Мама называла её глаза говорящими, но мамам положено так говорить.

— Ну что, Соколова, в душ?

Барсук на подоконнике не возражал.

Ника шагнула к ванной — и пола под ногами не стало.

Голова не закружилась, равновесие не подвело — исчезла сама опора. Нику резко потянуло куда-то вбок, в тесную пустоту, где на мгновение не осталось ни пола, ни верха, ни низа.

В ушах щёлкнуло. В груди стало пусто, как при резком спуске самолёта. Глаза зажмурились сами.

Через секунду она ударилась — больно, холодно, всем телом сразу.

От удара из лёгких вышибло воздух.

Ника открыла глаза.

Над ней поднимался чёрный купол. В нём горели точки, похожие на звёзды, но сложенные в невозможный для земного неба узор. Под спиной лежал гладкий камень, холодный, как стенка морозильника. Холод вошёл в плечи, позвоночник, бёдра.

Вокруг кто-то стоял. Люди — или существа, слишком на них похожие.

Она подняла голову.

Их было семеро.

Семеро высоких, стройных, бледных. Острые уши выглядели не бутафорией из фильма, а частью живого лица, и от этого Нику затошнило сильнее. Волосы у всех длинные — серебряные, чёрные, рыжие, белые, тёмно-русые; одежда тёмная, с металлической нитью. Красота этих лиц была безупречной и оттого чужой.

Все семеро молча смотрели на неё, не пытаясь скрыть интереса.

О месте она подумала секунду спустя. Сначала до неё дошло, что на ней одно бельё.

То есть не совсем голая. На ней оставалось бельё. Но сейчас тёмно-синий хлопок ощущался как ничто. Как влажная папиросная бумага, наклеенная на тело.

Ника свела колени. Подтянула их к груди. Обхватила себя руками — крест-накрест, ладони на плечах, локти прижаты к рёбрам. Это было автоматическое движение, древнее, женское — закрыться. Спрятаться.

— Что… — выдавила она. Голос у неё сорвался. — Это что…

Один из эльфов — тот, что стоял прямо напротив, выше остальных, с длинными серебряными волосами и серо-оловянными глазами, — медленно наклонил голову и стал разглядывать её с холодным любопытством.

Он сказал что-то.

Что именно — Ника не поняла. Речь была незнакомой, но её ритм почему-то казался смутно узнаваемым. Слова звенели и тянулись на гласных.

Она помотала головой:

— Я не понимаю. Я не понимаю по-вашему. Где я? Кто вы? Что это… что это вообще такое?!

Голос её сорвался на крик в самом конце.

Один из эльфов — рыжеволосый, со шрамом поперёк губы — показал зубы, и это сходство с улыбкой оказалось хуже открытой угрозы. Он бросил короткую фразу. Остальные отозвались кто разочарованным, кто заинтересованным смешком.

Серебряный — главный, она это поняла сразу — поднял ладонь. Звуки прекратились. Он шагнул к ней.

Ника попыталась отползти. Камень под ладонями был такой холодный, что они тут же занемели. Она отползала на локтях и пятках, пока спиной не упёрлась во что-то твёрдое. Обернулась.

За спиной оказался большой чёрный алтарь. На нём лежали три тела.

Молодая женщина с распущенными светлыми волосами, мужчина в простой рубахе и совсем ещё мальчик — лет четырнадцати, не больше. У всех троих на груди были глубокие, ровные разрезы. Из разрезов больше не текло — кровь успела стечь по жёлобу в каменный пол и собраться в маленькую чёрную лужу у её колена.

Ника не закричала. У неё в горле застрял звук, и он был такого размера, что не проходил.

Она просто смотрела.

Серебряный сказал что-то ещё. Спокойно. Терпеливо. Как говорят с собакой, которая может укусить.

Потом он сделал короткий замысловатый жест, и в ушах у Ники второй раз за вечер щёлкнуло. Чужая речь сразу перестала быть сплошным звоном: отдельные слова обрели смысл.

— …поднимись, — донеслось до неё. — Поднимись на ноги. Я хочу увидеть тебя.

Голос был мужской, низкий, с лёгким акцентом, какого нет ни в одном языке Земли. Но это был русский. Это точно был русский. Или что-то, что её мозг услышал как русский.

— Кто ты? — продолжал серебряный. — Назови себя. Назови свой Дом. Назови свою силу.

Ника облизнула губы.

Колени дрожали так, что она едва держалась на ногах; холод тут был ни при чём.

— Я… я Ника, — сказала она вполголоса. — Соколова. Я… я из Москвы. Я не понимаю, что происходит.

В круге наступила пауза.

Потом серебряный — Ника не знала ещё, что его зовут Аэлинор, — повернул голову к остальным и сказал, не глядя:

— Она не говорит на Высоком.

— Она вообще не говорит ни на одном языке, который я знаю, — отозвался рыжий со шрамом — Вэйрон. — Это что? Это вообще что такое, Аэлинор?

— Это, кажется, человек, — сказал ещё один: сереброволосый, с тёмным переливом в волосах, сероглазый, тот, который стоял дальше всех и до сих пор молчал.

— Чушь, — отрезал Вэйрон. — Людей за Завесой не бывает.

— Бывает, — сказал сереброволосый спокойно. — Просто мы их не видели тысячу лет.

Аэлинор сделал ещё шаг. Теперь он стоял над ней. Ника видела вышивку на подоле его одежды — серебряные нити складывались в узор из переплетённых ветвей. Видела пряжку пояса — из чёрного металла, с гранёным камнем. Видела его руку, протянутую к ней.

— Поднимись, — повторил он. — Я не повторяю трижды.

Ника не двинулась.

Храбростью тут и не пахло. Ника была логопедом из районной поликлиники; до сегодняшней ночи её самым рискованным решением оставался поздний поход в кино в одиночку.

Она не двинулась потому, что её тело отказывалось двигаться. Потому что мышцы превратились в воду.

Аэлинор не повторил трижды. Он сделал маленький жест, и невидимая сила подняла её — рывком, грубо, как ребёнка, которого подняли за подмышки. Ника охнула. Ноги её повисли на мгновение в воздухе, потом коснулись пола.

Теперь она стояла перед ним босиком, в одном тёмно-синем белье, на чёрном обсидиане.

Перед семью существами, которые, как она уже начинала понимать, были чем угодно, но не людьми.

Сзади на алтаре остывали три трупа.

— Где твоя сила? — спросил Аэлинор тихо. — Покажи. Мы заплатили тремя жизнями. Покажи, за что.

Ника открыла рот, не сразу нашла слова и наконец сказала единственное, что было правдой:

— У меня нет никакой силы.

В обсидиановом зале стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль ближайшей свечи.

Тишина затянулась. Ника сама не поняла, откуда взялись силы добавить:

— Но я живая. Это вы видите?

Одна бровь Аэлинора поднялась — первая непроизвольная реакция за всю ночь.

Где-то в глубине зала сереброволосый со внимательными серыми глазами слегка наклонил голову и запомнил её ответ.

ГЛАВА 2. НЕ ТО СУЩЕСТВО

В тишине, которая наступила, Ника услышала собственное сердце. Оно билось не в груди — в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался в зубах.

Аэлинор медленно опустил руку. Та невидимая сила, которая держала её на ногах, ослабла, но не исчезла — Ника всё ещё стояла, хотя ноги ей больше не подчинялись.

— У тебя нет силы, — повторил он, уже как установленный факт.

— Нет, — прошептала Ника.

— Совсем?

— Я логопед. С детьми работаю. Магии у нас нет. Вообще ни у кого.

Слова бежали из неё сами, она не успевала их выбирать. И с каждым словом лицо Аэлинора становилось всё тоньше, всё бледнее, всё страшнее.

Вэйрон сделал шаг вперёд. Шрам, пересекавший его губу, шевельнулся при движении мышц, и казалось, что у него на лице живёт маленький отдельный зверь.

— Аэлинор, — сказал он медленно, и в голосе у него было что-то, от чего Нике захотелось закрыть лицо руками. — Ты призвал нам шлюху.

Слово ударило её. Она даже не сразу поняла, что поняла его, — но магия перевода, та самая, которую Аэлинор включил у неё в голове щелчком пальцев, работала добросовестно. Она перевела всё.

— Я не… — начала Ника.

— Молчи. — Вэйрон даже не посмотрел на Нику. — Три жизни, Аэлинор. Три. Мальчишку я растил с пяти лет. Хотел поставить в башне подавальщиком. Женщина была беременна. Я отдал их тебе, потому что ты обещал оружие. — Теперь он всё-таки глянул на Нику. — Это и есть оружие?

Он повёл рукой в её сторону, не глядя, как показывают на испорченный товар.

— Тощая. Голая. Без силы. Без оружия. Без имени. Не понимающая речи. Ты вытащил нам через Завесу обычную беспомощную самку.

— Я не самка, — сказала Ника вполголоса.

Получилось почти беззвучно.

Вэйрон услышал. Он медленно повернул к ней голову, и Ника впервые увидела, какие у него глаза. Светло-карие, почти жёлтые. Такие глаза бывают у больших хищных птиц.

— Повтори.

— Я человек. И меня зовут Ника.

Вэйрон шагнул к ней, но поднятая ладонь Аэлинора остановила его.

— Не здесь, — сказал Аэлинор холодно. — Не в этом круге. Кровь призыва не должна смешиваться с другой кровью, пока ритуал не закрыт.

— Тогда вынеси её из круга, — процедил Вэйрон. — И я закрою вопрос с твоей… ошибкой.

— Подожди, — раздался ровный, спокойный голос.

Все обернулись.

Чёрноволосый, молчавший до сих пор, отошёл от своей свечи и медленно приблизился к Аэлинору. Двигался почти лениво, но спину держал жёстко, как человек, привыкший ждать удара со стороны тех, кто стоит позади.

— Подожди, Вэйрон, — повторил сереброволосый. — Не торопись с её горлом. Подумай.

— И что именно я должен увидеть, Кассиэль?

Кассиэль. Ника повторила имя про себя: хоть одно понятное слово в этом зале.

— На то, что ты собираешься выбросить. — Кассиэль спрятал руки за спиной. — Посмотри внимательно. Не как воин. Как покупатель.

Вэйрон посмотрел.

Вэйрон осмотрел её от ключиц до колен так неторопливо, что Нике захотелось снова запахнуть плащ, которого на ней не было.

— И что? — буркнул Вэйрон. — Худая.

— Худая, — согласился Кассиэль. Он говорил без выражения; только на одном слове дыхание едва заметно сбилось. — Но молодая. Без шрамов. Зубы ровные — таких у деревенских почти не бывает. Значит, в её мире хорошо едят. Руки не рабочие. Волосы густые. Для юга этого уже достаточно.

Пока говорил, Кассиэль смотрел не на Нику, а на Вэйрона. Чем дольше тянулась оценка, тем меньше у того оставалось причин трогать её прямо сейчас.

С каждым его словом Ника сильнее впивалась ногтями в ладони.

Стыд быстро уступил место ярости.

Так она ещё не злилась никогда. Хотелось не спорить и не оправдываться — хотелось швырнуть им обратно каждое слово.

— Заткнись, — сказала она по-русски, забыв, что они её теперь понимают. — Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!

В обсидиановом зале это «заткнись» прокатилось эхом по куполу, и одна из свечей коротко треснула фитилём.

Семь голов повернулись к ней одновременно.

Кассиэль приподнял бровь, оценивая внезапную дерзость.

— Голос, значит, есть, — заметил Кассиэль.

— Я не «ничто». Меня зовут Ника Соколова. У меня есть мама. Кот. У меня…

Она хотела сказать «у меня есть жизнь», но запнулась: в этом она уже не была уверена.

— У меня есть жизнь. Была до вас. И я сюда не просилась.

Вэйрон коротко хмыкнул.

— Слышал? Уже поправляет нас. Аэлинор, дай мне полчаса — объясню правила.

— Нет, — сказал Кассиэль раньше Аэлинора.

Вэйрон повернулся к нему.

— Что ты сказал?

— Я сказал «нет», Вэйрон.

— Ты не имеешь права говорить «нет» здесь. Ты вообще не имеешь права здесь говорить, бастард.

Уголок рта Кассиэля едва дёрнулся и тут же застыл.

— Я говорю от имени здравого смысла, Вэйрон. Мы нарушили собственный закон, заплатили тремя жизнями, получили существо из-за Завесы — и ты хочешь немедленно перерезать ему горло? Хотя бы сначала выясни, что мы получили.

— Оно бесполезно, — буркнул Тэрион.

— Оно может быть бесполезно как оружие, — кивнул Кассиэль. — Но не как товар.

На слове «товар» его пальцы за спиной разжались. На ладони осталась тёмная точка крови. Он тут же спрятал руку в рукав.

От слова «товар» у неё свело живот.

— В Карн-Дуре за такую заплатят золотом по весу, — продолжил Кассиэль. — Я был на торгах в прошлом году. Полная мера — это полторы тысячи стрел, пятьдесят коней или месяц жалованья наёмному отряду. Вы сами знаете, что нам сейчас нужнее.

После слов о золоте все замолчали иначе: начали считать.

Ника поняла, что сейчас происходит, и от этого понимания у неё подкосились ноги.

Она опустилась на колени — не потому, что хотела упасть, а потому, что иначе бы упала. Кожа коленей коснулась холодного камня. Под ладонями оказалась та самая лужа крови, которая стекла с алтаря. Она отдёрнула руки. На ладонях осталась чёрная влажная плёнка.

— Не надо, — сказала она шёпотом. — Пожалуйста. Не надо. Отправьте меня обратно. Я никому не скажу. Я никому никогда не скажу. Я… я даже забуду. Я просто хочу домой.

Аэлинор посмотрел на неё сверху вниз.

Аэлинор смотрел без жалости и без злобы — так же, как до этого на алтарь: оценивал, можно ли ещё извлечь пользу.

— Назад дороги нет. Этот ритуал тянет только в одну сторону. Я не могу повернуть его вспять.

— Нет. Подождите. Я должна вернуться. У меня там мама, работа, дом…

— Здесь у тебя ничего нет, — сказал Аэлинор. — Ни дома, ни статуса, ни защиты. Ты результат ритуала и пока принадлежишь Высокому Дому. Остальное решит Дом.

Он повернулся к остальным.

— Кассиэль прав. Не убивать. Не сегодня. Содержать в нижних покоях. Через три дня сюда прибудет караван из Карн-Дура. Они везут нам зерно. На обратном пути заберут её. Цену назначим на месте.

— Аэлинор, — сказал Вэйрон спокойно, без рычания, и от этого становилось ещё страшнее. — Я хочу её до каравана.

— Нет.

— Аэлинор…

— Я сказал «нет», Вэйрон. Кассиэль прав ещё в одном: товар без шрамов стоит дороже, чем товар со шрамами. Ты слишком увлекаешься. Ты её попортишь.

Шрам на губе Вэйрона дёрнулся. Он промолчал.

— Тогда хотя бы…

— Никаких «хотя бы». До каравана она в нижних покоях. Кассиэль, — Аэлинор повернул голову, — ты её увидел первым после меня. Ты с ней говорил. Ты её и поведёшь.

Кассиэль наклонил голову — короткий поклон, формальный.

— Как пожелает Высокий Дом.

Ника не успела заметить, когда Кассиэль оказался рядом. Он опустился на одно колено и теперь был с ней на одном уровне. Серые глаза вблизи оказались неоднородными: по краю радужки шло более тёмное кольцо.

Он накинул на её плечи плащ. Длинный, тёмный, тяжёлый. Плащ опустился до пят и закрыл её всю.

— Встань, — сказал Кассиэль так, чтобы услышала только она.

Ника попыталась подняться, но колени не слушались.

Тогда он взял её под локоть — не грубо, но крепко, без возможности возразить, — и поднял.

— Иди, — сказал он. — Не смотри ни на кого. Смотри в пол. Особенно не смотри на Вэйрона. И не молчи слишком долго: если он решит, что ты потеряла сознание, то попросит вынести тебя на руках. А мне не хочется, чтобы именно он тебя нёс.

Ника пошла.

Ника босиком пересекла круг свечей. Тяжёлый плащ пах металлом и незнакомым деревом, а Вэйрон не сводил с неё глаз до самого выхода.

У выхода из зала — высокой арки без двери, за которой начинался длинный тёмный коридор, — она не выдержала. Обернулась.

Семь свечей всё ещё горели.

Шесть лордов всё ещё стояли в круге.

На алтаре лежали три тела, которые теперь, в её глазах, имели имена. Беременная женщина. Мальчик-подавальщик. Мужчина в простой рубахе.

Они умерли ради ритуала, который привёл сюда её.

И они умерли зря, потому что то, ради чего их убили, оказалось «не тем существом».

Ника отвернулась и пошла по коридору, и плащ Кассиэля тащился за ней по холодному камню. Она шла и понимала простую, страшную вещь.

По дороге Ника перестала ждать, что сейчас проснётся.

Она действительно была здесь, и дороги обратно ей не оставили.

ГЛАВА 3. ЦЕНА ТЕЛА

Коридор тянулся долго.

В нём не было привычных земных поворотов — резких, под прямым углом. Он плавно изгибался, будто тёк по внутренностям горы, и стены его были сложены из того же чёрного обсидиана, что и зал ритуала. Только здесь камень был необработан — шершавый, с прожилками, в которых при свете факелов вспыхивали тонкие красные искры.

Факелы висели через каждые десять шагов. Белое пламя не колебалось, не коптило и не пахло маслом; настоящий огонь так себя не вёл. Значит, здесь горела магия.

Кассиэль держался на полшага позади, оставляя её плечо в пределах вытянутой руки. Не хватал и не подгонял; в этом не было нужды. Ника понимала: на второй шаг побега он её уже поймает.

Его плащ волочился за ней. Она то и дело наступала босой пяткой на подол, спотыкалась, выправлялась. Чёрная плёнка чужой крови на ладонях подсыхала. Ника сжимала кулаки и разжимала их, и засохшая кровь на пальцах тонко потрескивала.

— Стой, — сказал Кассиэль почти без голоса.

Она остановилась.

Они стояли в маленьком расширении коридора — что-то вроде ниши, где факел горел не на стене, а в каменной чаше на полу. Кассиэль обошёл её, посмотрел вперёд по коридору, затем оглянулся назад. Прислушался.

— Здесь нет ушей, — сказал он. — Слушай меня внимательно, Ника. У тебя мало времени, и я не повторю того, что сейчас скажу.

Ника подняла на него глаза.

В белом свете Ника впервые рассмотрела лицо Кассиэля без спешки: узкие скулы, длинные ресницы и тонкий шрам на левой брови, который делал правильные черты менее неподвижными.

— Через несколько минут мы выйдем в Малый зал, — сказал он. — Там будут пять или шесть лордов и тот, кто их интересует больше всего: Высший Оценщик. Он осмотрит тебя.

— Что значит «осмотрит»?

— Ровно то и значит. Снимешь плащ, встанешь перед ним и дашь провести осмотр.

Ника крепче стиснула край плаща.

— Я не буду…

— Будешь. Иначе тебя свяжут. Вэйрон первым вызовется держать и обязательно оставит следы. Тогда ты подешевеешь, Аэлинор начнёт спрашивать почему, и я уже ничем не помогу. Поэтому снимешь плащ сама.

Ника поняла расчёт: сопротивление сейчас только ухудшит положение.

— Да, — выдавила она.

— Тогда снимешь плащ сама. Стой прямо, руки опусти. И постарайся не плакать.

— Почему?

— На юге за плачущих платят меньше. Там любят тех, кого ещё можно ломать самим. Мерзость, но сейчас эта мерзость на твоей стороне.

Он сказал это таким тоном, каким говорят о погоде.

Ника сглотнула и заставила себя не отводить глаза.

— Вы… — она не сразу нашла слово. — Вы вообще ничего не чувствуете?

Кассиэль помолчал.

Огонь в каменной чаше у его сапога держался на одной высоте.

— Чувствую. Просто давно научился не показывать. Тебе сейчас придётся сделать то же самое. До зала — около сорока шагов.

Он развернулся и пошёл.

Ника пошла за ним.

В голове у неё крутилось одно слово, и это слово было «домой». Оно было такое огромное и такое бесполезное, что от него ныло за грудиной. Дом. Барсук на подоконнике. Капающий кран. Мамин звонок в воскресенье. Сорок шагов между ней и тем, где её сейчас будут оценивать как лошадь.

Сорок.

Тридцать пять.

Тридцать.

Двадцать пять.

Она поймала ритм собственных шагов и стала считать вслух, шёпотом, по-русски, чтобы они не понимали:

— Двадцать четыре. Двадцать три. Двадцать два…

— Хорошо, — сказал Кассиэль, не оборачиваясь. — Так ты не будешь дрожать.

— Откуда вы знаете, что я делаю?

— Я слышу, как меняется твоё дыхание. Дрожать ты собиралась. Сейчас перестала. Считай дальше.

Она считала.

Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать.

И на счёте «один» они вышли в Малый зал.

Малый зал был не маленький. Он был просто меньше, чем зал ритуала. Высокие стрельчатые окна — узкие, без стёкол, забранные тонкой металлической решёткой. Длинный стол из тёмного дерева. Скамьи вдоль стен. Над столом — большая железная люстра с теми же ровными белыми огнями.

За столом сидели пятеро: Аэлинор (он пришёл сюда через какой-то другой ход — Ника не успела заметить, как), Вэйрон, Тэрион, Айрэн и ещё один, которого она в кругу свечей не разглядела — седой, с совсем молодым лицом, с глазами разного цвета: один тёмно-зелёный, другой золотой.

И ещё один стоял отдельно. У окна.

Это был невысокий мужчина — по эльфийским меркам. Для Ники он всё равно был на голову выше. Крепко сложенный, не худой, как остальные. Одет он был не в шёлк и металл, а в простую тёмно-серую тунику и кожаные штаны. Руки у него были большие, ухоженные, с короткими ровными ногтями. На пальце — кольцо с тёмным камнем.

Это был Высший Оценщик. Ника поняла это сразу. От него шло то особенное, чуть отстранённое внимание, которое бывает у людей, для которых смотреть на чужие тела — работа.

— Подведи, — сказал Аэлинор.

Кассиэль положил ладонь между её лопатками и направил вперёд с ровно такой силой, чтобы остановиться было нельзя.

Ника подошла к свободному месту перед столом. Камень под босыми ногами был тёплым — пол здесь был не обсидиан, а какой-то другой, тёмно-зелёный, с прожилками. Тёплый камень был неожиданным милосердием, и она почему-то вцепилась пальцами ног в этот тёплый пол, как в опору.

— Сними плащ, — сказал Аэлинор.

Ника посмотрела на Кассиэля.

Кассиэль не смотрел на неё. Он стоял в шаге позади и в стороне, выпрямившись до боли, заложив руки за спину. Лицо у него было пустое.

«Я чувствую. Я просто давно научился не показывать этого по лицу».

Ника подняла руки. Сняла плащ. Тяжёлая ткань соскользнула с её плеч и упала на пол вокруг её ног мягкой тёмной лужицей.

Она снова стояла в тёмно-синем белье. В чужом мире. Под взглядом шестерых мужчин.

На этот раз Ника не стала закрываться руками и сводить колени.

Она поставила ноги ровно — на ширину ладони, как её когда-то учили на йоге, — выпрямила спину, опустила руки вдоль тела. Подняла подбородок. Смотрела чуть выше головы Аэлинора, в стену, в одно конкретное чёрное пятнышко на камне.

«Не плакать. Не дрожать. Сорок шагов. Я уже их прошла».

— Хм, — сказал Высший Оценщик.

Он подошёл медленно. Обошёл её один раз — справа налево, как обходят статую. Потом второй раз — слева направо. Потом остановился перед ней.

— Открой рот, — сказал он.

Ника открыла.

Палец Оценщика, тёплый и сухой, мягко надавил на нижнюю челюсть, повернул её голову к свету. Он осматривал зубы. По одному. Сначала верхние, потом нижние. Касался резца тыльной стороной ногтя, проверял что-то.

— Зубы ровные, — сказал он, не поворачиваясь. — Все на месте. Ни одного пробела. Удивительно. На юге за такие зубы дают надбавку.

— Дальше, — сказал Аэлинор.

Оценщик отпустил её челюсть, взял за запястье и поднял руку к свету. Осмотрел ладонь и тыльную сторону, затем провёл пальцем от запястья к плечу — деловито, как врач на осмотре. Ника невольно напрягла плечи.

— Кожа гладкая, — сказал Оценщик. — Ни одного шрама. Ни одного следа болезни. Ни одной отметины от верёвки или плети. Этой женщины никто никогда не бил.

Он отпустил её руку.

Поднял другую.

Тот же осмотр.

— Кисти узкие. Пальцы длинные. Не работала в поле. Не занималась тяжёлой работой. Возможно, грамотная.

— Ты грамотная? — спросил Аэлинор через стол.

Ника не сразу поняла, что вопрос — к ней.

— Да, — сказала она.

— На каком языке?

— Русский. Английский. Немного польский.

— Что есть «русский»?

— Это… язык. Мой язык.

— Хм, — сказал Аэлинор без особого интереса и кивнул Оценщику: — Дальше.

Оценщик опустился перед ней на одно колено.

Ника закрыла глаза.

«Чёрное пятнышко на стене. Чёрное пятнышко на стене. Я смотрю на чёрное пятнышко».

Тёплая ладонь Оценщика легла ей на щиколотку. Провела вверх по голени, остановилась на колене.

— Колени без следов падений, — сказал он. — Не ребёнок, чтобы коленки сбивать. Не стояла подолгу на коленях.

Ладонь поднялась выше.

— Бёдра в порядке. Без растяжек. Не рожала.

Ника услышала, как кто-то за столом — кажется, Тэрион — тихо хмыкнул.

— Что? — спросил Аэлинор.

— Я подумал, — отозвался Тэрион тонким голосом, — что нерожавшая в её возрасте — редкость. Обычно к этим годам женщины уже рожали.

— В её мире другое, — пробормотал Кассиэль за спиной у Ники. Вполголоса. Так, чтобы это можно было услышать, но не процитировать.

Аэлинор сделал лёгкое движение бровью, и Кассиэль замолк.

Оценщик встал. Обошёл её сзади. Ника замерла. Она не видела его. Она только чувствовала, как его взгляд — тяжёлый, методичный — движется по её спине.

— Лопатки, — сказал он. — Без отметин. Поясница ровная. Ягодицы…

Он не закончил фразу — он просто положил ладонь.

Ника вздрогнула.

«Чёрное пятнышко. Чёрное пятнышко на стене».

— …упругие. — Оценщик убрал руку. — Полная мера. Я подтверждаю.

— Что значит «полная мера»? — спросил Вэйрон. Он впервые заговорил с того момента, как она вошла в зал. И голос у него был такой, какого Ника надеялась больше в жизни не услышать.

— Это значит, — Оценщик повернулся к нему вполоборота, — что в Карн-Дуре за неё заплатят золотом по её собственному весу. До унции. Если, конечно, доставить её туда без повреждений.

— Сколько в ней веса?

— Я бы сказал, — Оценщик прищурился, обвёл Нику взглядом ещё раз, — около ста двадцати пяти ваших мер. Может, ста тридцати.

В зале стало тихо.

Ника не знала, сколько весит эльфийская мера. Но по тому, как изменились лица за столом, она поняла: сумма получилась неприлично большая.

— Я понял, — сказал Аэлинор негромко. — Достаточно. Кассиэль, верни на неё плащ.

Кассиэль шагнул вперёд. Поднял плащ с пола. Накинул ей на плечи — почти бережно. Когда он застёгивал у горла маленькую серебряную пряжку, его пальцы на миг коснулись её кожи, и Ника почувствовала, какие они холодные. Холоднее её собственной кожи.

Он отступил.

И в этот момент Вэйрон встал.

— Подожди, — сказал он.

Кассиэль чуть повернул голову.

— Что ещё? — спросил Аэлинор устало.

— Я не услышал главного, — сказал Вэйрон. Он медленно обходил стол. — Оценщик осмотрел зубы, ладони, ягодицы. Хорошо. А язык?

— Какой язык? — переспросил Оценщик.

— Не тот, что во рту, — сказал Вэйрон с короткой усмешкой. — Тот, что в характере. Покажи мне товар, который умеет молчать, когда лорд говорит.

Он остановился перед Никой.

Близко.

От него пахло чем-то острым — не духами, чем-то вроде дёгтя и металла.

— Ничто, — сказал Вэйрон. — Ты понимаешь меня?

— Меня зовут Ника.

Это вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Прежде чем она успела вспомнить Кассиэлевы сорок шагов и его «не дрожать, не плакать».

Вэйрон улыбнулся так, будто запомнил долг.

ГЛАВА 4. ПОДЗЕМЕЛЬЕ СЕРЕБРЯНОГО ДОМА

В подземелья Серебряного Дома вели три лестницы.

Парадная — широкая, из светлого камня, с резными перилами — вела в винные погреба и кладовые. Её использовали слуги и иногда младшие лорды, когда хотели сами выбрать вино к ужину.

Вторая, поуже, из тёмного дерева, со ступенями, обитыми кожей, вела в нижние библиотеки и архивы.

Третья называлась просто «Нижняя». Она шла из бокового коридора, без таблички, без украшения. Дверь была обита железом; ключ держал у себя Аэлинор или тот, кому он сегодня доверял.

Сегодня ключ был у Кассиэля.

Он повернул его в замке, и дверь отошла без скрипа — петли были хорошо смазаны. Как ни странно, это была одна из самых жутких деталей: в этом доме о двери в подземелье заботились так же, как в её мире — о входной двери в новую квартиру.

— Сюда, — сказал Кассиэль.

Лестница шла вниз. Сначала пятнадцать ступеней. Потом площадка. Потом ещё двадцать. Потом снова площадка. Потом ещё. Ника сбилась со счёта на пятидесяти.

С каждым витком холод усиливался до ломоты. К концу лестницы у Ники стучали зубы, и даже тяжёлый плащ перестал помогать.

Подземелье представляло собой длинный коридор с камерами по обе стороны. Вместо дверей стояли плотные решётки из тёмного металла — такого же, как на шейных цепях. Рядом с прутьями Ника ощущала слабое давление в коже и зубах, как возле сильного магнита.

В большинстве камер было пусто.

В одной, у самого конца, кто-то был.

Кассиэль провёл её мимо других — мимо мокрых каменных стен, мимо одинокого факела на повороте, мимо большой железной чаши с водой, в которой плавала, как ни странно, маленькая золотая рыбка. Ника даже не успела этому удивиться. К концу коридора она удивляться разучилась.

— Сюда, — сказал он снова.

Он остановился перед предпоследней камерой и достал из-за пояса другой ключ — поменьше. Открыл решётку.

— Заходи.

Ника зашла.

Камера была не маленькая. Шагов пять в длину, четыре в ширину. Вдоль одной стены — деревянный настил с тонким слоем соломы. На настиле — серая шерстяная попона, сложенная вчетверо. У противоположной стены — каменное углубление, которое, как Ника поняла секунду спустя, было приспособлено для естественных нужд. В углу — кувшин с водой и глиняная миска. Ни ложки. Ни ножа. Ничего, чем можно было бы причинить вред кому-то — или себе.

Воздух пах сыростью и совсем немножко — чужой кровью. Старой.

Кассиэль шагнул внутрь следом за ней. Снял с её плеч плащ. Аккуратно сложил его и положил на настил.

— Плащ останется тебе, — сказал он. — Я скажу страже, что это моя личная вещь, чтобы его не забрали. Здесь будет холодно ночью.

— Спасибо, — сказала Ника шёпотом.

Это «спасибо» было первым, которое она в этом мире кому-то сказала, и оно прозвучало так нелепо, что она чуть не засмеялась.

Кассиэль на миг посмотрел ей в лицо.

Потом полез за пазуху и достал маленький стеклянный пузырёк. Тёмный, размером с напёрсток.

— Это — для носа, — сказал он. — Капни на палец, смажь под ноздрями. Кровь остановится сразу. И след не останется.

Он положил пузырёк ей на ладонь.

— И ещё. В соседней камере лесная эльфийка. Лазутчица. Её взяли неделю назад на восточной границе. До неё пока не дошли — Аэлинор был занят ритуалом.

— Допрашивать… это…

— «Допрос» здесь означает пытку. Завтра, послезавтра — не знаю. Остановить это я не могу. Поэтому, когда её принесут обратно, не кричи мне, что так нельзя. Я и без тебя знаю.

— А с ней мне говорить можно?

— Можно. Даже нужно. Она знает этот мир лучше тебя. Но запомни одну вещь.

— Да.

— Не говори ей, что я предупредил тебя о допросе. И не говори, что я был с тобой мягок. Если её снова потащат на допрос, незнание сохранит жизнь и ей, и мне.

Ника медленно кивнула.

— Хорошо. И ещё. — Кассиэль помолчал дольше обычного. — Если у тебя есть сила, о которой ты не сказала в круге, не показывай её здесь. Ни Ллиэне, ни страже, ни мне. Пусть она останется только твоей. Поняла?

Ника снова кивнула.

Кассиэль смотрел на неё ещё секунду — серыми глазами, с тёмным кольцом по краю радужки.

Потом повернулся и вышел. Решётка за ним щёлкнула. Замок встал на место с сухим, окончательным звуком.

— Я вернусь, — сказал он сквозь прутья. — Не сегодня. И, возможно, не один.

И ушёл.

Шаги его удалялись по коридору. Потом стихли наверху. Потом захлопнулась железная дверь.

Решётка закрылась, и Ника вспомнила: в соседней камере кто-то есть.

Медленно, с осторожностью, она повернула голову в сторону решётки, разделявшей её камеру и следующую.

В соседней камере, на таком же деревянном настиле, сидела, прижавшись спиной к стене, эльфийка.

Эльфийка была молодой и совсем не похожей на лордов наверху.

Волосы у неё были не серебристые, не белые, не чёрные — а тёмно-зелёного цвета, как мокрый мох, заплетённые в десятки тонких косичек. Глаза — такие же тёмно-зелёные, без белков, всё одно тёмное мерцающее пятно. Кожа — смуглая, с лёгким оливковым отливом. Уши — длиннее, чем у Кассиэля, тоньше, с маленькими тёмными отметинами по краю — похожие на татуировки или родимые пятна.

На ней была серая роба, как у заключённой. Босая. Запястья тоже в металлических обручах.

Она смотрела на Нику с того момента, как Кассиэль открыл дверь.

— Привет, — сказала Ника по-русски. Просто потому, что не знала, как иначе начать.

Эльфийка моргнула.

— На каком языке ты говоришь? — спросила она негромко. По-эльфийски — но Ника, благодаря тому щелчку в голове, услышала это на русском. — Это не Высокое наречие. И не торговое. И не южное. Это что вообще такое?

— Это, — сказала Ника по-эльфийски — слова шли неуклюже, она нащупывала их, как нащупывают камни в темноте, — это мой язык. С моей… с моего края.

— С какого «края»?

— Очень далёкого.

Эльфийка медленно встала с настила и подошла к решётке. Она была невысокая — меньше Ники на полголовы. Двигалась тихо, мягко, как ходят те, кто привык не наступать на сухие веточки.

— Очень далёкий край, — повторила она. — С волосами как у тебя. С зубами как у тебя. С кожей как у тебя. И без знания Высокого наречия. — Она прищурилась. — Ты прошла Завесу.

— Что?

— Тебя втащили сюда из-за Завесы. Через ритуал. Я слышала, как они готовились. Я слышала, как сегодня вечером звенели свечи. — Её ноздри коротко дрогнули. — От тебя пахнет той кровью.

Ника невольно посмотрела на свои ладони. Чёрная плёнка засохшей крови жертв всё ещё была на них.

— Да, — сказала она вполголоса. — Меня позвали оттуда. Я… я не хотела.

— Никто не хочет, — пробормотала эльфийка. — Никто никогда не хочет.

Она помолчала.

Потом подняла глаза:

— Меня зовут Ллиэна. Я из Сердцевины. Из дома Зелёных. Меня взяли семь дней назад. Завтра, как мне сказали, будет допрос. Послезавтра, наверное, тоже. А потом, я думаю, я умру.

Она сказала это так просто, как говорят «завтра будет дождь».

Ника не знала, что на это сказать. Она опустилась на настил у решётки, поджав под себя ноги. Плащ Кассиэля упал ей на колени. Она прижала его к себе как одеяло.

— Меня зовут Ника, — сказала она. — Соколова. Я… я с Земли. Из города, который называется Москва. Я работала с детьми. У меня кот.

— Что есть «кот»? — спросила Ллиэна.

— Маленький… зверь. Пушистый. Спит на подоконнике.

Ллиэна помолчала. Потом вдруг улыбнулась. Маленькой улыбкой — короткой и усталой.

— У нас тоже есть пушистые звери на подоконниках, — сказала она. — В Сердцевине. Они называются «лесные сторожа». Они не ловят мышей. Они слушают сны хозяев.

И отчего-то от этого «они слушают сны хозяев» у Ники внутри что-то сорвалось. Какая-то тонкая ниточка, на которой она держалась все последние часы.

Она опустила лицо в плащ Кассиэля и заплакала.

Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы, которым она наконец позволила течь.

Ллиэна не утешала. Она сидела по ту сторону решётки, прижавшись к прутьям виском, и сказала негромко через минуту:

— Поплачь здесь. Здесь можно. Здесь никто не считает это слабостью. Только не наверху. Наверху — никогда. Поняла?

— Поняла, — прошептала Ника в плащ.

— И ещё. Расскажи мне про твой мир.

— Зачем?

— Затем, — сказала Ллиэна вполголоса, — что мне завтра идти на допрос, и я хотела бы перед этим услышать про мир, в котором кот спит на подоконнике, а не на алтаре.

Ника утёрла нос рукавом плаща, подняла голову и стала рассказывать.

Она рассказала про метро, и Ллиэна не поверила, что есть подземные туннели, в которых каждый день ездят миллионы людей. Она рассказала про работу с детьми, у которых не выговаривается «р», и Ллиэна спросила, не магия ли это — вытаскивать звук из чужого горла. Она рассказала про маму в Калуге, про воскресные звонки, про суп. Она рассказала про Артёма, и Ллиэна слушала внимательно, и в конце спросила: «А он что, не понял, какая ты, или ты сама ему не дала понять?» — и Ника не сразу нашлась с ответом.

Где-то в середине рассказа Ллиэна, в свою очередь, начала отвечать.

Она рассказала о Сердцевине. О Лесе, который умеет говорить, если у тебя есть терпение его слушать. О Королеве Эльсэйре, которая старше любого здешнего лорда на тысячу лет, но выглядит как девушка. О войне, которая идёт уже сорок третий год. О том, что началась эта война не из-за «зла» и не из-за «добра», а из-за вырубки Сердцевинного Леса под земли Высокого Дома, потому что у Семи кончились свои ресурсы, и они полезли на чужие.

Она рассказала о Семи Домах.

— Серебряный Дом — Аэлинор и Кассиэль, — говорила Ллиэна. — Аэлинор — голова. Кассиэль — бастард, формально не в счёт, но Аэлинор боится оставлять его без присмотра.

«Боится», — отметила Ника про себя.

— Багряный — Вэйрон. Это тот, со шрамом. Это самый худший. Он любит причинять боль. У него под башней — целая комната, в которой он… ладно, не буду говорить, что в той комнате. Тебе не нужно.

— Хорошо, — прошептала Ника.

— Золотой — Тэрион. Старый. Развратный. Падок до молодых. Тебе он не нравится больше всех.

— Почему?

— Потому что он один из тех, кто покупает на южных рынках. И не для перепродажи.

Ника сглотнула.

— Лунный — Айрэн. Этот холодный. Он ничего не любит, кроме своих книг. Он не опасен напрямую, но он тот, кто пишет законы, по которым тебя завтра будут продавать.

— Седой с разноцветными глазами?

— Должно быть, это Эмриэн. Дом Сумерек. С ним сложно. Иногда он на стороне Аэлинора, иногда нет. Я не знаю, что он сделает с тобой.

— А ещё один? Я в кругу свечей видела семерых.

Ллиэна нахмурилась, перебирая имена.

— Тогда Илвэр, Дом Воды. Старший среди младших. Молчун. Никогда не голосует первым.

— А Дом Огня?

— Сорна. Но если вместе с Кассиэлем в круге было семеро, Сорны там не было. Он редко появляется при дворе; его крепость на западе.

Ника мысленно пересчитала лица. Теперь сходилось: шесть представителей Домов и Кассиэль у дальней свечи.

Ллиэна перечисляла Дома так, как у Ники в школе перечисляли членов какого-нибудь Совета Безопасности ООН. Только здесь от этих имён зависела её жизнь.

— Через три дня меня собираются продать, — сказала Ника шёпотом. — В Карн-Дур. Они так говорят.

Ллиэна выслушала без жалостливого выражения; вместо сочувствия в её лице появилось сосредоточенное внимание.

— Карн-Дур, — сказала она, стараясь удержать голос ровным, — это не то место, куда тебя должны довезти. Если тебя довезут — лучше бы тебя убили здесь. Поверь мне.

— Я не хочу умирать здесь.

— Тогда тебе придётся придумать третий вариант.

— Какой?

Ллиэна не ответила.

Она просунула тонкую руку сквозь прутья решётки и положила свою ладонь Нике на колено поверх плаща Кассиэля.

Ладонь была холодной.

— Я тебе помогу, — сказала Ллиэна. — Пока я ещё здесь. Если завтра меня заберут на допрос и я больше не вернусь — постарайся запомнить то, что я тебе сейчас расскажу. Особенно — что говорить, а что не говорить, когда тебя поведут на торги.

— Хорошо, — прошептала Ника.

В первую ночь в чужом мире Ника сидела на холодном настиле, держала Ллиэну за руку через прутья и запоминала первые правила выживания в Высоком Доме.

Под засохшей кровью на ладони едва заметно проступила золотая искра. Ника её не увидела.