Kitabı oxu: «Мир гигантских мужчин»
ПРОЛОГ. ТРИ СЕКУНДЫ СВОБОДНОГО ПАДЕНИЯ
Лена была права.
Самое обидное, что я поняла это уже в воздухе.
То есть в тот самый момент, когда спорить с Леной было поздно, ругаться с Димой было бессмысленно, а возвращаться к нормальной жизни – технически невозможно. Я летела вниз, в белую ревущую воду, волосы били по лицу, ремешок рюкзака съехал с плеча, и мой мозг зачем-то зацепился именно за него.
Не за смерть.
За рюкзак.
Паспорт там. Телефон. Деньги. Пачка мятной жвачки, купленная в аэропорту за такие деньги, будто её лично жевала королева Англии.
Если рюкзак сорвётся, будет совсем глупо, подумала я.
А потом добавила мысленно:
Лина, ты вообще-то падаешь с водопада.
Отлично. Спасибо, мозг. Очень своевременно.
Вода внизу казалась неправильной. На туристических фото водопады выглядят красиво: пена, камни, брызги, девушка в ярком дождевике делает вид, что ей весело и совсем не холодно. Здесь всё было иначе. Белый свет шёл изнутри воды, как от ламп под поверхностью.
Красиво.
Ужасно.
Вообще не то, куда нормальный человек прыгает за исполнением желания.
Впрочем, нормальным человеком я перестала быть минуту назад, когда сама полезла за ограждение.
– Местная традиция, – сказал гид вчера вечером. – Прыгнешь с нижнего уступа, загадаешь желание. Если Аурис примет, желание исполнится.
Он говорил это легко, с тем самым кавказским спокойствием, от которого кажется, будто горы стоят вокруг специально для него, а не наоборот. Я тогда ещё переспросила:
– А если не примет?
Гид посмотрел на меня как на человека, который решил испортить красивую легенду медицинской статистикой.
– Кто боится, не прыгает.
Надо было бояться.
Я обычно так и делаю. Я человек, который проверяет срок годности у таблеток, читает инструкцию к антибиотикам до конца и хранит запасной пауэрбанк в боковом кармане сумки. Я фельдшер скорой помощи, а не героиня рекламы йоги на фоне гор. В моей жизни слово «экстрим» обычно означало бабушку с давлением двести двадцать и родственников, которые орали, что мы приехали слишком поздно, хотя вызов поступил три минуты назад.
Но три недели назад Дима сказал:
– С тобой невозможно отдыхать. Ты живёшь так, будто всегда готовишься к экзамену.
Мы стояли на кухне, он собирал свои вещи в спортивную сумку, а я почему-то смотрела на носок с дыркой, который торчал из бокового отделения. Глупо было обижаться на носок, но именно он меня добил. Я два года жила с человеком, который не мог выкинуть дырявые носки, зато спокойно выкинул меня из своей жизни фразой: «Ты слишком серьёзная».
– А ты слишком весёлый для мужчины, которому двадцать семь, – сказала я тогда.
Дима обиделся. Очень. Хотя сумку собирал он, а виноватой почему-то осталась я.
Лена, моя подруга, выслушала всю историю по телефону и вынесла диагноз:
– Тебе нужен отпуск. Одна. Без бывшего. Без смен. Без твоего вечного «а вдруг кому-то плохо». Тебе, Лина, надо хотя бы раз сделать что-нибудь идиотское.
– Я идиотского не делаю.
– Вот именно. Поэтому тебе и надо сделать хоть что-нибудь не по плану.
Так я оказалась в горах. Одна. В чужой стране. В куртке, которая промокла уже на второй день. С рюкзаком, куда влезало всё нужное и половина ненужного. С телефоном, полным фотографий камней, еды и собственного лица, на котором я пыталась выглядеть свободной.
Получалось плохо.
Свобода, как выяснилось, вообще плохо держится на лице, если человек привык всё контролировать.
А потом был водопад Аурис.
Нижний уступ.
Несколько туристов, которые уже прыгнули и выбрались на берег мокрыми, счастливыми и ужасно довольными собой. Гид махнул мне рукой. Лена в голосовом сообщении сказала: «Если не прыгнешь, я буду смеяться над тобой до пенсии». Дима в голове сказал: «Ты всё равно не сможешь».
И вот я шагнула.
Смогла, Дим.
Надеюсь, ты доволен, придурок.
Воздух кончился раньше, чем падение. Тело сжалось, горло перехватило, и я успела подумать ещё одну гениальную мысль: а желание я так и не загадала.
Серьёзно?
Я прыгнула с водопада ради желания и забыла желание?
Вода ударила в меня не холодом.
Теплом.
Вместо ледяного удара меня обдало теплом. Свет сомкнулся над головой – густой, белый, почти розовый по краям. Я не захлебнулась. Не ударилась о камни. Не сломала шею, что уже можно было считать неплохим развитием событий.
Потянуло не за тело – будто за что-то глубже, спрятанное в самой груди.
В груди щёлкнуло.
Что-то во мне переключилось.
Я увидела свои руки. Они светились под водой. Слабым розовым светом, который расползался между пальцами тонкими нитями. Я бы испугалась, но на испуг не хватило времени. В голове зашумело, свет стал слишком ярким, и я вдруг услышала голос.
Не мамин.
Не Ленин.
Чужой.
Низкий. Глухой. Такой голос мог бы принадлежать человеку, который не спрашивает дважды.
Слова были непонятными.
А потом стало темно.
* * *
Первым вернулся запах.
Мокрая земля. Хвоя. Дым. Железо. И незнакомый сладковатый запах раздавленной травы.
Я лежала на чём-то жёстком и тёплом. Не на земле. Под щекой была грубая кожа, пахнущая дымом и потом. Одежда липла к телу. Волосы прилипли ко лбу. В правом кроссовке хлюпала вода.
Жива.
Это была хорошая новость.
Наверное.
Я открыла глаза.
И увидела колено.
Огромное колено в тёмной кожаной штанине. Оно находилось прямо перед моим лицом и было примерно размером с небольшую табуретку. Я моргнула. Колено никуда не делось.
Я медленно подняла взгляд выше.
Бедро.
Пояс с металлической пряжкой.
Рука на рукояти меча. Пальцы такие, что моё запястье рядом с ними выглядело бы спичкой.
Грудь в кожаном доспехе.
Шея.
Лицо.
Мужчина смотрел на меня сверху вниз.
Очень сверху.
У него были тёмно-медные волосы, стянутые на затылке, сломанный нос и янтарные глаза. На лице – ни улыбки, ни удивления, ни человеческого «ой, бедная девушка, вы упали с водопада». Он смотрел на меня как на неизвестную зверушку и пока решал, что со мной делать.
Я лежала у него в ногах.
В мокрой футболке.
С одним хлюпающим кроссовком.
И, кажется, в другом мире.
Добро пожаловать в мой кошмар, подумала я.
Потом, как приличный человек, снова потеряла сознание.
ГЛАВА 1. РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ
Во второй раз я пришла в себя от того, что кто-то трогал моё запястье.
Очень осторожно. Двумя пальцами.
С такой осторожностью обычно берут птицу со сломанным крылом или чужой телефон без чехла.
Я резко дёрнулась и села.
Зря.
Мир качнулся, лес разъехался в стороны, желудок сообщил, что в ближайшие секунды готов обсудить со мной все завтраки последних трёх дней. Я вцепилась пальцами в край кожаного плаща, на котором лежала, и зажмурилась.
– Так. Тихо. – Я прижала ладонь к животу и переждала новый приступ тошноты. – Дыши, Лина. Паниковать будем потом.
Кто-то рядом произнёс незнакомую фразу.
Я открыла один глаз.
И поняла, что паника, возможно, уже стояла в очереди и устала ждать.
Вокруг меня были люди.
Наверное, люди.
Очень большие люди.
Один сидел на камне, и даже сидя был выше меня. Другой стоял рядом с деревом, которое само по себе выглядело так, будто его выращивали для декораций фильма про богов. Третий держал лошадь под уздцы, и лошадь была такой огромной, что рядом с ней я почувствовала себя не то ребёнком, не то недоразумением. У всех мужчин были мечи, кожаные доспехи, широкие плечи и лица людей, которые с утра не планировали находить мокрую девушку у водопада.
Понимаю.
Я тоже не планировала.
Главный – тот самый, с янтарными глазами, – сидел на корточках передо мной. Даже так он казался неприлично большим. Его колено было почти на уровне моей груди. Я сидела, завернутая в чужой плащ, мокрая, злая и совершенно не готовая к тому, что чьи-то пальцы будут толщиной с мой большой палец.
Он что-то сказал.
Голос был низкий. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что нашёл у водопада непонятную женщину в туристических шортах.
– Я не понимаю.
Он нахмурился.
– Русский? English? Грузинский? – Я по очереди показала на себя и на него. – Хоть что-нибудь знакомое?
Он посмотрел на меня так, будто я зашипела.
Отлично. Языки не совпали.
Большие люди переглянулись. Рыжий парень с веснушками – он стоял чуть поодаль и явно с трудом удерживался от комментариев – сказал что-то главному. По интонации я бы поставила на: «Командир, это вообще что?»
Главный не оценил юмор. Или оценил внутри, очень глубоко, где у него, возможно, лежали и другие человеческие функции.
Я медленно огляделась.
Лес был не грузинский. Это я поняла сразу, хотя специалистом по грузинским лесам не была. Но нормальные деревья не должны быть такими. Ствол ближайшего дерева был таким толстым, что за ним спокойно спряталась бы я вместе с рюкзаком и всеми своими плохими решениями. Папоротники доходили мне до плеча, хотя я сидела. В траве шевелились синие мошки, похожие на искры. Небо между ветками было бледное, утреннее, а в нём висели две луны.
Две.
Я закрыла глаза.
Открыла.
Луны остались.
– Так… – Я снова посмотрела на две луны. – Сон? Сотрясение? Галлюцинация? Нет? Ладно. Параллельный мир пока тоже не вычеркиваем.
Рыжий парень наклонился ближе. Его веснушчатое лицо оказалось прямо перед моим – огромное и искренне заинтересованное. Он широко улыбнулся.
Я шарахнулась назад и упёрлась спиной в корень дерева.
Он тоже отпрянул, будто я его укусила.
Вокруг раздался смех.
Громкий, низкий, мужской. Кто-то даже хлопнул рыжего по плечу так, что тот едва не сел в траву. Рыжий возмущённо что-то сказал, потряс рукой, потом снова посмотрел на меня и виновато развёл ладони.
Я бы, может, тоже засмеялась.
Если бы не была мокрой, потерянной и в компании великанов с мечами.
Главный не смеялся. Но в уголке его губ что-то дрогнуло. На секунду. Так быстро, что я почти решила: показалось.
Он поднялся.
Вот тут стало по-настоящему плохо.
Потому что он поднимался долго.
Сначала плечи ушли вверх. Потом грудь. Потом голова оказалась так высоко, что мне пришлось задрать подбородок. Он был огромный. Не «высокий парень из волейбольной команды». Не «баскетболист». Нет. Этот человек был почти три метра роста, и рядом с ним мой метр шестьдесят выглядел как ошибка масштаба.
Я сглотнула.
Он заметил.
Конечно, заметил. У него были глаза человека, который замечает всё неприятное и делает выводы.
Он сказал что-то короткое, и один из мужчин ушёл к лошадям. Вернулся с плащом. Точнее, с чем-то, что у них называлось плащом, а у меня дома могло бы работать палаткой для двоих, да ещё и с местом под обувь.
Мужчина протянул его главному.
Главный присел передо мной снова и показал на мокрую футболку, потом на плащ. Вопросительный взгляд.
Я опустила глаза.
Футболка прилипла к телу. Шорты тоже. С волос капала вода. В целом выглядела я как человек, который проиграл спор с водопроводом.
– Спасибо, – сказала я и осторожно взяла плащ.
Он отпустил не сразу. На миг наши пальцы оказались рядом – мои тонкие, белые от холода, его загорелые, с короткими ногтями и старым шрамом поперёк костяшек. Он посмотрел на мои руки. Я – на его.
Зачем-то стало неловко.
Я завернулась в плащ. Плащ немедленно поглотил меня до подбородка. Где-то сбоку рыжий издал звук, очень похожий на подавленный смешок.
Главный резко повернул голову.
Рыжий стал серьёзным. Почти. У него левая щёка всё равно дёргалась.
– Да-да, очень смешно. – Я подтянула плащ выше. – У вас здесь всё только размера «накрыть дом»?
Рыжий радостно кивнул, будто понял хотя бы интонацию.
– Нет, – сказала я автоматически.
Он повторил:
– Ньет.
Я моргнула.
Рыжий просиял. Показал на меня, потом на себя, потом снова сказал:
– Ньет.
Великолепно. Первый культурный обмен состоялся. Я научила гиганта слову «нет». Очень в моём стиле.
Главный что-то приказал.
Отряд задвигался. Мужчины проверили лошадей, затянули ремни, кто-то поднял мой рюкзак. Я тут же дёрнулась.
– Эй. Моё.
Я не знала, поняли ли меня, но выражение лица у меня, видимо, получилось достаточно международным. Мужчина, державший рюкзак двумя пальцами за лямку, осторожно протянул его мне. Я прижала рюкзак к груди. Паспорт, телефон, деньги и жвачка были на месте. Телефон оказался сухим в гермочехле. Экран зажёгся, но вместо сети показал пустые деления. Я выключила его, чтобы не тратить батарею. Вода цивилизацию не победила. Просто оставила её без вышек.
Главный показал на дорогу – едва заметную тропу между деревьями – и на себя. Потом на меня.
Идти.
Ну конечно.
Куда? Зачем? В гости к огромным людям, которые носят мечи и не знают английского? Замечательный план. Прямо туристическая программа «Грузия, которую вы не ожидали».
Один из солдат присел рядом и похлопал себя по плечу. Он явно предлагал меня понести.
На плече.
Как ребёнка.
– Нет. – Я мотнула головой. – Сама пойду.
Рыжий тут же радостно повторил:
– Ньет!
Солдаты снова засмеялись.
Я выбралась из плаща настолько, чтобы встать. Получилось не с первой попытки: ткань путалась в ногах, мокрые кроссовки скользили, голова слегка кружилась. Главный чуть подался вперёд, будто хотел подхватить. Я выставила ладонь.
– Сама, – повторила я и ткнула пальцем себе в грудь.
Он остановился.
Он не обиделся и даже не нахмурился сильнее, хотя, честно говоря, сильнее было уже трудно. Отступил на полшага и дал мне место.
Это я оценила.
Внутри всё ещё трясло. Но руки я держала ровно. Профессиональная привычка. На скорой можно бояться, можно ругаться про себя, можно потом реветь в туалете больницы, но в моменте руки должны быть ровными. Руки – это то, что у тебя есть, когда всё остальное пошло к чёрту.
Мы пошли.
Точнее, они пошли, а я старалась не отстать.
Один шаг главного равнялся примерно трём моим. Он шёл впереди, не оборачиваясь. Казалось, ему вообще всё равно, жива ли я там за спиной или уже погибла в зарослях травы. Но стоило тропе стать круче, он внезапно замедлялся. Незаметно для остальных. Только я замечала, потому что изо всех сил изображала гордость на мокрых ногах.
Рыжий шёл рядом.
Он показывал на себя.
– Бо-рас, – сказал он и ткнул себя пальцем в грудь.
– Борас?
Он кивнул так энергично, что веснушки на лице будто подпрыгнули.
Потом ткнул пальцем в главного.
– Кей-рон.
Главный даже не обернулся.
– Кейрон. Поняла.
Имя легло на язык странно. Твёрдо. Слишком серьёзно для человека, который тащил на себе столько молчания.
Борас показал на меня.
– Ангелина. – Я указала на себя и тут же поморщилась. – Лина. Лучше Лина.
– Ли-на, – старательно повторил он.
– Да. Лина.
– Да, – повторил Борас и засмеялся. Видимо, второе русское слово ему тоже понравилось.
Так мы и шли: я, мокрая попаданка с выключенным телефоном; Борас, счастливый обладатель слов «нет» и «да»; и Кейрон, огромный командир, который делал вид, что мы его не раздражаем.
Хотя я почти уверена – раздражали.
Лес вокруг становился светлее. Где-то впереди шумела вода. Водопад. Тот самый. Я обернулась.
Между деревьями мелькнула белая стена Ауриса. Вода падала с высоты, рассыпалась брызгами, сияла в утреннем свете совершенно обычной водой. Никакого портала, никакой магии, никакого «извините, произошла ошибка, верните девушку обратно».
Я остановилась на секунду.
В груди неприятно кольнуло.
Дом остался там.
Мама осталась там.
Лена осталась там.
Дима, в принципе, тоже, но его можно было оставить без сожаления.
Кейрон обернулся. Посмотрел не на водопад – на меня.
Я быстро отвернулась и пошла дальше.
– Живая. Почти целая. – Я выдохнула. – Уже неплохо.
Борас что-то спросил. Я не поняла. Он показал на водопад, потом на меня, потом изобразил руками падение. Очень драматично. Даже слишком.
– Да, упала. – Я ткнула пальцем в сторону водопада. – Очень познавательно, спасибо.
– Да, – радостно подтвердил Борас.
Я не выдержала и фыркнула.
Впервые за всё утро мне стало не страшно секунд на пять.
Потом впереди между деревьями открылся вид на каменный склон, дорогу, уходящую вниз, и дальние стены форта. Огромные, серые, врезанные в скалу. Ворота там были такой высоты, что через них, наверное, мог бы пройти дом. Маленький дом. Скромный.
Я остановилась.
– Лена, если ты каким-то чудом это видишь, – пробормотала я, – можешь один раз сказать «я же говорила».
А потом добавила уже без юмора:
– А потом придумай, как вытащить меня обратно.
ГЛАВА 2. ФОРТ НА КРАЮ МИРА
До форта мы шли два часа.
Я знаю, потому что первые двадцать минут пыталась считать шаги, потом сбилась, потом стала считать, сколько раз Борас произнёс слово «нет», потом мысленно уволила себя с должности человека, который пытается сохранить спокойствие.
Спокойствие уволилось само.
Дорога петляла между деревьями, камнями и зарослями травы, которая доходила мне почти до пояса. Для местных это, видимо, был обычный приятный лес. Для меня – декорация к фильму, где главную героиню случайно уменьшили и забыли вернуть обратно.
Цветы здесь росли размером с суповую тарелку. Насекомые были слишком крупными для моей нервной системы. Одна птица сорвалась с ветки и пролетела над нами, распахнув крылья метра на полтора. Я пригнулась. Солдаты даже не дернулись.
– Скажи, у вас воробьи тоже размером с курицу?
Он с готовностью улыбнулся.
– Да.
– Борас, ты сейчас на всё отвечаешь «да».
– Ньет, – сказал он.
– Вот. Уже лучше.
Он был очень доволен собой.
Кейрон то шёл впереди, то садился в седло и ехал рядом с отрядом, иногда останавливаясь, чтобы обменяться короткими фразами с солдатами. Он говорил мало. Остальные слушали. Не потому, что боялись – хотя, возможно, и поэтому тоже. В нём было что-то такое, от чего люди вокруг сами становились собраннее. Даже его лошадь рядом с ним будто держалась тише.
Я пыталась не смотреть.
Получалось плохо.
Он казался слишком большим, молчаливым и совершенно чужим. Доспехи были поцарапаны в нескольких местах, на левом предплечье темнело старое пятно, похожее на след от ожога. Волосы на затылке стягивал кожаный шнурок. Несколько прядей выбились и падали на шею.
И да, я заметила шею.
В свою защиту скажу: на уровне моих глаз у него было примерно всё, кроме лица.
Борас снова что-то сказал. Я посмотрела на него.
Он показал на себя.
– Борас.
– Помню.
Он показал на Кейрона.
– Кейрон.
– И это помню.
Потом ткнул пальцем в мою сторону.
– Лина.
– Да, это я. Молодец.
Он широко улыбнулся и сказал длинную фразу, из которой я не поняла ничего, кроме собственного имени. По интонации это могло быть как «приятно познакомиться», так и «мы принесём тебя в жертву на закате». Надеюсь, первое.
Мокрая одежда постепенно высыхала, но холод всё равно сидел где-то под рёбрами. Я шла в огромном плаще, который приходилось придерживать обеими руками. Пару раз я наступила на край и едва не рухнула лицом в землю. После третьего раза Кейрон остановился, оглянулся и что-то коротко сказал.
Борас виновато развёл руками.
Я поняла без перевода: командир велел наконец решить проблему с плащом.
Один из солдат, молодой, с круглыми щеками и очень серьёзным лицом, подошёл ко мне, присел на корточки и осторожно подвязал края плаща кожаным ремнём. Получилось не модно, зато ходить стало можно. Пока он возился, его меч лежал рядом на земле, и я зачем-то отметила, что рукоять у меча потёртая. Как у инструмента, которым часто пользуются.
В моём мире так выглядят хорошие ножницы у фельдшера.
Заточенные. Не для красоты – для дела.
– Спасибо, – сказала я.
Солдат не понял, но улыбнулся. Очень смущённо. И вдруг покраснел.
Он был выше меня почти на метр, а покраснел как мальчишка.
Странно.
Чуть позже я поняла почему.
Для них я выглядела не просто маленькой. Я выглядела невозможной. Девочка? Женщина? Малый народ? Болезнь роста? Храмовый знак? Кто знает. Они косились на меня, потом отводили глаза, потом снова косились. Не зло. Больше с растерянным любопытством, как люди смотрят на кота, который внезапно заговорил человеческим голосом и попросил кофе.
Форт открылся внезапно.
Он тоже был огромным.
Когда ворота открылись, я невольно остановилась.
Они заскрипели так низко, что вибрация прошла по груди.
– Ничего себе.
Борас с гордостью посмотрел на стены.
– Ауриэль, – произнёс он.
– Ауриэль. Форт, да?
Он кивнул.
Во дворе было человек пятьдесят. Может, больше. Кузница, казармы, конюшня, колодец, тренировочная площадка. Всё слишком большое. Молот в руках кузнеца – как кувалда для разрушения домов. Ведра у колодца – как мои чемоданы. Лошади в конюшне – не лошади, а уверенные в себе шкафы с гривами.
И все, абсолютно все, повернулись ко мне.
Вот что я вам скажу: когда на тебя одновременно смотрят пятьдесят мужчин ростом от двух с половиной метров, сохранить достоинство очень трудно.
Но я постаралась.
Выпрямила спину. Подтянула плащ. Подняла подбородок.
Я видела пациентов в куда более странных состояниях. Один мужчина однажды вызвал скорую, потому что застрял головой в детском стульчике. Другой пытался доказать жене, что умеет глотать лампочки. Третий уверял, что у него аллергия на понедельник. Если я пережила это, переживу и двор великанов.
Кто-то присел на корточки, чтобы рассмотреть меня лучше.
Я посмотрела на него в ответ. Профессионально. Холодно.
Он смутился и встал.
Хорошо.
Работает.
Кейрон сказал несколько фраз. Голоса во дворе стихли. Мужчины разошлись, но продолжали смотреть исподтишка. Борас нёс мой рюкзак, хотя я пыталась забрать. Он покачал головой, сказал «ньет» и выглядел таким довольным, будто выиграл спор на международном уровне.
Кейрон повёл меня в здание у внутренней стены.
Командирская комната оказалась огромной, как зал для совещаний. Стол доходил мне почти до груди. На стуле при желании можно было спать. На стене висели карты. На одной я увидела линию гор, реку, какие-то отметки углём. На подоконнике стояла кружка с отколотым краем. Она неожиданно меня успокоила. Значит, даже в мире огромных людей кружки тоже бьются.
Кейрон сел за стол.
Я осталась стоять.
Он посмотрел на стул. Потом на меня. Потом на стул снова.
Да, я тоже видела проблему.
Если я сяду, ноги будут болтаться в воздухе, а подбородок окажется примерно на уровне столешницы. Допрос получится не очень внушительный.
Борас, спаситель моей гордости, притащил какой-то ящик и поставил рядом со стулом. Я забралась сначала на ящик, потом на стул. Очень достойно. Почти. На середине пути плащ опять зацепился, и я чуть не упала.
Кейрон протянул руку.
Не коснулся.
Его ладонь зависла рядом – на случай, если я сорвусь.
Я села сама.
– Спасибо, – буркнула я, устраиваясь на гигантском стуле.
Он достал лист плотной сероватой бумаги. Угольный карандаш. Нарисовал горы.
Я насторожилась.
Рисовал он неожиданно точно. Быстро, экономно, без лишней красоты. Несколько линий – и на бумаге появились хребет, ущелье, водопад. Рука у него была огромная, с жёсткими пальцами, но линии выходили тонкие. Почти бережные.
Я впервые подумала: ему нравится это.
Не командовать. Не хмуриться. Рисовать.
Он ткнул пальцем в водопад на карте. Потом в меня.
Я кивнула.
– Да. Оттуда.
Он нарисовал стрелку от водопада к форту. Вопросительно посмотрел.
– Вы меня там нашли. – Я показала на себя, на водопад, потом изобразила падение. – Я упала. Вы нашли. Понятно? – Получилось, наверное, похоже на танец больной чайки, но Кейрон следил внимательно.
Потом он нарисовал человека. Маленького. Очень маленького.
Я оскорбилась.
– Серьёзно? Это я? Я не настолько маленькая.
Он посмотрел на рисунок. На меня. Медленно поднял бровь.
Ладно.
Настолько.
Я забрала у него уголь. Нарисовала круг. Подписать «Земля» было бессмысленно, но я всё равно написала по-русски: Земля. Потом нарисовала ещё круг рядом. Ткнула в первый, потом в себя. Во второй – в него. Потом нарисовала между кругами водопад.
Потом я вспомнила про телефон. Включила его на минуту и показала фотографии: ночной Екатеринбург, самолётное крыло над облаками, автобусную остановку, Лену с бумажным стаканом кофе. Борас потянулся к экрану, будто картинка могла оказаться тёплой, и тут же убрал палец.
Кейрон телефона не тронул. Посмотрел на город в стекле, потом на два круга на бумаге. Я снова выключила телефон. Если здесь нет сети, батарея – единственный запас моего мира, который я ещё могла сохранить.
Кейрон долго смотрел на рисунок.
Борас вытянул шею из-за плеча Кейрона и присвистнул.
Главный поднял на меня глаза.
Впервые в них было не только подозрение.
Ещё что-то.
Не страх. Нет. Он не производил впечатление человека, который боится странных женщин в чужих плащах.
Но настороженность стала глубже.
Он произнёс медленно:
– Аурис.
И показал на водопад.
– Аурис, – повторила я.
Потом показала на себя.
– Ангелина. – Я ткнула в себя. – Лина.
Он смотрел секунду.
– Лина, – сказал он.
У него получилось иначе, чем у Бораса. Ни мягкости, ни радости. Просто моё имя в его голосе стало почему-то тяжелее.
Мне не понравилось, что я это заметила.
Допрос продолжался долго. Мы рисовали, показывали руками, спорили жестами. Я поняла несколько вещей: водопад называется Аурис, форт – Ауриэль, Кейрон тут главный, Борас – его помощник или близко к тому, а верить мне никто пока не собирается. Они не грубили. Не угрожали. Но дверь оставалась открытой, а за ней стоял солдат.
На всякий случай.
Мало ли что сделает мокрая женщина ростом метр шестьдесят.
К вечеру меня отвели в комнату.
Комната была маленькой по местным меркам. То есть примерно как нормальная спальня в моём мире, если не считать потолка, который уходил слишком высоко, и кровати, где могла бы разместиться вся наша бригада скорой.
Борас принёс миску с едой. Миска была такой, что туда можно было посадить кота и сказать, что это ванна. Внутри лежала густая похлёбка, кусок хлеба и что-то похожее на яблоко, только фиолетовое.
– Спасибо, – сказала я.
Он приложил ладонь к груди. Сказал слово, которое я не поняла.
– Борас, – позвал Кейрон из коридора.
Рыжий закатил глаза, словно его лишили лучшего развлечения дня, и ушёл.
Кейрон остался на пороге.
Он не входил.
Просто стоял. Большой, тёмный на фоне коридорного света. Смотрел, как я стою посреди комнаты, завернутая в чужой плащ, рядом с миской похлёбки и кроватью, на которую надо забираться как на горку.
Я вдруг почувствовала усталость так резко, что даже злиться стало лень.
– Домой хочу, – сказала я по-русски, уже не пытаясь сделать фразу понятной.
Он не понял слов.
Но лицо почему-то изменилось.
Совсем чуть-чуть.
Кейрон медленно кивнул. Потом произнёс одно короткое слово на своём языке. Я не знала, что оно значит. Но по интонации оно было похоже на обещание человека, который не уверен, что сможет его выполнить.
Он ушёл.
Я поела. Похлёбка оказалась вкусной. Фиолетовое яблоко – не очень. Оно пахло мятой, а на вкус напоминало картошку с амбициями.
Потом я сняла мокрую одежду, натянула на себя сухую длинную рубаху, которую мне принесли. Рубаха доходила почти до пола. Я залезла на кровать, утонула в подушке и впервые за день осталась одна.
Вот тогда стало страшно по-настоящему.
Без великанов, без шуток, без необходимости держать лицо.
Мама не знает, где я.
Лена не знает.
Никто не знает.
Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую травами, и сжала кулаки.
Не плакать.
Не сейчас.
На ладонях вдруг стало тепло.
Я открыла глаза.
Мои руки светились.
Слабо, розовато, будто под кожей зажгли маленькую лампу. Свет стекал к пальцам, дрожал, исчезал и снова проступал.
– Нет, – сказала я.
Свет мигнул.
– Даже не начинай. Я сказала нет.
Он погас.
Я лежала в огромной кровати, в чужом мире, с руками, которые только что светились, и думала о маме, которая сейчас, возможно, звонит мне снова и снова.
Телефон лежал на тумбе.
Выключенный. Здесь бесполезный.
Очень символично, но мне было не до символов.
