Kitabı oxu: «Мир гигантских мужчин»
ПРОЛОГ. ТРИ СЕКУНДЫ СВОБОДНОГО ПАДЕНИЯ
Лена была права.
Самое обидное, что я поняла это уже в воздухе.
То есть в тот самый момент, когда спорить с Леной было поздно, ругаться с Димой было бессмысленно, а возвращаться к нормальной жизни – технически невозможно. Я летела вниз, в белую ревущую воду, волосы били по лицу, ремешок рюкзака съехал с плеча, и мой мозг зачем-то зацепился именно за него.
Не за смерть.
За рюкзак.
Паспорт там. Телефон. Деньги. Пачка мятной жвачки, купленная в аэропорту за такие деньги, будто её лично жевала королева Англии.
Если рюкзак сорвётся, будет совсем глупо, подумала я.
А потом добавила мысленно:
Лина, ты вообще-то падаешь с водопада.
Отлично. Спасибо, мозг. Очень своевременно.
Вода внизу казалась неправильной. На туристических фото водопады выглядят красиво: пена, камни, брызги, девушка в ярком дождевике делает вид, что ей весело и совсем не холодно. Здесь всё было иначе. Белый свет шёл изнутри воды, как от ламп под поверхностью.
Красиво.
Ужасно.
Вообще не то, куда нормальный человек прыгает за исполнением желания.
Впрочем, нормальным человеком я перестала быть минуту назад, когда сама полезла за ограждение.
– Местная традиция, – сказал гид вчера вечером. – Прыгнешь с нижнего уступа, загадаешь желание. Если Аурис примет, желание исполнится.
Он говорил это легко, с тем самым кавказским спокойствием, от которого кажется, будто горы стоят вокруг специально для него, а не наоборот. Я тогда ещё переспросила:
– А если не примет?
Гид посмотрел на меня как на человека, который решил испортить красивую легенду медицинской статистикой.
– Кто боится, не прыгает.
Надо было бояться.
Я обычно так и делаю. Я человек, который проверяет срок годности у таблеток, читает инструкцию к антибиотикам до конца и хранит запасной пауэрбанк в боковом кармане сумки. Я фельдшер скорой помощи, а не героиня рекламы йоги на фоне гор. В моей жизни слово «экстрим» обычно означало бабушку с давлением двести двадцать и родственников, которые орали, что мы приехали слишком поздно, хотя вызов поступил три минуты назад.
Но три недели назад Дима сказал:
– С тобой невозможно отдыхать. Ты живёшь так, будто всегда готовишься к экзамену.
Мы стояли на кухне, он собирал свои вещи в спортивную сумку, а я почему-то смотрела на носок с дыркой, который торчал из бокового отделения. Глупо было обижаться на носок, но именно он меня добил. Я два года жила с человеком, который не мог выкинуть дырявые носки, зато спокойно выкинул меня из своей жизни фразой: «Ты слишком серьёзная».
– А ты слишком весёлый для мужчины, которому двадцать семь, – сказала я тогда.
Дима обиделся. Очень. Хотя сумку собирал он, а виноватой почему-то осталась я.
Лена, моя подруга, выслушала всю историю по телефону и вынесла диагноз:
– Тебе нужен отпуск. Одна. Без бывшего. Без смен. Без твоего вечного «а вдруг кому-то плохо». Тебе, Лина, надо хотя бы раз сделать что-нибудь идиотское.
– Я идиотского не делаю.
– Вот именно. Поэтому тебе и надо сделать хоть что-нибудь не по плану.
Так я оказалась в горах. Одна. В чужой стране. В куртке, которая промокла уже на второй день. С рюкзаком, куда влезало всё нужное и половина ненужного. С телефоном, полным фотографий камней, еды и собственного лица, на котором я пыталась выглядеть свободной.
Получалось плохо.
Свобода, как выяснилось, вообще плохо держится на лице, если человек привык всё контролировать.
А потом был водопад Аурис.
Нижний уступ.
Несколько туристов, которые уже прыгнули и выбрались на берег мокрыми, счастливыми и ужасно довольными собой. Гид махнул мне рукой. Лена в голосовом сообщении сказала: «Если не прыгнешь, я буду смеяться над тобой до пенсии». Дима в голове сказал: «Ты всё равно не сможешь».
И вот я шагнула.
Смогла, Дим.
Надеюсь, ты доволен, придурок.
Воздух кончился раньше, чем падение. Тело сжалось, горло перехватило, и я успела подумать ещё одну гениальную мысль: а желание я так и не загадала.
Серьёзно?
Я прыгнула с водопада ради желания и забыла желание?
Вода ударила в меня не холодом.
Теплом.
Вместо ледяного удара меня обдало теплом. Свет сомкнулся над головой – густой, белый, почти розовый по краям. Я не захлебнулась. Не ударилась о камни. Не сломала шею, что уже можно было считать неплохим развитием событий.
Потянуло не за тело – будто за что-то глубже, спрятанное в самой груди.
В груди щёлкнуло.
Что-то во мне переключилось.
Я увидела свои руки. Они светились под водой. Слабым розовым светом, который расползался между пальцами тонкими нитями. Я бы испугалась, но на испуг не хватило времени. В голове зашумело, свет стал слишком ярким, и я вдруг услышала голос.
Не мамин.
Не Ленин.
Чужой.
Низкий. Глухой. Такой голос мог бы принадлежать человеку, который не спрашивает дважды.
Слова были непонятными.
А потом стало темно.
* * *
Первым вернулся запах.
Мокрая земля. Хвоя. Дым. Железо. И незнакомый сладковатый запах раздавленной травы.
Я лежала на чём-то жёстком и тёплом. Не на земле. Под щекой была грубая кожа, пахнущая дымом и потом. Одежда липла к телу. Волосы прилипли ко лбу. В правом кроссовке хлюпала вода.
Жива.
Это была хорошая новость.
Наверное.
Я открыла глаза.
И увидела колено.
Огромное колено в тёмной кожаной штанине. Оно находилось прямо перед моим лицом и было примерно размером с небольшую табуретку. Я моргнула. Колено никуда не делось.
Я медленно подняла взгляд выше.
Бедро.
Пояс с металлической пряжкой.
Рука на рукояти меча. Пальцы такие, что моё запястье рядом с ними выглядело бы спичкой.
Грудь в кожаном доспехе.
Шея.
Лицо.
Мужчина смотрел на меня сверху вниз.
Очень сверху.
У него были тёмно-медные волосы, стянутые на затылке, сломанный нос и янтарные глаза. На лице – ни улыбки, ни удивления, ни человеческого «ой, бедная девушка, вы упали с водопада». Он смотрел на меня как на неизвестную зверушку и пока решал, что со мной делать.
Я лежала у него в ногах.
В мокрой футболке.
С одним хлюпающим кроссовком.
И, кажется, в другом мире.
Добро пожаловать в мой кошмар, подумала я.
Потом, как приличный человек, снова потеряла сознание.
ГЛАВА 1. РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ
Во второй раз я пришла в себя от того, что кто-то трогал моё запястье.
Очень осторожно. Двумя пальцами.
С такой осторожностью обычно берут птицу со сломанным крылом или чужой телефон без чехла.
Я резко дёрнулась и села.
Зря.
Мир качнулся, лес разъехался в стороны, желудок сообщил, что в ближайшие секунды готов обсудить со мной все завтраки последних трёх дней. Я вцепилась пальцами в край кожаного плаща, на котором лежала, и зажмурилась.
– Так. Тихо. – Я прижала ладонь к животу и переждала новый приступ тошноты. – Дыши, Лина. Паниковать будем потом.
Кто-то рядом произнёс незнакомую фразу.
Я открыла один глаз.
И поняла, что паника, возможно, уже стояла в очереди и устала ждать.
Вокруг меня были люди.
Наверное, люди.
Очень большие люди.
Один сидел на камне, и даже сидя был выше меня. Другой стоял рядом с деревом, которое само по себе выглядело так, будто его выращивали для декораций фильма про богов. Третий держал лошадь под уздцы, и лошадь была такой огромной, что рядом с ней я почувствовала себя не то ребёнком, не то недоразумением. У всех мужчин были мечи, кожаные доспехи, широкие плечи и лица людей, которые с утра не планировали находить мокрую девушку у водопада.
Понимаю.
Я тоже не планировала.
Главный – тот самый, с янтарными глазами, – сидел на корточках передо мной. Даже так он казался неприлично большим. Его колено было почти на уровне моей груди. Я сидела, завернутая в чужой плащ, мокрая, злая и совершенно не готовая к тому, что чьи-то пальцы будут толщиной с мой большой палец.
Он что-то сказал.
Голос был низкий. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что нашёл у водопада непонятную женщину в туристических шортах.
– Я не понимаю.
Он нахмурился.
– Русский? English? Грузинский? – Я по очереди показала на себя и на него. – Хоть что-нибудь знакомое?
Он посмотрел на меня так, будто я зашипела.
Отлично. Языки не совпали.
Большие люди переглянулись. Рыжий парень с веснушками – он стоял чуть поодаль и явно с трудом удерживался от комментариев – сказал что-то главному. По интонации я бы поставила на: «Командир, это вообще что?»
Главный не оценил юмор. Или оценил внутри, очень глубоко, где у него, возможно, лежали и другие человеческие функции.
Я медленно огляделась.
Лес был не грузинский. Это я поняла сразу, хотя специалистом по грузинским лесам не была. Но нормальные деревья не должны быть такими. Ствол ближайшего дерева был таким толстым, что за ним спокойно спряталась бы я вместе с рюкзаком и всеми своими плохими решениями. Папоротники доходили мне до плеча, хотя я сидела. В траве шевелились синие мошки, похожие на искры. Небо между ветками было бледное, утреннее, а в нём висели две луны.
Две.
Я закрыла глаза.
Открыла.
Луны остались.
– Так… – Я снова посмотрела на две луны. – Сон? Сотрясение? Галлюцинация? Нет? Ладно. Параллельный мир пока тоже не вычеркиваем.
Рыжий парень наклонился ближе. Его веснушчатое лицо оказалось прямо перед моим – огромное и искренне заинтересованное. Он широко улыбнулся.
Я шарахнулась назад и упёрлась спиной в корень дерева.
Он тоже отпрянул, будто я его укусила.
Вокруг раздался смех.
Громкий, низкий, мужской. Кто-то даже хлопнул рыжего по плечу так, что тот едва не сел в траву. Рыжий возмущённо что-то сказал, потряс рукой, потом снова посмотрел на меня и виновато развёл ладони.
Я бы, может, тоже засмеялась.
Если бы не была мокрой, потерянной и в компании великанов с мечами.
Главный не смеялся. Но в уголке его губ что-то дрогнуло. На секунду. Так быстро, что я почти решила: показалось.
Он поднялся.
Вот тут стало по-настоящему плохо.
Потому что он поднимался долго.
Сначала плечи ушли вверх. Потом грудь. Потом голова оказалась так высоко, что мне пришлось задрать подбородок. Он был огромный. Не «высокий парень из волейбольной команды». Не «баскетболист». Нет. Этот человек был почти три метра роста, и рядом с ним мой метр шестьдесят выглядел как ошибка масштаба.
Я сглотнула.
Он заметил.
Конечно, заметил. У него были глаза человека, который замечает всё неприятное и делает выводы.
Он сказал что-то короткое, и один из мужчин ушёл к лошадям. Вернулся с плащом. Точнее, с чем-то, что у них называлось плащом, а у меня дома могло бы работать палаткой для двоих, да ещё и с местом под обувь.
Мужчина протянул его главному.
Главный присел передо мной снова и показал на мокрую футболку, потом на плащ. Вопросительный взгляд.
Я опустила глаза.
Футболка прилипла к телу. Шорты тоже. С волос капала вода. В целом выглядела я как человек, который проиграл спор с водопроводом.
– Спасибо, – сказала я и осторожно взяла плащ.
Он отпустил не сразу. На миг наши пальцы оказались рядом – мои тонкие, белые от холода, его загорелые, с короткими ногтями и старым шрамом поперёк костяшек. Он посмотрел на мои руки. Я – на его.
Зачем-то стало неловко.
Я завернулась в плащ. Плащ немедленно поглотил меня до подбородка. Где-то сбоку рыжий издал звук, очень похожий на подавленный смешок.
Главный резко повернул голову.
Рыжий стал серьёзным. Почти. У него левая щёка всё равно дёргалась.
– Да-да, очень смешно. – Я подтянула плащ выше. – У вас здесь всё только размера «накрыть дом»?
Рыжий радостно кивнул, будто понял хотя бы интонацию.
– Нет, – сказала я автоматически.
Он повторил:
– Ньет.
Я моргнула.
Рыжий просиял. Показал на меня, потом на себя, потом снова сказал:
– Ньет.
Великолепно. Первый культурный обмен состоялся. Я научила гиганта слову «нет». Очень в моём стиле.
Главный что-то приказал.
Отряд задвигался. Мужчины проверили лошадей, затянули ремни, кто-то поднял мой рюкзак. Я тут же дёрнулась.
– Эй. Моё.
Я не знала, поняли ли меня, но выражение лица у меня, видимо, получилось достаточно международным. Мужчина, державший рюкзак двумя пальцами за лямку, осторожно протянул его мне. Я прижала рюкзак к груди. Паспорт, телефон, деньги и жвачка были на месте. Телефон оказался сухим в гермочехле. Экран зажёгся, но вместо сети показал пустые деления. Я выключила его, чтобы не тратить батарею. Вода цивилизацию не победила. Просто оставила её без вышек.
Главный показал на дорогу – едва заметную тропу между деревьями – и на себя. Потом на меня.
Идти.
Ну конечно.
Куда? Зачем? В гости к огромным людям, которые носят мечи и не знают английского? Замечательный план. Прямо туристическая программа «Грузия, которую вы не ожидали».
Один из солдат присел рядом и похлопал себя по плечу. Он явно предлагал меня понести.
На плече.
Как ребёнка.
– Нет. – Я мотнула головой. – Сама пойду.
Рыжий тут же радостно повторил:
– Ньет!
Солдаты снова засмеялись.
Я выбралась из плаща настолько, чтобы встать. Получилось не с первой попытки: ткань путалась в ногах, мокрые кроссовки скользили, голова слегка кружилась. Главный чуть подался вперёд, будто хотел подхватить. Я выставила ладонь.
– Сама, – повторила я и ткнула пальцем себе в грудь.
Он остановился.
Он не обиделся и даже не нахмурился сильнее, хотя, честно говоря, сильнее было уже трудно. Отступил на полшага и дал мне место.
Это я оценила.
Внутри всё ещё трясло. Но руки я держала ровно. Профессиональная привычка. На скорой можно бояться, можно ругаться про себя, можно потом реветь в туалете больницы, но в моменте руки должны быть ровными. Руки – это то, что у тебя есть, когда всё остальное пошло к чёрту.
Мы пошли.
Точнее, они пошли, а я старалась не отстать.
Один шаг главного равнялся примерно трём моим. Он шёл впереди, не оборачиваясь. Казалось, ему вообще всё равно, жива ли я там за спиной или уже погибла в зарослях травы. Но стоило тропе стать круче, он внезапно замедлялся. Незаметно для остальных. Только я замечала, потому что изо всех сил изображала гордость на мокрых ногах.
Рыжий шёл рядом.
Он показывал на себя.
– Бо-рас, – сказал он и ткнул себя пальцем в грудь.
– Борас?
Он кивнул так энергично, что веснушки на лице будто подпрыгнули.
Потом ткнул пальцем в главного.
– Кей-рон.
Главный даже не обернулся.
– Кейрон. Поняла.
Имя легло на язык странно. Твёрдо. Слишком серьёзно для человека, который тащил на себе столько молчания.
Борас показал на меня.
– Ангелина. – Я указала на себя и тут же поморщилась. – Лина. Лучше Лина.
– Ли-на, – старательно повторил он.
– Да. Лина.
– Да, – повторил Борас и засмеялся. Видимо, второе русское слово ему тоже понравилось.
Так мы и шли: я, мокрая попаданка с выключенным телефоном; Борас, счастливый обладатель слов «нет» и «да»; и Кейрон, огромный командир, который делал вид, что мы его не раздражаем.
Хотя я почти уверена – раздражали.
Лес вокруг становился светлее. Где-то впереди шумела вода. Водопад. Тот самый. Я обернулась.
Между деревьями мелькнула белая стена Ауриса. Вода падала с высоты, рассыпалась брызгами, сияла в утреннем свете совершенно обычной водой. Никакого портала, никакой магии, никакого «извините, произошла ошибка, верните девушку обратно».
Я остановилась на секунду.
В груди неприятно кольнуло.
Дом остался там.
Мама осталась там.
Лена осталась там.
Дима, в принципе, тоже, но его можно было оставить без сожаления.
Кейрон обернулся. Посмотрел не на водопад – на меня.
Я быстро отвернулась и пошла дальше.
– Живая. Почти целая. – Я выдохнула. – Уже неплохо.
Борас что-то спросил. Я не поняла. Он показал на водопад, потом на меня, потом изобразил руками падение. Очень драматично. Даже слишком.
– Да, упала. – Я ткнула пальцем в сторону водопада. – Очень познавательно, спасибо.
– Да, – радостно подтвердил Борас.
Я не выдержала и фыркнула.
Впервые за всё утро мне стало не страшно секунд на пять.
Потом впереди между деревьями открылся вид на каменный склон, дорогу, уходящую вниз, и дальние стены форта. Огромные, серые, врезанные в скалу. Ворота там были такой высоты, что через них, наверное, мог бы пройти дом. Маленький дом. Скромный.
Я остановилась.
– Лена, если ты каким-то чудом это видишь, – пробормотала я, – можешь один раз сказать «я же говорила».
А потом добавила уже без юмора:
– А потом придумай, как вытащить меня обратно.
ГЛАВА 2. ФОРТ НА КРАЮ МИРА
До форта мы шли два часа.
Я знаю, потому что первые двадцать минут пыталась считать шаги, потом сбилась, потом стала считать, сколько раз Борас произнёс слово «нет», потом мысленно уволила себя с должности человека, который пытается сохранить спокойствие.
Спокойствие уволилось само.
Дорога петляла между деревьями, камнями и зарослями травы, которая доходила мне почти до пояса. Для местных это, видимо, был обычный приятный лес. Для меня – декорация к фильму, где главную героиню случайно уменьшили и забыли вернуть обратно.
Цветы здесь росли размером с суповую тарелку. Насекомые были слишком крупными для моей нервной системы. Одна птица сорвалась с ветки и пролетела над нами, распахнув крылья метра на полтора. Я пригнулась. Солдаты даже не дернулись.
– Скажи, у вас воробьи тоже размером с курицу?
Он с готовностью улыбнулся.
– Да.
– Борас, ты сейчас на всё отвечаешь «да».
– Ньет, – сказал он.
– Вот. Уже лучше.
Он был очень доволен собой.
Кейрон то шёл впереди, то садился в седло и ехал рядом с отрядом, иногда останавливаясь, чтобы обменяться короткими фразами с солдатами. Он говорил мало. Остальные слушали. Не потому, что боялись – хотя, возможно, и поэтому тоже. В нём было что-то такое, от чего люди вокруг сами становились собраннее. Даже его лошадь рядом с ним будто держалась тише.
Я пыталась не смотреть.
Получалось плохо.
Он казался слишком большим, молчаливым и совершенно чужим. Доспехи были поцарапаны в нескольких местах, на левом предплечье темнело старое пятно, похожее на след от ожога. Волосы на затылке стягивал кожаный шнурок. Несколько прядей выбились и падали на шею.
И да, я заметила шею.
В свою защиту скажу: на уровне моих глаз у него было примерно всё, кроме лица.
Борас снова что-то сказал. Я посмотрела на него.
Он показал на себя.
– Борас.
– Помню.
Он показал на Кейрона.
– Кейрон.
– И это помню.
Потом ткнул пальцем в мою сторону.
– Лина.
– Да, это я. Молодец.
Он широко улыбнулся и сказал длинную фразу, из которой я не поняла ничего, кроме собственного имени. По интонации это могло быть как «приятно познакомиться», так и «мы принесём тебя в жертву на закате». Надеюсь, первое.
Мокрая одежда постепенно высыхала, но холод всё равно сидел где-то под рёбрами. Я шла в огромном плаще, который приходилось придерживать обеими руками. Пару раз я наступила на край и едва не рухнула лицом в землю. После третьего раза Кейрон остановился, оглянулся и что-то коротко сказал.
Борас виновато развёл руками.
Я поняла без перевода: командир велел наконец решить проблему с плащом.
Один из солдат, молодой, с круглыми щеками и очень серьёзным лицом, подошёл ко мне, присел на корточки и осторожно подвязал края плаща кожаным ремнём. Получилось не модно, зато ходить стало можно. Пока он возился, его меч лежал рядом на земле, и я зачем-то отметила, что рукоять у меча потёртая. Как у инструмента, которым часто пользуются.
В моём мире так выглядят хорошие ножницы у фельдшера.
Заточенные. Не для красоты – для дела.
– Спасибо, – сказала я.
Солдат не понял, но улыбнулся. Очень смущённо. И вдруг покраснел.
Он был выше меня почти на метр, а покраснел как мальчишка.
Странно.
Чуть позже я поняла почему.
Для них я выглядела не просто маленькой. Я выглядела невозможной. Девочка? Женщина? Малый народ? Болезнь роста? Храмовый знак? Кто знает. Они косились на меня, потом отводили глаза, потом снова косились. Не зло. Больше с растерянным любопытством, как люди смотрят на кота, который внезапно заговорил человеческим голосом и попросил кофе.
Форт открылся внезапно.
Он тоже был огромным.
Когда ворота открылись, я невольно остановилась.
Они заскрипели так низко, что вибрация прошла по груди.
– Ничего себе.
Борас с гордостью посмотрел на стены.
– Ауриэль, – произнёс он.
– Ауриэль. Форт, да?
Он кивнул.
Во дворе было человек пятьдесят. Может, больше. Кузница, казармы, конюшня, колодец, тренировочная площадка. Всё слишком большое. Молот в руках кузнеца – как кувалда для разрушения домов. Ведра у колодца – как мои чемоданы. Лошади в конюшне – не лошади, а уверенные в себе шкафы с гривами.
И все, абсолютно все, повернулись ко мне.
Вот что я вам скажу: когда на тебя одновременно смотрят пятьдесят мужчин ростом от двух с половиной метров, сохранить достоинство очень трудно.
Но я постаралась.
Выпрямила спину. Подтянула плащ. Подняла подбородок.
Я видела пациентов в куда более странных состояниях. Один мужчина однажды вызвал скорую, потому что застрял головой в детском стульчике. Другой пытался доказать жене, что умеет глотать лампочки. Третий уверял, что у него аллергия на понедельник. Если я пережила это, переживу и двор великанов.
Кто-то присел на корточки, чтобы рассмотреть меня лучше.
Я посмотрела на него в ответ. Профессионально. Холодно.
Он смутился и встал.
Хорошо.
Работает.
Кейрон сказал несколько фраз. Голоса во дворе стихли. Мужчины разошлись, но продолжали смотреть исподтишка. Борас нёс мой рюкзак, хотя я пыталась забрать. Он покачал головой, сказал «ньет» и выглядел таким довольным, будто выиграл спор на международном уровне.
Кейрон повёл меня в здание у внутренней стены.
Командирская комната оказалась огромной, как зал для совещаний. Стол доходил мне почти до груди. На стуле при желании можно было спать. На стене висели карты. На одной я увидела линию гор, реку, какие-то отметки углём. На подоконнике стояла кружка с отколотым краем. Она неожиданно меня успокоила. Значит, даже в мире огромных людей кружки тоже бьются.
Кейрон сел за стол.
Я осталась стоять.
Он посмотрел на стул. Потом на меня. Потом на стул снова.
Да, я тоже видела проблему.
Если я сяду, ноги будут болтаться в воздухе, а подбородок окажется примерно на уровне столешницы. Допрос получится не очень внушительный.
Борас, спаситель моей гордости, притащил какой-то ящик и поставил рядом со стулом. Я забралась сначала на ящик, потом на стул. Очень достойно. Почти. На середине пути плащ опять зацепился, и я чуть не упала.
Кейрон протянул руку.
Не коснулся.
Его ладонь зависла рядом – на случай, если я сорвусь.
Я села сама.
– Спасибо, – буркнула я, устраиваясь на гигантском стуле.
Он достал лист плотной сероватой бумаги. Угольный карандаш. Нарисовал горы.
Я насторожилась.
Рисовал он неожиданно точно. Быстро, экономно, без лишней красоты. Несколько линий – и на бумаге появились хребет, ущелье, водопад. Рука у него была огромная, с жёсткими пальцами, но линии выходили тонкие. Почти бережные.
Я впервые подумала: ему нравится это.
Не командовать. Не хмуриться. Рисовать.
Он ткнул пальцем в водопад на карте. Потом в меня.
Я кивнула.
– Да. Оттуда.
Он нарисовал стрелку от водопада к форту. Вопросительно посмотрел.
– Вы меня там нашли. – Я показала на себя, на водопад, потом изобразила падение. – Я упала. Вы нашли. Понятно? – Получилось, наверное, похоже на танец больной чайки, но Кейрон следил внимательно.
Потом он нарисовал человека. Маленького. Очень маленького.
Я оскорбилась.
– Серьёзно? Это я? Я не настолько маленькая.
Он посмотрел на рисунок. На меня. Медленно поднял бровь.
Ладно.
Настолько.
Я забрала у него уголь. Нарисовала круг. Подписать «Земля» было бессмысленно, но я всё равно написала по-русски: Земля. Потом нарисовала ещё круг рядом. Ткнула в первый, потом в себя. Во второй – в него. Потом нарисовала между кругами водопад.
Потом я вспомнила про телефон. Включила его на минуту и показала фотографии: ночной Екатеринбург, самолётное крыло над облаками, автобусную остановку, Лену с бумажным стаканом кофе. Борас потянулся к экрану, будто картинка могла оказаться тёплой, и тут же убрал палец.
Кейрон телефона не тронул. Посмотрел на город в стекле, потом на два круга на бумаге. Я снова выключила телефон. Если здесь нет сети, батарея – единственный запас моего мира, который я ещё могла сохранить.
Кейрон долго смотрел на рисунок.
Борас вытянул шею из-за плеча Кейрона и присвистнул.
Главный поднял на меня глаза.
Впервые в них было не только подозрение.
Ещё что-то.
Не страх. Нет. Он не производил впечатление человека, который боится странных женщин в чужих плащах.
Но настороженность стала глубже.
Он произнёс медленно:
– Аурис.
И показал на водопад.
– Аурис, – повторила я.
Потом показала на себя.
– Ангелина. – Я ткнула в себя. – Лина.
Он смотрел секунду.
– Лина, – сказал он.
У него получилось иначе, чем у Бораса. Ни мягкости, ни радости. Просто моё имя в его голосе стало почему-то тяжелее.
Мне не понравилось, что я это заметила.
Допрос продолжался долго. Мы рисовали, показывали руками, спорили жестами. Я поняла несколько вещей: водопад называется Аурис, форт – Ауриэль, Кейрон тут главный, Борас – его помощник или близко к тому, а верить мне никто пока не собирается. Они не грубили. Не угрожали. Но дверь оставалась открытой, а за ней стоял солдат.
На всякий случай.
Мало ли что сделает мокрая женщина ростом метр шестьдесят.
К вечеру меня отвели в комнату.
Комната была маленькой по местным меркам. То есть примерно как нормальная спальня в моём мире, если не считать потолка, который уходил слишком высоко, и кровати, где могла бы разместиться вся наша бригада скорой.
Борас принёс миску с едой. Миска была такой, что туда можно было посадить кота и сказать, что это ванна. Внутри лежала густая похлёбка, кусок хлеба и что-то похожее на яблоко, только фиолетовое.
– Спасибо, – сказала я.
Он приложил ладонь к груди. Сказал слово, которое я не поняла.
– Борас, – позвал Кейрон из коридора.
Рыжий закатил глаза, словно его лишили лучшего развлечения дня, и ушёл.
Кейрон остался на пороге.
Он не входил.
Просто стоял. Большой, тёмный на фоне коридорного света. Смотрел, как я стою посреди комнаты, завернутая в чужой плащ, рядом с миской похлёбки и кроватью, на которую надо забираться как на горку.
Я вдруг почувствовала усталость так резко, что даже злиться стало лень.
– Домой хочу, – сказала я по-русски, уже не пытаясь сделать фразу понятной.
Он не понял слов.
Но лицо почему-то изменилось.
Совсем чуть-чуть.
Кейрон медленно кивнул. Потом произнёс одно короткое слово на своём языке. Я не знала, что оно значит. Но по интонации оно было похоже на обещание человека, который не уверен, что сможет его выполнить.
Он ушёл.
Я поела. Похлёбка оказалась вкусной. Фиолетовое яблоко – не очень. Оно пахло мятой, а на вкус напоминало картошку с амбициями.
Потом я сняла мокрую одежду, натянула на себя сухую длинную рубаху, которую мне принесли. Рубаха доходила почти до пола. Я залезла на кровать, утонула в подушке и впервые за день осталась одна.
Вот тогда стало страшно по-настоящему.
Без великанов, без шуток, без необходимости держать лицо.
Мама не знает, где я.
Лена не знает.
Никто не знает.
Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую травами, и сжала кулаки.
Не плакать.
Не сейчас.
На ладонях вдруг стало тепло.
Я открыла глаза.
Мои руки светились.
Слабо, розовато, будто под кожей зажгли маленькую лампу. Свет стекал к пальцам, дрожал, исчезал и снова проступал.
– Нет, – сказала я.
Свет мигнул.
– Даже не начинай. Я сказала нет.
Он погас.
Я лежала в огромной кровати, в чужом мире, с руками, которые только что светились, и думала о маме, которая сейчас, возможно, звонит мне снова и снова.
Телефон лежал на тумбе.
Выключенный. Здесь бесполезный.
Очень символично, но мне было не до символов.
ГЛАВА 3. СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС ВЫЖИВАНИЯ
Утром я проснулась на краю кровати.
Нет, неправильно.
Я проснулась на обрыве.
Кровать была такой высокой, что пол находился где-то внизу, как отдельная жизненная цель. Я села, свесила ноги и поняла, что до пола не достаю сантиметров сорок. Очень унизительное начало дня для взрослой женщины, которая умеет ставить катетер в движущейся машине.
Пять секунд я смотрела вниз.
Потом вспомнила всё.
Водопад. Лес. Кейрон. Борас. Форт. Две луны. Руки, которые светились ночью.
– Прекрасно. Значит, всё-таки не приснилось.
Сползание с кровати заняло больше достоинства, чем я была готова потратить. Сначала я попыталась лечь на живот и спустить ноги. Потом поняла, что выгляжу как кот, который передумал прыгать со шкафа. В итоге просто соскользнула вниз, шлёпнулась босыми ногами на холодный каменный пол и постояла, наслаждаясь победой.
Маленькой.
Но моей.
На стуле лежала моя одежда. Высушенная. Аккуратно сложенная. Футболка, шорты, бельё, носки. Рядом – местная рубаха и пояс. Я посмотрела на свои шорты. Потом на дверь. Потом опять на шорты.
В мире, где мужчины выше меня почти в два раза, туристические шорты внезапно показались слишком смелым заявлением.
Я надела местную рубаху поверх своей футболки и перетянула поясом. Получилось странно, но прилично. Волосы собрала в хвост пальцами – расчёски не было. В тазу на столике обнаружилась вода. Таз был как небольшой бассейн. Я умылась и постаралась не думать о том, что полотенце размером с простыню.
За дверью стоял Борас.
Он улыбнулся так, будто караулил меня с рассвета и был счастлив, что я всё-таки выжила.
– Лина! – сказал он.
– Борас, – отозвалась я. – Доброе утро и тебе.
Он показал на коридор.
– Еда?
Слово было не русским, но смысл я уловила по жесту: ладонь ко рту, вопросительный взгляд.
– Вот это слово я понимаю. Веди.
Мы пошли в столовую.
Коридоры форта были широкими, каменными и прохладными. Везде пахло дымом, железом и хлебом. По пути нам попадались солдаты. Они здоровались с Борасом, косились на меня, быстро отводили глаза. Один совсем молодой парень так засмотрелся, что врезался плечом в дверной косяк.
Борас заржал.
Парень покраснел.
Я сделала вид, что ничего не заметила. Великодушие – полезное качество для человека в чужом мире.
В столовой шумели мужчины.
Много мужчин.
Огромных.
За длинными столами они ели из мисок, которые в моём мире использовали бы для салата на семейный праздник. Хлеб лежал ломтями размером с ладонь. Кувшины с водой были тяжелее, чем мой рюкзак.
Когда мы вошли, разговоры стихли.
– Опять. – Я оглядела притихшую столовую. – Может, повесить табличку: «Да, настоящая. Нет, руками не трогать».
Борас, конечно, понял только «нет» и радостно повторил:
– Ньет.
Я села на лавку.
Вернее, попыталась.
Лавка была высотой почти до середины бедра. Я взобралась, села – и ноги повисли в воздухе. Очень солидно. Особенно если учитывать, что за соседним столом кто-то подавился смешком.
Борас посмотрел на мои ноги.
Потом молча снял с плеча свою котомку, положил её мне под ступни и подвинул ближе миску поменьше. Не сказал ничего и не сделал из этого представление. Решил проблему и вернулся к своей миске.
И почему-то именно это едва не добило меня.
Не водопад. Не великаны. Не светящиеся руки.
Котомка под ногами.
Я сглотнула и уставилась в миску.
Там была каша. С кусками мяса. Или чего-то мясного. Пахло хорошо.
– Спасибо, – сказала я тише, чем собиралась.
Борас постучал себя кулаком по груди и назвал слово.
Я повторила.
Он закивал.
Наверное, это и было «спасибо».
Я съела немного. Порция всё равно была такой, что я могла бы питаться ею два дня. Кто-то поставил рядом кружку с чем-то горячим. Травяной напиток. Горький, но согревающий.
Кейрон появился, когда я пыталась понять, как культурно не доесть половину миски и никого не обидеть.
Он вошёл без шума, но столовая стала тише. Она не замолчала, но воздух будто собрался плотнее. Мужчины сидели ровнее, разговоры стали ниже. Кейрон взял еду, сел отдельно у края стола и ни разу не посмотрел в мою сторону.
Совсем ни разу.
И это раздражало.
Что само по себе было глупо. Я должна радоваться, что огромный подозрительный командир не сверлит меня глазами. Но нет, мне почему-то хотелось понять, заметил ли он, что я не рухнула с лавки и держусь вполне достойно.
Я взрослая женщина.
Очень взрослая.
Почти не хочу одобрения от великана.
После завтрака Борас устроил мне урок языка прямо во дворе.
Он был потрясающе серьёзен.
Поставил передо мной кружку.
– Вар, – сказал Борас и ткнул пальцем в кружку.
– Вар, – повторила я.
Показал на воду в кружке.
– Эл.
– Эл.
Показал на хлеб.
– Дар.
– Дар.
– Ньет. – Борас поморщился и покачал головой.
– Что «нет»? Я же ровно так и сказала.
Он ткнул в хлеб.
– Дар-р, – повторил он, нажимая на последний звук.
– Дарр. Так?
Он одобрительно кивнул.
Так я выучила первые слова на языке Лорны: вода, хлеб, да, нет, больно, осторожно, иди, стой и «я не понимаю». Последнее мне понравилось больше всего. Универсальная фраза. Можно сказать почти в любой ситуации и быть абсолютно честной.
К нам постепенно подтянулись солдаты.
Один принёс яблоко – нормальное, не фиолетовую картошку с амбициями. Второй показал на меч и сказал слово. Третий зачем-то попытался научить меня ругательству, но Борас ударил его локтем в бок и сказал что-то резкое. Солдат заулыбался, виновато поднял руки.
– Что, при маленькой нельзя ругаться?
Они, конечно, не поняли.
И хорошо.
Слово «посланница» я тогда ещё не знала. Но уже чувствовала: они ищут для меня название. Маленькая. Чужая. Из водопада. С руками, которые вчера светились, если мне, конечно, не показалось.
Кейрон проходил мимо несколько раз.
Ни разу не подошёл.
Но на третий раз я заметила, что он замедлился, когда Борас учил меня слову «больно». Я повторила неправильно, получилось что-то вроде «я проклинаю твою козу», потому что все вокруг дружно захохотали.
Кейрон остановился.
Посмотрел на Бораса.
Борас тут же стал невинен, как святой на иконе.
– Ну? Что я сказала?
Солдаты смеялись ещё минуту.
Кейрон ушёл.
Но мне показалось, что теперь он точно улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Может, у меня травма головы.
Ближе к полудню во дворе начался хаос.
Сначала я услышала ржание. Громкое. Злое. Потом крик. Потом из конюшни вылетел конь.
Нет.
Снова неправильно.
Из конюшни вылетел дом с копытами.
Огромный чёрный жеребец метался по двору, вскидывал голову, рвал повод, который болтался у него на шее, и бил копытами так, что камни звенели. Солдаты бросились в стороны. Кто-то попытался зайти сбоку, но жеребец мотнул головой, и мужчина отскочил, едва не потеряв равновесие.
– Огненный! – крикнул кто-то.
Лошадь была не огненная, а чёрная, но спорить с местными кличками у меня не было времени.
Я видела панику.
В любой скорой, в любом приёмном покое, на любой аварии паника выглядит одинаково. У неё разные лица, разные языки, разные размеры тела, но суть одна: существо не понимает, где боль, где опасность, кому верить и куда бежать.
Жеребец не был злым.
Он боялся.
И это я поняла раньше, чем успела испугаться.
– Лина! – Борас схватил меня за локоть, когда я шагнула вперёд.
– Борас, отпусти.
Он не понял слов, но понял тон. Не отпустил.
Я посмотрела ему в глаза.
– Больно. – Я показала на жеребца, потом снова на Бораса. – Ему. Больно.
Борас растерялся.
Я вывернулась и пошла в центр двора.
Кто-то крикнул. Кейрон, кажется. Его голос я уже узнавала даже среди чужих. Низкий, резкий, как удар по дереву.
Я не остановилась.
– Тихо. Тихо, хороший. – Я остановилась в нескольких шагах. – Ты огромный, я нервная. Давай сегодня без убийств, ладно?
Жеребец вскинул голову.
Его морда казалась почти такой же большой, как мой торс. Чёрные глаза блестели, ноздри раздувались, изо рта летела пена. Он сделал шаг ко мне. Солдаты замерли.
– На меня смотри. Вот так. Не на них. На меня. – Я сглотнула. – Я маленькая, но не страшная. По крайней мере, сейчас.
Он фыркнул.
Горячий воздух ударил мне в лицо.
Я подняла ладонь.
Медленно.
Не к морде сразу. Чуть в сторону. Чтобы он сам решил.
Внутри стало тепло.
Я почувствовала это раньше, чем увидела свет. Сначала будто кто-то налил в ладонь горячей воды. Потом под кожей мелькнул розоватый отблеск.
Жеребец замер.
Его ноздри дрогнули. Он вытянул шею и коснулся моей ладони губами. Осторожно. Почти невесомо для такого огромного существа.
– Вот. Вот так. Ничего. Видишь?
Тепло из ладони потянулось к нему. Я не знала, что делаю. Просто думала: где болит? И вдруг увидела – не глазами, а как-то иначе – тонкий порез под ремнём, натёртую кожу, колючий страх, застрявший в груди животного.
Я провела пальцами по его морде.
Свет вспыхнул и тут же погас.
Жеребец опустил голову.
Во дворе стало тихо.
Очень.
Так тихо, что я услышала, как где-то капает вода из ведра.
Потом рядом оказался Кейрон.
Не знаю, как он подошёл так быстро. Ещё секунду назад его не было, а теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел на жеребца, потом на меня, потом на мою ладонь.
Я тоже посмотрела.
Ладонь больше не светилась.
– Сейчас всё объясню, – сказала я.
Нет. Не могла.
Кейрон медленно протянул руку и забрал повод у жеребца. Конь не сопротивлялся. Только прижался мордой к моему плечу так, что я чуть не потеряла равновесие.
Солдаты заговорили разом.
Борас выдохнул что-то длинное и, кажется, очень эмоциональное.
Кейрон молчал.
Но смотрел на меня уже не как на странную находку у водопада.
Хуже.
Как на загадку, которую придётся решать.
А я терпеть не могла быть задачей для чужих мужчин.
ИНТЕРЛЮДИЯ. КЕЙРОН
Я написал слово «существо» и остановился.
Чернила легли неровно. Перо цеплялось за бумагу. За стеной смеялся Борас. Его смех я узнаю сквозь камень, дождь и три закрытые двери. Слишком громкий. Слишком живой для форта, где обычно не смеются так свободно.
Я перечитал первую строку донесения.
«У водопада Аурис найдено неизвестное существо малого роста…»
Нет.
Я зачеркнул последнее слово.
Не существо.
Женщина.
Я понял это сразу, хотя разум сопротивлялся. Слишком маленькая, слишком тонкая, в странной одежде, с лицом, которое у нас приняли бы за лицо подростка, если бы не глаза. Взрослые. Усталые. Смешливые даже в страхе. И злые, когда её пытались поднять, как ребёнка.
Я написал заново.
«У водопада Аурис найдена женщина. Называет себя Лина. Языка Лорны не знает. Не говорит ни на одном из известных пограничных наречий. Одежда чужая. Предметы при ней неизвестного назначения».
Маленькую чёрную коробку она держала так, будто там сердце.
Телефон. Так назвала. Бессмысленное слово.
Я отложил перо.
На столе лежал набросок, сделанный днём. Я собирался уточнить изгиб тропы от Ауриса до форта. Вместо этого рука вывела маленькую фигуру перед Огненным: узкое плечо, поднятая ладонь, конь, который должен был сбить её грудью и растоптать, а вместо этого склонил голову.
Свет на её руках видел не только я.
Все видели.
Розовый. Слабый. Настоящий.
Целительский.
Я провёл большим пальцем по краю бумаги. Если слух уйдёт выше, Тайгар заберёт её сразу. Не спросит, откуда она, хочет ли остаться, понимает ли хоть слово. Войне нужны целители. Война всегда берёт то, что ей нужно.
Я знал это лучше многих.
На полке стояла кружка с отколотым краем. Её давно пора было выбросить. Рела бы выбросила. Сказала бы: «Кейрон, у тебя целый форт мужчин, а кружку заменить некому?»
Я не выбросил.
Почему-то сейчас смотрел именно на неё.
Я снова взял перо.
«Угрозы не проявила. Нуждается в наблюдении. Сообщение в ставку будет отправлено после уточнения обстоятельств».
Поставил точку.
Сообщить нужно было немедленно.
Я это знал. Сложил донесение. Печать не поставил. Успею.
ГЛАВА 4. ЗНАХАРКА ИЗ ДЕРЕВНИ КОРА
Палец у солдата стоит под таким углом, что я сначала решаю: нет, это мне кажется.
Потом он шевелит рукой, матерится на своём огромном языке, и средний палец правой руки предательски уходит ещё чуть вбок. Звук получается мерзкий. Даже без перевода понятно: сломано.
Я сижу на краю бочки, потому что другого места для меня во дворе не нашлось. Бочка пустая, пахнет кислым яблочным сидром и старой древесиной. С утра Борас притащил её к стене казармы, хлопнул ладонью по крышке и сказал с важным видом:
– Лина. Сюда. Сидеть.
Я сказала:
– Спасибо.
Он сияет от гордости.
За первую неделю бочка превратилась в наблюдательный пункт. Утренние тренировки идут почти каждый день: мужчины в кожаных нагрудниках таскают брёвна, рубят воздух тренировочными мечами, бегают через двор так, что земля под их сапогами отдаёт мне в колени. Я уже не шарахаюсь от каждого шага. Прогресс.
Сегодня один из молодых солдат, высокий даже по местным меркам, резче, чем нужно, подставил руку под удар деревянного меча. Второй не успел остановиться. Палец хрустнул. Солдат выругался, наставник гаркнул, Борас присвистнул.
А я уже слезаю с бочки.
Не думаю. Тело само делает то, что делало сотни раз: подойти, оценить, не дать человеку разнести травму ещё сильнее своим геройством.
– Лина! – Борас ловит меня за локоть, но не крепко. Он уже знает, что если схватить меня резче, чем нужно, я становлюсь злее, чем выгляжу.
– Больно, – говорю я на лорнском и показываю на руку солдата.
– Очень, – охотно подтверждает Борас. – Плохо.
– Вижу.
Эту фразу я говорю по-русски. Борас всё равно кивает.
Солдат нависает надо мной, сам того не замечая. Его зовут, кажется, Эйран. Или Айрен. У них половина имён звучит так, будто кто-то бросает камешки в ручей. Он пытается спрятать руку за спину.
Я поднимаю брови.
– Руку.
Слово я знаю. Борас учил. Заодно учил «нога», «голова», «кровь», «есть» и «не трогай». Последнее оказалось самым полезным.
Эйран смотрит на Бораса.
Борас разводит руками:
– Руку.
Солдат протягивает ладонь.
Она огромная. Даже после недели в форте я иногда забываю масштаб, а потом замечаю чужую кисть размером почти с мою голову. Кожа грубая, на костяшках старые трещины, ногти коротко обрезаны. На указательном пальце засохла чёрная краска. Я задерживаю на ней взгляд и только потом одёргиваю себя: передо мной всё-таки перелом.
Соберись, Соколова.
Я осторожно беру его палец двумя руками. По привычке говорю:
– Не дёргайся. Сейчас посмотрю.
Он не понимает, но, кажется, догадывается по тону.
Палец горячий, отёк появляется быстро. Закрытый перелом, скорее всего. Смещение есть. Плохо, но не смертельно. Если получится вправить, потом нужно зафиксировать и приложить холод. Здесь нет рентгена, нет нормального обезболивания, нет стерильных бинтов, и вообще я в мире, где лошади выше маршрутки.
Тепло приходит неожиданно.
Не слабое, как ночью в ладонях. Не странное покалывание, как с Огненным. Оно поднимается изнутри, будто кто-то налил мне под кожу подогретый мёд. Я задерживаю дыхание.
– Да ладно…
Свет просачивается между моими пальцами.
Розовый. Тонкий. Сначала кажется, что это отсвет утреннего солнца на коже, но солнце за моей спиной, и все вокруг замирают разом.
Эйран перестаёт ругаться.
Борас рядом говорит что-то короткое и совсем не весёлое.
А я вижу перелом.
Не глазами. Глазами я вижу палец, грязь под ногтем, шершавую кожу, собственные руки, которые выглядят рядом с его рукой почти кукольными. А внутри – другое. Белая тонкая линия разрыва. Отёк вокруг. Боль как тёмная вода, налитая под кожу.
Я думаю: срастись.
Подозрительно просто. Глупо. По-детски.
Но свет становится ярче.
Эйран вскрикивает. Я отпускаю его руку, испугавшись, что сделала хуже. Он отступает на шаг, смотрит на палец, шевелит им.
Палец ровный.
Отёк спадает прямо на глазах. Кожа остаётся красной, но сустав двигается свободно. Солдат открывает рот. Закрывает. Снова открывает.
Потом медленно опускается на одно колено.
– Эй, не надо. Встань.
Он не понимает. Или понимает, но не слушает.
Во дворе становится так тихо, что я слышу, как где-то за кузницей капает вода из ведра. Кап. Кап. Кап.
Кейрон появляется у дверей казармы.
Я не видела, как он подошёл. Вот это особенно неприятно: человека почти трёх метров ростом нельзя не заметить, а я умудряюсь. Он смотрит сначала на Эйрана, потом на его руку, потом на меня.
На моих ладонях ещё дрожит розовое свечение.
Я прячу руки за спину. Очень разумно, Ангелина. Если спрятать руки, магия, конечно, перестанет существовать.
Кейрон произносит одну фразу. Короткую. Тяжёлую.
Солдаты начинают расходиться. Не бегут, не суетятся – просто вспоминают, что у каждого есть дело. Эйран встаёт и всё ещё смотрит на меня с таким потрясением, будто я не палец ему вылечила, а вернула руку.
Всего лишь палец.
Я тоже иногда вру себе для удобства.
Борас подходит ближе.
– Лина. – Борас кивает на Кейрона. – С ним. Идти.
– Куда?
Он показывает в сторону ворот, потом делает руками жест, будто завязывает платок на голове, потом изображает старую женщину с палкой. Получается оскорбительно для всех старых женщин сразу.
– К женщине?
– Мирра. Хорошая. Злая. – Он думает и добавляет с уважением: – Очень.
Кейрон уже идёт к конюшне.
Я смотрю ему вслед и впервые за утро чувствую не страх, а злость. Удобно у них тут: один огромный мужчина решил, что мне надо к злой женщине, и всё, вопрос закрыт.
Я окликаю:
– Кейрон!
Он останавливается.
Двор снова делает вид, что не слушает.
Я подбираю слова. Лорнский пока похож на лестницу с разной высотой ступеней: на каждой можно споткнуться.
– Я хочу знать. – Я показываю на ворота. – Куда? Зачем?
Он поворачивается полностью.
Когда такой мужчина поворачивается к тебе полностью, мир на секунду становится меньше. Не из-за красоты. Хотя да, из-за неё тоже, и это раздражает. Тело понимает масштаб раньше головы.
Кейрон говорит медленно:
– Мирра знает про дар.
– Про мой?
Он смотрит на мои руки.
– Твой.
Слово «твой» я знаю. И отчего-то оно ложится между нами слишком лично.
В конюшне мне показывают лошадь, и я понимаю, что до этого была оптимисткой.
Это не Огненный. Эту кобылу зовут, кажется, Лайра. Она спокойнее, светлее, ниже. По местным меркам, вероятно, почти табуретка. По моим – стихийное бедствие с ресницами.
Я стою рядом с её боком и смотрю на седло где-то в районе второго этажа.
– Нет.
Борас, который пришёл проводить нас и, видимо, посмотреть на бесплатное представление, тут же оживляется:
– Нет! – радостно подхватывает Борас.
– Даже не радуйся, – говорю я по-русски.
Кейрон что-то приказывает конюху. Тот кивает, приносит маленькую скамью. Скамья всё равно высоковата для меня, но я хотя бы могу забраться на неё без верёвки и завещания.
План рушится через полминуты.
Я ставлю ногу в стремя. Стремя рассчитано на сапог Кейрона. Моя ступня болтается в нём, как ложка в ведре. Кобыле надоедает ждать, она переступает. Я хватаюсь за седло, скамья шатается, Борас издаёт звук подавленного восторга.
Кейрон молча оказывается рядом.
– Я попробую сама.
Он явно не понимает фразу, но прекрасно понимает тон. Смотрит. Ждёт.
Я пробую ещё раз. Нога в стремени, рука на седле, рывок вверх. Ничего. Тело зависает где-то между землёй и унижением.
Борас кашляет.
– Только засмейся.
Кейрон произносит:
– Лина.
Я закрываю глаза.
– Ладно. Помоги.
Он поднимает меня так легко, что это почти обидно. Не рывком, не как мешок, не как ребёнка. Руки ложатся на талию, поднимают, ставят в седло. На мгновение его пальцы задерживаются поверх моего плаща. Или мне кажется.
Нет, не кажется.
Я сажусь, пытаюсь устроиться, но седло огромное, ноги не достают куда надо, и вся конструкция выглядит как издевательство.
Кейрон смотрит на мою посадку секунд пять.
Потом садится сам.
За мной.
Я понимаю это слишком поздно.
Лошадь прогибается под его весом, седло чуть меняет угол, и я оказываюсь между его руками: поводья идут по обе стороны от меня. Моя спина едва не касается его груди. Я сижу прямо, как аршин, и стараюсь дышать неглубоко.
– Транспорт, – бормочу я. – Просто транспорт.
– Что? – спрашивает Борас.
– Транспорт.
Он повторяет:
– Тран-спорт.
– Не учи это слово.
– Учить.
Я всё-таки смеюсь. Нервно, но смеюсь.
Кейрон за моей спиной ничего не говорит. Только Лайра трогается с места, и моя рука сама вцепляется в переднюю луку седла. Движение у неё мягкое, широкое. Первые десять минут я занята тем, что не падаю и не думаю о том, как близко находится Кейрон.
Потом тело привыкает.
Дорога к деревне идёт вниз, через лес. Здесь всё слишком крупное, но не грубо увеличенное, как в плохом кино, а настоящее в своей странной мере. Листья на низких кустах широкие, с фиолетовой прожилкой. Над тропой висит паутина с каплями росы, каждая капля размером с горошину. Птица с синей грудкой садится на ветку, смотрит на нас чёрным глазом и улетает с сухим треском крыльев.
От Кейрона пахнет кожей, металлом и чем-то дымным. Не неприятно. Заметно до неловкости.
Я пытаюсь отвлечься.
– Мирра… знает дар?
Пауза. Он, кажется, подбирает простые слова.
– Лечит давно. И знает старые истории.
– Какие?
– Аурис. Малые люди. Дар.
Малые люди.
Конечно. Очень лестно.
– Я не малая.
Он опускает взгляд. Я чувствую это кожей на затылке.
– Для Лорны – малая.
– Для себя я нормальная.
Ответа нет. Потом произносит:
– Да.
Соглашается. Без улыбки, без снисхождения. И это почему-то лишает меня готовой злости.
Деревня Кора появляется после поворота. Сначала дымки над крышами, потом заборы, потом дома, которые я мысленно называю избами для очень уверенных в себе людей. Дверные проёмы высотой с ворота гаража. Окна на уровне, куда я могу смотреть только запрокинув голову. Над одним крыльцом сушатся пучки травы, каждый пучок размером с веник для бани. У колодца женщина в сером платье тянет ведро, и это ведро вполне могло бы быть моей ванной.
Дети замечают меня первыми.
Они выбегают из-за сарая: трое, потом ещё двое. Местные дети. То есть примерно моего роста или чуть выше, с круглыми лицами, большими ладонями, неуклюжими ногами. Один мальчик держит деревянного солдатика, у которого вместо меча воткнута ложка. Девочка с короткими косами показывает на меня пальцем.
– Малая! – кричит она.
– Кто бы говорил, – отвечаю я по-русски.
Дети визжат от восторга, потому что чужая речь, видимо, делает меня ещё интереснее.
Кейрон спешивается первым. Потом снимает меня с лошади. Я почти не успеваю возмутиться. Его ладони снова на моей талии, земля снова оказывается под ногами, и дети тут же подходят ближе.
Одна девочка трогает край моего плаща. Осторожно. Другая тянется к волосам.
Я показываю палец:
– Не трогать.
Дети хором повторяют:
– Не трогать!
Борас был бы горд.
Дверь крайнего дома открывается.
На пороге стоит женщина.
Она ниже Кейрона, но всё равно выше двух метров. Широкая, костистая, седые волосы собраны в толстую косу, лицо такое, что спорить с ней хочется только людям, которые плохо ценят жизнь. На фартуке бурые пятна, к поясу привязаны ножницы, мешочек с травами и маленькая костяная ложка. На левом запястье – красная нитка с узлами.
Она смотрит на Кейрона. Потом на меня.
И падает на колено.
Не неловко, не поспешно. Как перед алтарём.
Дети замолкают.
Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в Кейрона.
Он тоже застыл. Я вижу только часть его руки сбоку, но по этой руке понятно: он не ожидал.
Женщина говорит длинную фразу. Голос низкий, с хрипотцой. Я понимаю одно слово:
– Посланница.
– Нет, – говорю я автоматически.
Женщина поднимает голову.
Глаза у неё зелёные, светлые, очень внимательные.
– Не посланница. Ангелина. Лина.
Она переводит взгляд с меня на Кейрона.
– Мирра, – говорит Кейрон мне.
– Догадалась.
Мирра встаёт. Подходит. Останавливается передо мной и протягивает ладонь. На её ладони лежит засохший цветок: серый стебелёк, сморщенные лепестки, немного земли у корня.
– Смотри, – говорит она на странном языке.
Я моргаю.
Это не лорнский. Слова другие, шершавые, но часть смысла будто проступает через них, как буквы через мокрую бумагу.
– Вы меня понимаете? – спрашиваю я по-русски.
Мирра щурится.
– Старый язык, – говорит она с трудом. – Знаю мало. Малый. Дар. Смотри.
– Это не русский.
– Почти твой.
Она протягивает цветок ближе.
– Смотри.
Мы заходим в её дом.
Внутри пахнет травами, дымом, козьим молоком и чем-то горьким, аптечным. Я сразу думаю: полынь. Потом вспоминаю, что полынь здесь может быть размером с берёзу и иметь зубы. Лучше не уточнять.
У стены стоят полки с глиняными банками. На столе – ступка, нож, пучки корней, несколько чашек, одна из них с отбитым краем. Отбитый край затёрт пальцами, значит, Мирра пользуется ею часто и не выбрасывает. На подоконнике лежит дохлый жук с зелёным панцирем. Только лежит. Не знаю зачем. Может, лекарство. Может, забыла.
Кейрон остаётся у двери, потому что в доме для него мало места. Его плечи почти касаются косяков. Это было бы смешно, если бы я не чувствовала, как он наблюдает.
Мирра садится за стол, показывает мне на лавку. Лавка высокая. Я забираюсь на неё с достоинством человека, который уже неделю карабкается на мебель как белка.
Мирра кладёт цветок между нами.
– Боль, – говорит она.
– Он высох.
– Не умер.
– По-моему, очень даже.
Она смотрит на меня так, как на практике смотрела моя наставница на студента, который назвал желудочек предсердием.
– Боль, – повторяет Мирра. – Смотри глубже.
Я вздыхаю.
– Хорошо. Попробую.
Кладу пальцы на сухой стебель.
Ничего.
Только сухость. Лёгкая ломкость. Пыль на подушечках пальцев.
Мирра берёт мою руку и переставляет чуть ниже, к корню.
– Не жалей. Смотри, что с ним.
Я собираюсь сказать, что у меня нет ни малейшего желания жалеть гербарий. Но молчу.
Смотрю.
На работе я всегда смотрела сначала на дыхание. Потом на цвет кожи. Потом на глаза. Пульс. Положение тела. Мелочи. Они важнее красивых слов. У пациента с панической атакой одни плечи. У умирающего – другие. У того, кто врёт про боль, – третьи. Хотя врут почти все, просто по-разному.
Я смотрю на цветок как на пациента.
Что с тобой не так?
Ответ приходит не голосом.
Сухо.
Сухо до горечи. Внутри стебля пустые тонкие ходы, корень сжат, земля вокруг него не держит влагу. Это похоже на видение и на знание одновременно. Я не могу объяснить, откуда оно берётся. Оно просто есть.
Ладони теплеют.
– Вода, – шепчу я.
Розовый свет появляется медленно. Мирра не улыбается, только чуть наклоняет голову. Кейрон у двери перестаёт двигаться.
Я думаю о воде. Не о водопаде. О маленькой стеклянной чашке на прикроватной тумбочке в Екатеринбурге. О том, как мама всегда ставила рядом с кроватью воду, когда я болела. О мокрой марле на губах пациента. О капельнице, где каждая капля идёт в вену и делает человека чуть ближе к утру.
Цветок расправляет лепестки.
Не мгновенно. Сначала стебель темнеет, становится зелёным у основания. Потом лепестки набирают цвет: бледно-жёлтый, с красной точкой у края. Один лепесток остаётся кривым и надорванным. Я почему-то радуюсь этому больше всего. Значит, это не фокус. Живое не обязано становиться идеальным.
Мирра впервые улыбается.
Улыбка у неё неожиданно маленькая.
– Вот. Дар.
– Я его не просила.
Мирра долго изучает меня. Потом переводит взгляд на Кейрона и произносит что-то быстрое на лорнском.
Он отвечает коротко.
Они спорят. Я понимаю это без слов. Мирра рубит воздух ладонью, Кейрон стоит у двери с видом каменной стены, которой пытаются объяснить правила приличия. Через минуту Мирра фыркает, поворачивается ко мне и тычет пальцем в грудь.
– Ты пришла вовремя.
– Для чего?
Она смотрит не на меня, а куда-то за моё плечо. В сторону гор. Или войны. Наверное, это у них одно и то же.
– Скоро много крови. Раненых. Целителей мало. Ты можешь помочь.
Мне становится холодно.
– Я не буду оружием.
Не знаю, понимает ли она. По лицу – понимает.
– Я и не сказала, что будешь.
Она берёт мои ладони в свои. Её ладони большие, шершавые, с травяным запахом. На правом большом пальце порез, старый, плохо заживший. Она сжимает мои руки осторожно.
– Лечить или не лечить – решать тебе.
Ответ простой, почти будничный. От этого тревога не исчезает, но хотя бы перестаёт давить на горло.
Мирра не обещает, что дар безопасен. Только не пытается забрать у меня право решать.
На обратной дороге я молчу.
Кейрон тоже.
Лайра идёт ровно. Его руки держат поводья по бокам от меня. Иногда костяшка его пальца почти касается моего плеча, и я делаю вид, что не замечаю. Лес тянется вокруг, влажный, зелёный, огромный. Где-то в ветках кричит птица, звук у неё похож на скрип двери в подъезде, и это внезапно выбивает меня из Лорны.
Подъезд.
Лифт, который всегда пах пылью и дешёвым освежителем. Почтовые ящики. Соседка с пятого, которая курила на лестнице и ругалась с внуком по телефону. Моя дверь. Ключи в боковом кармане рюкзака.
Рюкзак лежит в моей комнате.
Я проверяла его уже трижды: документы, деньги, пауэрбанк, наушники, маленькая аптечка, которую я собирала так тщательно, будто ехала не в отпуск, а в экспедицию на Марс. Всё на месте. Почти всё.
Телефон лежал отдельно – выключенный, без сети и потому почти бесполезный.
Мама.
От мысли о маме меня скручивает тревогой. Я хватаюсь за седло.
Кейрон сразу натягивает поводья.
– Больно?
Он знает это слово уже слишком хорошо.
Я качаю головой.
– Домой хочу, – говорю по-русски.
Он не понимает.
Я не хочу переводить. Не могу.
– Мне нужно домой.
Лес вокруг шумит. Лайра переступает копытом. Кейрон молчит за моей спиной, и на этот раз его молчание не пустое. Он слышит тон. Смысл, может, не слышит, но тон – да.
Потом он произносит одно слово на лорнском:
– Скоро.
Я поворачиваю голову настолько, насколько позволяет наша странная посадка.
– Ты ведь даже не понял.
Он смотрит вперёд.
– Скоро, – повторяет он.
И мне на секунду хочется плакать. Или ударить его. Или прижаться спиной к его груди и не держаться самой.
Я выбираю четвёртое: сижу прямо и смотрю на дорогу.
В форте Борас встречает нас у ворот с видом человека, который умирал от любопытства и выжил только чудом.
– Ну? Мирра? – спрашивает Борас.
– Злая, – отвечаю я на лорнском.
Он смеётся так громко, что с ближайшей крыши взлетает ворона размером с индюка.
Кейрон спешивается. На этот раз я не жду, пока он снимет меня. Поворачиваюсь, цепляюсь за седло и пытаюсь соскользнуть сама.
Ошибка.
Земля оказывается дальше, чем должна. Я повисаю на руках, мысленно прощаюсь с остатками достоинства, и через секунду Кейрон всё равно ловит меня за талию.
– Я бы слезла сама, – бурчу я.
Он ставит меня на ноги.
– Нет.
Борас показывает на нас обоих:
– Нет! – радостно подтверждает Борас.
Иногда образование идёт быстрее, чем надо.
ГЛАВА 5. ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА
Кровь на камне выглядит чёрной.
Я понимаю это раньше, чем понимаю, что меня разбудили среди ночи. Кто-то стучит в дверь. Не кулаком – всей ладонью, осторожно, но дверь всё равно дрожит в раме.
– Лина! Открой!
Борас.
Я сажусь на кровати. Вернее, пытаюсь сесть, путаюсь в огромном одеяле, выбираюсь из него, как из рыболовной сети. В комнате темно, только тонкая полоска света под дверью. Пахнет холодной золой от погасшей жаровни и моими влажными после стирки носками, которые я вчера повесила на спинку стула. Носки сохнут плохо. В Лорне всё большое, кроме бытовых удобств.
– Что случилось? – кричу я.
Дверь открывается.
Борас заглядывает внутрь и тут же отводит глаза, потому что я в длинной рубахе, которую мне выдали вместо ночной сорочки. Рубаха закрывает меня от шеи до пят, но местная вежливость, кажется, устроена иначе.
– Раненые.
Сон уходит сразу.
Я уже на полу. Подхватываю штаны, плащ, ремень с маленьким ножом, который мне дал Гор, местный лекарь. Нож туповат, зато мой. Почти.
– Сколько?
Борас показывает четыре пальца. Потом два. И проводит рукой по боку.
– Четверо. Двое – плохо.
Словарный запас выживания действительно работает.
Лазарет находится в длинной пристройке у внутренней стены. Днём там пахнет травами, уксусом и старым деревом. Ночью – кровью.
Я вбегаю и останавливаюсь на пороге.
Четверых солдат принесли на плащах и щитах. Один сидит сам, бледный, с перевязанной рукой. Второй лежит на лавке и стонет сквозь зубы. Третий без сознания, с лицом серым до зелени. Четвёртого держат двое, потому что он пытается встать, хотя у него живот распорот от бедра до рёбер.
Не распорот.
Разодран.
Края раны неровные, как мокрая ткань после собачьих зубов. Кровь идёт толчками, значит, задеты крупные сосуды. Внутри видна белёсая дуга ребра. Я не сразу понимаю, что это ребро, потому что оно слишком большое.
Старый Гор, лекарь, стоит над ним. Гор примерно ровесник Мирры, только суше и ниже, с носом, который явно когда-то ломали. Он прижимает к ране толстую ткань обеими руками и рычит на помощника:
– Сильнее дави!
Помощник давит. Плохо. Боится.
Я подхожу.
– Отойди.
Гор поворачивает голову. Глаза у него красные от бессонницы.
– Что?
– Отойди, – повторяю на лорнском, потом показываю на рану. – Я попробую.
Он смотрит мне в лицо. Там успевает смениться всё: недоверие, раздражение, надежда и злость на эту надежду.
– Гор. Пусти её. Дар, – говорит Борас где-то сзади.
Гор отступает на полшага.
Я забираюсь на низкую скамью рядом с раненым, иначе не достану нормально. Скамья скрипит. Раненый хрипит. У него на шее кожаный шнурок с деревянной бусиной. Бусина вырезана в форме птицы, очень кривой. Кто-то делал её любя и неумело.
Я кладу руки на край раны.
Тепло приходит сразу, но вместе с ним приходит и другое.
Глубина.
С пальцем было легко. С цветком – странно, но тихо. Здесь меня будто тянут вниз через горячую воду. Я вижу ткани. Разрывы. Кровь. Мышца сокращается, пытается жить. Одно лёгкое повреждено, не сильно, но воздух уже идёт туда, куда не должен. Организм огромный, чужой, но логика та же. Давление, дыхание, кровь, боль.
– Дыши. Слышишь? Дыши.
Он не слышит.
– Ну же. Давай.
Розовый свет вспыхивает между моими пальцами. Кто-то в лазарете вскрикивает. Я перестаю слышать.
Сначала сосуды.
Понимаю. Если закрыть кожу, но оставить кровь идти внутрь, он умрёт красиво и бесполезно. Сосуды стягиваются под моими ладонями, тонкие стенки тянутся друг к другу. Мне становится жарко. Очень жарко. Пот стекает по спине.
Потом лёгкое.
Здесь хуже. Ткань нежная, рваная, как мокрая салфетка. Я думаю о своих дежурствах. О кислородной маске, которую держала подростку после аварии. О том, как грудная клетка поднимается, когда человек всё ещё с нами. Поднимается – значит, боремся.
Солдат втягивает воздух.
Гор рядом резко выдыхает.
Теперь мышцы.
Свет становится гуще. Я чувствую вкус металла во рту. Кажется, прикусила щёку. Неважно.
Рана смыкается не как молния, некрасиво. Кожа собирается медленно, бугристо, оставляя длинный розовый рубец. Хорошо. Рубец – это нормально. Живым людям положены рубцы.
– Всё. Хватит, – говорит кто-то.
Я не могу остановиться.
Есть ещё боль. Её слишком много. Она не в ране уже, она везде. В плечах солдата, в горле, в животе, в страхе. Я вдруг чувствую, что он боится не смерти, а того, что не успел сказать брату о мешке зерна, спрятанном под настилом в доме. Почему зерно? Какой брат? Это не моё. Не надо туда.
– Лина.
Голос Кейрона.
Я открываю глаза и понимаю, что стою на коленях на скамье, почти лежу на раненом, руки светятся, а весь лазарет уставился на мои руки.
Кейрон рядом.
Не знаю, когда пришёл.
– Хватит. Отпусти.
Я убираю руки.
Солдат дышит.
Рана закрыта. Рубец страшный, широкий, красный. Но он дышит. Глаза открываются. Он смотрит на потолок, потом на меня.
– Посланница… – шепчет он.
Кто-то повторяет это слово. Тихо. Потом ещё кто-то.
Я хочу сказать: не надо. Не называйте меня так. Я делаю работу. Я не знаю, что это за свет. Я не знаю, почему именно я. Я не знаю, сколько ещё выдержу.
Но тело решает всё за меня.
Колени становятся ватными. Лазарет наклоняется. Кровь на камне плывёт чёрным пятном.
Кейрон подхватывает меня до того, как я падаю.
Оказывается, если огромный мужчина держит тебя на руках, мир становится очень тихим. Не потому, что исчезают звуки. Они есть: Гор ругается, Борас кому-то велит принести воду, раненый плачет, хотя пытается скрыть. Только всё это остаётся где-то снаружи.
А внутри – его рука под моей спиной, другая под коленями, запах металла и дыма, и его подбородок где-то высоко надо мной.
Я должна возмутиться.
Не получается.
– Глаза не закрывай, – говорит Кейрон.
– Я не сплю.
Глаза закрыты. Технически он прав.
– Лина.
– М-м?
– На меня.
Я открываю глаза. Надо мной проходят балки потолка, потом коридор, потом дверь моей комнаты. Он входит боком, потому что иначе со мной на руках не помещается. Кладёт меня на кровать очень осторожно, без единого резкого движения.
Я лежу, и даже теперь он кажется огромным.
Он берёт чашку со стола. Вода плещется через край. Чашка местная, тяжёлая, почти миска. Он смотрит на неё, потом на меня, понимает проблему, ставит обратно и вместо этого берёт маленькую деревянную кружку, которую Борас раздобыл для меня на второй день.
Эта деталь почему-то бьёт сильнее, чем всё остальное.
Он помнит.
Кейрон садится на корточки у кровати. Даже так его лицо выше моего.
– Пей.
Я пью. Вода тёплая. Невкусная. Прекрасная.
– А тот солдат?
– Жив.
– Остальные?
– Гор. Борас. Лечат.
– Я могу вернуться.
– Нет.
Он говорит это так спокойно, что спорить трудно. Но я всё равно пытаюсь.
– Кейрон, я могу помочь.
– Ты уже помогла.
– Там ещё трое.
– Гор справится.
– Ты уверен?
Он на секунду задерживает на мне взгляд.
– Гор сказал, доживут до утра. Я ему верю.
Я фыркаю. Смех выходит слабый, почти кашель.
– Ну тогда я спокойна.
Он не понимает слов, но интонацию ловит. Уголок рта чуть дёргается.
Потом он становится серьёзным.
– Это война, – говорит он.
Я знаю это слово. Выучила одним из первых не потому, что хотела, а потому что оно звучит здесь слишком часто.
– Давно она идёт?
Он не спешит отвечать. Кажется, считает, сколько слов я пойму.
– Сорок лет.
Сорок.
Я повторяю про себя. Сорок лет. В моём мире за сорок лет человек успевает родиться, закончить школу, влюбиться, развестись, завести ипотеку, вырастить ребёнка, возненавидеть работу, купить дачу, пожалеть о даче. Здесь за сорок лет люди учатся жить с войной так, будто это сезон дождей.
– Когда ты был ребёнком – тоже?
Его подбородок едва двигается вниз.
– Уже шла.
Я смотрю на его руки. На костяшки. На старые шрамы.
– А семья?
Слово простое, но после него воздух меняется.
Кейрон отводит взгляд к окну. Там темно, только дальний огонь факела дрожит в стекле. У него на лице ничего не происходит. Почти ничего. Челюсть чуть крепче сжимается.
– Нет.
Одно слово.
Много закрытых дверей.
Я могла бы спросить. Могла бы полезть туда, куда не звали, потому что усталость делает людей бесцеремонными. Но у меня в памяти всплывает Мирра: не жалеть, видеть.
Я вижу, что нельзя.
– У меня мама есть, – говорю я вместо этого.
Он откликается сразу.
– Мать?
Слово в лорнском похоже. Не такое, но близкое.
– Да. Она дома. И не знает, где я.
Я показываю на себя, потом в сторону, где, как мне кажется, водопад. Потом кладу ладонь на грудь и развожу руками.
Кейрон понимает не всё. Но достаточно.
– Боится, – говорит он.
– Да.
Мы молчим.
Это неуютное молчание. Не та пауза, в которой люди просто не знают слов и потому сидят рядом. Это другое. Тяжёлое. В нём есть моя мать, его «нет», раненый солдат внизу, Мирра с засохшим цветком, Борас, который смеётся нарочито громко, чтобы всем было не так страшно.
– Из-за чего вы воюете с орками?
Кейрон медленно моргает.
– Почему столько лет?
Он встаёт. Подходит к окну. Некоторое время молчит, будто мой вопрос глупый. Или слишком большой для ответа одним словом.
– Сначала земля. Вода. Границы. Потом убитые. Ещё убитые.
Очень краткий учебник истории.
– И так сорок лет?
– Теперь уже из-за тех, кого убили.
Он проводит ребром ладони по воздуху, будто отсекает всё, что было до.
Сначала один мёртвый.
Потом второй, третий – и в какой-то момент уже никто не знает, как вернуться назад.
Я закрываю глаза.
– Я не хочу, чтобы меня использовали вот так… – Не нахожу слова «оружие» и показываю руками, как держат меч.
Кейрон смотрит на мои руки.
– Не будут.
– Что не будут?
Он подходит к двери. Останавливается на пороге.
– Тебя здесь вообще не должно было быть.
Фраза сложнее, чем мои знания. Я понимаю её кусками. Ты. Не должна. Здесь.
Сердце делает неприятное движение. Как лифт, который сорвался на полэтажа.
– То есть мне здесь не место? – переспрашиваю я.
Он слышит, как это звучит. На его лице появляется что-то почти раздражённое. На себя, кажется.
– Не так. – Он хмурится, подбирая слова. – Здесь война. Боль. Ты должна быть дома.
Я смотрю на него.
По тону это не изгнание.
По тону это сожаление.
Но язык всё равно режет.
– Тут мы согласны, – говорю по-русски.
Он не понимает. Соглашается, будто понял, и уходит.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна в огромной кровати, с телом, которое гудит после магии, с чужим словом «посланница» в ушах и с фразой Кейрона в голове.
Ты не должна быть здесь.
Может, он прав.
Может, именно поэтому я и не могу просто лечь и поверить, что всё это сон.
Потому что во сне человек не начинает дышать после того, как ты сшила его светом.
Наутро Гор приходит ко мне с миской бульона и выражением лица человека, который собирается извиниться, но предпочёл бы умереть.
– Ешь.
– И вам доброе утро.
Он ставит миску на стол, потом долго смотрит на мои руки. Я прячу их под одеяло.
– Руки не прячь. Целые?
– Пока мои.
Он фыркает.
На краю миски плавает жирная капля. Бульон пахнет луком, костями и чем-то пряным. Я беру ложку. Ложка великовата для моей руки, но уже не смешит. Местный быт постепенно ломает мои стандарты.
Гор мнётся у двери.
– Тот солдат жив.
– Кейрон сказал.
– Ночью я думал, не дотянет.
– Я тоже.
– Ты… хорошо сработала.
Для него это, кажется, почти признание в любви.
– Спасибо.
Он кивает, потом добавляет:
– Но перебрала. Ещё немного – и лечили бы тебя.
– Я поняла.
– Нет. Ты упала. Значит, не поняла.
С этим трудно спорить.
Он уходит, оставляя дверь приоткрытой. В коридоре слышно, как Борас учит кого-то русскому «нет». Судя по количеству смеха, обучение идёт успешно и разрушительно.
Я ем бульон.
Потом смотрю на свои руки.
Они обычные. Тонкие пальцы, маленький шрам от стекла на правом указательном, сухая кожа у ногтей. Руки фельдшера, которые раньше ставили катетеры, держали бинты, считали пульс, писали отчёты после смены. Теперь ими можно закрыть рану, которую не закрыть ничем другим.
Мне должно быть страшно.
Мне страшно.
И всё равно под страхом лежит чувство, которое я не хочу называть. Мне оно не нравится именно потому, что слишком похоже на смысл.
ГЛАВА 6. ПРАВИЛА ФОРТА
Ступеньку Борас приносит с лицом человека, который представляет не кусок дерева, а родовую реликвию.
– Лина. Смотри. – Борас хлопает по ступеньке. – Для кровати.
Слово «кровать» у него получается так, что я сначала слышу «кровь» и напрягаюсь. Потом вижу ступеньку и расслабляюсь.
Она грубая, тяжёлая, из тёмного дерева, с двумя поперечными перекладинами. По бокам Борас вырезал узоры. Неровные, местами кривые, но явно старательные.
– Ты это сам сделал?
Он расправляет плечи.
– Сам.
– Спасибо.
Борас сияет.
Я ставлю ступеньку у кровати, пробую забраться. Работает. Больше не нужно карабкаться на простыни, как диверсант на крепостную стену.
– Работает.
– Хорошо. – Он показывает на стол. – Завтра ещё. Для стола.
– Ещё одну ступеньку?
– Ступеньку, – повторяет он с удовольствием, явно запоминая новое слово.
Быт, как выяснилось, побеждает панику лучше любых разговоров.
Если у тебя есть ступенька к кровати, маленькая кружка, два комплекта одежды и место за столом, мир уже не совсем чужой. Он всё ещё опасный, огромный и говорит на языке, где одно неправильное ударение может, наверное, превратить «спасибо» в «ослиная печень». Но у тебя есть ступенька.
На следующий день у меня появляется подставка к столу.
Потом маленькая полка для вещей.
Потом крючок у двери на моей высоте.
Крючок становится событием.
Я нахожу его вечером, когда возвращаюсь из лазарета, где мы с Гором спорили о том, можно ли промывать раны кипячёной водой без травяной настойки. Гор считал, что без настойки вода бесполезна. Я считала, что грязная тряпка под видом настойки ещё хуже. Мы оба плохо знали язык друг друга, поэтому спор выглядел как агрессивная пантомима с тазом.
У двери моей комнаты – новый крючок. Маленький, железный, вбитый в стену примерно на уровне моего плеча. На нём висит мой плащ.
Я стою и смотрю.
Казалось бы, крючок.
Обычный железный крючок.
Но до этого плащ приходилось бросать на стул, потому что все остальные крючья были где-то под потолком. Кто-то заметил. Кто-то взял молоток, гвозди, железку и потратил пять минут жизни на то, чтобы мне было удобнее.
Я трогаю крючок пальцем.
Он держится крепко.
– Господи, крючок, – говорю сама себе.
Но голос садится.
В столовой у меня идёт отдельная война с поваром.
Повара зовут Руг. Имя честное. Руг высокий, круглый, с руками как окорока и лицом человека, который может накормить армию, а потом этим же котлом пришибить врага. Первые дни он выдавал мне порции, от которых можно было прокормить студенческую общагу.
Я пыталась объяснить, что столько не съем.
Он обижался.
– Не нравится? – спрашивал он, хмурясь на свою кашу.
– Нравится. Много.
– Много – хорошо.
– Не когда после этого не встанешь.
Борас переводил, как умел. Получалось хуже.
– Лина говорит: от еды можно умереть.
Руг багровел.
Пришлось действовать наглядно. Я взяла пустую миску, насыпала туда столько каши, сколько могла съесть, потом показала на себя. Потом на его порцию. Потом изобразила, как лопаюсь. Дворец драматического искусства потерял в моём лице великую актрису.
Руг смотрел долго.
Потом забрал миску.
На следующий день поставил передо мной маленькую тарелку. По местным меркам – блюдце. На ней лежали каша, кусок жареного мяса, три ягоды и крошечная веточка зелени для красоты. Каша была выложена аккуратной горкой.
Я посмотрела на Руга.
Он сделал вид, что ему всё равно.
– Так лучше? – спросил он грубо.
Я взяла ложку, попробовала и кивнула.
– Намного.
Он отвернулся, но я увидела, как у него дрогнули усы.
Теперь каждое утро у меня отдельная тарелка. Иногда с ягодами. Иногда с тонким ломтиком хлеба, намазанным чем-то вроде творога. Один раз Руг вырезал из моркови маленькую звезду. Все сделали вид, что не заметили. Я тоже. Съела первой.
Одежда даётся хуже.
Мои туристические шорты и футболка высохли, но в них я выгляжу так, будто сбежала из очень далёкой психиатрической лечебницы. Местная рубаха удобная, но огромная, и я постоянно наступаю на подол. Мирра присылает ткань через мальчика из деревни. Серо-зелёную, плотную, пахнущую травами. Вместе с тканью – выкройка.
Выкройка нарисована углём на пергаменте. Я смотрю на неё десять минут и понимаю, что Мирра переоценивает мои таланты.
Шить я умею примерно на уровне «пришить пуговицу и не зашить себе палец». Но выбора нет.
Вечером сажусь у окна, раскладываю ткань на полу, потому что стол слишком высок, и начинаю резать. Ножницы местные, тяжёлые, неудобные. Линии выходят криво. Я ошибаюсь с рукавом, потом с боковым швом, потом случайно пришиваю одну завязку с внутренней стороны.
Борас заглядывает в комнату.
– Что это?
– Пытаюсь шить.
Он смотрит на то, что лежит у меня на коленях.
– Красиво.
– Врёшь.
– Да, – признаётся он и показывает большой палец.
Я бросаю в него клубок ниток.
Он ловит, счастливый.
К полуночи получается нечто среднее между платьем, туникой и мешком для картошки. Зато оно моё. По размеру почти. На левом боку шов идёт волной. Подол короче спереди, чем сзади. Рукава разные.
Утром я надеваю это и выхожу во двор.
Первым меня видит Борас.
Он открывает рот. Закрывает. Видимо, выбирает между честностью и жизнью.
– Нормально, – говорит наконец.
– Ты сейчас очень дорожишь жизнью.
– Да, – соглашается он.
Кейрон проходит мимо с двумя солдатами. Останавливается на полшага. Смотрит на моё новое одеяние. Лицо непроницаемое.
Я жду.
Если он скажет что-то вроде «криво», я толкну его. Он не заметит, но морально мне станет легче.
Кейрон произносит:
– Удобно?
Я моргаю.
– Удобно.
– Тогда носи.
И идёт дальше.
У Бораса вид человека, который хочет что-то сказать про «хорошо», но ценит свои зубы.
Распорядок появляется сам.
Утром язык. Борас и ещё двое солдат садятся со мной во дворе. Они называют предметы, я повторяю. Потом я называю предметы по-русски, и они повторяют. Это уже не обучение, а цирк. Особенно когда Руг проходит мимо и вся группа хором кричит ему:
– Кастрюля!
Руг останавливается, смотрит на нас и уходит с достоинством человека, который видел в жизни войны, голод и теперь вот это.
Днём я помогаю Гору в лазарете. Он больше не гонит меня, но ворчит постоянно.
– Гор, инструменты кипятим, – говорю я в очередной раз.
– Я их настойкой промыл.
– И всё равно кипятим.
– Зачем?
– Потому что кипяток хотя бы не пахнет козой.
Эту фразу я говорю по-русски, потому что не знаю слова «коза». Гор всё равно подозревает оскорбление и щурится.
Раз в два дня Кейрон отправляет меня к Мирре. Иногда везёт сам, иногда поручает это Борасу. С Миррой мы учимся видеть повреждения. Она приносит мне то сломанную ветку, то больную курицу, то старого мужчину с воспалённым коленом. Я всё ещё не понимаю, где проходит граница между медициной и магией. Мирра говорит, что границы нет.
– Дар лечит. Но каждый раз что-то тратит.
– Что именно?
Она изучает меня долго и слишком внимательно.
– Сначала силы. Иногда память. Дальше я бы на твоём месте не проверяла.
Отлично. Очень успокаивает.
Вечерами я сижу одна.
Пишу в блокнот всё, что помню. Лорнские слова. Имена. Примерную карту. Водопад. Форт. Деревня Кора. Описание магии. Если я вернусь домой, нужно будет доказать самой себе, что не сошла с ума. Хотя текст в блокноте вряд ли поможет. Скорее наоборот.
Мысль о маме иногда перехватывает дыхание.
Не образно. Физически. Сижу, пишу «Мирра – знахарка, грубая, добрая, знает о посланниках», и вдруг представляю маму у телефона. Как она звонит мне первый раз. Второй. Десятый. Как пишет Лене. Как злится, потом пугается, потом звонит в полицию или спасателям в горах. У мамы есть привычка закусывать губу, когда она волнуется. У неё там всегда маленькая трещинка зимой.
Я встаю, хожу по комнате, потом снова сажусь.
Нужно вернуться.
Но как?
Водопад. Мирра. Кейрон. Старые слова. Дар.
Пока ответов нет.
Однажды после обеда я выхожу во двор и попадаю на тренировку Кейрона.
Не на обычную солдатскую. На его собственную.
Он стоит в центре площадки с тренировочным мечом. Без доспеха, в тёмной рубахе, рукава закатаны. Волосы собраны в тугой узел на затылке. Напротив него трое мужчин. Все крупные. Все вооружены деревянными мечами.
Я собираюсь пройти мимо.
Не прохожу.
Первый атакует справа. Кейрон уходит с линии так легко, будто его тело весит вдвое меньше, чем на самом деле. Меч в его руке описывает короткую дугу – удар по запястью, второй в плечо. Солдат отступает. Второй заходит слева. Кейрон разворачивается, не спеша, почти лениво. Дерево бьёт о дерево. Звук сухой, резкий. Третий пытается зайти со спины.
Похоже, Кейрон знал заранее.
Движение – и третий уже на коленях, меч у горла. Тренировочный, но я всё равно чувствую, как у меня холодеют пальцы.
Он не красив в движении. Красивое – слово из другого набора, слишком мягкое. Он точный. Собранный. В нём нет лишнего. Даже злости нет. Только знание: сюда шаг, сюда удар, здесь человек падает.
Я засматриваюсь.
Он замечает.
Он не останавливается. Только на долю секунды смотрит в мою сторону и снова возвращается к противникам. И мне вдруг неловко: я слишком внимательно за ним слежу.
Я ухожу.
Почти сразу.
Очень достойно. Если не считать того, что задеваю плечом стойку с копьями, и одно копьё падает с громким стуком.
За спиной кто-то кашляет. Кажется, Борас.
Я не оборачиваюсь.
Письмо от Тайгара приходит на восьмой день после моего первого серьёзного исцеления.
Гонец въезжает в форт ближе к вечеру. Лошадь в мыле, плащ в дорожной пыли, на груди знак, который я уже видела на документах Кейрона: три пересечённые линии в круге. Командование. Главный город. Власть, которая находится далеко, но умеет дотянуться.
Я вижу всё из лазарета. Мы с Гором перебираем бинты. Вернее, я перебираю, а он делает вид, что ему не нравится, хотя уже сам складывает чистые отдельно от грязных.
Кейрон выходит во двор.
Гонец спешивается, отдаёт тубус.
Кейрон ломает печать.
Читает.
Я ещё плохо знаю его лицо, но некоторые вещи уже различаю. Когда он раздражён – у него чуть двигается левая бровь. Когда устал – опускаются плечи, совсем немного. Когда сердится – лицо становится пустым.
Сейчас оно становится пустым.
– Что там? – спрашиваю Гора.
– Не твоё дело.
– Очень содержательно.
Гор вздыхает.
– От Тайгара.
Имя я слышала. Борас произносил его осторожно. Мирра – с таким выражением, будто пробует горькую траву.
– Кто это?
Гор смотрит на меня, оценивает мой словарь, потом говорит:
– Главный над армией. Командует всеми. Очень большой.
– Тут все большие.
– Он больше.
Замечательно.
Вечером Борас приходит ко мне сам.
У него нет обычной ухмылки. Это сразу плохо.
Мы садимся на ступени у стены, там, где ветер не такой сильный. Небо темнеет, обе луны ещё бледные, как плохо отмытые тарелки. Внизу у конюшни кто-то ругает лошадь. Лошадь отвечает фырканьем.
– Тайгар хочет забрать тебя, – говорит Борас.
Я сжимаю пальцы.
– Куда забрать?
Он морщится, ищет слова.
– В главный город. Там армия. Раненых много. Ты лечишь.
– И что, я должна просто поехать?
– Он так думает.
– А меня спросить?
Борас молчит.
Вот и ответ.
Злость приходит тихо. Я вдруг успокаиваюсь.
– Я не инструмент.
Борас не знает этого слова.
Я показываю на тренировочный меч у стены. Потом на себя. Качаю головой.
– Не меч. Не вещь. Я сама решаю.
Он отвечает быстрым движением головы.
– Знаю. Кейрон тоже знает.
– А Тайгар?
Борас смотрит в сторону командирской башни.
– Тайгар привык решать за армию.
Фраза простая. Страшная.
В кабинете Кейрона горит свет.
Я вижу его силуэт в окне. Он стоит над столом, читает письмо снова. Потом садится. Берёт перо.
Мне хочется пойти туда. Потребовать объяснений. Сказать, что никто никуда меня не повезёт. Что я сама решаю, кому помогать, где жить, когда возвращаться, как дышать.
Но я не знаю достаточно слов.
Это унижает сильнее, чем высокий стул.
Поэтому я возвращаюсь в комнату, открываю блокнот и начинаю писать лорнские фразы.
Я хочу.
Я не хочу.
Я решаю.
Я остаюсь.
Я иду домой.
Дом.
Утром Борас проверяет произношение. Исправляет три раза, смеётся только один. Прогресс у всех.
Вечером я произношу свою первую длинную фразу.
Мы стоим во дворе: я, Борас и Кейрон. Кейрон только что закончил разговор с гонцом. Гонец уедет на рассвете. Письмо уже запечатано. Я не знаю, что в нём.
Сердце стучит так громко, что мешает говорить.
– Я хочу… – начинаю я и сбиваюсь.
Кейрон ловит каждое моё движение.
– Нет. Я остаюсь здесь. Пока не найду дорогу домой.
Фраза выходит медленно. С ошибками. С акцентом, от которого, наверное, у Мирры бы заболели зубы. Но выходит.
Борас переводит быстро, хотя Кейрон, кажется, и так понял большую часть.
Кейрон не отвечает сразу.
Он может сказать, что это невозможно. Что приказ Тайгара важнее. Что я не понимаю, как устроен этот мир. Что безопасность, война, долг, командование.
Он ничего этого не говорит.
Кивает.
Один раз.
Коротко.
И я понимаю: в письме Тайгару уже написано то же самое.
Я остаюсь.
Пока.
ГЛАВА 7. ЛЕГЕНДА О МАЛЫХ ПОСЛАННИКАХ
Мирра ставит передо мной чашку с чем-то зелёным и говорит:
– Пей. Ты серая.
Я понимаю почти всё. Это должно радовать. Вместо этого я смотрю на чашку и думаю, что в моём старом мире пациент с таким цветом жидкости в стакане уже вызывал бы вопросы. Запах у напитка травяной, горький, с тонкой сладостью на краю. В чашке плавает маленький чёрный лист. Или жук. Я решаю считать его листом. В этом мире многие вещи требуют вежливого самообмана.
– И тебе доброе утро.
Мирра хмыкает и садится напротив.
Её дом низкий только для местных. Для меня потолок всё равно где-то далеко, под тёмными балками, на которых сушатся пучки трав, полоски коры, связки корешков, похожих на высохшие пальцы. У окна стоит круглый стол. Ножка у него подложена плоским камнем, потому что стол качается. Мирра, кажется, не замечает. На полке у очага лежит клубок синей шерсти, весь в пепле с одной стороны.
Кейрон остался снаружи.
Он сказал, что проверит седло. Седло он проверяет уже двадцать минут. Даже я, человек из мира машин, понимаю, что седло не требует такого вдумчивого внимания. На самом деле он даёт нам поговорить. Или не хочет слушать, как Мирра произносит слова, которые в этом доме звучат слишком свободно: посланница, война, дар, выбор.
Я держу чашку двумя руками. Она всё равно велика, но уже не пугает. Я привыкла к тому, что в Лорне даже бытовые вещи пытаются поставить меня на место. Стол высокий. Дверная ручка на уровне плеча. Ковш как каска. Мир – как постоянное напоминание: ты не рассчитана на это.
А потом я кладу ладони на сломанную кость, и мир замолкает.
– Сегодня разберёмся, почему вас называют малыми.
– Из-за роста. Я уже догадалась.
– Нет. Рост – самое простое.
Она улыбается, и морщины у её глаз собираются в жёсткие лучи. У Мирры лицо женщины, которая много раз видела смерть вблизи и ни разу не решила, что смерть умнее её. Волосы седые, заплетены в толстую косу. На правом запястье тонкий медный браслет, потемневший от времени. Когда она двигает рукой, он звякает о край стола.
– Триста лет назад у Ауриса нашли мужчину. Такого же маленького, как ты. Может, чуть выше. Звали Арон.
Она произносит имя осторожно. Не торжественно, а так, как называют больного, который спит в соседней комнате: тише, чтобы не потревожить.
Я отпиваю. Трава дерёт горло. Кажется, лист всё-таки был жуком.
– Он был из моего мира?
– Пришёл через воду.
– Я спросила не это.
– Другого ответа нет.
Мирра тянется к полке и достаёт тонкую деревянную дощечку. На ней вырезан водопад: две линии, расходящиеся вниз, и маленькая фигурка рядом. Фигурка настолько маленькая по сравнению с горами, что выглядит ошибкой резчика. Кто-то когда-то вырезал её остриём ножа, не очень аккуратно. Линия руки у фигурки уходит в сторону, словно человек что-то отдаёт.
– Тогда шла Чума Серых Лёгких. Люди кашляли кровью, а через три дня умирали. В некоторых деревнях уже некому было хоронить. Дома с больными жгли. Не помогло.
Я невольно сжимаю чашку.
Болезнь. Эпидемия. Изоляция. Паника. Не мистическая древняя беда, а понятная, мерзкая, медицинская. Я почти вижу: серая кожа, дыхание с хрипом, кровянистая пена у губ, люди, которые уже не спрашивают, выживут ли, а только ждут, сколько ещё продержатся.
– И Арон лечил их?
– Лечил. Свет был белый. Языка он не знал. Сначала его приняли за ребёнка гор, потом за посланника богов. А потом решили, что им можно командовать.
– И что?
– Попытались заставить. Не вышло.
Мирра кладёт дощечку между нами.
– Его не убили?
– Нет. Он прожил достаточно, чтобы остановить Чуму. Но здесь не остался.
Я провожу пальцем по краю чашки.
– Вернулся через Аурис?
– Да. Говорят, водопад открылся для него сам.
Мирра переворачивает деревянную дощечку. На обратной стороне почти стёрлись два знака: лист с тремя насечками и тёмная волнистая черта.
– А эти знаки?
– Старый счёт времени. Первый золотой лист. Чёрная вода после зимы.
– Значит, прохода два?
– Значит, я не знаю.
– Отлично.
– Точно известно только про осенний. Про зимний спорят. Одни говорят, вода лишь показывает дорогу. Другие – что проход всё-таки открывается, но берёт дороже. Я не знаю никого, кто прошёл через него туда и обратно.
Я снова смотрю на два знака.
– Но зимний проход может быть настоящим?
– Может. А может, триста лет все повторяют чужую ошибку.
Она забирает дощечку.
– Перед уходом Арон сказал, что после него придёт ещё один малый. Когда людям снова станет хуже от собственной упрямости, чем от самой беды.
Я смеюсь. Сухо, некрасиво. Смех цепляется за горло.
– Очень кстати.
Мирра не сердится.
– Кому?
– Всем, кто захочет решить за меня.
– Вот с этим не спорю.
Она не спорит. От этого труднее злиться.
Я ставлю чашку на стол. Она глухо стукает о дерево.
– Ты хочешь, чтобы я пошла на войну?
Слова выходят ровнее, чем внутри. За последние недели я научилась говорить по-лорнски на уровне упрямого ребёнка: коротко, прямо, без изящества. Иногда это даже полезно. Меньше шансов спрятаться за вежливостью.
Мирра изучает меня без спешки.
– Я хочу, чтобы ты осталась жива. Что делать дальше – решай сама.
– Обычно после таких слов просят сделать что-нибудь опасное.
– Обычно.
Она пододвигает ко мне тарелку с сухими лепёшками. Они тонкие, с тёмными семечками. Я беру одну, потому что руки надо чем-то занять. Лепёшка ломается не там, где я ждала, и крошки падают на платье.
– Слушай. Легендой удобно давить: «так предсказано – значит, ты должна». Услышишь такое – сначала спроси, кому это выгодно. Но старые записи от этого не исчезнут.
Я жую и молчу.
За окном фыркает лошадь. Потом слышится низкий голос Кейрона. Он говорит с кем-то из деревенских, коротко, спокойно. В его голосе нет раздражения. Странно, как быстро я начала узнавать оттенки человека, который по-прежнему говорит меньше всех.
– Я не посланница.
– И не будь.
– Я фельдшер.
– Это ещё что?
– Не врач. Но если человеку плохо, первой часто приезжаю я. Останавливаю кровь, ставлю уколы, решаю, дотянет ли он до больницы.
Мирра медленно принимает это, будто наконец нашла недостающий кусок.
– Понятно. Название другое.
– И никакая я не святая.
– Это я уже заметила.
– Очень приятно.
– Не за что.
Мы смотрим друг на друга, и я вдруг улыбаюсь. Усталость застряла в костях после вчерашнего лазарета, язык болит от чужих слов, в голове всё ещё письмо Тайгара, которого я не видела, но уже ненавижу. И всё же здесь, в доме женщины с кривым столом и чаем подозрительного состава, мне чуть легче дышать.
Мирра встаёт.
– Пойдём.
– Куда теперь?
– Учиться вовремя останавливаться.
Отличный план на утро.
За домом у неё огород, если это можно так назвать. Для меня это маленькая ферма с грядками по пояс, широкими листьями, влажной землёй и каменной чашей, в которой плавают белые цветы. На заборе сушится мужская рубаха. Она такая большая, что могла бы быть тентом. Один рукав зацепился за гвоздь и болтается отдельно, как сдавшийся флаг.
Кейрон стоит у калитки. Он поворачивается, когда мы выходим. На нём тёмная походная куртка, волосы убраны в узел. У бедра меч. В руке повод Пегашки – так я уже про себя назвала спокойную кобылу, которую мне подыскали для учебных выездов. На самом деле её зовут как-то вроде Суренны, но Пегашка понятнее. Ей всё равно, она отзывается на морковь.
– Мы ненадолго, – говорит Мирра.
Кейрон коротко кивает.
– Жду.
Он снова смотрит на меня, проверяя, не стало ли мне хуже. Хочется сказать, что я не стеклянная. Потом вспоминаю, как чуть больше недели назад упала после первого тяжёлого лечения, и решаю промолчать.
Мирра ведёт меня к каменной чаше.
– Плоть ты уже лечила. Кость, кровь, жар. Это ты умеешь.
Я коротко киваю.
– Хуже, когда крови нет.
Она кладёт ладонь себе на грудь. Медный браслет скользит к локтю.
– Страх. Горе. Стыд. Тоска. Дар иногда тянется и туда. Не пускай.
– Почему?
– Потому что человек может не хотеть, чтобы ты в него лезла. И потому что горе – не перелом.
Под её пристальным вниманием у меня под кожей становится холодно.
– Ещё дар цепляется за тех, кто тебе не безразличен. Не обязательно родня. Просто человек, который стал важен.
– Цепляется как?
– Начинаешь чувствовать дальше и глубже. Иногда это спасает. Иногда слышишь то, что тебя не просили слышать.
Я вспоминаю Кейрона, его усталость под моей ладонью, и сразу злюсь на собственную память.
– Очень удобно.
– Удобного мало. Чем больше людей подпустишь, тем чаще будешь чувствовать их боль.
– И про цену помни. После мелочи устанешь. После тяжёлого лечения может болеть всё тело. Полезешь слишком глубоко – дар возьмёт что-то ещё. Память, например. И без спроса в человека не лезь, если он может ответить.
Я медленно убираю пальцы с чашки.
– Это уже случалось?
– С Ароном. Под конец он всё ещё лечил, но имя матери вспомнить уже не мог.
У калитки Пегашка тихо фыркает, и этот обычный звук почему-то пугает сильнее легенды.
– Почему ты только сейчас это говоришь?
– Потому что раньше ты лечила палец и лошадь. Теперь о тебе знает Тайгар, и тебя уже хотят забрать в армию.
Я смотрю на её руку.
– А как не лезть слишком глубоко?
– Учиться останавливаться, пока ещё можешь.
Последнее слово возвращает меня к водопаду: тёплая плотная вода, свет внутри, три секунды падения и ощущение, что после него я стала немного не своей.
– И как это делать?
– Сначала учишься понимать, где твоё, а где чужое. Потом – закрываться.
– Очень понятно.
– Станет понятнее, когда попробуешь.
Она берёт мою руку. Её ладонь широкая, сухая, шершавая от трав и работы. Моя в её руке выглядит детской. Я уже почти перестала раздражаться от этого. Почти.
– Ладонь сюда.
Она кладёт мою ладонь себе на грудь, прямо над сердцем.
Я дёргаюсь.
– Мирра, подожди…
– Не бойся. Слушай.
– Не знаю, как.
– И не выдумывай. Просто слушай.
Это нечестно. И слишком точно.
Я закрываю глаза.
Сначала ничего. Только тепло её тела через плотную ткань. Медленное дыхание. Где-то рядом звякает упряжь Пегашки. Кейрон что-то говорит лошади. Лошадь отвечает вздохом. В траве шуршит мелкая живность. Я думаю о том, что в Екатеринбурге сейчас, возможно, дождь, грязь у подъезда и мама покупает кефир в магазине у дома. Мысль приходит ни к чему. Только приходит.
Потом под моей ладонью раскрывается тишина.
В ней есть звук. Очень дальний. Как если приложить ухо к двери и услышать, что за ней кто-то плачет, но не хотеть подслушивать.
Я вижу не картинку. Скорее чувствую: пустой угол комнаты. Низкая кровать. Детская чашка с трещиной. Сухая злость, давно остывшая, но не выброшенная. И дорога. Долгая, чужая дорога на восток.
Я открываю глаза.
Мирра задерживает взгляд так, будто впервые видит не легенду, а меня.
– У тебя кто-то ушёл, – говорю я.
Голос у меня чужой.
– Не умер. Просто ушёл далеко. Ты злишься… и всё равно ждёшь.
Лицо Мирры не меняется. Только пальцы на моей руке сжимаются сильнее.
– Сын.
Я не успеваю подобрать слова.
– Три года назад ушёл к оркам. Сказал, что не станет воевать из-за воды, если её можно делить. Двадцать семь лет, а ума… – Она замолкает. – Я не знаю, жив ли он.
Я должна сказать: не знаю. Так правильно. Так безопасно. Так честно.
Но дар уже поднялся в груди, тихий, розоватый, тёплый. Он тянется не к её боли, а к той тонкой нити, что уходит куда-то далеко. Через горы. Через сухую землю. Через тёмные палатки, чужой язык, дым над кострами.
– Жив, – говорю я.
Мирра резко выдыхает.
Я убираю руку.
– Я не понимаю, откуда это взялось.
– Иногда дар тянется по связи.
– Я могла ошибиться.
– Могла.
Она смотрит на каменную чашу с цветами. Один цветок перевернулся вниз лепестками и плавает как маленькая утонувшая лодка.
– Но я тебе поверю.
От этих слов одновременно легче и тяжелее.
Я отступаю на шаг. Ладонь покалывает, как после слишком горячей кружки. Кейрон у калитки делает полшага вперёд и останавливается. Я не смотрю на него – не хочу знать, сколько он заметил.
– Вот теперь понимаешь? Ты сказала «жив» – и я уже буду ждать. Может, зря. Может, нет. Обратно этого не заберёшь.
– Я не хотела давать надежду.
– Знаю. Но дала.
Я почти говорю резкость. Сдерживаюсь. Не потому, что Мирра неправа. Потому что права.
Мы возвращаемся в дом. Мирра достаёт из сундука свёрнутую ткань и какие-то старые записи на тонких коричневых листах. На них линии, знаки, рисунки ладоней. Я понимаю мало, но узнаю схему: тело, каналы боли, места, где дар входит легче. Медицина Лорны. Не моя, но близкая по смыслу. Люди везде рисуют тело, когда боятся его потерять.
– Забирай.
– Мирра, это твоё.
– Теперь твоё. Читай с Борасом. Не поймёт – тащи Гора. Если начнёт спорить, пни его по голени. После этого он лучше слушает.
– Очень научный подход.
– Зато работает.
Кейрон стучит в дверной косяк костяшками пальцев. Даже этот звук у него тяжёлый.
– Мирра.
В его голосе что-то не то.
Она поднимает голову.
– Что?
Он входит не сразу. На пороге задерживается, потому что дверь для него низкая. Приходится склонить голову. Я раньше смеялась бы про себя над этим. Сейчас не смеюсь. У него лицо слишком закрытое.
– Гонец из форта. С восточного поста. Орки собирают большой отряд у северной тропы. Два дня пути.
Мирра медленно выпрямляется.
– Когда выходишь?
– На рассвете.
Я понимаю не всё. Но достаточно.
Северная тропа. Орки. Отряд. Рассвет.
– Ты тоже едешь?
Кейрон задерживает взгляд на моём лице.
– Да.
– Сколько вас?
– Двадцать.
Он не спрашивает, зачем мне это. Уже знает.
Мирра складывает записи обратно в ткань и протягивает мне.
– Возьми её, если она захочет.
– Нет, – говорит Кейрон.
Одно слово. Сухое, как удар по доске.
Мирра поворачивает голову.
– Не тебе решать.
– Она не готова.
– А кто готов?
– Она не солдат.
– Она лечит.
– Поэтому я не поведу её туда.
Они говорят друг с другом так, будто меня нет. Я стою между огромным командиром и огромной знахаркой, с чужими записями в руках и злостью, которая поднимается тихо, аккуратно. Очень знакомая злость. Такая была, когда врач на вызове говорил при пациенте: «Девочка, отойди», а потом именно эта девочка вытаскивала человека из отёка лёгких.
– Я вообще-то здесь.
Они оба замолкают.
Хорошо.
Я поворачиваюсь к Кейрону.
– Там будут раненые?
Он не отвечает.
– Кейрон. Будут?
– Скорее всего.
– Значит, будут.
Бровь у него едва двигается.
– Это опасно.
– Я заметила. Здесь даже мебель пытается меня убить.
Мирра фыркает. Кейрон не улыбается.
– Ангелина.
Он произносит моё имя уже почти правильно. Ударение всё ещё чуть странное, но это имя. Не «малая». Не «посланница». Мне бы радоваться. Я злюсь ещё сильнее.
– Если я останусь, кто будет лечить ваших?
– Гор.
– Гор умеет. Но у него нет дара.
– Мы воевали до твоего появления.
– И сколько вы потеряли?
Тишина у него получается упрямой.
Вот и ответ.
Я делаю шаг к нему. Он и так выше настолько, что моя попытка приблизиться выглядит смешно. Но я всё равно делаю.
– Послушай. Я не солдат и не собираюсь им становиться. Но лечить я умею. Если вы едете туда, где будут раненые, я еду с вами.
– Ты не знаешь, что делают орки.
– А кровь я знаю.
Слова повисают между нами.
Кейрон задерживает взгляд. Я уже знаю это выражение: он не злится, а просчитывает последствия. Тропа, засада, стрелы, моё тело, для которого любая местная броня будет велика. Он пытается придумать вариант, где я останусь цела и при этом смогу решать сама. Такого варианта, конечно, нет.
– Ну скажи уже, – говорит Мирра.
Кейрон не отводит взгляда от меня.
– Что?
– Что всё равно поставишь её в середину отряда, приставишь Бораса и ещё кого-нибудь и весь путь будешь смотреть, кто подошёл слишком близко.
– Не буду.
– Конечно.
В другое время я бы улыбнулась. Сейчас нет.
Кейрон медленно выдыхает.
– Ты едешь как целитель. Не как боец.
– Именно.
– От Бораса не отходишь.
– Сочувствую Борасу.
– В бою делаешь, что тебе говорят.
– Даже если говорят глупость?
– Ангелина.
– Всё, поняла. Ругаться буду потом.
Он ещё несколько секунд не сводит с меня глаз, потом коротко кивает.
Я знаю этот кивок. Он означает, что решение принято и спорить с ним уже поздно. Впервые этот кивок работает в мою пользу.
Мирра суёт мне в руки свёрток с записями и ещё маленький мешочек.
– Корка ринна. После лечения жуй. На вкус гадость, но помогает не свалиться.
– Уже хочу.
– Не ври.
Кейрон уже выходит. На пороге останавливается.
– На рассвете. Не опаздывай.
– Буду готова.
Он хочет сказать ещё что-то. Я вижу это по тому, как его пальцы на мгновение сжимаются на косяке. Но он ничего не говорит. Лишь выходит к лошадям.
Мирра подходит ко мне и поправляет край моего рукава. Жест почти материнский, но резкий, без лишней мягкости.
– Боишься?
– Очень.
– Хорошо.
– У тебя ужасное представление об утешении.
– Я не утешаю. Если боишься, будешь смотреть по сторонам.
Я кладу записи в сумку. Они пахнут пылью, травами и чужой историей.
В форт мы возвращаемся молча. Кейрон едет позади меня, хотя обычно держится впереди. Наверное, следит, чтобы я не упала. Или чтобы я не передумала. Пегашка идёт ровно, мягко, иногда косит назад ухом, будто тоже участвует в разговоре, которого нет.
У ворот форта уже суета. Солдаты проверяют ремни, точат лезвия, выносят мешки с сухой едой. Борас видит меня, поднимает руку, потом замечает лицо Кейрона и руку опускает.
– Что случилось? – спрашивает Борас.
– Я еду с вами.
Борас переводит взгляд на Кейрона.
– Кейрон согласился?
– Проиграл.
Борас улыбается медленно, с наслаждением человека, который будет помнить эту фразу всю жизнь.
– Научи этому слову.
– Обязательно.
Кейрон проходит мимо нас.
– Борас.
– Да, командир.
– Она с тобой.
Борас сразу перестаёт улыбаться.
– Понял.
– Если с ней…
– Не надо. Я понял.
Они смотрят друг на друга без шуток.
Я вдруг понимаю, что для них это уже война. Не будущая, не завтрашняя. Она вошла во двор вместе с гонцом, принёсшим письмо с северной тропы. Я стою посреди форта с сумкой Мирры, в плохо сшитом платье, с руками, которые светятся, когда кто-то рядом на грани смерти. И меня впервые берут не потому, что я проблема.
Потому что я нужна.
Ночью я почти не сплю. Собираю вещи три раза. Разбираю. Опять собираю. В мешок идут записи Мирры, сухие корки ринна, запасная рубаха, фляга, маленький нож, который Гор сунул мне со словами «не для драки, для бинтов», и блокнот из моего мира. Тот самый, в котором я писала лорнские слова.
На последней странице я вывожу по-русски: «Не геройствовать».
Смотрю на фразу.
Ниже добавляю: «Но и не прятаться».
Так честнее.
На рассвете двор форта Ауриэль пахнет лошадьми, холодным железом и кашей, которую никто не доел. Двадцать солдат стоят у ворот. Кейрон впереди. Борас рядом со мной, уже верхом, бодрый до неприличия.
– Ну что, готова? – спрашивает Борас.
Я смотрю на тропу, уходящую вниз, туда, где лес темнеет слишком плотно.
– Ни капли.
– Нормально. Я бы удивился, если бы сказала «да».
Кейрон поднимает руку.
Ворота открываются.
И я выезжаю из форта не гостем, которого нашли у водопада.
Целительницей.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПАХ ВОЙНЫ
ГЛАВА 8. МАРШ
Пегашка не знает, что идёт на войну.
Это, наверное, лучшее в ней с самого утра. Она идёт спокойно, переставляя огромные копыта по каменной дороге, иногда всхрапывает и тянется к кустам, которые считает завтраком. Для неё поход – это трава, повод, вес седла и странная маленькая женщина сверху, которая слишком крепко держится коленями.
Для меня поход – это попытка не думать, что если я упаду, то сделаю это с высоты второго этажа.
– Ноги расслабь, – говорит Борас.
– Расслаблены.
– Ага. Поэтому Суренна идёт, как будто ты её душишь.
– Не преувеличивай.
Он смеётся.
Я уже еду не впереди Кейрона, не в его руках, не как найденная диковинка, которую надо куда-то доставить. У меня своя лошадь, свои поводья и собственный ужас. Последнее особенно важно. Ужас, который принадлежит тебе, легче держать в кулаке.
Пегашку выбрали за терпение. Она пегая, широкая, с тёмным пятном на морде, похожим на след от грязной ладони. В форте её называют Суренна, что означает что-то вроде «тихая вода». Я пробовала. У меня вышло «сырая вода». Лошади было всё равно, солдатам нет. Теперь при мне её зовут Суренна, а в голове она Пегашка, и это наш маленький межмировой компромисс.
Двадцать солдат идут растянутой линией. Негромко, некрасиво, без песен и глупой бравады. Проверяют ремни на ходу. Перебрасываются короткими словами. Один поправляет стрелы в колчане каждые десять минут, как человек, который не доверяет ни ремню, ни судьбе. Другой всё время трогает деревянный амулет у горла. У третьего на шлеме вмятина, заклёпанная медной пластиной. Пластина смотрится нелепо, почти празднично.
Кейрон едет во главе.
Ни разу не оглядывается.
Сначала это злит. Потом я замечаю другое: когда дорога становится круче, отряд замедляется сам, без команды. Когда тропа проходит у осыпи, Борас оказывается ближе к моему боку. Когда ветка бьёт меня по плечу, следующий солдат молча отводит такие ветки рукой. Никто не смотрит на Кейрона. Значит, приказ был раньше.
Он не оглядывается, потому что уже всё устроил.
Это раздражает ещё сильнее.
Дорога уходит от форта вниз, потом вдоль склона. Лорна снаружи крепости больше, чем я помнила. В форте большой мир был ограничен стенами, воротами, высокими столами и огромными людьми. Здесь всё распахнуто. Деревья поднимаются так высоко, что шея устаёт смотреть. Трава местами достаёт мне до колена даже верхом. Между камнями растут фиолетовые цветы размером с миску. На одном сидит насекомое с прозрачными крыльями и телом как оловянная ложка.
Я задерживаю на нём взгляд. Потом отворачиваюсь, потому что если оно взлетит в мою сторону, я могу опозориться перед всем отрядом.
– Оно кусается? – спрашиваю Бораса.
Он щурится.
– Кто?
Я показываю.
– А. Жужельник. Не кусается. Плюётся.
– Чем?
– Чем-то кислым.
– Конечно.
– Не трогай.
– Даже мысли не было.
Борас довольно кивает, будто только что спас мне жизнь.
Я учу язык быстрее, чем думала. Может, из-за дара. Может, из-за страха выглядеть беспомощной. Мозг цепляется за слова, как за ступени. На скорой я тоже так училась: сначала действия, потом термины, потом понимание, почему именно так. В Лорне всё наоборот: сначала жест, потом боль, потом чужое слово, которое надо успеть поймать, пока кто-то не умер.
К полудню мы останавливаемся у ручья.
Солдаты не садятся сразу. Сначала двое уходят вверх по течению, двое вниз. Один проверяет берег длинным копьём. Я смотрю на это и вспоминаю туристические прогулки: люди фотографируют воду, смеются, едят сыр из пластиковых контейнеров. Здесь никто не достаёт телефон. Телефонов нет. Зато есть тишина, в которой каждый щелчок ветки может означать стрелу.
Я спешиваюсь с помощью Бораса. Точнее, он снимает меня с седла, как сумку, и ставит на землю.
– Я сама могу.
– Знаю.
– Тогда зачем снимаешь?
– Так быстрее.
С этим трудно спорить, поэтому я делаю вид, что оскорблена, и иду к ручью.
Вода холодная. Я умываюсь, и пальцы на секунду немеют. В отражении лицо выглядит уже не совсем моим. Кожа темнее от солнца. Волосы убраны в кривую косу. На щеке маленькая царапина от ветки. Одежда лорнская, сшитая мной плохо, но уже привычная. Только родинка над губой возвращает мне старую Лину – ту, что стояла в ванной в Екатеринбурге и думала, что ей пора купить нормальный крем для лица, потому что двадцать три – это, конечно, не возраст, но кожа всё помнит.
Я вдруг скучаю по своей ванной.
Мысль. Белая плитка, треснувшая у батареи. Синяя зубная щётка. Мамино сообщение: «Купи хлеб». Всё это существует где-то без меня. Или уже несколько недель меня ищут. Время здесь и там может идти одинаково, а может нет. Я не знаю. Никто не знает. Водопад молчит.
– Ангелина.
Я не заметила, как он подошёл.
– М?
– Ешь.
Он протягивает мне свёрток. Внутри хлеб, тонкая полоска сушёного мяса и кусок сыра.
– Не хочу.
Он смотрит.
Я беру свёрток.
– Спасибо.
– Тебе нужны силы.
– Я пока никого не лечила.
– Пока.
Он говорит это спокойно. Ставит факт на землю между нами. Я хочу спросить, как он живёт с такой уверенностью в плохом. Но, наверное, если сорок лет люди вокруг уходят на войну, а потом возвращаются не все, плохое перестаёт быть возможностью. Оно становится частью маршрута.
– Ты всегда заранее знаешь, что будет? – спрашиваю я.
– Нет.
– Но сейчас знаешь?
Он смотрит в сторону леса.
– Знаю, куда мы едем.
Тут нечего ответить. Я откусываю хлеб. Он плотный, кисловатый, с тёмной коркой. Есть не хочется, но тело благодарно. Тело в этом мире мудрее головы. Оно давно поняло, что пафос не кормит.
– Воды?
Кейрон переводит взгляд на флягу, потом на меня.
– Есть.
– Ясно.
Обычная фраза. Почти глупая. Но я неожиданно расслабляю плечи.
Он уходит к передним дозорным. Я остаюсь у ручья и доедаю хлеб. Борас с другого берега показывает мне большой палец. Я показываю ему кулак. Он радуется, как ребёнок.
После полудня дорога меняется.
Лес темнеет. Деревья растут плотнее, корни выходят наружу толстыми жилами. Тропа узкая, иногда лошади идут гуськом. Ветки цепляют плечи солдат, скребут по шлемам. Здесь меньше птиц. Или они молчат. Лошадь подо мной становится внимательнее: уши вперёд, шаг короче. Борас перестаёт болтать.
Кейрон вдруг оказывается рядом.
Я не сразу понимаю, как. Он был впереди. Потом тропа расширилась у каменного выступа, отряд перестроился, и его лошадь идёт слева от Пегашки. Большая, тёмная, с узкой белой полосой на лбу. Кейрон держит лицо чуть в сторону. Едет рядом.
Километр. Второй. Третий.
Молчание не давит. Это неожиданно.
Раньше рядом с ним я всё время ощущала его размер. Сейчас тоже ощущаю, конечно. Трудно забыть о человеке, чей сапог на уровне твоего бедра, когда ты верхом. Но размер перестаёт быть угрозой. Он становится частью пейзажа: скала, дерево, Кейрон.
Не стоит говорить ему это. Он вряд ли оценит.
– Устала? – спрашивает он наконец.
– Нет.
Он опускает взгляд на мои руки. Я тут же разжимаю пальцы на поводьях.
– Ладно. Немного.
– Скажи, если нужен привал.
– Из-за меня двадцать человек не будут останавливаться.
– Будут.
Сказано без нажима. От этого я опять злюсь.
– Вот этого я и не хочу.
– Поздно.
Я резко поворачиваю голову.
Он смотрит вперёд.
– Мы уже идём медленнее. Воды взяли больше. Борас почти весь день рядом. Палатку шили под тебя. – Он наконец смотрит на меня. – Это не проблема. Мы просто подготовились.
– Тогда зачем я здесь?
– Чтобы у раненых был шанс.
Слова не идут.
Иногда он говорит так, что спорить невозможно. Бесит.
Тропа снова сужается. Кейрон уходит вперёд, будто разговора не было. Борас подъезжает ближе.
– Что он сказал?
– Что из-за меня всем лишняя работа.
– Ну да.
– Борас.
– А что? Правда. – Он ухмыляется. – Если бы ты не была нужна, Кейрон оставил бы тебя в форте.
Борас улыбается краем рта.
– Он вообще редко говорит приятное прямо.
Я смотрю на спину Кейрона. Широкие плечи, тёмный узел волос, меч у бедра. С Борасом трудно спорить. И ещё труднее не думать о том, почему Кейрон всё-таки взял меня с собой.
Вечером лагерь ставят в низкой ложбине между скалами. Для меня ложбина не низкая, а вполне себе каменная крепость без ворот. Солдаты двигаются быстро. Двое к лошадям. Двое за водой. Трое к костру. Кто-то ставит сторожевые нити с маленькими костяными пластинками: если кто-то пройдёт, они звякнут. Практично. Неприятно. Красиво в своей грубой логике.
Мою палатку вытаскивают из тюка.
Она действительно маленькая. По местным меркам – смешная. По моим – почти нормальная. Сшита из кусков старого плаща и плотной ткани, швы неровные, но прочные. На входе кто-то вышил кривую птичку. Или лошадь. Или картошку с крыльями.
– Это ты шил? – спрашиваю Бораса.
Он гордо кивает.
– Красиво.
– А вышито что?
– Птица.
Хорошо, что я не сказала про картошку.
Внутри палатки спальный мешок, маленький фонарь и свёрток с моими вещами. Всё аккуратно. Слишком аккуратно для Бораса.
– А вещи кто складывал?
– Я.
– Серьёзно?
– Нет.
– Кейрон?
Борас делает лицо человека, которого внезапно заинтересовал костёр.
– Я ничего не видел.
– Понятно.
Я сажусь у входа в палатку и снимаю сапоги. Ноги гудят. Между пальцами пыль. На пятке мозоль, хотя сапоги мне подгоняли три дня. Я достаю кусок ткани, протираю кожу, думаю, что в старом мире за такую стерильность меня бы выгнали из любого процедурного кабинета. Здесь выбора меньше. Здесь если у тебя есть кипячёная вода – ты уже почти в цивилизации.
У костра раздают еду. Густая похлёбка в деревянных мисках, хлеб, сушёные ягоды. Я сажусь рядом с Борасом. Рядом садится молчаливый солдат по имени Торн. У него длинный шрам через подбородок и привычка есть так сосредоточенно, будто похлёбка может убежать. Он кивает мне.
– Посланница.
– Ангелина. Или Лина.
Он задумывается.
– Анг-ли-на.
– Уже лучше.
– Сложно.
– У вас половина конских кличек длиннее моего имени. Не начинай.
Торн смотрит на Бораса. Борас переводит шёпотом и сам начинает смеяться на середине. Торн после перевода тоже смеётся, тихо, беззвучно, плечами. Это не остроумный разговор. Люди едят у костра и пытаются не думать о завтрашнем дне.
Мне становится теплее.
Позже, когда стемнело, Борас рассказывает о себе. Слова у него простые, подстроенные под мой язык. Я понимаю почти всё.
– Я в форт пришёл в шестнадцать. Тогда ещё мелкий был.
Я смотрю на его два метра шестьдесят один сантиметр.
– Ты?
– И худой. Серьёзно. Мать умерла, отец пил. А здесь кормили. Я думал: поживу, наемся и уйду.
– И?
– Не ушёл.
– Из-за Кейрона?
– Он увидел, как я стреляю. Сказал: «Оставайся». Я остался.
– Вот так просто?
– В шестнадцать много не надо.
Он ковыряет палкой землю у костра.
– Потом как-то… привык. Форт стал своим. Люди тоже.
– Семья?
– Наверное. Только кормят хуже, чем нормальная семья.
– Это я уже заметила.
– А у тебя?
Я смотрю на огонь. В лорнском языке у меня пока мало слов для Екатеринбурга. Большой город. Много каменных домов. Железные повозки без лошадей. Лечебная служба, которая приезжает, когда человек зовёт. Мама. Подруга. Квартира на восьмом этаже, где иногда пахло соседским борщом. Работа, где все устали, ругаются, пьют холодный чай и всё равно выходят на следующий вызов.
Я рассказываю как могу. С жестами, с ошибками, с паузами. Борас слушает без улыбки. Только один раз переспрашивает про машины, потому что мысль о повозке без лошади кажется ему неприличной.
Pulsuz fraqment bitdi.