Kitabı oxu: «Не говори мне «нормально»»

Пролог. Девочка, которую никто не ждал

В день, когда отец увозил нас из родного города, я впервые поняла простую вещь: иногда предательство приезжает не с ножом, а на семейной машине.

Я сидела сзади, вцепившись в ремень безопасности так, будто он мог удержать не только меня, но и мою прежнюю жизнь. За стеклом таяли огни улиц, где я выросла, где знала каждый двор, каждую выбоину на асфальте и каждую лавочку, на которой мы с Сашкой обсуждали чужие поцелуи и свои будущие великие драмы. В наушниках играла грустная песня, выбранная не для красоты момента, а для обороны. Когда у тебя в ушах музыка, взрослые реже лезут в душу.

Отец называл этот переезд шансом. Повышение. Карьера. Руководящая должность в филиале крупной компании. Новый город. Новая квартира. Новая школа. Новые перспективы.

Он произносил слово «новое» так, будто оно автоматически означало «лучшее».

Для меня это звучало иначе.

Новое – значит чужое.

Новое – значит без меня.

– Насть, ты слышишь? – Мама обернулась с переднего сиденья.

У нее были мои глаза и та же дурная привычка надеяться до последнего. Даже сейчас, когда мы молча уезжали из города, который не хотел нас отпускать, она пыталась говорить мягко, будто ласковый голос способен отменить чужое решение.

– Слышу, – соврала я.

Хотя на самом деле я слышала только дождь по стеклу и то, как внутри у меня трещит что-то очень хрупкое.

Мне было восемнадцать. Возраст, в котором девочки любят придумывать себе красивую взрослость. Я тоже придумывала. Думала, что уже умею отличать любовь от привычки, заботу от контроля, семью от тех людей, которые просто живут с тобой под одной крышей.

Как оказалось, нет.

Позади осталась школа, где я была не мебелью, а человеком. Позади осталась Сашка, которая ревела на прощание так честно, будто мы не города меняли, а эпоху. Позади осталась бабушкина квартира с запахом пирожков, горячего утюга и безопасности. Позади осталась моя комната, где я была собой без оглядки.

Последним в коробку я убрала альбом для рисунков. Отец называл его «милым увлечением» и каждый раз спрашивал, не пора ли подумать о чем-нибудь серьезном. Я не спорила. Просто рисовала дальше – подъезды, лица в автобусах, бабушкины руки, Сашку с вечно растрепанным хвостом. На бумаге у меня хотя бы оставалось право решать, что сохранить.

Впереди была пустота, завернутая в красивую упаковку.

Новый город встретил нас серым небом и бетонными коробками – так обычно встречают тех, кому тут еще только предстоит заслужить право на место. Отец привез нас в элитный жилой комплекс на окраине. Высотка из стекла и металла, охрана на въезде, безупречная плитка во дворе.

– Тут спокойно, – сказал он.

Спокойствие, построенное на пропускной системе и чужих деньгах, меня не впечатлило.

Квартира действительно была хорошей. Просторная кухня. Панорамные окна. Светлые стены. Идеально чужая жизнь.

– Настя, посмотри, какой вид. – Мама распахнула шторы.

За окном был двор, похожий на каталог недвижимости. Ровные дорожки, детская площадка, тонкие деревья, которым явно было холодно жить в этом декоративном раю.

– Красиво, правда?

Красиво.

Как открытка, которую тебе дарят вместо дома.

– Я устала, – сказала я и ушла в комнату.

Отец вошел через несколько минут без стука. Он всегда так делал. В его вселенной уважение к чужим границам считалось слабостью, а не воспитанием.

– Через два дня в гимназию, – сказал отец. – Документы уже оформлены.

Я даже не села на кровати.

– Конечно. Куда же без готового решения.

– Настя, не начинай.

Вот что взрослые особенно любят говорить детям, когда сами давно уже начали все без них.

– Мы не ради прихоти сюда приехали. У меня новая должность. У нас будет нормальная жизнь.

Я повернулась к нему.

– У тебя будет новая должность. Не путай.

Отец застыл. Я увидела, как у него дернулась скула, и поняла, что попала точно. Прежний папа, который носил меня на плечах и покупал сахарную вату в парке, исчез не за один день. Он стирался постепенно. Его съели амбиции, статус, чужие ожидания и собственная жадность до одобрения. Остался мужчина в дорогих часах, который путал любовь с обеспечением, а власть – с заботой.

– Еще спасибо скажешь.

– Не думаю.

Дверь хлопнула так, будто последнее слово в этом доме тоже принадлежало ему.

В ту ночь я почти не спала. Я лежала в новой комнате и слушала незнакомую тишину. У каждой квартиры есть свой голос. У нашей прежней были скрипучие половицы, кашель соседки за стеной и запах хлеба из пекарни напротив. У этой – гул лифта, шуршание шин под окнами и слишком аккуратная пустота.

А через два дня меня отвезли в новую школу.

Гимназия выглядела как место, где детей выращивают не для жизни, а для витрины. Стекло, бетон, мрамор в холле, огромный экран с достижениями учеников, идеально выглаженная форма, лица, на которых уже застыла ранняя взрослая надменность. Я в своей скромной белой блузке чувствовала себя не новой ученицей, а ошибкой доставки.

Директор посмотрел сначала на мое личное дело, потом на фамилию отца и только потом на меня. Это многое объясняло.

– Школа сильная, – сказал директор. – Темп высокий. Придется быстро догонять.

Я кивнула.

Здесь и люди, видимо, по прайсу.

Классная руководительница довела меня до 11 «А», открыла дверь и с тем привычным школьным бодрячеством, за которым прячется равнодушие, произнесла:

– Ребята, познакомьтесь. Это Настя. Переехала из другого города.

Двадцать пар глаз поднялись на меня одновременно.

Знаете это чувство, когда тебя еще никто не ударил, но воздух уже ведет себя как перед грозой?

Вот именно оно.

– Здравствуйте, – сказала я.

– И надолго? – лениво спросила девушка с задней парты.

Я сразу увидела ее. Девушка с безупречной укладкой, дорогими серьгами и лицом человека, который слишком рано решил, что может распределять чужую судьбу. Рядом сидели две подружки того же декоративно-жестокого типа.

– До выпуска собираюсь.

Она усмехнулась.

– Посмотрим.

Так я впервые увидела Алису.

Классная посадила меня за первую парту к тихой девочке в очках.

– Лена, – шепнула она, когда я представилась.

Ее голос звучал так, будто она давно научилась выживать экономией слов.

Дальше все пошло как в плохом сне, где каждое движение слегка не твое. На уроке русского я чувствовала чужие взгляды затылком. На математике решила уравнение быстрее остальных и тут же услышала за спиной тихое:

– Выслуживается.

– Смотрите, какая умная.

Уже в первый день я начала понимать местное правило: появиться на чужой территории и не опустить глаза было достаточно, чтобы кого-то раздражать.

К концу дня я устала так, словно прожила тут не шесть уроков, а маленькую вражескую жизнь. Кристина и Соня, которые сначала сделали вид, что рады познакомиться, уже говорили со мной как с временной неудобной вещью. Лена молчала. Учителя были заняты рейтингами. А школа успела дать понять главное: здесь слабость чуют быстрее, чем запах дорогих духов.

После уроков мне нужно было найти кабинет завуча. Я свернула не в тот коридор, дошла почти до гардероба и поняла это слишком поздно.

Из-за угла вышли Алиса и две ее подружки.

– О, нашлась, – протянула Алиса. – А мы думали, ты уже заблудилась.

Я попыталась держаться ровно.

– Ищу кабинет завуча.

– Можем проводить, – сказала она. Слишком любезно.

Ласка в исполнении таких девушек всегда пахнет хлоркой и неприятностями.

– Только сначала объясни одну вещь. Ты всегда так заходишь в новое место? Будто тебя тут ждали?

– Я просто пришла учиться.

– Вот именно. Просто пришла. И уже ведешь себя как своя.

Я не успела понять, за что именно она меня уже ненавидит. Может, за фамилию отца. Может, за то, что не опустила глаза сразу. Может, за то, что в любой стае новенькую сначала проверяют на прочность, чтобы остальные не забывали правила.

– Короче, не усложняй себе жизнь. Сиди тихо – и до выпуска доживем все.

Она подошла совсем близко, похлопала меня по щеке и улыбнулась.

– И жаловаться не бегай. Тут это не любят.

Я кивнула. Потому что иногда лучше отступить на шаг, чтобы понять, с кем вообще имеешь дело.

Домой я шла пешком. Ветер бил в лицо, небо было низким, как крышка. Мне хотелось позвонить Сашке, разреветься, попросить забрать меня обратно в ту жизнь, где меня звали по имени, а не «новенькая». Но я молчала.

Дома мама принесла чай и спросила, как прошел первый день.

– Нормально, – ответила я.

Удивительно, как легко это слово врет.

Перед сном Сашка написала: «Ну как там?»

Я ответила: «Нормально», положила телефон экраном вниз и поставила будильник на семь. Утром мне снова нужно было идти в эту школу.

Глава 1. Парень с разбитыми костяшками

В новой школе я быстро поняла: чтобы тебя не добили, надо стать меньше собственной тени.

Я и стала.

Ходила вдоль стен. Садилась раньше остальных. Уходила сразу после звонка. На переменах делала вид, что пишу сообщения, лишь бы никто не заметил, что мне некому писать. Даже дышать старалась тихо, словно лишний вдох тоже может стать поводом.

Алиса не трогала меня открыто после разговора в коридоре. Она действовала умнее. То «случайно» задевала плечом. То роняла на мои тетради сок. То говорила именно настолько громко, чтобы я слышала, а учитель – нет.

– Некоторые люди не понимают намеков.

– Некоторые слишком быстро забывают, где их место.

Я терпела. Не потому, что была слабой.

Потому что у одиноких девочек очень короткий список вариантов.

Лена, моя соседка по парте, оставалась тихой, как библиотека перед закрытием. Иногда я ловила на себе ее быстрый сочувствующий взгляд, но она тут же пряталась обратно в молчание. Я не осуждала. В этой школе каждый спасался тем способом, который еще не отобрали.

Единственным местом, где можно было выдохнуть, стал подоконник на третьем этаже в дальнем конце коридора. Там почти не ходили. Я садилась, подтягивала колени к груди и смотрела в окно. На серый двор. На машины. На свою новую жизнь, которая пока даже не пыталась прикинуться родной.

Туда я иногда брала альбом. Рисовать людей в новой школе не хотелось, поэтому я выводила на полях окна, лестницы и руки – все, что не требовало разговора. Когда карандаш двигался по бумаге, я хотя бы на десять минут переставала быть новенькой.

Именно там я впервые увидела его по-настоящему.

Он стоял внизу, прислонившись к стене школы, и курил так, будто дым был единственной вещью, которую он себе разрешал. Черная толстовка, капюшон, темные волосы, жесткая линия плеч. Даже из окна было видно: этот парень не просит у мира разрешения существовать.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Между нами было три этажа, стекло и сырой апрельский воздух.

Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.

Через секунду он снова посмотрел. Не усмехнулся, не оглядел меня с ног до головы. Просто посмотрел.

И я почему-то сразу заметила разницу.

К такому взгляду я не привыкла.

Он бросил сигарету, раздавил ее подошвой и ушел. Но ощущение, что меня только что заметили, осталось.

– Корсаков, – сказала Лена. – Рома Корсаков. Я бы на твоем месте не лезла.

– Почему?

Она помедлила.

– Потому что потом обычно кто-нибудь жалеет. Иногда он.

Красиво. И тревожно.

Потом я стала замечать его в коридорах. Он действительно был не таким, как остальные. Даже школьная форма сидела на нем с каким-то внутренним вызовом. В компании своих приятелей Рома казался отдельной фигурой, словно случайно попал в общий кадр. Парни смеялись, толкались, орали друг другу в ухо. Он молчал. Иногда усмехался уголком губ. И почти никогда не расслаблял плечи.

Я несколько раз ловила его взгляд на себе.

Не длинный. Не навязчивый.

Но такой, после которого весь день чувствуешь себя человеком, у которого под кожей спрятан секрет.

Через пару дней я поняла еще кое-что. Дом напротив, который я видела из своего окна, был не просто домом. В одном из его окон по вечерам загорался свет. Иногда к стеклу подходил силуэт с тем самым разворотом плеч.

Рома жил напротив.

Мы были разделены двором, двумя подъездами и всем тем, что люди называют «не стоит даже начинать». Но иногда мне казалось, что расстояние между двумя окнами честнее, чем расстояние между людьми за одной партой.

Самые страшные вещи в жизни часто начинаются тихо.

Моя история с Ромой началась именно так.

А потом наступила пятница.

Я задержалась после шестого урока, чтобы дописать конспект по истории. Когда вышла из класса, коридор уже опустел. Лампы гудели, этаж казался заброшенным, и мне сразу стало не по себе.

Я почти дошла до лестницы, когда дорогу мне перегородили Алиса, Даша, Карина и еще одна девочка из параллели.

– Новенькая. А мы тебя как раз потеряли.

Все, что случилось дальше, я помнила слишком хорошо – не только головой, но и телом.

– Что вам нужно? – спросила я, уже чувствуя беду.

– Да так. Поговорить. – Алиса кивнула на дверь туалета. – Зайдем.

– Я не хочу с вами никуда идти.

– А кто тебя спрашивает? – Даша вцепилась мне в руку.

Они затащили меня в туалет. Я пыталась вырваться, но их было больше, и они были уверены в своей безнаказанности. Это почти всегда делает людей особенно смелыми.

– Вы чего от меня хотите?

– Ты меня бесишь, – сказала Алиса. – Ходишь с таким лицом, будто тебе на нас вообще плевать.

Я не успела даже понять, какое именно преступление совершила, чтобы заслужить их ярость.

Дальше все происходило быстро и мерзко.

– Завучу уже настучала? – спросила Даша.

– Я не жаловалась.

– Врешь.

Пощечина. Вкус крови. Чужие пальцы в волосах. Холодный пол. Приказ встать на колени.

– Нет, – сказала я.

Голос дрожал, но слово прозвучало.

У меня оставалось только это «нет». За него я и держалась.

Они били меня за него.

Уговаривали. Унижали. Тянули за волосы. Давили руками на плечи. Алиса держала грязную тряпку и смотрела так, будто ей доставляет удовольствие не моя боль, а само ощущение власти.

– Лижи, – повторяла она.

Я зажмурилась.

– Пошла ты.

Удар в живот вышиб воздух. В голове загудело. Мир сузился до кафеля, чужих рук и унижения, которое пытались запихнуть мне в рот как что-то обязательное.

А потом дверь распахнулась.

– Отпустили.

Есть голоса, после которых в комнате становится холоднее.

Голос Ромы был именно таким.

Меня отпустили сразу. Как будто все эти смелые девочки внезапно вспомнили, что за пределами их стаи существует страх.

Сквозь боль я увидела его в дверях. Высокий, мокрый от дождя, с руками вдоль тела. Он не орал и не делал ни шага. От этого стало страшнее.

– Корсаков, иди куда шел. Это не твое.

– Руки убрали. Я второй раз не скажу.

Он подошел ко мне, протянул руку:

– Вставай.

Я вложила пальцы в его ладонь и только тогда поняла, как сильно дрожу. Он поднял меня осторожно, будто я была не вещью после драки, а человеком, которого нельзя дожимать даже прикосновением.

– Слышишь меня? – спросил он. – Голова кружится?

– Нет, – соврала я.

Он повернулся к Алисе.

– Алиса. Мы вроде разговаривали.

– Мы шутили.

– Значит, шутка закончилась.

Она побелела. Еще минуту назад королева класса. Сейчас – просто девчонка, которая внезапно поняла, что нашла себе неправильную жертву.

Они ушли быстро.

Когда дверь за ними закрылась, колени у меня предательски дрогнули.

– Сядь.

– Я сама.

– Настя.

Странно, как сильно может успокаивать человек, которого все считают опасным.

Он вывел меня через черный ход, посадил на скамейку за спортплощадкой и через минуту вернулся с аптечкой. Его движения были резкими, но не грубыми. Внешне он выглядел как парень, который умеет ломать челюсти. На деле же разбитую губу обрабатывал перекисью так осторожно, будто боялся причинить лишнюю боль.

– Жжет? – спросил он.

– Терпимо.

– Врешь.

– Немного.

Он усмехнулся, и я впервые увидела на его лице не мрак, а что-то живое.

– Ты зачем вообще полез? И как понял, где я?

Рома опустил взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в край скамейки.

– Видел, как они за тобой пошли. Сначала думал, просто поругаетесь. Потом услышал шум. И не люблю толпу против одного.

– Ты с ней уже говорил? Про меня?

Он не сразу ответил.

– Да.

– Из-за меня?

– Да.

Я на секунду замолчала.

– Зачем?

Он посмотрел на меня в упор.

– Увидел, как ты по стенам ходишь. Потом они полезли. Хватило.

Я поймала себя на улыбке и тут же сжала губы.

– Я не беспомощная.

– Я видел. Потому и подошел.

Спорить после этого было не с чем.

Когда он закончил с аптечкой, мы пошли к моему дому пешком. Он не спрашивал разрешения проводить. Я не спрашивала, почему рядом с ним вдруг стало легче дышать.

До подъезда я впервые шла рядом с ним без ощущения, что должна каждую секунду быть настороже.

У подъезда Рома остановился.

– Еще раз полезут – скажешь.

– Кому?

– Мне.

– Посмотрим.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно для обычной вежливости. А потом развернулся и ушел в сумерки.

Я смотрела ему вслед и понимала страшную, прекрасную вещь.

В тот вечер я впервые за долгое время улыбнулась.

Потом заметила на рукаве его куртки засохшую кровь с костяшек и напомнила себе: человек, рядом с которым мне спокойно, все еще умеет быть опасным. Забывать об этом не стоило.

Глава 2. Тени прошлого

После того вечера воздух вокруг меня изменился.

Алиса больше не цепляла меня открыто. Ее подружки отворачивались. Кристина с Соней вдруг вспомнили, что умеют здороваться. Даже учителя стали смотреть чуть внимательнее, словно почувствовали, что у новенькой внезапно появился невидимый щит.

Щит звали Рома Корсаков.

И это было одновременно самой успокаивающей и самой тревожной мыслью последних недель.

Мы начали видеться почти каждый день. Сначала действительно сталкивались случайно. Через несколько дней оба уже подстраивали маршрут.

Он ждал меня после уроков у ворот школы, засунув руки в карманы и делая вид, что просто стоит. Мы шли по городу, по набережной, по дворам, где пахло мокрым асфальтом и дешевым кофе из автоматов. Иногда говорили. Иногда молчали.

С ним молчание не унижало.

Это редкий дар.

Я привыкла, что рядом со мной люди либо требуют, либо оценивают, либо объясняют, кем мне удобнее быть. Рома ничего не требовал. Он просто шел рядом, и от этого у меня внутри медленно таял лед, который я уже почти привыкла считать характером.

Однажды мы сидели на скамейке у реки. Вода была темной, тяжелой, ветер лез под воротник.

– Ты вообще разговаривать умеешь?

– Иногда.

– Я заметила.

– И все равно со мной гуляешь.

– Ты первый начал.

Он посмотрел на меня боковым взглядом. Уголок его рта дрогнул.

– Странная.

– Сам такой.

– Это был не комплимент.

– Уже поздно.

– Тогда ладно.

Рядом с ним мне впервые за долгое время хотелось быть не удобной, а настоящей. Я не знала, как это называется. Пока мне хватало того, что рядом с ним не хотелось становиться меньше.

Хотя лицо у него тоже было таким, от которого женская логика периодически сворачивалась в клубок и делала вид, что ее нет дома.

Я замечала в нем детали. Ссадину на костяшках. Привычку смотреть не в глаза, когда речь заходила о семье. Напряжение в плечах, которое не отпускало его даже в самые тихие минуты. Иногда мне казалось, что он весь собран из силы. Иногда – что из усталости.

Однажды я спросила у Лены:

– Почему все так боятся Корсакова?

Она вздрогнула, как от сквозняка.

– Потому что с ним лучше не связываться.

– Это я уже слышала.

– С ним… – Лена сняла очки и потерла переносицу. – Половина слухов вранье. Половина, наверное, нет. Я просто не стала бы проверять на себе, какая именно.

Это был самый длинный ее ответ за все время, и я запомнила его лучше половины школьной программы.

Но слухи все равно лезли в уши. Что он дерется. Что водится с плохой компанией. Что его отец сидит. Что мать пьет. Что рядом с ним лучше не задерживаться, если тебе дорога репутация.

Только вот репутация – очень странная валюта. Ее чаще всего требуют беречь именно те, кому плевать на твою жизнь.

Однажды после школы мы зашли в маленький музыкальный магазин. Рома долго рассматривал старые гитары, не прикасаясь. Я поймала этот взгляд.

Перед этим он забежал в старый гаражный кооператив за деньгами за смену. Я ждала у ворот и впервые увидела его не школьным Корсаковым, а человеком, который умеет что-то делать руками. Он вышел с черной полосой масла на запястье и долго оттирал ее ветошью.

– Подрабатываешь?

– В мастерской. У знакомого. Машины удобные – если сломались, хотя бы не врут, что всё нормально.

Мне понравилось, как он это сказал – без позы. Позже я запомнила этот момент гораздо лучше, чем половину его эффектных школьных появлений.

– Ты играешь?

– Когда-то играл.

– Почему бросил?

– Не до того стало.

Через день он сам позвал меня к себе.

Я шла через двор и злилась на собственное волнение. Дом напротив перестал быть просто домом: теперь там жил парень, о котором я уже думала больше, чем собиралась.

Квартира встретила меня запахом крепкого чая, дешевого порошка и какой-то невыразимой усталости, которая бывает в домах, где слишком долго никто не чувствовал себя защищенным. Мать Ромы я не увидела. Он сказал только:

– Ее нет.

И я не стала уточнять.

У него в комнате было мало вещей. Кровать. Стол. Старая полка. Гитара в углу. И ощущение, что тут слишком давно никто не верил в светлое будущее, чтобы покупать для него декор.

– Садись, – сказал Рома.

Он налил мне чай в кружку с отколотой ручкой и сел напротив. Некоторое время мы молчали. Потом он взял гитару.

Мой альбом торчал из сумки. Рома заметил угол обложки.

– Ты рисуешь?

– Иногда.

– «Иногда» – удобное слово. Я тоже так про гитару говорю.

Я посмотрела на него с подозрением.

– А ты у нас специалист?

– Нет. Узнал симптом.

Я все-таки показала ему несколько страниц. Он не стал говорить, что красиво. Долго смотрел на рисунок старого двора и спросил, почему на всех окнах разный свет. Это был первый взрослый вопрос о моих рисунках, который не сводился к тому, собираюсь ли я когда-нибудь заняться чем-нибудь полезным.

– Сыграешь? – спросила я.

– Не смейся.

– Я серьезно.

Он провел пальцами по струнам. Поначалу неуверенно. Потом музыка пошла ровнее. Простая мелодия, чуть грустная, без показной виртуозности. Но живая. Очень.

Я следила, как он ошибся в аккорде, вернулся и сыграл дальше. В эти минуты Рома не защищался и не старался выглядеть опасным.

– Хорошо играешь.

Рома поморщился.

– Не надо.

– Чего?

– Не надо меня хвалить.

– Почему?

Он усмехнулся без радости.

– Потому что потом выяснится, что ты придумала человека, которого нет.

– Тогда не давай мне придумывать. Расскажи.

Он долго молчал. А потом, глядя куда-то в стену, заговорил.

Отец сидел. За убийство. Мать после этого сломалась и стала пить. Он сам учился скорее по инерции и упрямству, чем ради мечты. Работал где придется. Дрался. Выкручивался. Выживал. Говорил об этом спокойно, но это спокойствие было хуже крика.

Когда человек рассказывает о своей боли без пауз на жалость, ты слышишь не только слова. Ты слышишь цену.

– А ты чего хочешь? Не от всех. Себе.

Он провел большим пальцем по краю кружки.

– Проснуться и не дергаться от каждого звонка.

Я провела пальцем по краю кружки. Объяснять не требовалось: я слишком хорошо знала, что значит дергаться от каждого звонка.

– Неплохо для начала.

– Поэтому я и не начинаю.

– Неправда.

Он поднял на меня взгляд.

– Что неправда?

– Врешь. Ты же в мастерскую ходишь. Гитару не выкинул. Это уже планы, Ром.

Несколько секунд он молчал, и я уже решила, что сказала лишнее. Но потом Рома вдруг взял меня за руку.

Его пальцы были холодными.

Сжатие – осторожным.

А доверие в этом жесте – почти невыносимым.

– Ты на меня зря так смотришь.

– Как?

– Будто со мной еще можно что-то сделать.

Я переплела наши пальцы.

– А я и не собираюсь тебя чинить.

Он отвел взгляд, но руку не убрал.

– Вот и не обещай ничего.

– Не обещаю. Я сегодня просто посижу.

Я сказала «я сегодня просто посижу» и только потом поняла, насколько серьезно он это услышал.

Не обещание навсегда. Всего один вечер, в который я не уходила первой.

Мы сидели рядом до темноты. Он больше не играл. Я почти не говорила. Нам хватало того, что между нашими ладонями впервые было не электричество опасности, а тепло.

Когда я уходила, Рома проводил меня до двери подъезда.

– Настя.

– Что?

Он смотрел так, будто собирался сказать что-то большое, но не умел. В итоге произнес совсем другое:

– Я серьезно, Насть. Не лезь глубже, если потом сбежишь.

Я улыбнулась.

– Поздновато предупреждать.

На его лице появилось то редкое, короткое выражение, от которого у меня внутри становилось светло.

Я начинала ему доверять и одновременно знала о нем слишком мало, чтобы превращать это доверие в обещание.