Kitabı oxu: «Не произноси моё имя»

ПРОЛОГ

Девушка профессора Блэка

В Аверне меня поставили в центр ритуального круга не сразу.

Сначала меня вывели на камень, тёплый, как кожа после лихорадки. Сначала на запястья надели тонкие серебряные браслеты, которые назывались учебными ограничителями, хотя выглядели как украшение для плохого праздника. Сначала старшекурсники расселись вокруг и сделали лица людей, которые видели всё и заранее решили, что чужой страх скучен.

Потом профессор Велор сказала:

– Мисс Вейн продемонстрирует редкий тип сопротивления жизненному обмену.

И вот тогда я поняла: меня собираются не учить.

Меня собираются показать.

– Я не давала согласия на демонстрацию, – сказала я.

Голос прозвучал ровно. Почти.

На самом деле внутри у меня всё дрожало. От злости больше, чем от страха, но тело не подписывает пояснительных записок. Ему всё равно, почему дрожать. Оно просто делает это.

Велор улыбнулась.

Она была из тех женщин, которые улыбаются так, будто точили зубы о чужие ошибки. Золотые волосы в гладком узле, чёрная мантия сидит идеально, на шее тонкая цепочка с ритуальным ключом. Говорили, раньше она была генератором высшего класса. Говорили, профессор Блэк сам отказался от неё после трёх закрытых практик. Говорили много. В Аверне слухи жили лучше студентов.

– Согласие, мисс Вейн, уже дано вами при подписании учебного договора, – сказала Велор. – Пункт шестой. Практическая проверка магического профиля.

– Проверка не означает, что меня можно раздеть перед аудиторией.

Кто-то из студентов тихо присвистнул.

На мне было простое учебное платье из тонкой серой ткани. Плечи открыты для датчиков, спина тоже, до нижних рёбер. Не голая. Но достаточно, чтобы каждый взгляд чувствовался пальцами. Ткань липла к телу от жара круга. На животе, под кожей, будто ползла холодная нить.

– Раздевание не предусмотрено, – ответила Велор. – Если только ваша реакция не потребует прямого контакта.

– Моё «нет» тоже не предусмотрено?

Она сделала шаг ко мне.

– В Аверне учатся взрослые люди. Им приходится понимать, что магия не спрашивает, удобно ли вам.

– Зато люди могут спросить.

И тут один из старшекурсников засмеялся.

Не громко. Просто коротко фыркнул.

Мне захотелось ударить его. Не магией. Табуретом, если бы под рукой был табурет. Но табуретов в ритуальном зале не держали. Возможно, именно поэтому академия существовала до сих пор.

– Начинаем, – сказала Велор.

Браслеты на моих запястьях нагрелись.

Круг вспыхнул.

Сначала ничего не произошло. Несколько секунд я стояла в центре, чувствуя на себе взгляды, и думала, что, возможно, сейчас случится позорная ерунда: камень просто погаснет, как на первом измерении. Все разочаруются. Я уйду. Тавита скажет что-нибудь грубое и доброе. Мы выпьем отвратительный чай.

Потом ритуал потянулся ко мне.

Не рукой.

Ртом.

Я не знаю, почему подумала именно так. Просто почувствовала: под камнем проснулось что-то, что не хотело измерять. Оно хотело попробовать. Жар поднялся по ногам, выше колен, выше бёдер. Не боль. Хуже. Чужая ласка без разрешения. Тело испугалось быстрее ума: живот сжался, дыхание сорвалось, грудь болезненно напряглась под тонкой тканью, и мне стало так стыдно, будто это я сделала что-то непристойное, а не круг.

– Интересно, – сказала Велор.

– Остановите.

– Ещё рано.

– Я сказала, остановите.

– Мисс Вейн, не драматизируйте.

Камень под ступнями стал горячее. Серебро на запястьях впилось в кожу. Я попыталась шагнуть назад, но браслеты не дали. Один из студентов наклонился вперёд, рассматривая меня так, будто я была страницей редкого атласа.

Во мне что-то щёлкнуло.

Злость.

Хорошая, чистая, почти вкусная.

– Ещё раз, – сказала я, глядя прямо на Велор. – Остановите.

– Иначе что?

Двери зала открылись.

Не хлопнули. Не распахнулись театрально. Просто открылись, и от этого стало страшнее.

Профессор Квентин Блэк вошёл в зал без мантии. В чёрной рубашке, застёгнутой до горла, с закатанными рукавами. На правой руке кровь. Своя или чужая, я не знала. Волосы чуть растрёпаны, как будто он пришёл не с кафедры, а из глубины, где люди не пользуются зеркалами, потому что знают о себе слишком много.

Все поднялись.

Велор не поднялась. Она выпрямилась.

– Профессор Блэк. Это закрытая учебная практика.

– Я вижу.

Его голос был спокойным.

От этого у меня по спине прошёл холод.

Он посмотрел на круг. Потом на браслеты. Потом на меня. Не на открытую кожу, не на дрожащие руки, не на то, как ткань прилипла к груди. В глаза.

И почему-то именно это оказалось почти невыносимо.

– Освободите её, – сказал он.

– У меня разрешение кафедры.

– У вас есть разрешение на проверку профиля. Не на принудительное возбуждение жизненного порога.

В зале стало так тихо, что я услышала, как у кого-то упало перо.

Велор улыбнулась тоньше.

– Формулировка спорная.

– Тогда спорить будете с Советом. После того как я внесу в протокол, что вы активировали пороговый контур без прямого согласия носителя редкого профиля.

– Вы защищаете студентку?

– Нет, – сказал он.

Сердце почему-то упало.

Квентин подошёл к краю круга. Камень, кажется, потускнел от одного его приближения.

– Я забираю свой материал.

Вот теперь зал взорвался шёпотом.

Свой.

Материал.

Я должна была разозлиться. И разозлилась. Честно. Но одновременно тело отреагировало совсем не так, как положено человеку с самоуважением. Жар, который только что казался чужим, вдруг стал моим. Слишком резким. Слишком низким. Пульс ударил между бёдер, и я возненавидела профессора Блэка за то, что он стоял так спокойно, будто не чувствовал, что сказал.

Велор побледнела.

– Ваш материал?

– Да.

– С каких пор?

Квентин посмотрел на меня.

В его глазах было что-то не чёрное.

Серебро.

На секунду.

– С тех пор, как она гасит то, что мне нужно услышать.

Этого не понял никто.

Я тоже.

Браслеты раскрылись сами и упали к моим ногам. Круг погас. Жар исчез так резко, что меня качнуло. Я сделала шаг, второй, и поняла, что сейчас очень глупо рухну лицом вниз перед всей аудиторией.

Квентин оказался рядом.

Не обнял. Не прижал. Просто подставил руку так, чтобы я могла ухватиться, если решу. Выбор был унизительно мал, но всё же выбор.

Я ухватилась.

Его запястье было горячим. Сухим. Под пальцами билась жила.

– Идёмте, мисс Вейн, – сказал он.

– Вы назвали меня материалом.

– Да.

– Вы понимаете, что я за это вас ненавижу?

– Уже лучше, чем если бы вы были благодарны.

– Почему, Блэк? – спросила Велор за нашими спинами. – Почему она?

Квентин остановился.

Зал задержал дыхание.

Он не повернулся полностью. Только слегка, через плечо.

– Потому что она моя.

Вот это было уже слишком.

Слишком громко, хотя сказано тихо.

Слишком интимно, хотя произнесено при всех.

Слишком похоже на защиту, собственничество и приговор одновременно.

– Я не ваша, – сказала я.

Квентин посмотрел на меня.

– Знаю.

Странный ответ.

Потом он вывел меня из зала, и за дверью я наконец смогла вдохнуть.

В коридоре было холодно. Настоящий авернский холод, который пах камнем, свечным воском и чем-то старше человеческой кожи. Я отдёрнула руку, как только поняла, что всё ещё держусь за него.

– Больше никогда так не говорите.

– Что именно?

– Что я ваша.

Он молчал секунду.

– Хорошо.

– И материалом не называйте.

– Это будет сложнее.

– Профессор.

– Вы редкий случай, мисс Вейн. Научный язык будет пытаться вас украсть.

– А вы?

Он посмотрел на мои запястья. На красные следы от серебра.

Лицо стало жёстче.

– Я уже пытался.

Мне стало не по себе.

Не от страха.

От того, что это было похоже на правду.

Он открыл дверь в боковой кабинет. Маленькая комната без окон, с узким столом, старым диваном, шкафом для ритуальных тканей и раковиной. На столе стояла кружка с отколотой ручкой. Профессор Блэк, кажется, её не замечал.

– Сядьте.

– Я могу стоять.

– Можете. Но через минуту упадёте.

– Вы всегда такой приятный?

– Нет. Иногда я хуже.

Я села.

Колени дрожали. Запястья болели. А хуже всего было то, что тело всё ещё не успокоилось. Ритуал ушёл, но оставил после себя влажный жар, странную чувствительность кожи, злость, которая путалась с возбуждением. Я сидела на краю дивана, сжимая пальцы, и думала, что если сейчас он заметит, я умру. Не от стыда. От необходимости продолжать смотреть ему в лицо.

Он заметил.

Конечно.

Квентин закрыл дверь на внутренний замок.

– То, что произошло в круге, не было вашей реакцией на меня.

– Я не спрашивала.

– Но подумали.

Я ненавидела его.

Немного.

Очень.

– Ритуал поднял жизненный порог без выхода, – сказал он. – Тело продолжает искать завершение. Это пройдёт.

– Когда?

– Если не вмешиваться, через несколько часов. Неприятных.

Я резко подняла голову.

Он стоял у стола, на расстоянии. Не подходил. Смотрел не на мою грудь, не на бёдра. На лицо. Это было одновременно легче и хуже.

– А если вмешаться?

Вопрос вылетел сам.

Глупый.

Опасный.

Его глаза потемнели.

– Тогда быстро.

Внутри всё сжалось.

– Вы предлагаете...

– Я ничего не предлагаю. Я объясняю последствия.

– Очень академично.

– Стараюсь.

– А если я попрошу?

Он долго молчал.

В коридоре прошли люди. Кто-то смеялся. Обычный смех, дурацкий, неуместный. Мир, как всегда, был невоспитанным.

– Тогда я спрошу, понимаете ли вы, о чём просите, – сказал он.

– Я взрослая.

– Это не ответ.

– Мне двадцать два.

– Это тоже.

– И я не хочу несколько часов сидеть в комнате, чувствуя себя так, будто моё тело не спросили и не закончили.

Фраза вышла грязнее и честнее, чем я собиралась.

Квентин закрыл глаза.

На секунду.

Когда открыл, в них опять мелькнуло серебро.

– Скажите «нет», и я остановлюсь, – произнёс он.

Голос стал ниже.

Теплее.

Не совсем его.

Я должна была заметить. Потом я скажу себе, что заметила. На самом деле в тот момент я заметила только его руки: длинные пальцы, кровь у основания большого, тонкую белую полоску старого шрама. И то, как он ждал.

Ждал моего слова.

– Да, – сказала я.

Он подошёл.

Не торопясь. Но мир почему-то сузился до каждого его шага.

Первым он коснулся не губ и не груди. Запястья. Обхватил пальцами красную отметину от браслета и поднял мою руку к свету.

– Больно?

– Да.

Он поцеловал кожу рядом со следом.

Очень легко.

Я вздрогнула так, будто он сделал что-то гораздо большее.

– Здесь?

Ещё один поцелуй. Ниже.

– Квентин.

Имя вышло само.

Он поднял глаза.

– Повторите.

– Что?

– Имя.

Я сглотнула.

– Квентин.

Его лицо изменилось. На миг стало почти голодным. Потом он опустился передо мной на колено и положил ладонь мне на лодыжку.

– Последний раз спрашиваю. Вы хотите, чтобы я помог?

Смешной вопрос, когда его пальцы уже скользнули выше, под край платья. Но именно он и удержал меня в себе. В моём решении. В моём теле.

– Да.

Он развёл мои колени медленно, оставляя мне время сомкнуть их обратно.

Я не сомкнула.

Платье поднялось до бёдер. Воздух коснулся кожи. Я вцепилась в край дивана, потому что смотреть на него было невозможно, а не смотреть ещё хуже. Квентин наклонился и поцеловал внутреннюю сторону колена. Потом выше. Его рот был горячим, почти осторожным, и от этой осторожности меня бросало сильнее, чем от грубости круга. Там меня хотели взять как энергию. Здесь он ждал каждого вдоха.

– Дышите, – сказал он.

– Не командуйте.

– Тогда дышите из упрямства.

Я бы рассмеялась, если бы он в этот момент не коснулся губами места, где бедро становилось слишком чувствительным для шуток.

Смех сорвался в стон.

Квентин замер.

– Нет?

– Если вы сейчас остановитесь, я убью вас.

– Принято.

Дальше мир стал рваным. Его рот. Его пальцы. Мои руки в его волосах. Мой голос, который я перестала узнавать. Камень за спиной. Запах крови, полыни и старой пыли. Он касался меня так, будто возвращал телу право быть моим, и от этого удовольствие оказалось почти страшным: не сладким, а глубоким, низким, требовательным.

– Квентин, – сказала я, потому что другого слова не осталось.

Он ответил движением. Осторожным, точным, без единого лишнего жеста.

Я выгнулась, ударилась затылком о стену и вскрикнула.

Не от боли.

Он поднял голову. Рот блестел. Волосы упали на лоб. Чёрные глаза. Нет. Серебристые. На миг.

– Так? – спросил он.

Я поняла, что сейчас заплачу. Не от нежности. От перегруза. От того, что удовольствие оказалось не красивым, а почти страшным, как падение в собственное тело.

– Да.

Когда меня накрыло, я не увидела звёзд.

Я увидела тёмную воду.

И в ней чьё-то лицо, не его.

Серебристые глаза.

– Л...

Слог сорвался с моего языка и исчез в стоне.

Квентин резко остановился.

Слишком поздно.

Волна уже прошла через меня, вырвала воздух, силу, злость. Я дрожала, прижимая ладонь к его плечу. Он поднялся не сразу. Сначала поправил на мне бельё, опустил платье, как будто возвращал мне не ткань, а право быть закрытой.

Потом встал.

Отошёл.

Очень быстро.

– Простите, – сказал он.

Вот теперь я почти рассмеялась.

– За что именно? Список растёт.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то страшное.

– Вам нужно в лазарет.

– Нет.

– Да.

– Если вы сейчас превратите это в медицинскую процедуру, я вас правда ударю.

– Возможно, заслуженно.

Я вытерла щёки. Они были мокрыми. Отлично. Просто великолепно. Первый раз профессор Блэк ставит меня на грань непристойности в служебном кабинете, а я после этого плачу. Очень взросло.

– Это было моё решение, – сказала я.

Он молчал.

– Моё. Слышите?

– Слышу.

– Тогда не забирайте его у меня своим раскаянием.

На его лице что-то треснуло.

Не сильно.

Достаточно.

– Хорошо.

– И больше никогда не говорите при людях, что я ваша.

Пауза.

– Хорошо.

– А если скажете...

– Что?

Я встала. Ноги всё ещё были ватными, но злость помогла держаться.

– Тогда я скажу, что вы мой.

Он посмотрел на меня.

И впервые за всё время улыбнулся.

Не красиво.

Опасно.

– Это будет ложью, мисс Вейн.

– Разумеется.

– Но убедительной.

Я вышла из кабинета первой.

По коридору шли двое старшекурсников. Увидели меня, увидели его за моей спиной, мокрые волосы у висков, моё красное лицо, его расстёгнутый воротник. Один сразу отвёл глаза. Второй не успел.

Квентин сказал:

– Если кто-нибудь произнесёт её имя в связи с сегодняшней практикой, я сделаю так, что ваши дипломы будут защищать ваши вдовы.

– Профессор, – возмутилась я.

Он даже не посмотрел на меня.

– Это я мягко.

И вот так всё закончилось.

Точнее, началось.

Потому что на следующее утро вся Академия Аверн уже считала меня девушкой профессора Блэка.

А он даже не был уверен, что сам поцеловал меня первым.

ГЛАВА 1

Семь уровней вниз

В моей жизни должно было случиться что-то плохое.

Я поняла это не по предсказанию, не по вещему сну и не по тому, что в поезде погасли лампы, когда мы вошли в скалу. Хотя последнее, конечно, помогло.

Просто есть особый момент, когда человек смотрит в чёрное окно вагона и видит там своё лицо, а за лицом ничего. Ни неба, ни деревьев, ни дороги назад. Только темнота, которая едет рядом с тобой и делает вид, что она пейзаж.

Поезд в Академию Аверн спускался под землю за тридцать километров до прибытия.

Об этом писали в приглашении. Очень торжественно: «Традиционный подземный путь через северную жилу некрополя». Звучало почти красиво. На деле вагон тряхнуло, за окнами исчез серый день, кто-то из первокурсников охнул, а я вцепилась в ручку чемодана так крепко, будто он мог спасти меня от трёх тысяч лет мёртвого камня над головой.

– Первый раз? – спросил парень напротив.

Он был светловолосый, красивый и явно знал, что красивый. Такие люди обычно занимают чуть больше места, чем им нужно. Не телом. Уверенностью.

– В некрополь? Да.

– Видно.

– Спасибо за диагностику.

Он улыбнулся.

– Лукас Сейн.

Фамилия прозвучала так, будто рядом с ней должен был появиться герб. Или счёт.

– Эйра Вейн.

– Вейн... Провинция?

– Это тоже видно?

– Нет. Просто я не знаю эту фамилию.

– А должны?

Его улыбка стала шире.

– В Аверне многие считают, что да.

Рядом с ним девушка в дорожном платье фыркнула. Старая фамилия, дорогая ткань, тонкие пальцы, которыми она листала книгу вверх ногами и делала вид, что читает. Я заметила это не сразу. Иногда человек так старается выглядеть равнодушным, что начинает кричать этим на весь вагон.

В поезде было много таких.

Старые семьи узнавали друг друга с полувзгляда. Кивали, называли имена, спрашивали про матерей, дядь, кафедральные места, прошлогодний бал у кого-то там, где я никогда не была и, надеюсь, не окажусь случайно с тарелкой в руках. Я сидела среди них с чемоданом, в котором половину места занимали книги, а вторую половину – три смены одежды, гребень, фотография матери и слишком много надежды для человека с моей удачей.

– Ты стипендиатка? – спросила девушка с книгой.

– Да.

– Смело.

Слово было вежливым. Тон – нет.

– Бедно, – сказала я.

Лукас рассмеялся.

Девушка захлопнула книгу и наконец посмотрела на меня по-настоящему. На мгновение мне показалось, что я совершила первую ошибку. Потом решила, что нет. Ошибка была бы сделать вид, будто я не поняла.

Поезд снова тряхнуло.

За окнами вдруг вспыхнули огни.

Не лампы. Факелы. Они горели без пламени, синим ровным светом, цепочками уходя вдоль тоннеля. Каменные своды появились из темноты. На них были вырезаны лица. Сотни лиц. Старики, дети, женщины с закрытыми глазами, мужчины с открытыми ртами, будто пытались что-то сказать поезду, который проходил сквозь их вековую тишину.

– Нижняя жила, – сказал Лукас. – Старейший подъезд к академии.

– Очень гостеприимно. Сразу лица мёртвых на стенах.

– Это не мёртвые.

– Правда?

– Это память о мёртвых.

– Простите, разница, конечно, огромная. Особенно когда они смотрят.

Он снова улыбнулся. Не насмешливо. Кажется, ему правда было весело.

Девушка с книгой отвернулась.

Меня укачивало. Или это был страх. Или воздух в тоннеле стал тяжелее. Я попыталась думать о практическом: приеду, найду куратора, получу комнату, распакую вещи, напишу матери письмо. Мама просила писать каждый день первую неделю. «Чтобы я знала, что тебя не съели эти твои мертвецы», – сказала она на вокзале и засмеялась. Неудачно. Обеим стало хуже.

На последней станции поезд остановился не сразу. Сначала замедлился, будто нехотя входил в горло огромного зверя. Потом за окнами открылся зал.

Я забыла, что хотела дышать.

Аверн был не подземным городом.

Он был невозможностью, которую кто-то построил и заставил работать по расписанию.

Перрон располагался под сводом высотой с собор. Камень уходил вверх так далеко, что синий свет факелов терялся на полпути. Над нами висел искусственный купол из стекла и металла, за которым не было настоящего неба, но разливалось бледное сияние. Башни академии поднимались прямо из глубины некрополя: готические шпили, мосты между корпусами, окна, похожие на узкие глаза. Ни солнца. Ни облаков. Только созданный свет и древняя тьма вокруг.

– Мы создали себе небо под землёй, – произнёс куратор у входа, когда нас вывели из вагонов.

Он сказал это с гордостью.

Я подумала, что это и есть определение некромантии.

Толпа студентов двинулась вперёд. Кто-то смеялся, кто-то снимал купол на маленькие кристаллические камеры, кто-то уже жаловался на холод. Мой чемодан стукался о ступени. Ручка натирала ладонь. В воздухе пахло мокрым камнем, свечным воском, железом и чем-то старым, что не хотело иметь названия.

– Впечатляет? – спросил Лукас, оказавшись рядом.

– Пугает.

– Это тоже форма впечатления.

– У вас здесь все так говорят?

– Как?

– Будто их воспитывали учебниками.

Он рассмеялся.

Слишком приятный смех. Опасно приятный. Я сразу решила, что с Лукасом Сейном нужно быть осторожной. Красивые люди с хорошими манерами часто считают, что весь мир – комната, где им заранее оставили лучшее кресло.

– Эйра Вейн, – произнёс куратор, сверяясь со списком. – Стипендиальная группа. Комната восточного крыла, третий уровень. Магический профиль требует дополнительной проверки.

– Уже? – сказала я.

– Простите?

– Ничего. Это я радуюсь.

Он не понял.

Куратор был сухим мужчиной с лицом человека, который в детстве мечтал стать расписанием. Он раздал нам металлические браслеты-допуски, объяснил, куда идти, что нельзя трогать, где не стоит задерживаться, почему нельзя спускаться ниже Уровня -1 без сопровождения и почему фраза «я просто посмотрю» в Аверне считается предсмертной глупостью.

Мне понравилось последнее.

Наконец нас повели к жилому корпусу.

По дороге я впервые увидела ритуальный зал.

Не должна была. Двери были закрыты, но одна створка неплотно прилегала, и между камнем и металлом оставалась узкая щель. Я проходила мимо, толкая чемодан, когда оттуда ударил жар. Не температурой. Ощущением. Как если бы за дверью кто-то слишком сильно хотел жить.

Я остановилась.

Внутри горел круг.

В центре стояла женщина в алой ритуальной накидке, открытой почти до талии. Вокруг неё двигались золотые линии, повторяя изгибы тела: горло, ключицы, грудь, живот, бёдра. Она не выглядела испуганной. Наоборот, голова запрокинута, глаза закрыты, губы приоткрыты от дыхания, которое я слышала даже через щель.

Перед ней стоял мужчина.

Высокий, темноволосый, в чёрной рубашке. Не касался её. Только держал ладонь в нескольких сантиметрах от её груди, и линии тянулись к нему, как нитки к игле.

Женщина тихо застонала.

Я резко отступила.

Чемодан с грохотом ударился о стену.

Мужчина в зале повернул голову.

Он не мог увидеть меня через щель.

И всё же увидел.

Глаза у него были чёрные. Почти без белка при таком свете. Лицо – не красивое в обычном смысле. Слишком собранное. Слишком холодное. Как будто его вырезали из камня, а потом забыли научить просить прощения.

Он смотрел прямо на меня.

Я не могла сдвинуться.

Внутри всё стало странно тихо.

Не спокойно. Именно тихо. Будто кто-то положил ладонь на колокол до удара.

– Мисс Вейн? – позвал куратор.

Я вздрогнула.

Дверь ритуального зала закрылась сама.

– Вы отстали.

– Да.

– Вам плохо?

– Нет.

– Уверены?

– Пока нет причин сомневаться.

Куратор посмотрел на меня так, будто хотел внести в список ещё одну пометку. Я схватила чемодан и пошла быстрее.

У жилого корпуса нас встретил писец-призрак.

Точнее, сначала я решила, что это просто очень старый служитель. Он сидел за высоким столом, опуская перо в чернильницу и выводя имена в огромной книге. Потом заметила, что его рука проходит сквозь край страницы, если он отвлекается. И что стул под ним не прогибается.

– Следующий, – сказал он.

Студенты подходили по одному. Называли имя. Писец отмечал комнату, выдавал ключ, иногда ворчал.

– Эйра Вейн, – сказала я, когда дошла очередь.

Перо остановилось.

Не на бумаге.

В воздухе.

Призрак поднял голову.

У него не было настоящих глаз. Только серые углубления, в которых шевелился слабый свет. Он смотрел на меня долго. Слишком долго.

– Повторите, – сказал он.

– Эйра Вейн.

Перо выпало из его пальцев.

Куратор нахмурился.

– Холл?

Писец-призрак не ответил.

Свет в его глазницах погас.

Совсем.

Студенты за моей спиной зашептались.

Я стояла перед столом с поднятой рукой, потому что собиралась взять ключ, и чувствовала себя человеком, который случайно сломал чужую бабушку.

– Я ничего не сделала, – сказала я.

– Очевидно, – ответил куратор.

Но голос у него был другой.

Он достал из ящика запасной ключ, быстро записал что-то сам и протянул мне.

– Адаптационная реакция некоторых аномальных профилей.

– Он умер?

– Он уже был мёртв.

– Это не ответ.

– В Аверне многие ответы вас разочаруют.

Ключ был холодный. На бирке выведено: Восточное крыло, 3-17.

Я взяла его и пошла к лестнице, чувствуя на себе взгляды. Лукас хотел что-то сказать, но не успел. Девушка с книгой шепнула подруге: «Вот поэтому стипендиатов нельзя пускать без полного теста». Мне хотелось обернуться и спросить, полный тест включает проверку на способность убивать канцелярских призраков взглядом или это считается дополнительным талантом.

Я не обернулась.

У лестницы меня остановили.

Не куратор. Не Лукас. Не кто-то из шепчущих старых фамилий.

Мужчина с серебряной тростью стоял у витражной стены так спокойно, будто ждал меня не минуту, а несколько лет. Высокий, сухой, в чёрной мантии без лишних украшений. Только тонкая цепь ректорского ключа и светлые глаза, слишком внимательные для человека, который якобы просто проходил мимо.

Куратор рядом с ним сразу стал меньше.

– Декан Корвин, – сказал он.

Мне хватило ума не пошутить.

– Мисс Вейн, – произнёс декан.

Он не спросил, как меня зовут. Уже знал.

– Простите за Холла, – сказала я. – Я правда ничего не делала.

– Именно это и интересно.

Голос у него был мягкий. Не добрый. Мягкость иногда бывает способом надеть перчатки перед тем, как взять скальпель.

– Стипендиальный набор редко приносит нам такие случаи, – продолжил он. – Нейтральный фон, который гасит остаточную фиксацию. Вы понимаете, насколько это ценно?

– Я предпочла бы сначала понять, насколько это опасно.

Куратор кашлянул.

Корвин едва заметно улыбнулся.

– Разумный вопрос. В Аверне разумные вопросы часто задают те, кто ещё не успел узнать, как мало ответов ему принадлежит.

Мне не понравилось это «ему». Будто я уже была не человеком, а местом, где академия собирается что-то найти.

– Я студентка, – сказала я.

– Разумеется.

Он произнёс это так, что слово стало временной уступкой.

– Но некоторые студенты с первого дня оказываются не только учениками. Иногда они редкие инструменты, иногда ошибки старых классификаций, иногда двери, которые открываются не туда.

Двери.

Слово неприятно село под кожу.

– Я не дверь.

– Пока нет, – сказал Корвин.

Март появилась у поворота коридора так внезапно, будто стояла там всё время и только сейчас решила стать видимой.

– Эрастус, первокурсников обычно пугают расписанием, а не метафизикой.

– Ида.

– Мисс Вейн нужна комната, горячая еда и хотя бы одна ночь без попыток дать ей название.

Корвин посмотрел на неё.

Между ними прошла старая, очень старая неприязнь. Не громкая. Сухая, как трещина в кости.

– Название, профессор Март, защищает от неправильного использования.

– Иногда название и есть первое неправильное использование.

Я запомнила это.

Не потому, что поняла. Потому что оба взрослых сказали фразы так, будто речь шла не обо мне, а о войне, которую они отложили до удобного случая.

Корвин снова посмотрел на меня.

– Отдыхайте, мисс Вейн. Академия умеет заботиться о тех, кто ей нужен.

Вот теперь я испугалась.

Не сильно. Достаточно.

– Надеюсь, и о тех, кто ей не нужен, тоже, – сказала я.

Март тихо хмыкнула.

Декан не ответил. Только постучал тростью по камню один раз и ушёл.

Куратор выдохнул, когда тот скрылся за поворотом.

– Комната, – сказала Март. – Сейчас. И не позволяйте никому называть вас катализатором до завтрака.

– После завтрака можно?

– После завтрака вы хотя бы сможете метко бросить чашку.

Я не обернулась.

Комната оказалась маленькой, с узкой кроватью, письменным столом, шкафом и окном в искусственный двор. За стеклом белое дерево стояло под куполом, как кость под кожей. На соседней кровати уже лежал чемодан, обтянутый яркой тканью с синими птицами.

– Ты призрака сломала? – спросил голос от двери.

Я повернулась.

На пороге стояла девушка с тёмной кожей, короткими кудрями и красной нитью вокруг запястья. В руках у неё была кружка, от которой пахло пряностями.

– Случайно.

– Жаль. Я надеялась, специально.

– Почему?

– Он дал мне ключ и сказал: «Южные имена всегда неудобны для каталога». Я не успела решить, оскорбиться или попросить его умереть ещё раз.

Я рассмеялась.

Неожиданно. Слишком громко.

Девушка улыбнулась.

– Тавита Фале. Твоя соседка, если ты не против людей, которые разговаривают во сне с покойной бабушкой.

– Эйра Вейн. Я, кажется, ломаю мёртвых служащих.

– Отлично. Будет весело.

Она вошла и поставила кружку на стол.

– Чай будешь?

– Что за чай?

– Плохой. Но горячий.

– Тогда буду.

Мы сидели на полу между чемоданами, пили плохой чай из одной кружки по очереди и делали вид, что это не странно. Тавита рассказывала, что на её острове мёртвые родственники участвуют в семейных ссорах активнее живых. Я рассказывала, что у нас в провинции некромантию называют преступлением против природы, а потом очень удивляются, когда дети с даром уезжают учиться туда, где за это дают стипендию.

– Ты приехала учиться тому, за что дома тебя бы прокляли? – спросила Тавита.

– Единственная стипендия, которую мне дали.

Пауза.

Она засмеялась.

– Нравишься.

– Быстро.

– Мёртвые учат не тратить время. Живые и так его тратят за всех.

Я почти сказала, что мёртвые ещё умеют оставлять живым слишком много работы.

Но не сказала.

В чемодане, под стопкой белья, лежало письмо матери. Я знала его наизусть, хотя прочитала только дважды.

«Эйра, я так рада, что у тебя получилось. Ты всегда была у меня тихой девочкой. С тобой рядом мне становилось спокойнее даже после смерти отца. Не теряй это. Людям рядом с тобой легче, и это редкий дар».

Мама писала это с любовью.

Я знала.

И всё равно письмо лежало в чемодане как маленький камень.

После отца в нашем доме все звуки стали слишком громкими. Чайник. Дверь. Соседская собака. Мамин плач за стеной. Мне было двенадцать, и я быстро поняла: если говорить тише, ходить мягче, не просить лишнего, не приносить плохих оценок, не злиться, не плакать при ней, маме становится легче. Она гладила меня по волосам и шептала: «С тобой спокойно, Эйра».

Тогда я считала это похвалой.

Потом привыкла.

Потом начала путать любовь с тем, что рядом со мной кому-то наконец не больно.

Я достала из бокового кармана чемодана старую медную заколку. Мамина. Когда-то она носила её каждый день, пока отец был жив. После похорон сняла и больше не надевала. Перед моим отъездом сунула мне в ладонь.

– Возьми. Мне спокойнее, когда что-то моё с тобой.

Я не спросила, спокойнее ей или мне.

Теперь заколка лежала на столе рядом с плохим чаем и выглядела совершенно чужой в академии, где даже мебель знала больше мёртвых, чем я.

– Ты чего? – спросила Тавита.

– Ничего.

– Это плохой ответ. Но первый день, прощаю.

Я спрятала заколку в ящик.

Тогда я ещё не знала, как опасно для меня слово «спокойнее».

Вечером нам выдали список чтения.

Он лежал на столе, когда я вернулась после ужина. Верхние позиции были ожидаемы: «Основы пороговой теории», «Этика призыва», «Исторические школы некромантической мысли». Ниже шли статьи.

Пять статей Квентина Блэка.

Я провела пальцем по датам публикаций.

Последняя – три года назад.