Kitabı oxu: «Попаданка в бордель: хэппи-энд под вопросом»
Пролог. Кольцо под доской
Вея прячет кольцо за час до того, как Дом решает, что она больше не человек.
Кольцо лежит под языком всю ночь. Маленькое, тонкое, с вмятиной на боку. Если бы кто-то спросил, зачем она держала его во рту, Вея, наверное, рассмеялась бы. Или умерла бы раньше. Здесь за лишнюю вещь могли выпороть. За серебро – продать на нижний круг. За попытку спрятать серебро – оставить без воды, пока губы не начнут трескаться и липнуть к зубам.
Но сегодня ей уже почти все равно.
Клиент из казенной палаты ушел под утро. Его вывели под руки, пьяного от облегчения, чистого и мягкого, как младенец после купания. Он даже улыбался. Сказал Матушке, что Дом Ив умеет творить чудеса.
Вея лежала на полу рядом с тазом, и ее рвало черной водой.
Чудеса всегда кому-то приходится выносить из комнаты.
Сейчас она стоит на коленях возле третьей кровати у стены. Вернее, пытается стоять. Ноги дрожат так, будто под кожу налили холодной каши. На бедре расползается синяк в форме пальцев. Шея горит под меткой. Внутри, под ребрами, сидит чужая мерзость: липкая жалость к себе, желчь, старческий страх, удовольствие от чужого унижения. Все это уже не принадлежит клиенту.
Теперь это ее.
– Давай, – шепчет Вея себе. – Давай, дура. Хоть раз сделай быстро.
Ногти цепляются за край доски. Один ноготь уже треснул до мяса. Боль честная, своя, и оттого почти приятная. Вея дергает сильнее.
Доска не поддается.
В коридоре над подвалом скрипят шаги.
Тяжелые. Без спешки.
Граня, если повезет. Серафина, если нет.
Вея зажимает кольцо зубами, чтобы не выронить, и снова тянет доску. Дерево хрустит. Не громко, но в тишине общей комнаты звук кажется выстрелом.
– Ну же...
Под ногтем выступает кровь. Доска наконец отходит на ладонь. Из щели тянет сыростью, старой пылью и мышами. Вея почти улыбается. Мыши здесь свободнее фильтров. Мышей хотя бы не заставляют улыбаться гостям.
Она выплевывает кольцо на ладонь.
Серебро мокрое от слюны и крови. Холодное. Упрямое.
– Ты хоть кому-нибудь пригодись, – говорит Вея.
Голос сиплый. После ночи он не хочет звучать. Вея вообще не уверена, что этот голос все еще принадлежит ей.
Кольцо падает в щель без звука.
Смешно. Она ждала, что будет звон. Красивый, ясный. Как в сказках, где потерянные вещи обещают спасение. Но серебро просто исчезает под доской, и ничего не меняется. Дом не рушится. Метка не гаснет. Дверь не открывается сама.
Конечно.
Здесь ничего не открывается само.
Вея прижимает ладонь к щели. На секунду ей кажется, что под деревом стало холоднее. Может, кольцо еще здесь. Может, Дом не успел его проглотить.
В коридоре кто-то останавливается.
– Вея? – раздается голос Серафины. – Опять валяешься?
Вея хочет ответить: нет.
Это слово сидит в горле маленькой костью. Неровной. Острой. Она так часто его глотала, что уже привыкла к вкусу. Нет, господин. Нет, Матушка. Нет, я не могу. Нет, больно. Нет, я не ваша.
Метка слышит слово раньше языка.
Шея сжимается.
Вея падает вперед, ударяясь лбом о край кровати. Перед глазами вспыхивает белое. Воздух вырывается из груди коротким животным звуком. Она царапает пол, не понимая, пытается ли снять удавку или вцепиться в доску, под которой лежит кольцо.
Нет.
Метка давит сильнее.
Вея хрипит. Слюна течет по подбородку. Внутри поднимается чужая желчь, такая горячая, что хочется вскрыть себе живот и вычерпать ее руками.
Дверь открывается.
Серафина стоит на пороге с лампой. За ней Граня, широкая, сонная, злая. У Грани в руке ведро. Ведро пахнет щелоком. Значит, пришли отмывать комнату после ночи. Отмывать простыни. Пол. Тело. Все, что можно снова пустить в работу.
– Вот же зараза, – говорит Граня. – Она опять на полу.
– Дышит? – спрашивает Серафина.
– А если нет, то праздник?
– Не умничай.
Серафина подходит, ставит лампу на табурет и приседает рядом. Ее лицо в желтом свете кажется вырезанным из старого воска. Усталое лицо. Не доброе. В Доме добрых быстро учили не тратить силы зря.
Она берет Вею за подбородок и поворачивает к свету.
– Глаза мутные.
– Списать пора, – говорит Граня. – Матушка еще вчера сказала: толку с нее меньше, чем грязи.
Списать.
Вея слышала это слово много раз. Его произносили над девочками, которые переставали вставать. Над теми, кто начинал говорить с пустыми углами. Над теми, кто после отката забывал, как держать ложку. Списать – значит перестать считать потерей.
– Рано, – говорит Серафина.
– Да глянь на нее. Тряпка мокрая, не баба.
Граня наклоняется слишком близко. От нее пахнет луком, потом и дешевой травяной жвачкой.
– Ну что, Вея? – спрашивает она почти ласково. – Нагулялась с господином? Красиво тебя приложило. Сама виновата, небось жалела его. Я же говорила: клиентов жалеть нельзя. Они потом из тебя кишки вывернут, а сами конфетку после приема попросят.
Вея смотрит на нее и вдруг хочет рассмеяться.
Конфетку.
Вчера чиновник действительно попросил конфетку. Сидел в кресле, дрожал, сопли блестели в усах, а потом сказал: «У вас есть что-нибудь сладкое? Я так устал». Матушка сама принесла ему засахаренную грушу на серебряном блюдце.
В это время Вее зажимали рот тряпкой, чтобы черная рвота не попала на ковер.
– Живая? – Серафина щелкает пальцами перед ее лицом.
Вея слышит.
Еще слышит, как под полом будто шевелится холод. Как Дом дышит стенами. Как где-то наверху смеется мужчина. Как Таля во сне бормочет что-то про хлеб. Как чужая желчь, чужая похоть, чужой страх поднимаются в ней и начинают заполнять место, где раньше была она.
Она хочет сказать: моя душа не ваша.
Хочет сказать громко. Так, чтобы услышала Матушка в кабинете, клиенты в мягких комнатах и боги, которые когда-то принимали их короткие жалкие молитвы перед тяжелыми приемами.
Губы раскрываются.
Метка сжимается.
Слов не остается.
Серафина ругается. Быстро, грязно, по-уличному. Потом хватает Вею под мышки.
– Тащи таз, – бросает она Гране. – И Мару позови.
– Поздно уже.
– Я сказала – позови.
– Если она обнулится, Матушка тебя не похвалит.
– А если сдохнет на полу, придется объяснять, почему мы ждали.
Граня уходит. Ведро стукается о косяк.
Вея чувствует, как ее волокут по полу. Пятки бьются о доски. Одна босая ступня задевает щель под третьей кроватью. Там холодно.
Кольцо не нашли.
Хорошо.
Если не она, пусть кто-то.
Серафина кладет ее на бок. Пытается разжать зубы ложкой. Ложка скрипит по зубной эмали.
– Дыши, дурная, – говорит она. – Дыши.
Вея дышит. Или делает вид.
Потолок над ней темнеет. Лампа расплывается желтым пятном. Метка на шее становится горячей, почти ласковой, как ладонь человека, который гладит собаку перед тем, как утопить.
Вея успевает подумать, что серебро под доской не спасло ее.
Потом думает: зато не досталось им.
И это почему-то оказывается достаточно.
Свет гаснет не сразу.
Сначала исчезает боль.
Потом голос Серафины.
Потом имя.
Последней уходит злость.
Дом Ив забирает все по порядку.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАБАЛЬНЫЙ КОНТРАКТ
Глава 1. Пробуждение в иле
– Живая, что ли?
Кто-то бьет меня по щеке.
Не сильно. Так, как стучат по арбузу на рынке: спелый, гнилой, брать не брать.
Я пытаюсь открыть глаза и сразу жалею. Мир оказывается желтым, мокрым и перекошенным. Щека лежит на камне. В рот затекает вода с привкусом ржавчины, плесени и чего-то такого, о чем лучше не знать. Я захлебываюсь, кашляю и понимаю две вещи.
Первая: это не больница.
Вторая: было бы неплохо, если бы все-таки больница.
– Дышит, – говорит женский голос сверху. – Жаль. Я уже настроилась на спокойное утро.
Меня хватают за волосы и приподнимают голову. Скальп вспыхивает болью. Чужие волосы, длинные, мокрые, спутанные. Чужая кожа. Чужой рот, разбитый в уголке.
Мой?
Нет.
Паника пытается подняться резко, как вода в затопленном лифте. Я давлю ее обратно. Не сейчас. Не при зрителях.
– Вея, – зовет другой голос. Старше. Суше. – Слышишь?
Вея.
Имя ударяет внутрь, и следом за ним проваливаются обрывки.
Зеленые стены. Медные браслеты. Подпись на пергаменте. Пять лет службы. Чья-то рука на затылке. Женщина в темном платье говорит: «Будешь хорошей – выйдешь свободной». Потом жар, воск, ладан. Потом чужие рты. Чужой пот. Чужие страхи, которые запихивают в тебя, пока ты не перестаешь понимать, где заканчивается боль и начинается тело.
Я резко дергаюсь.
Плохая идея.
Шея сжимается.
Не снаружи. Внутри. Будто под кожу вшили холодную проволоку, и кто-то сейчас потянул за оба ее конца.
Я падаю обратно на камень и хватаю воздух ртом.
– О, метка проснулась раньше головы, – довольно говорит первая женщина. – Люблю, когда вещи работают.
Я хочу сказать: сама ты вещь.
Метка теплеет.
Я молчу.
Умница, Вера Сергеевна. Один балл за адаптацию к аду.
– Переверни ее, Граня, – говорит старшая.
– Да сама она сейчас перевернется. Вон как сучит.
Граня упирается сапогом мне в плечо и толкает. Мир качается. Низкий потолок. Медная труба. Капля на стыке. Лампа в железной сетке. Каменный желоб, по которому течет мутная вода. И две женщины.
Первая – Граня. Широкая, красная, с родинкой на щеке и ведром в руке. На меня смотрит так, будто я испачкала ей пол самим фактом дыхания.
Вторая – Серафина. Темное платье, засученные рукава, ключи на поясе. Лицо усталое, глаза внимательные. От таких людей не ждут милости. От них ждут, что они правильно посчитают, сколько ты еще стоишь.
– Ну здравствуй обратно, Вея, – говорит Граня. – Три дня валялась, всех напугала. Я даже ставку проиграла.
– С кем?
Голос выходит хриплый. Чужой. Низкий, сорванный, с наждаком внутри.
Граня моргает.
Серафина тоже.
Прекрасно. Первое слово после пробуждения в чужом теле – вопрос о ставках. Мама гордилась бы. Хотя нет. Мама бы вызвала скорую и адвоката.
– Что? – спрашивает Граня.
– С кем ставила?
В подвале становится тихо. Даже вода в желобе, кажется, течет осторожнее.
Серафина приседает передо мной.
– Связно говорит.
– Может, это последний всплеск, – мрачно предполагает Граня. – Бывает такое. Перед тем как мозги окончательно вытекут.
– У тебя они давно вытекли, а ты держишься, – говорю я.
И сразу понимаю: зря.
Граня бьет меня тыльной стороной ладони.
Голова мотается вбок. Во рту снова кровь. Метка не реагирует. Значит, служителям Дома можно бить имущество в пределах разумного износа.
Полезная информация.
– Я тебе язык отрежу, фильтровая дрянь, – говорит Граня почти спокойно. – И будешь умничать глазами.
– Попробуешь без разрешения Матушки – тебе же и вставят его обратно, – говорит Серафина. – Ржавой иглой.
Граня зло сплевывает в желоб.
Серафина берет меня за подбородок. Ее пальцы пахнут щелоком и железом.
– Слышишь меня?
Молчать нельзя. Не знаю почему, но тело знает: если приказали отвечать, молчание сочтут отказом.
– Слышу.
– Как меня зовут?
Ответ всплывает не сразу. Вместе с запахом ключей и мокрой шерсти.
– Серафина.
– А ее?
Я смотрю на широкую женщину. Та ухмыляется, ожидая ошибки.
– Граня.
– А себя?
Пауза выходит лишней.
Шея теплеет. Предупреждение.
– Вея.
Имя прилипает к языку чужой грязью.
Серафина кивает. Не довольна. Просто отметила факт.
– Встать.
Тело не хочет. Тело, кажется, голосует за смерть. Колени дрожат, руки скользят по мокрому камню, живот сводит. Но метка уже сжимается, и я встаю на четвереньки раньше, чем успеваю решить.
Изо рта на пол падает темная слизь.
Граня морщится.
– Фу. Вот за это я фильтров и не люблю. Вечно из них что-нибудь течет.
– Зато из тебя ничего полезного не течет, – бормочу я.
Серафина смотрит на меня так, будто мысленно выбирает между «добить» и «дать шанс, чтобы посмотреть, чем закончится».
– Еще раз так пошутишь при Матушке – неделю будешь пить через трубку, – говорит она.
– Учту.
– Не учтишь. Ты слишком свежая после смерти.
После смерти.
Слова цепляются за ребра.
Я была мертва?
Нет. Я была Вера Сергеевна. Юрист. Договоры, офис, кофе из автомата, авария... Была авария? Белый свет фар. Мокрый асфальт. Кто-то кричит мое имя, только не это. Настоящее.
Вера.
Я держусь за стену. Камень холодный. На запястье синяк в форме чужой ладони. На внутренней стороне руки тонкие темные прожилки, будто под кожу попали чернила.
– Куда? – спрашиваю я.
– К Матушке, – говорит Серафина. – Она любит смотреть на вещи, которые вернули как брак.
– А если вещь хочет подать претензию продавцу?
Граня начинает смеяться. Грубо, громко. Смех у нее как ведро по ступеням.
Серафина не смеется.
– Ты была тише.
– Я многое пересмотрела.
– В подвале?
– Видимо, условия располагали.
Она резко хватает меня за локоть и тянет к лестнице. Не настолько больно, чтобы это нельзя было назвать сопровождением.
– Слушай сюда, Вея. Ты сейчас пойдешь наверх. На вопросы отвечать коротко. Глаза не задирать. Не спорить. Если метка дернет – не сопротивляйся, иначе она не просто придушит, а начнет рвать изнутри. Поняла?
– Отличный инструктаж. Есть памятка для новичков?
Граня за спиной говорит:
– Дайте мне пять минут с ней. Я памятку на коже выбью.
– Граня.
– Что?
– Ведро забыла.
Граня матерится и возвращается.
Мы поднимаемся по узкой лестнице. На каждой ступени вода. Я цепляюсь за перила. Пальцы скользят. Тело слабое, чужое, истерзанное, но память Веи подсказывает, куда ставить ноги, где ступень просела, где торчит щепка, за которую однажды порвали кожу до крови.
Дом наверху пахнет иначе.
Не гнилью. Травами, дымом, духами, воском. Богатая ложь всегда пахнет лучше правды.
Где-то играет музыка. Тонкая, дорогая, спокойная. От нее хочется взять подсвечник и пройтись по стенам. В прежней жизни я редко хотела крушить мебель. Кажется, я меняюсь.
Навстречу выходит девушка с полотенцами. Рыжая, худая, глаза большие и испуганные. В руке у нее кривой гребень.
Она видит меня и белеет.
– Вея?
Память подсовывает имя: Таля. Восемнадцать. В Доме меньше года. Прячет хлебные корки. Улыбается слишком быстро. Плачет тихо, когда думает, что все спят.
– Живая, – говорю я.
Таля прижимает полотенца к груди, будто ими можно закрыться от всего Дома сразу.
– Ты... ты три дня...
– Я знаю.
Не знаю. Но не хочу слушать при Серафине.
Серафина толкает меня дальше.
– Не задерживайся. У Матушки и без твоих чудес утро дрянное.
Таля остается в коридоре. Я чувствую ее взгляд спиной. Слишком теплый для этого места. Опасный.
Мы поднимаемся еще на этаж. Стены здесь зеленые, с вышитыми ивовыми ветками. Чистые. Слишком чистые. Двери без номеров: ива, рябина, ольха, крушина. Клиентам, видимо, не нравятся цифры. Цифры пахнут больницей, учетной книгой и бухгалтерией. А листья – лесом, тайной, мягкой постелью.
Маркетинг в рабовладельческом борделе. Очаровательно.
У кабинета Серафина останавливается.
– Последний раз предупреждаю. Не умничай.
– Это медицински невозможно.
– Значит, умничай тише.
Она открывает дверь без стука.
Матушка сидит за широким столом. На ней темно-зеленое платье с медной вышивкой. На пальцах перстни. Перед ней чашка с отколотой ручкой. Дешевая чашка. Совсем не к месту среди лакированного дерева, ковров и дорогих чернил.
Я замечаю ее первой.
Черт. Есть вещи важнее посуды.
Матушка поднимает глаза.
Она не выглядит чудовищем. У чудовищ хотя бы есть приличие быть уродливыми. Эта женщина красива той спокойной зрелой красотой, которой верят поставщики, клиенты и палачи на жалованье. Мягкий рот. Ровная осанка. Взгляд хозяйки, которая знает цену простыням, травам, телам и молчанию.
– Вея, – говорит она. – Садись.
Стул перед столом низкий. Конечно. Чтобы сидящий смотрел снизу вверх и привыкал к этому положению.
Я сажусь.
Метка на шее теплеет. Ей нравится послушание. Мне хочется содрать кожу ногтями.
– Три дня внизу, – говорит Матушка. – Мара уже готовила мне список расходов на списание. Погребение, вынос, очистка комнаты. А ты вернулась.
– Простите за сбой в отчетности.
Серафина за моей спиной делает резкий вдох.
Матушка не сердится. Вот это плохо. Разозлить проще, чем заинтересовать.
– Отчетности?
Я опускаю глаза. Вея так делала. Тело помнит безопасные углы.
– Слово пришло само.
– Много слов пришло само?
– Пока проверяю.
– На мне?
– На себе.
Она улыбается. Медные браслеты на запястьях тихо звенят.
– Что ты помнишь?
Надо выбирать. Правды здесь слишком много, и большая часть бесполезна.
– Подвал. Ваше имя. Серафину. Талю. Пять лет службы. Метку. Клиентов кусками.
– Кусками?
– Запахами.
Матушка кивает, будто я описала качество ткани.
– А последнего?
Живот скручивает.
Чиновник с мягкими руками. Засахаренная груша. Тряпка во рту. Голос: «Тише, девочка, мне и так тяжело». Его страх входил в меня не как вода, а как черви. Мелкие, теплые, слепые.
Я заставляю лицо не дрогнуть.
– Плохо.
– Ему понравилось.
– Я рада за него.
На этот раз метка дергает резко. Я сгибаюсь, хватая воздух. Боль идет не по коже, а глубже, как крючок за горлом. Матушка смотрит, не меняясь в лице.
– Ирония, – говорит она, когда я снова могу дышать, – роскошь свободных женщин.
– Тогда мне надо экономить.
Серафина тихо шипит:
– Вея.
Матушка поднимает палец. Серафина замолкает.
– Пусть. Подвал вернул мне занимательную вещь.
Слово «вещь» бьет точнее пощечины. В прежней жизни я видела, как людей превращают в пункты договора. Там это делали вежливее. Здесь хотя бы не стесняются.
– Я вещь? – спрашиваю я.
– По документам – да.
Вот оно.
Документы.
Вера Сергеевна внутри меня перестает паниковать и садится за воображаемый стол переговоров. Прекрасно. Мир с магией, рабством и живой удавкой на шее все равно уважает бумагу. Значит, у него есть слабое место.
– Тогда вещь не может нарушить обязательство, – говорю я.
Тишина.
Где-то за стеной звякает чашка. Кто-то смеется. В кабинете воздух становится плотнее.
Матушка медленно кладет ладонь на папку перед собой.
– Повтори.
– Нарушать может сторона договора. Или лицо, на которое возложена обязанность. Если я вещь, мои действия – действия владельца. Если меня можно наказать за нарушение, значит, я не вещь в полном смысле.
Серафина закрывает глаза. Вид у нее такой, будто она уже выбирает простыню, в которую меня завернут.
Матушка смотрит на меня долго. Слишком долго.
– Где ты набралась этих слов?
Хороший вопрос. Плохой ответ убьет быстрее честного.
– Не знаю.
– Врешь?
Метка молчит. Правда. Формально.
– Не знаю, откуда они. Но понимаю, как ими пользоваться.
Матушка откидывается на спинку кресла.
– Умная вещь стоит дороже. И ломается неприятнее.
– Зависит от способа перевозки.
Уголок ее рта дергается. Почти улыбка.
– Тебя купили семь месяцев назад. Долг за лечение, одежду, питание, привязку и восстановление после приемов превышает твою стоимость. По контракту ты служишь фильтром пять лет. При хорошем поведении, сохранении полезности и отсутствии нового долга получишь отпускную грамоту.
Если доживешь, договаривает пауза.
– Фильтром, – повторяю я.
– Ты принимаешь на себя откаты клиентов. Грязь магии. Их страхи, болезни, дурные желания, иногда воспоминания. Благородные господа платят, чтобы выйти отсюда легкими. Ты платишь телом. Дом берет свою часть. Все получают то, что им нужно.
– Кроме меня.
Метка предупреждающе теплеет.
Матушка улыбается шире.
– А тебе нужно выжить. Это сильная потребность. Очень дисциплинирует.
Я смотрю на папку. Тонкая. Перевязанная шнуром. Там не весь контракт, конечно. Такие люди не оставляют нож на столе острием к пленнику. Но даже выдержка лучше, чем слухи.
– Я хочу увидеть контракт.
Граня, которая каким-то чудом уже стоит у двери, издает звук, похожий на подавленный смех.
– Она хочет.
Серафина говорит:
– Молчи.
– Зачем? – спрашивает Матушка.
– Чтобы понимать предмет обязанности.
– Ты не сторона.
– Тогда я не могу отвечать.
Метка сжимается. Уже больнее. Я выдерживаю, потому что боль, как ни странно, подтверждает: слова попали куда-то рядом с механизмом. Магия дергается не на дерзость, а на формулировки.
Матушка замечает это.
– Интересно, – говорит она тихо.
Мне не нравится, как она это произносит.
– Мне не нужен весь документ, – быстро добавляю я. – Дайте выдержку: обязанности, запреты, условия свободы, порядок расчета долга. Если я должна быть полезной, мне нужно знать, где начинается вред Дому.
Слово «Дом» работает лучше, чем «я».
Всегда работает. Системы любят, когда их кормят их же языком.
Матушка молчит. Серафина тоже. Граня откровенно разглядывает меня, будто я только что вылезла из стены.
– Серафина, – наконец говорит Матушка, – ты слышала?
– Слышала.
– Она просит выдержку.
– Да.
– Дать?
Серафина смотрит на меня без жалости. Без злости тоже.
– Дать. Если выживет после Ситника, можно будет показать больше.
Ситник.
Имя клиента. Запомнить.
– Хорошо, – говорит Матушка. – Получишь выдержку. Пока – отмыть ее. Накормить. Сладкого не давать. У нее после тяжелых откатов живот не держит.
Я должна сказать спасибо. Тело Веи знает. Метка ждет.
– Благодарю, Матушка.
Тепло на шее становится почти нежным.
Меня мутит сильнее, чем от подвала.
В коридоре Серафина держит меня за локоть. Ее пальцы лежат так, что я не забываю: уйти нельзя.
– Ты правда хочешь читать контракт? – спрашивает она.
– Да.
– Зачем?
Ответ «чтобы сломать» слишком красивый и слишком смертельный. Ответ «чтобы выжить» слишком жалкий.
– Чтобы служить лучше.
Серафина хмыкает.
– Врешь.
– Докажите.
Она почти улыбается. Или мне кажется.
– Уже тише врешь. Прогресс.
Меня приводят в комнату с четырьмя кроватями. Узкое окно. Серые стены. Запах полыни, пота и мокрого дерева. У окна сидит Таля. Гребень у нее на коленях.
При виде меня она вскакивает.
– Ты правда вернулась?
– Видимо, не туда свернула.
Таля смотрит непонимающе, но все равно улыбается. Быстро. Испуганно.
Серафина бросает ей:
– Будешь рядом. Если начнет блевать черным – зовешь Мару. Если пена – не трать время, зови меня. Если перестанет дышать, сначала проверь. В прошлый раз подняли весь этаж из-за истерики.
– Хорошо, – говорит Таля.
– И убери гребень. Граня на него уже глаз положила.
Таля прижимает гребень к груди.
Дверь закрывается.
Мы остаемся вдвоем.
Я сажусь на кровать. Матрас проваливается. Все тело болит так, будто меня сначала использовали, потом плохо собрали обратно, а лишние детали выбросили.
Таля стоит у стены и смотрит.
– Что? – спрашиваю я.
– Ты другая.
– Я мокрая, избитая и голодная. Это может менять человека.
– Нет. Не так. Ты раньше... – Она мнется. – Ты раньше почти не шутила.
– Может, я копила.
– На черный день?
Я оглядываю комнату.
– По-моему, уже он.
Таля вдруг смеется. Один короткий звук, тут же зажатый ладонью.
– Прости.
– За смех?
– За то, что рада.
Вот тут я не нахожу ответа.
Она подходит ближе, осторожно, будто я могу укусить. В принципе, могу.
– Кашу будешь?
– Здесь есть выбор?
– Есть. Есть кашу или не есть кашу.
– Роскошно. Буду.
Она приносит миску. Каша серая, комковатая, соленая. Я ем, потому что тело требует топлива. В прежней жизни я могла забыть пообедать из-за совещания и потом драматично жаловаться на мигрень. Сейчас та моя версия кажется человеком с другой планеты. С очень глупой планеты.
– Ты помнишь меня? – спрашивает Таля.
– Да.
– Правда?
Я поднимаю глаза.
– Ты забываешь гребень. Прячешь хлеб под третьей доской у окна, хотя мыши уже два раза его нашли. Боишься Грани, но делаешь вид, что нет. Тебе восемнадцать. Ты хочешь купить красную ленту, если выйдешь отсюда.
Таля бледнеет.
– Я тебе это рассказывала?
– Наверное.
Она садится на свою кровать и долго молчит.
– А себя ты помнишь?
Я смотрю на чужие руки. Сломанные ногти. Синяки. Темные прожилки под кожей. Серебряного кольца нет. Под третьей кроватью в другой комнате оно лежит в щели, если память Веи не врет. Почему оно важно, я не знаю. Но чувствую холодную отметку этого знания, как занозу.
– Кусками.
– Это хорошо?
– Лучше, чем никак.
– После третьего дня обычно не возвращаются, – тихо говорит Таля. – А если возвращаются, то пустые.
Я вспоминаю взгляд Грани. Слова о мозгах. Ложку у зубов.
– Я заметила, все разочарованы.
– Я нет.
Опять нечего ответить.
Вечером приходит Мара. Травница. Женщина с лицом цвета пепла и пальцами в пятнах от корней. Она щупает мне живот, смотрит зрачки, заглядывает под язык. Действует быстро, без нежности, но не грубо. Как мастер, проверяющий треснувший инструмент.
– Жить будет, – говорит она Серафине, которая стоит у двери. – Но печень черная, сердце скачет, откат сидит в костях. Тяжелого нельзя.
– Послезавтра Ситник.
Мара медленно поворачивает голову.
– Я сказала: тяжелого нельзя.
