Kitabı oxu: «Хулиган, который научил меня дышать»

ПРОЛОГ

Вещественные доказательства

Мира

Я узнала, что кровь плохо отмывается в женском туалете на третьем этаже.

До этого кровь была для меня чем-то из фильмов, медицинских сериалов и маминых тревожных предупреждений. В жизни она оказалась другой: тёмной, липкой, упрямой. Она забивалась под ногти, размазывалась по коже и пахла железом так резко, что хотелось выплюнуть этот запах вместе с воздухом.

Я держала пальцы под холодной водой и смотрела, как розовые струйки стекают в старую раковину. На шее оставался мой белый шарф. Ещё утром он был просто марким и неудобным. Теперь на нём расползалось красное пятно, которое уже не притворишь случайностью.

Очень хотелось смотреть на пятно на шарфе, трещину в эмали, серую бумагу в держателе. На что угодно.

Только не в зеркало.

Разумеется, я посмотрела.

Из зеркала на меня уставилась девочка с разбитой губой, грязной полосой на щеке и кровью на подбородке. Волосы выбились из хвоста. Колени брюк были мокрыми после снега. Эта девочка выглядела так, будто кто-то взял аккуратную версию Миры Светловой и провёл по ней ладонью.

У двери стоял Артём Горин.

На его костяшках тоже была кровь. На скуле краснело пятно. Куртка промокла, волосы прилипли ко лбу. Он держался в двух шагах от меня, словно расстояние могло что-то исправить.

Потом сунул руку в карман и достал старую синюю зажигалку. На крышке почти стёрся белый ворон. Артём положил её на подоконник и сразу убрал руку.

– Зачем принёс? – спросила я.

– Забыл выкинуть.

– Врёшь плохо.

– Знаю.

Кран капал.

Кап.

Кап.

Кап.

Я промокнула губу бумажным полотенцем. Оно сразу стало красным.

– Я не плачу, – сказала я.

Артём помолчал.

– Я не спрашивал.

– Но подумал.

– Я много чего думаю. Не всё надо озвучивать.

Я посмотрела на его руки.

– Помой.

– Мира...

– Помой руки, Горин.

Он подошёл ко второй раковине и включил воду. Струя вокруг пальцев стала розовой. Некоторое время мы стояли рядом и не смотрели друг на друга.

В туалете пахло кровью, дешёвым мылом, мокрой одеждой и чем-то ещё, чему я тогда не знала названия. Может быть, страхом. Может быть, последствиями.

Артём потянулся к зажигалке, но не взял.

– Бабушка заставит меня таскать картошку как искупление, – сказал он.

Я медленно повернула голову.

– У меня разбита губа.

– У меня тоже не парадный вид.

– Мама меня убьёт.

– Тогда картошка перед смертью. Нормальный план.

Я почти рассмеялась и сразу зашипела от боли.

– Горин.

– Что?

– Это правда началось с того, что я не могла дышать?

Он закрыл кран. Взял бумажное полотенце, оно тут же порвалось у него в руках. Артём тихо выругался, достал второе и промокнул костяшки.

– Нет, – сказал он. – Началось с того, что я не смог заткнуться.

ГЛАВА 1

Первый день после каникул, или Как быть невидимкой

Мира

У школьных ворот я поняла, что невидимость после каникул работает из рук вон плохо.

Двор гудел так, будто все три месяца лета копил голоса и теперь решил выпустить их разом. Кто-то визжал от радости, кто-то обнимался у крыльца, кто-то уже успел поссориться из-за расписания. Вчерашние девятые старались выглядеть почти взрослыми: новые куртки, новые кроссовки, лица с выражением «мы теперь десятый класс, отойдите». Получалось не у всех.

Я стояла у ворот и держала ремешок рюкзака так крепко, словно он мог спасти меня от первого сентября.

В кармане лежал список на день. Я сложила его вчетверо ещё дома, в ванной, пока мама стучала в дверь и спрашивала, не опаздываю ли я.

1. Не опоздать.

2. Забрать учебники.

3. Отдать Саше книгу.

4. Не ковырять палец.

5. Дышать.

Пятый пункт был самым подозрительным. Если написать «не паниковать», организм воспринимает это как приглашение. Поэтому я писала мягче. Дышать. Как будто это такая же бытовая мелочь, как купить хлеб или зарядить телефон.

Дома мама поправила мне воротник и сказала:

– Всё будет хорошо. Ты же у меня умная девочка.

Я кивнула. Что ещё делать? Не говорить же ей, что от слов «умная девочка» иногда хочется немедленно совершить что-нибудь глупое. Например, развернуться и уйти домой. Или сесть прямо на асфальт перед школьными воротами и объявить забастовку организма.

Так я, конечно, не сделала.

Я вообще редко делала то, что хотела.

– Светлова!

На меня налетела Саша Корнилова.

Она всегда появлялась так, будто кто-то включал музыку погромче. Обняла меня, чуть не выбила воздух из лёгких, пахнула клубничной жвачкой, лаком для волос и чем-то сладким. Наверное, опять завтракала конфетами и называла это быстрыми углеводами.

– Ты вообще живая? – Саша отстранилась и заглянула мне в лицо. – Господи, Мир, ты белая.

– Это освещение.

– На улице?

– Ты сама-то спала?

– Четыре часа. Не переводи стрелки.

Я улыбнулась. Саша умела так. Сначала вываливалась в твой день как фейерверк, а потом вдруг оказывалось, что без неё было бы темно.

Она отступила на шаг, оглядела меня с головы до ног и прищурилась.

– Палец покажи.

Я тут же убрала руку за спину.

– Нормально.

– Покажи – и я сама решу.

– Нет.

– Ладно. Потом отберу силой. Ты слышала?

Вот этого я боялась.

Если Саша произносила «ты слышала?» до первого урока, день мог закончиться чем угодно: пожарной тревогой, новой любовью, скандалом в учительской или тем, что она решит перекрасить волосы в цвет «спелая катастрофа».

– Что ещё?

– Горин вернулся.

Я всё-таки знала, что она скажет именно это. Но имя ударило резко, как линейкой по парте.

Артём Горин появился в нашей школе в прошлом ноябре. Ещё не успел войти в класс, а его уже внесли туда слухами. Из другого района. Живёт у бабушки. Родители – тёмная история. Курит в туалете. Дерётся. Может не прийти на контрольную, а потом написать лучший анализ текста в параллели. Один раз разбил нос одиннадцатикласснику. Второй раз подрался с Денисом Чайкой, и оба потом молчали так упорно, что даже учителя устали спрашивать. Третий раз сцепился с физруком. Вот это уже было легендой.

Я с ним почти не разговаривала.

Однажды он попросил ручку. Не вернул.

В другой раз на литературе сказал, что моя трактовка Катерины слишком удобная. Я весь урок злилась. Дома перечитала конспект и поняла, что он был не совсем неправ. От этого злилась ещё сильнее.

– Он вроде никуда не уезжал, – сказала я.

– Да не в этом смысле. Направо посмотри.

– Не хочу.

– Поздно. Он уже на тебя смотрит.

Разумеется, я посмотрела.

Горин стоял чуть в стороне от всех. Чёрная куртка вместо пиджака, тёмные волосы в беспорядке, рюкзак на одном плече. Он не разговаривал ни с кем. Просто смотрел в телефон, будто школьный двор был плохой заставкой, которую нельзя отключить.

И, конечно, именно в этот момент поднял глаза.

Мне следовало отвернуться сразу. Нормальные люди так и делают: поймали случайный взгляд – отвели свой, пошли дальше, никто не умер. Но я на секунду зависла.

Он посмотрел на меня без интереса. Или сделал вид, что без интереса. У Горина вообще было лицо человека, который заранее решил, что все вокруг его утомляют.

Я отвернулась первой.

– Ну всё, – тихо сказала Саша.

– Что?

– Первый зрительный контакт учебного года. Торжественный момент.

– Саша.

– Всё, молчу.

– И вообще, у меня нет личной жизни.

– Я знаю. Поэтому приходится помогать.

Я хотела ответить что-нибудь умное, но прозвенел звонок. Школьный двор сразу зашевелился, как потревоженный муравейник. Все двинулись к входу. Я вместе с потоком прошла через турникет, показала пропуск охраннику и почему-то почувствовала, что возвращаюсь не в школу, а в старую роль, которую за лето забыла на подоконнике.

Мира Светлова.

Отличница. Спокойная. Удобная. Всегда с домашкой. Всегда с запасной ручкой. Всегда улыбается, когда надо.

Если бы ещё дышать по расписанию получалось, цены бы мне не было.

В классе пахло вымытыми полами, новыми тетрадями и чужими духами. На доске мелом написали: «С новым учебным годом!» – и пририсовали кривую ромашку. Кто-то уже успел написать под ней: «Спасите». Очень честно.

Я села на своё место у второго ряда, достала пенал, тетрадь, ежедневник. Разложила всё ровно. Это помогало. Когда вещи лежат на местах, есть шанс поверить, что и ты тоже.

Саша плюхнулась рядом и сразу полезла в рюкзак.

– Я домой хочу.

– Мы только вошли.

– Вот именно. Ещё можно спастись.

– Мама тебя вернёт.

– Не порть мне побег.

В класс вошёл Денис Чайка.

Он поздоровался со всеми сразу, легко, как человек, которому не нужно думать, имеют ли право его любить. Высокий, спортивный, светлая рубашка сидела идеально, улыбка – тоже. Денис умел быть хорошим так, что это не раздражало. Почти.

– Привет, Мира, – сказал он, проходя мимо.

– Привет.

– Лето пережила?

– Вроде. Ты?

– Август почти весь на тренировках. Не уверен, что это считается отдыхом.

Он улыбнулся и пошёл к своим.

Саша наклонилась ко мне.

– И кстати, Чайка снова свободен.

– Почему я должна это знать?

– Не знаю. Но ты сейчас очень старательно не смотришь в его сторону.

– Я смотрю в тетрадь.

– И краснеешь в неё. Убедительно.

Я уткнулась в тетрадь.

Денис был хорошим. Слишком хорошим, чтобы рядом с ним не чувствовать себя человеком, который где-то испачкал белую рубашку и теперь надеется, что никто не заметит. Он мне нравился раньше. Может, и сейчас немного. Это было безопасное «нравился»: как красивая витрина, мимо которой проходишь и ничего не покупаешь, потому что дорого и вообще тебе не нужно.

Потом дверь открылась.

Без стука.

Горин вошёл в класс за минуту до учительницы. Точнее, не вошёл – появился. Так появляются люди, про которых уже все говорят. Сразу стало тише, хотя никто, конечно, не признался бы, что это из-за него.

Он прошёл к последней парте у окна. По пути задел чей-то стул рюкзаком, даже не обернулся. Сел, достал телефон, положил на парту и уставился в него с таким видом, будто собирался пережить этот день исключительно назло.

– Вот он, – прошептала Саша. – Местный Волан-де-Морт с никотиновой зависимостью.

– Ты это только что придумала.

– И уже горжусь.

Ирина Павловна вошла в класс с журналом, бумагами и лицом человека, который уже устал, хотя год только начался.

– Доброе утро, десятый «Б».

– Доброе утро, – ответили мы нестройным хором.

– Надеюсь, за лето вы отдохнули и хотя бы частично вспомнили, как ведут себя в школе.

– А если частично не получилось? – донеслось с последней парты.

Все повернули головы.

Ирина Павловна даже не посмотрела в журнал. Она точно знала, кто это сказал.

– Тогда, Артём, освежим на твоём примере.

– Вот и отдохнул.

– Не переживай. Я помогу.

Класс прыснул.

Я тоже почти улыбнулась, но вовремя спряталась в тетрадь. Не потому, что смешно. Ну, может, чуть-чуть. Просто Горин говорил с учителями так, как будто мир не рухнет, если он не будет удобным. Это было безобразно. И немного завидно.

Первый урок прошёл почти спокойно. Нам выдали расписание, напомнили про форму, ЕГЭ, проект по литературе, школьные правила, ещё раз ЕГЭ, потом для надёжности снова ЕГЭ. От этого слова меня к концу часа начало слегка подташнивать.

Самое неприятное случилось в самом конце.

Ирина Павловна взяла список.

– Проект по литературе в этом полугодии делаете парами. Пары распределила я. И сразу отвечаю: нет, меняться нельзя.

Класс застонал.

– Я ещё даже фамилии не назвала. Мира Светлова...

Я подняла голову.

– ...и Артём Горин.

Саша медленно повернулась ко мне с лицом человека, который только что увидел начало сериала века.

Я не сразу поняла, что в классе стало очень тихо.

Потом услышала с последней парты:

– А если очень попросить?

Спасибо, Горин. Очень приятно.

Ирина Павловна посмотрела на него поверх очков.

– Нет.

– А если Светлова сама захочет?

– Мира умеет говорить за себя.

– Светлова, у тебя есть шанс.

– Артём. Хватит.

Класс засмеялся.

Я сидела прямо, держала ручку и думала, что пятый пункт списка надо было писать крупнее.

Дышать.

Дышать, Светлова.

Ты же умная девочка.

ГЛАВА 2

Туалет третьего этажа как точка сборки

Мира

К третьему уроку я уже успела решить, что жизнь несправедлива, литература предала меня первой, а Ирина Павловна тайно ненавидит хороших учениц.

Другого объяснения тому, что меня поставили в пару с Артёмом Гориным, я не находила.

– Зато не скучно, – сказала Саша, ковыряя вилкой макароны.

– Я голосую за скучно.

– Даже если у скуки такие глаза?

Я подавилась соком.

– Саша, можно хоть пять минут без этого?

– Можно. Не хочу. Глаза красивые. Руки тоже. Всё остальное – спорно.

– Спасибо за экспертизу.

– Я серьёзно. Тебе полезно поработать с человеком, который хоть иногда делает не по твоему плану.

Я машинально посмотрела на свой пенал. Ручки лежали по цветам.

– Пенал не трогай.

– Я его вообще не трогала.

– Ты на него посмотрела.

– И он всё сказал за меня.

Я хотела возразить, но в столовую вошёл Денис Чайка. Рядом с ним шли ребята из баскетбольной секции. Они смеялись так громко, будто весь мир был большой раздевалкой после выигранного матча. Денис заметил нас, кивнул, а потом пошёл к своему столу.

Саша сразу оживилась.

– С Чайкой тебе было бы проще. Вы бы за два вечера всё закрыли.

– Денис не отличник.

– Зато он хотя бы приходит на уроки. Уже плюс.

Я улыбнулась. Правильно. Вовремя.

И почти сразу всё испортилось.

Не из-за Дениса. Не из-за Горина. Вообще ни из-за кого.

Просто звук в столовой вдруг стал ватным. Слишком громким и слишком далёким одновременно. Будто кто-то накрыл меня стеклянной банкой, а снаружи продолжал жить школьный день: звенели вилки, хлопали двери, кто-то кричал про кетчуп, Саша говорила что-то смешное.

Я перестала понимать слова.

Вдох получился коротким. Второй – ещё хуже.

Нет. Только не сейчас.

Я опустила взгляд на поднос. Макароны. Котлета. Салат, в котором капуста выглядела наказанием. Всё как обычно. Значит, надо вести себя как обычно.

– Мир? – Саша перестала жевать.

Я подняла глаза.

Она уже смотрела на меня не шутя.

– Ты чего?

– Душно.

Голос вышел нормальный. Почти. Я даже гордилась бы, если бы в груди не началась паника.

– Пойдём выйдем. Давай.

– Не надо. Я сама.

– Мир, подожди.

– Саш, я сейчас.

Я встала. Не резко. Резко ходят те, кто убегает. А я не убегала. Просто шла. Мимо столов, мимо очереди у раздачи, мимо мальчика из девятого класса с кетчупом на рукаве. Мир вокруг немного плыл, но я упрямо смотрела перед собой. Главное – не упасть. Упасть в школьной столовой – это сразу легенда. Через пять минут уже скажут, что Светлова драматично рухнула из-за неразделённой любви к Чайке. Или к гречке с котлетой.

На первом этаже было слишком людно. На втором – тоже. Поэтому я поднялась на третий.

Туалет в конце коридора обычно пустовал. Там мигала лампа, плохо закрывалась крайняя кабинка и пахло хлоркой так, будто уборщица пыталась вытравить из школы все грехи разом. Зато там почти никто не появлялся.

Я вошла в крайнюю кабинку, закрыла дверь и села на корточки, прижавшись спиной к стене.

Вдох.

Не получилось.

Ещё раз.

Тоже.

Грудь сдавило так, будто внутри затянули ремень. Я знала, что не умираю. Это было самое обидное. Голова всё понимала: паническая атака, уже было, пройдёт, дыши, считай, вода, холод, опора. Но телу было плевать на мои знания. Тело решило, что сейчас конец, и устроило эвакуацию всех систем.

Я вцепилась ногтями в ладонь.

Не ковырять палец, ага. Спасибо, список. Очень помог.

Снаружи скрипнула дверь.

Я замерла.

Тяжёлые шаги. Потом щелчок зажигалки. Запах сигарет быстро просочился под дверцу кабинки.

Господи, только не это.

– Здесь занято, – сказала я.

Точнее, попыталась. Получился какой-то обрывок.

За дверью помолчали.

– Я понял, – отозвался знакомый голос.

Я закрыла глаза.

Горин.

Ну конечно. Кто ещё мог решить, что женский туалет на третьем этаже – идеальное место для перекура в первый день после каникул?

– Это женский туалет.

– Заметил.

– Тогда выйди.

– Секунду.

– Ты серьёзно сейчас?

– Не особо.

Я хотела сказать что-нибудь колкое. Очень хотела. Но воздух снова оборвался, и вместо фразы получился короткий всхлип.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

– Светлова? – Голос у него изменился.

Я ненавидела, что он понял.

– Всё нормально.

– Не похоже.

– Уйди.

– Нет.

– Горин, пожалуйста.

Вот это было ошибкой.

Людям вроде Горина нельзя говорить «пожалуйста». Они сразу начинают думать, что получили власть. Или наоборот – что теперь обязаны что-то сделать. Оба варианта ужасные.

Он больше не язвил. Я услышала, как он погасил сигарету о край банки на подоконнике. Потом подошёл ближе к кабинке.

– Открой.

– Нет.

– Я не зайду. На секунду открой.

– Нет.

– Ладно. Ты на полу?

– Какая тебе разница?

– Большая, если ты сейчас там грохнешься.

Я не открыла.

Он выдохнул. Потом сел на пол по другую сторону двери. Я увидела под щелью край его кеда.

– Ладно, – сказал он. – Тогда слушай. Вдох на четыре. Выдох на четыре.

– Откуда ты...

– Потом. Сейчас считай.

– Не командуй.

– Один.

– Горин.

– Два.

– Я тебя ненавижу.

– Отлично. Значит, слышишь. Три.

Я закрыла глаза.

– Четыре.

Я попыталась вдохнуть. Воздух вошёл рывком, как будто его протолкнули силой.

– Теперь выдох. Медленно. Один.

– Я сама.

– Тогда сама. Только вслух.

– И ты молчать будешь?

– Постараюсь.

Почему-то это помогло.

Не сразу. Некрасиво. Не так, как в фильмах, где героиня за минуту приходит в себя, а потом благодарно смотрит на спасителя. Я злилась, задыхалась, шмыгала носом и думала, что, если выживу, обязательно скажу Ирине Павловне, что проект с Гориным невозможен по медицинским показаниям.

Но через несколько минут воздух начал возвращаться.

Сначала маленькими кусками.

Потом больше.

Я сидела на грязном полу школьного туалета, а самый проблемный парень школы за дверью считал мне дыхание. Если бы кто-нибудь рассказал мне такое утром, я бы решила, что он болен.

– Ну? – спросил он.

– Что «ну»?

– Живая?

Я вытерла глаза рукавом. Тушь, кажется, не потекла. Маленькая победа.

– Откроешь?

– Нет.

– Светлова.

– Что?

– Я хочу убедиться, что ты не свалишься, когда встанешь.

Я поднялась не сразу. Сначала проверила, держат ли ноги. Потом открыла замок и вышла.

Горин стоял у окна. От подоконника к форточке тянулась тонкая серая лента дыма. Он был без пиджака, в чёрной футболке под расстёгнутой рубашкой. На правой руке – свежая ссадина на костяшках. На левой – тонкий шрам у запястья.

Я, наверное, выглядела ужасно. Бледная, с влажными глазами, волосы выбились из хвоста. Но он смотрел не так, как смотрят на человека, которого стало жалко.

Он просто смотрел.

– Ты никому не скажешь.

– Не скажу.

– Даже Саше. Даже если...

– Никому.

– Горин, я серьёзно.

– Я тоже, Светлова.

Слишком быстро. Слишком спокойно.

– Почему?

Он пожал плечом.

– Потому что это не моё дело.

– И всё?

– А тебе мало?

Я должна была разозлиться. Но вместо этого вдруг почти рассмеялась. Горло болело после сбитого дыхания, поэтому смех вышел плохой. Горин отвернулся к окну, будто не заметил.

– Ты часто сюда ходишь? – спросила я.

– Первый раз.

– В женский туалет?

– В женский – точно.

– Тебя поймают.

– Уже ловили.

Он завернул окурок в кусок бумаги и сунул в карман.

– Фу.

– Что?

– Окурок в карман?

– Не на пол же.

Я сжала лямку рюкзака. Нужно было уйти первой. Вернуться в столовую, сказать Саше, что всё нормально, потом пойти на литературу и сделать вид, что ничего не случилось. Я умела делать вид. Это был мой главный предмет, просто без оценок.

Горин взял рюкзак с подоконника.

– Ты куда?

– На урок.

– Ты?

– Не порть момент.

Он прошёл к двери, но остановился.

– Светлова.

– Ну?

– Проект никуда не делся.

Вот же человек.

– Я попрошу другую пару.

– Проси.

– И?

– Ирина Павловна не поменяет.

Я посмотрела на него. Наверное, слишком резко.

Он поморщился.

– Не из-за того, что сейчас было. И про тебя я никому не скажу.

– Всё, иди.

– Иду.

Он вышел.

Я осталась одна в туалете третьего этажа. В воздухе ещё держался запах сигарет. Я подошла к раковине, включила воду и подставила запястья под холодную струю. Пульс постепенно замедлялся.

На подоконнике лежала забытая зелёная обёртка от жвачки. Наверное, его. Я посмотрела на неё и почему-то не выбросила.

ГЛАВА 3

Артём Горин по версии школьных легенд

Мира

На следующий день я решила, что буду относиться к Артёму Горину как к учебной задаче.

Это было разумно. У нас проект. Проект требует информации. Информация требует сбора данных. Сбор данных исключает эмоциональную вовлечённость, если подходить к нему научно.

Примерно так я объяснила себе, почему на первой перемене спросила у Саши:

– Что ты знаешь про Горина?

Саша перестала жевать яблоко.

– Так. Стоп. Ты серьёзно?

– Что?

– Вчера он был «катастрофой», а сегодня ты собираешь досье?

– Это не досье. Мы в паре.

– Конечно.

– Мне надо понять, можно ли на него рассчитывать.

– Нельзя. Записывай. Исследование закончено.

Мы сидели на подоконнике между кабинетами истории и биологии. Саша болтала ногой в кеде, я держала на коленях тетрадь и делала вид, что не собираюсь ничего записывать. Хотя ручку уже открыла. Саша заметила ручку, но ничего не сказала – только приподняла бровь.

– Ладно. Пришёл в прошлом ноябре. Не с начала года. До этого вроде учился где-то на окраине, но...

– Но?

– Никто толком не знает. И нет, это не повод писать «неизвестно».

Мимо прошли две девочки из параллели. Одна сказала другой: «Это он вчера опять у директора был?» Я автоматически подняла голову.

Саша заметила, как быстро я подняла голову. Ничего не спросила, откусила яблоко и проводила девочек взглядом.

– Видишь? Вот так всё и работает.

– Саш.

– Что? Живёт у бабушки. Она нормальная, её на родительском видели. Тихая. На ярмарку пирожки приносила. Все думали, Горин не придёт помогать, а он пришёл. Столы таскал.

Я представила Артёма среди столов, шариков и мам с контейнерами выпечки. Картинка получилась странная.

– А родители?

– Не знаю. Вот правда.

– Вообще никто?

– Я – точно нет.

Я всё же записала: «родители – неизвестно».

– Учится как попало, – продолжила Саша. – По литературе, истории и математике может внезапно выдать лучше всех. По химии – пустой лист. На физре его сначала обожали, а потом была история с носом.

– С физруком?

– Угу.

Саша понизила голос, хотя вокруг было шумно, и чуть придвинулась ко мне.

– В прошлом году физрук схватил Никиту за воротник. Ну, того младшего, которого старшие дёргали. Горин влез. А дальше версии расходятся: кто первый толкнул, кто что сказал.

– А нос?

– Нос физруку сломали. Вот это почему-то помнят все.

Я смотрела на тетрадь. На слове «Никита» чернила расплылись маленькой кляксой: я слишком сильно нажала ручкой.

– И Горина не исключили?

– Камеры были. На записи видно, что физрук тоже полез руками. Родители Никиты потом подтвердили травлю. Горину всё равно влепили выговор.

Я вспомнила ссадины на костяшках Артёма. Свежие. Не прошлогодние.

– Ещё драки были?

Саша глянула на меня с интересом, потом на тетрадь у меня на коленях.

– Ты серьёзно ведёшь протокол?

– Нет.

– Мира.

Я закрыла тетрадь.

– Просто рассказывай.

– С Денисом дрался.

– С Чайкой?

Это удивило. Денис казался человеком, который может максимум красиво нахмуриться.

– Да. И вот там вообще тишина. Оба сказали что-то про спорт – и всё. Денис потом с синяком ходил, Горин с разбитой губой.

– А ещё?

– У школы была драка. С кем – понятия не имею. Версий штук десять.

Я открыла тетрадь снова.

Саша заглянула в тетрадь и пальцем придержала край страницы, когда я попыталась её прикрыть.

– Ты правда это записываешь?

– Только то, что можно проверить.

– У тебя половина страницы начинается со слова «говорят».

Я хотела возразить, но прозвенел звонок.

На математике я пыталась слушать Ольгу Сергеевну и не думать о Горине. Получалось плохо. В тетради вместо примеров появлялись обрывки: «бабушка», «Никита», «Денис», «выдохи». Последнее я быстро зачеркнула.

Артём на урок не пришёл.

На историю тоже.

На большой перемене он появился в коридоре с таким видом, будто это школа опоздала к нему, а не он к ней. Шёл один, без спешки. На плече рюкзак, в руке книга без обложки. Кто-то из десятиклассников уступил ему дорогу, хотя места хватало всем.

Я стояла у окна с Сашей и делала вид, что слушаю рассказ о том, как её двоюродная сестра покрасила волосы в синий и теперь похожа на русалку после нервного срыва.

Артём прошёл мимо.

На секунду его взгляд зацепился за меня.

Я вспомнила: «Раз. Два. Три. Четыре».

Он отвёл глаза первым.

– Видела? – прошептала Саша.

– Что?

– Он опять на тебя посмотрел.

– Мы в одной паре.

– Ага. Поэтому ты сразу перестала слушать про мою сестру.

Я решила, что после уроков найду его и обсужу проект. Так будет правильно. Раз уж мы в паре, нужно договориться о книге, сроках, плане работы. Ничего личного. Никаких туалетов третьего этажа. Никаких выдохов.

После шестого урока я пошла в библиотеку.

Школьная библиотека находилась в старом крыле, куда редко доходил ремонт. Там пахло бумагой, пылью и мокрыми листьями, потому что окно у стола библиотекаря вечно приоткрывали, а за ним росла рябина. Мне нравилось это место. Здесь люди говорили тише, даже если не умели.

Галина Михайловна, библиотекарша, подняла глаза от компьютера.

– Мира, помочь что-нибудь найти?

– Нет, спасибо. Я сама.

Я прошла между стеллажами. Раздел русской классики был у дальней стены. Достоевский занимал почти целую полку: старые тома с потрёпанными корешками, новые издания с глянцевыми обложками, сборники критики, которые никто не брал, но они всё равно стояли с видом оскорблённой важности.

Артём сидел за столом у окна.

Я увидела его не сразу. Сначала заметила руку с карандашом. Потом книгу. «Братья Карамазовы». На полях – тонкие пометки. Он писал прямо в библиотечной книге.

Я должна была возмутиться. Это было нарушение правил. Книги нельзя портить. Особенно библиотечные.

Но он писал карандашом. Аккуратно. Не подчёркивал всё подряд, а будто оставлял себе тропинки внутри текста.

Я подошла и остановилась напротив.

Он не поднял глаз.

– Нам нужно обсудить проект.

– Я помню.

– Тогда почему тебя не было на литературе?

– Не дошёл.

– И это всё объяснение?

Он перевернул страницу.

Я села напротив без приглашения. Стул скрипнул слишком громко. Артём поднял глаза только после этого и большим пальцем придержал страницу, будто разговор уже мешал ему читать.

Вблизи он выглядел уставшим. Не сонным, а именно уставшим, как будто семнадцать ему было только по документам, а внутри он давно спорил с кем-то взрослым и не мог выиграть. На скуле – тонкий жёлтый след старого синяка. На нижней губе – маленькая трещина.

– Ты правда написала про меня «Горин – анализ рисков»?

Я замерла.

– Ты читал мою тетрадь?

– Увидел. Она была открыта.

Ужас.

Я почувствовала, как жар поднимается к лицу. Очень хотелось сделать вид, что такой записи вообще не существовало, но было поздно.

– Всё равно не надо было смотреть.

– Я не листал.

– Спасибо огромное.

– Пожалуйста.

Я хотела встать и уйти. Или сказать что-нибудь ледяное. Получилось только:

– Я просто хотела понять, можно ли на тебя рассчитывать.

– И как?

– Пока плохо.

Он посмотрел на меня дольше обычного, потом положил карандаш поперёк раскрытой книги.

– Справедливо.

– Я не шучу.

– Я тоже.

Я открыла рюкзак, достала список романов и положила на стол между нами.

– Ладно. Книга.

Он посмотрел на список.

– «Идиот».

– Ты список хотя бы посмотри.

– Смотрел вчера.

– Там больше пятисот страниц.

– И?

Я сжала ручку сильнее, чем нужно. Колпачок тихо щёлкнул.

– И у нас сроки.

– Успеем.

– Ты слишком уверен.

– А ты уже придумала, почему не стоит.

Мне стало неприятно. Не потому, что он был прав целиком. Просто я и правда уже успела придумать три причины отказаться. Не потому, что боялась не справиться. Я боялась справиться не идеально. Это другое. Хуже.

– Я не боюсь сложного, – сказала я.

Артём чуть наклонил голову и подождал, не подсказывая мне ответ.

– Тогда в чём проблема?

– В том, что нас двое. И ты можешь просто не прийти.

– Могу.

– Вот.

– Но сейчас я здесь.

Я перевела взгляд на него. Он снова опустил глаза к «Братьям Карамазовым», будто разговор закончился.

– Горин.

– Что?

– Вчера... зачем ты остался?

Карандаш в его пальцах остановился.

Я сама не поняла, зачем спросила. Это не входило в план. Никак не относилось к проекту. Было неуместно, небезопасно и слишком прямо.

Он не ответил сразу.

За окном ветер шевелил рябиновые листья. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Галина Михайловна кашлянула у своего стола. Артём провёл ногтем по краю страницы, но на текст уже не смотрел.

– Потому что ты задыхалась, – сказал он наконец.

– Это я знаю.

– Тогда что ты хочешь услышать?

Мне нечего было сказать. Я провела пальцем по краю списка романов и тут же убрала руку.

Он закрыл книгу, закинул рюкзак на плечо и встал.

– Завтра после уроков. Здесь.

– Это ты сейчас предложил или назначил?

– Предложил.

– Не похоже.

– Но ты придёшь?

– Приду, – сказала я. Артём пошёл к выходу, но у двери остановился и обернулся.

– Светлова.

– Что?

– Сегодня нормально?

Он спросил без насмешки. Я перестала перебирать список пальцами и только тогда поняла, что делала это всё время.

– Да. Сегодня да.

Артём вышел, оставив после себя запах улицы, табака и карандашную пыль на столе.

Я сидела ещё несколько минут. Потом взяла «Идиота» с полки. Старый экземпляр, серо-зелёная обложка, мягкий корешок, желтоватые страницы. Открыла наугад.

На полях был чей-то карандашный почерк.

Не мой.

Не библиотекарский.

Я провела пальцем рядом со словами, не касаясь грифеля.

«Страшнее всего – когда тебя жалеют вместо того, чтобы услышать».

Я закрыла книгу слишком резко.

И поняла, что задача стала сложнее.

ГЛАВА 4

Первая встреча по делу и не совсем по делу

Артём

Я пришёл в библиотеку на десять минут раньше и сразу пожалел.

Раньше приходят те, кто ждёт. А я ждать не собирался. Я вообще не собирался делать из школьного проекта событие, тем более из работы с Мирой Светловой, у которой даже злость была аккуратная, как подпись в дневнике.

Я сел за стол у окна, вытащил из рюкзака «Идиота», потом передумал и достал «Братьев Карамазовых». «Идиота» надо было оставить для разговора, иначе Светлова решит, что я готовился. А готовиться к встрече с отличницей, которая позавчера едва не задохнулась в туалете и всё равно попыталась отчитать меня за сигареты, было бы совсем уже жалко.

На столе передо мной лежала чужая стёрка в форме клубники. Кто-то забыл. Розовая, с искусственными семечками, пахла сладким пластиком. Я покрутил её пальцами, поморщился и положил обратно на край стола. В библиотеке всё время кто-нибудь что-нибудь забывал: ручки, закладки, сменку, тетради, мозги.

Я раскрыл книгу там, где остановился, и несколько минут честно пытался читать. Получалось не очень. Буквы расползались, потому что мысли возвращались к тому дню.

Крайняя кабинка. Белые пальцы на полу. Голос Светловой – тонкий, злой, застрявший где-то между «уйди» и «помоги».

Я не должен был вмешиваться.

Нормальный человек вышел бы, позвал медсестру, классную, кого угодно. Хотя нормальный человек вообще не заходил бы курить в женский туалет. Нормальных здесь было мало.

Я знал эти приступы не по статьям. По себе. Не совсем такие, но рядом. Когда воздух есть, а ты не можешь им воспользоваться. Когда тело решает, что вокруг опасность, хотя опасность давно внутри. Я научился считать выдохи в двенадцать лет, сидя на лестничной клетке между четвёртым и пятым этажом, пока мать в квартире орала в телефон, а отец молчал так, что лучше бы тоже орал.

Светлова начала спрашивать, откуда я это знаю, но я не дал ей договорить. У правды часто слишком много лишних дверей. Откроешь одну – за ней сразу десять других, и все скрипят.

Дверь библиотеки открылась.

Я не поднял головы. Понял, что это она, по шагам. У отличниц шаги тоже отличные: не громкие, не тихие, быстрые, но сдержанные. Будто человек не идёт, а выполняет пункт списка.

Светлова остановилась у стола.

– Ты уже здесь.

– Похоже на то.

– Мы на четыре договаривались.

– Я умею иногда приходить вовремя. Не распространяйся.

Она села напротив и достала из рюкзака пенал, тетрадь, список литературы, стикеры и две ручки. Две. На случай, если одна умрёт в бою.

Я смотрел на всё это с почти научным интересом.

– Это всё твоё?

– А ты вообще без тетради пришёл?

– У меня память есть.

– Удобно. Ничего потом не докажешь.

Она говорила спокойно, но пальцы у неё двигались слишком быстро. Открыла ручку, закрыла, снова открыла. На большом пальце пластырь. Белый, с едва заметным розовым пятном у края. Кровь или фломастер? Скорее кровь. Светлова выглядела как человек, который мог расковырять палец до мяса и потом извиниться перед пластырем.

Я заметил это и тут же разозлился на себя.

Нечего замечать.

– Ладно. Книга, тема, кто что делает и когда. По порядку.

– Уже «когда»?

– Да.

– Мы книгу не выбрали.

– Вот с неё и начнём.

Мира провела ручкой по списку.

– Тургенев, Толстой, Гончаров, Достоевский...

– «Идиот».

– Ты даже не дослушал.

– Я список вчера видел.

– Почему именно он?

– Потому что там все сначала решают за другого, кто он такой. А поговорить уже потом пытаются.

Она задержала ручку над листом.

– Это ты сейчас тему сформулировал?

– Нет. Так, пожаловался.

– Тогда ещё раз.

Я откинулся на спинку стула.

– «Честность князя Мышкина как слабость».

– Нет.

– Даже думать не будешь?

– Я уже думаю. И не согласна.

– Быстро.

– Честность сама по себе не слабость.

– У него иногда похожа.

– Не честность. Он просто вообще не защищается.

– Ну... может.

Она явно не ожидала, что я соглашусь хотя бы наполовину.

– «Может»?

– Тогда «Честность и самопожертвование в образе князя Мышкина». Нормально?

Мира подумала.

– Это уже можно обсуждать.

– Невероятно. Светлова одобрила.

Она записала тему. Почерк у неё был ровный, мелкий, без завитков. Каждая буква стояла отдельно и не лезла к соседней. Я подумал, что почерк у человека иногда честнее лица. Мой собственный был рваный, злой, с наклоном то вправо, то в никуда. Бабушка говорила: «Ты пишешь, как будто тебя бумага обидела».

– Я распишу главы, которые нам нужны.

– Все?

– Те, что нужны.

– Таблица будет?

– Если без неё не обойдёмся.

– Понятно. Таблица будет.

Она посмотрела на меня поверх тетради.

– А ты что предлагаешь?

– Читать.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– А потом вспомнить всё, что хотел сказать?

– Постараюсь.

– Очень надёжно.

– Ты всегда так?

– Как?

– Планируешь даже чтение.

– Когда работаю не одна – да.

– Почему?

Она закрыла ручку.

– Потому что «я потом сделаю» обычно заканчивается тем, что я делаю сама.

– Уже попадалась?

– Угу.

Я не стал спрашивать какой.

– Ладно. Ты главы, я тезисы.

– И?

– Потом поругаемся по существу.

Мира записала распределение работы, дату следующей встречи, список вопросов. Я наблюдал, как она ставит галочки напротив пунктов, которых мы ещё даже не выполнили, но уже приручили на бумаге. Это было почти смешно. И немного завидно.

У меня с будущим так не получалось. Я мог написать в тетради: «завтра не сорваться», и всё равно сорваться утром. Мог решить не курить на территории школы и через час стоять у окна туалета. Мог обещать бабушке не ввязываться и потом возвращаться с разбитой губой.

Светлова хотя бы верила, что список что-то значит.

– Ты опять смотришь.

– Куда?

– На руку.

– На почерк.

– Зачем?

– Ровный.

– Это не ответ.

Я пожал плечом.

– Не знаю. У меня так не получается.

– Что, писать ровно?

В библиотеку как раз ввалились двое семиклассников, споря из-за зарядки, и ответить я не успел.

– Кофе хочешь?

Мира посмотрела на меня.

– Сейчас?

– У спортзала автомат.

– Ты предлагаешь мне кофе из школьного автомата?

– Я не сказал, что он хороший.

– Тогда это угроза, а не предложение.

– Я предупредил.

Она подумала секунду.

– Нет, спасибо.

– Правильный выбор.

Это был глупый разговор. Обычный. И оттого почему-то более опасный, чем спор о Достоевском.

Мы просидели ещё почти час. Обсуждали план, спорили о Мышкине, о Настасье Филипповне, о том, можно ли жалость считать любовью, если человек действительно хочет помочь. Мира говорила осторожно, но иногда забывалась, и тогда в голосе появлялось упрямство. Она не любила уступать. Просто делала это вежливо, чтобы никто не заметил, что внутри стоит с ножом.

Мне это нравилось.

Нет.

Мне это было интересно.

Разница есть.

Когда мы вышли из библиотеки, коридоры уже почти опустели. Из кабинета музыки доносились чужие гаммы, кто-то мучил пианино с упорством человека, которому за это мстят.

Мира застегнула рюкзак, поправила лямку.

– Завтра тоже?

– Если не передумаешь.

– Это я должна спрашивать.

– Тогда спрашивай.

– Ты придёшь?

– Приду.

Мы дошли до лестницы. Там нужно было расходиться: ей вниз к главному выходу, мне – к боковому, потому что у бокового меньше учителей и больше шансов уйти без вопросов.

Мира уже поставила ногу на ступеньку, но вдруг обернулась.

– Артём.

Я обернулся.

– М?

– Про туалет...

Она замялась.

– Ты правда туда курить пришёл?

– Опять?

– Я просто хочу понять.

– Там тихо было.

– Очень убедительно.

Она поставила ногу на ступеньку.

– Больше там не кури, ладно?

– Это условие проекта?

– Просьба.

– Постараюсь.

– Вот так лучше.

Я остался у перил. Внизу хлопнула дверь, потянуло холодным воздухом с улицы. Я достал из кармана сигареты, повертел пачку в пальцах, но не открыл.

Потом всё же открыл.

Вечером дома бабушка Зина встретила меня на кухне запахом жареной картошки и лука, от которого щипало глаза. Радио бормотало что-то про пробки. На столе лежала газета, сложенная пополам, и очки в коричневой оправе.

– Руки.

– Мою.

Я вымыл руки, сел на табурет, на котором одна ножка была короче остальных, поэтому я всё время качался. Бабушка давно собиралась его выбросить, но не выбрасывала. В этой квартире многое собирались выбросить и оставляли, потому что «ещё послужит».

– В школе?

– Было.

– Это уже что-то.

– Не преувеличивай.

Бабушка поставила передо мной тарелку. Картошка была чуть пережаренная, с чёрными краями. Я любил именно так.

– Курил?

Я замер с вилкой.

– С чего сразу я?

– Потому что от тебя пахнет, Тём. Я старая, не мёртвая.

– Ба...

– Не «ба». Лекцию читать не буду. Окно хотя бы открой, занавески провоняли.

Я хотел огрызнуться. Уже почти.

Потом вспомнил Мирины пальцы под дверью кабинки и своё: «Вдох на четыре. Выдох на четыре».

– Ладно.

Бабушка удивлённо покосилась.

– Всё? Даже спорить не будешь?

– Потом.

– Не надо потом. Ешь.

Я ел. Бабушка села напротив, налила себе чай, положила в блюдце две сушки. В телевизоре за стеной у соседей кто-то громко смеялся. На подоконнике у бабушки стояла банка с луковицами, они пустили зелёные стрелки, кривые, но упрямые.

Я вдруг подумал, что Светлова, наверное, режет такие стрелки ровно.

– Проект у нас.

– Какой?

– По литературе.

– С кем?

– С Мирой.

– Мира... Красиво.

– Нормально.

Бабушка посмотрела на меня поверх кружки.

– Я имя хвалила, Тём.

– Я понял.

– По лицу не скажешь.

Она отпила чай и больше ничего не спросила.

Я доел картошку, помыл за собой тарелку и ушёл в комнату. Комната была маленькая: диван, стол, шкаф, полка с книгами, коробка под кроватью, куда я складывал старые тетради. За окном темнела стройка. Кран стоял неподвижно, как огромная железная птица без головы.

Я достал тетрадь. Открыл на чистой странице.

Сначала написал дату.

Потом:

«Девочка из учебника смотрит так, будто боится, что её прочитают без разрешения».

Посмотрел на строчку. Поморщился. Слишком красиво.

Зачеркнул.

Ниже написал:

«Светлова бесит».

Это было честнее.

Потом добавил:

«И дышит сегодня нормально».

И уже это не зачеркнул.

ГЛАВА 5

Денис Чайка и проблема идеального

Мира

Денис Чайка оставил кофе на моей парте в четверг утром.

Стаканчик из школьного автомата, белый, с коричневой пластиковой крышкой. На боку маркером было написано: «Без сахара?» Вопросительный знак делал всё хуже. Если бы он написал просто «без сахара», можно было бы решить, что это ошибка. Чужой стакан. Случайность. Но вопросительный знак означал, что он думал.

Я стояла у парты и смотрела на стаканчик так, словно это был не кофе, а конверт с угрозой.

– О-о.

– Даже не начинай.

– Я ещё ничего.

– Вот именно это и страшно.

Она заглянула через моё плечо.

– Чайка?

– С чего ты взяла?

Саша прочитала надпись на стаканчике.

– «Без сахара?» И на твоей парте. Конечно, уборщица.

– Он мог просто...

– Что?

– Ничего.

– Мир, он запомнил.

– Он много чего запоминает.

– Например?

Она отступила.

– Ладно. Пей кофе своего «просто вежливого» Чайки.

– Он не мой.

– Я сказала «кофе».

– Ты всё сказала лицом.

– А ты покраснела ушами.

– Саша.

– Всё. Молчу.

Я взяла кофе.

Стаканчик был тёплый.

Слишком.

Денис вошёл в класс через минуту. В белой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей, волосы чуть влажные после дождя. Он улыбнулся кому-то у двери, хлопнул по плечу одноклассника, ответил на шутку. Вокруг него всегда что-то двигалось легче. Люди тянулись к нему не потому, что боялись, а потому, что рядом с ним можно было стоять и не чувствовать себя лишним.

Денис заметил стаканчик у меня в руке.

– Угадал?

– Почти.

– Уже плохо. Что?

– Иногда я пью с молоком.

Он поморщился.

– Я стоял перед автоматом как перед экзаменом и всё равно провалил.

Я невольно улыбнулась.

– Спасибо. Правда.

– Исправлюсь.

– Не надо исправляться.

– Поздно. Я уже запомнил.

Он ушёл к своей парте.

Саша наклонилась ко мне.

– Я же говорила.

– Не надо.

– Что? Я вообще про погоду.

Она выдержала секунду.

– Но молоко он теперь точно запомнит.

На первом уроке была литература. Ирина Павловна разбирала тему масок и лиц на примере Раскольникова, хотя мы ещё не дошли до «Преступления и наказания» по программе, просто она любила забегать вперёд и потом делать вид, что мы сами туда пришли.

– Социальная маска, – говорила она, прохаживаясь между рядами, – часто возникает не от желания обмануть, а от желания выжить. Вопрос в том, когда маска начинает жить вместо человека.

Я записала фразу почти дословно.

Потом посмотрела на свою руку с ручкой.

Моя маска не была красивой в театральном смысле. Без перьев, золота и прорезей для глаз. Она была школьной: хороший почерк, сданные работы, спокойный голос, «да, конечно», «я справлюсь», «нет, мне несложно».

Сначала я надела её, чтобы мама не волновалась. Потом – чтобы учителя не задавали вопросов. Потом – чтобы Саша не смотрела слишком серьёзно. Потом уже не помнила, где застёжка.

– Светлова, – сказала Ирина Павловна.

Я вздрогнула.

– Да?

– Как вы думаете, что страшнее: носить маску слишком долго или однажды снять её не вовремя?

Класс повернулся ко мне.

Я не знала, почему она спросила именно меня. Может, случайно. Может, потому что учителя литературы иногда похожи на людей, которые случайно находят ножи в чужих сумках.

– Наверное, страшнее забыть, что под ней было, – сказала я.

В классе стало тихо.

Ирина Павловна кивнула.

– Запишите.

Ручки зашуршали.

Я опустила глаза в тетрадь и вдруг почувствовала на себе взгляд.

Не Дениса.

Артёма.

Он сидел у окна, хотя на первый урок опять опоздал. Когда успел прийти, я не заметила. Локоть на парте, подбородок в ладони, перед ним закрытая тетрадь. Он смотрел не пристально, не нагло. Просто так, будто услышал что-то, чего не ожидал.

Я сразу отвернулась.

После урока Денис догнал меня у двери.

– Хорошо сказала.

– Это был ответ на уроке.

– И всё равно.

– Спасибо.

Он улыбнулся. Не обиделся на сухость. Денис вообще умел не обижаться, по крайней мере внешне.

– Ты после уроков в библиотеку?

– Да.

– Проект?

– Угу.

– С Гориным?

– У меня других Горинов в проекте нет.

Он кивнул.

– Понял.

– Что именно?

– Да ничего.

– Денис.

– Что?

– Ты сейчас сделал лицо Саши.

Денис усмехнулся.

– Тогда мне пора остановиться.

– Было бы неплохо.

– Он нормальный напарник?

Мы прошли несколько шагов.

– Я тебя до библиотеки провожу.

– Денис, она на втором этаже.

Он посмотрел в сторону библиотеки.

– Знаю. Сейчас прозвучало как-то...

– Немного.

– Всё равно пойдём?

Я кивнула.

– Пойдём.

Мы пошли по коридору. Денис нёс свой рюкзак на одном плече, легко лавируя между младшими классами. Кто-то поздоровался с ним, он ответил. Две девочки из девятого посмотрели на меня так, будто я вдруг получила повышение.

– Саша сегодня меня три раза взглядом убила.

– За что?

– Не знаю. Боюсь спрашивать.

– Правильно.

Он рассмеялся.

– Она всегда такая?

– Сегодня тихая версия.

Мы прошли несколько шагов.

– А ты рядом с ней вообще другая.

– Какая?

– Тише.

Я подумала.

– Она говорит за двоих.

– Тебе нормально?

– Это Саша.

– Исчерпывающе.

И, к счастью, не стал объяснять мне, что именно он понял.

У библиотеки мы остановились.

– Спасибо за сопровождение. Последние сорок метров, думаю, переживу.

– Я уже понял.

– Не сразу.

– Зато честно.

Он улыбнулся, немного неловко.

– Ладно. До завтра.

– Пока.

Я вошла в библиотеку и сразу увидела Артёма. Он сидел на том же месте. Перед ним лежал «Идиот», открытый примерно на середине. Карандаш в пальцах, рядом старая синяя зажигалка с белым вороном. Я зачем-то отметила зажигалку, хотя тогда это была просто зажигалка.

– Чайка тебя провожал?

– Ты сейчас серьёзно?

– Я видел.

Я положила тетрадь на стол.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Он покрутил карандаш между пальцами.

– Не знаю.

– Горин.

– М?

– Это сейчас что было?

Он наконец посмотрел на меня.

– Вопрос.

Я села.

– Плохой.

– Бывает.

Я не знала, почему мне стало неловко. Я не сделала ничего плохого. Денис просто проводил меня. Артём мне никто. Мы даже друзьями не были. Мы были напарниками по проекту и соучастниками одного неприятного эпизода в туалете.

– Он просто проводил меня.

– Я ничего не сказал.

– Вот именно. Ты сидишь и молчишь так, будто сказал уже всё.

– Светлова, я тебе ничего не предъявляю.

– Тогда перестань делать лицо.

– Какое?

– Вот это.

Он раскрыл книгу.

– Очень понятно. Работаем?

Я несколько секунд смотрела на него.

– Ты с Денисом поссорился?

– Нет.

– Тогда почему...

– Светлова.

– Что?

Он положил карандаш.

– Не хочу про Чайку.

– Ты сам его вспомнил.

Пауза.

– Знаю.

Это прозвучало гораздо честнее всего остального.

Я закрыла тетрадь.

– Если весь час будешь так отвечать, я уйду.

– Иди.

Он ответил слишком быстро.

Я начала складывать вещи.

У двери он всё-таки окликнул:

– Светлова.

– Что?

– Список глав завтра принесёшь?

– Если мы вообще ещё работаем.

Я взялась за ручку.

– Работаем. И кофе этот не пей.

Я посмотрела на стакан в руке.

– Уже поздно.

– Тогда сочувствую.

И на этом мы разошлись.

Дома мама была в хорошем настроении. Она резала овощи на кухне и слушала какую-то лекцию про эмоциональный интеллект. На столе лежали распечатки с расписанием моих занятий.

– Как день?

– Нормально.

– «Нормально» у тебя всё. Что-нибудь было?

Я сняла обувь, повесила куртку, поставила рюкзак у стены. Хотела сказать «нет». Но сказала:

– Проект дали.

– По чему?

Я замешкалась на долю секунды.

– По литературе. В паре с Артёмом Гориным.

Мама повернулась.

– Горин... Не знаю.

Конечно, не знает. В мамином мире существовали победители олимпиад, дети знакомых, репетиторы, врачи, директора школ и люди, которые могли быть полезны или опасны для будущего. Артём Горин пока не попал ни в одну папку.

– Он хорошо учится?

– По литературе.

– Я не про литературу.

– По-разному.

Мама отложила нож.

– Проект серьёзный?

– Обычный.

– Если он начнёт пропадать, скажи Ирине Павловне сразу. Не тащи за двоих.

– Он пока не пропадает.

– «Пока» мне не нравится.

Я открыла рот и закрыла.

Это была одна из маминых фраз, от которых трудно защищаться. Она звучала разумно. Заботливо даже. Но внутри всё равно оставляла ощущение, что любой человек рядом со мной сначала должен пройти проверку на пригодность.

– Я не это сказала.

– Ты сказала «по-разному».

– Мам.

Мама посмотрела внимательно.

– Ты сейчас его защищаешь?

– Я сейчас прошу тебя не делать выводы за меня.

– Хорошо. Только про свои цели не забывай.

Свои цели.

Я кивнула и ушла в комнату. Закрыла дверь. Достала из рюкзака «Идиота», которого взяла в библиотеке по дороге из школы. Открыла на первой странице. Книга была старая, с мягкими углами и чуть волнистыми листами, будто её когда-то намочили и плохо высушили.

На полях первой главы уже были пометки.

Артёмовские.

Я узнала почерк: неровный, резкий, будто каждая буква сопротивлялась.

Рядом с фразой о князе Мышкине он написал: «Он слишком рано показывает горло».

Я провела пальцем рядом со словами.

Не коснулась.

Потом взяла карандаш.

Сначала просто держала его над страницей. Это было неправильно. Библиотечная книга. Чужие пометки. Чужая территория.

Потом я написала ниже:

«Может, он просто устал держать подбородок высоко».

Стереть можно было сразу. Карандаш легко стирается, если не давить.

Я не стёрла.

ГЛАВА 6

Что пишут на полях старых книг

Мира

Я принесла книгу в школу на следующий день и весь первый урок боялась, что она начнёт светиться в рюкзаке.

Это было глупо. Книги не светятся. Даже если в них написано то, что писать нельзя. Даже если между страницами лежит маленькое нарушение, сделанное твоей рукой. Но я всё равно то и дело опускала ладонь к рюкзаку, проверяя молнию.

Саша заметила, конечно.

– Ты там что прячешь?

– Ничего.

– «Ничего» ты уже третий раз проверила.

– Молния заедает.

Она посмотрела на совершенно нормальную молнию рюкзака.

– Конечно.

– Что?

– Ничего, Мира. Борюсь с желанием вызвать сапёров.

– Очень смешно.

– Мне тоже нравится.

По её лицу было видно: версия с молнией не прошла.

На доске учитель рисовал схему атмосферных фронтов. Мел скрипел так противно, что у меня сводило зубы. Я пыталась записывать, но буквы выходили неровными. В голове всё время повторялась моя строчка: «Может, он просто устал держать подбородок высоко».

Слишком лично. Слишком прямолинейно. Слишком... не моё.

Вернее, как раз моё. В этом и проблема.

На перемене я пошла в библиотеку. Не быстро. Быстро – подозрительно. Саша увязалась за мной до лестницы, потом её перехватила Милана из параллельного класса с вопросом про репетицию школьного концерта, и я испытала такое облегчение, что стало стыдно.

В библиотеке было пусто. Галина Михайловна разговаривала по телефону тихим сердитым голосом: кому-то не вернули энциклопедию по биологии. Я прошла к полке с Достоевским и поставила «Идиота» на место, где взяла.

Корешок встал между двумя томами слишком ровно. Я поправила его чуть криво.

Потом ушла.

Весь день я ждала.

Я говорила себе, что не жду. Что мне всё равно, увидит ли Артём запись. Что я написала её просто как читательский комментарий, а не как приглашение к разговору. Но стоило ему появиться на истории – опять с опозданием, опять без извинений, – я сразу посмотрела на его руки.

Книги не было.

Значит, не взял.

Или взял, но оставил в рюкзаке.

Или вообще не ходил в библиотеку.

Или увидел, стёр и решил, что я странная.

Последний вариант был самым неприятным, потому что его нельзя было проверить.

На истории учитель рассказывал про реформы Александра Второго. Саша рисовала на полях маленьких человечков с огромными глазами. Денис Чайка сидел через ряд впереди и иногда поворачивался, чтобы спросить что-то у соседа. Артём у окна смотрел не в окно и не на учителя, а куда-то в стол. Его пальцы лежали на парте неподвижно.

Я подумала, что если он стёр мою запись, это будет правильно. Даже хорошо. Я нарушила границу, он восстановил порядок. Всё станет как раньше.

Но раньше уже почему-то не хотелось.

После уроков я всё равно пошла в библиотеку. Сначала сдала учебник по обществознанию, который носила в рюкзаке две недели просто потому, что забывала выложить. Потом сделала вид, что ищу сборник критики. Потом подошла к полке.

«Идиота» не было.

Я почувствовала странный укол под рёбрами.

Не радость. Не страх. Что-то среднее.

– Мира, тебе помочь? – спросила Галина Михайловна.

– Нет, спасибо. Я нашла.

Я ничего не нашла.

Дома я делала домашку дольше обычного. Мама дважды заглядывала в комнату, приносила чай, спрашивала, всё ли хорошо. Я отвечала, что да. Она не верила, но уходила. У нас с ней была такая негласная договорённость: она делает вид, что спрашивает, я делаю вид, что отвечаю, обе сохраняют конструкцию.

Поздно вечером, когда я уже собиралась спать, пришло сообщение от Саши.

Саша:

ты завтра после школы свободна? пойдём за тетрадями, мне нужны красивые, а одной выбирать скучно

Я написала: «Да». Потом стёрла. Написала: «Не знаю, у меня проект». И тоже стёрла.

В итоге отправила:

Мира:

посмотрим

Саша:

о, официальная формулировка госдумы

Я улыбнулась в телефон. Потом положила его экраном вниз.

В субботу утром «Идиот» вернулся на полку.

Я увидела его до первого урока. Книга торчала чуть сильнее остальных, будто её поставили поспешно. Сердце начало вести себя глупо: не пропускать удары, нет, это слишком красиво, а просто стучать не в том месте, где должно. Где-то в горле.

Я взяла книгу и открыла первую главу.

Моя запись была на месте.

Под ней появился ответ.

Почерк Артёма. Неровный, сильный нажим, карандаш местами вдавил бумагу.

«Или он не понял, что высоко поднятый подбородок тоже иногда держит голову на месте».

Я прочитала один раз.

Потом второй.

Потом закрыла книгу, потому что Галина Михайловна посмотрела в мою сторону, а у меня было такое лицо, будто я нашла внутри не карандашную строчку, а чужой секрет.

На первой перемене я искала Артёма.

Это было новое и неприятное занятие.

Обычно Артёма в школе не искали. Его либо внезапно видели там, где он не должен был быть, либо слышали о нём через чужие возгласы: «Горин опять», «Горина к директору», «Горин, выйди из класса», «Горин, верни стул». Но когда он был нужен, школа вдруг становилась слишком большой.

Я заглянула в коридор у спортзала. Пусто. В столовую. Там Денис сидел с компанией и сразу меня заметил.

– Мира! Я всё-таки рискнул второй раз.

Он поднял второй стаканчик.

Я остановилась.

– Денис, спасибо, но я сейчас...

– Всё нормально?

– Да. Мне надо человека найти.

Он чуть помедлил.

– Горина?

– По проекту.

– Я не спрашивал зачем.

– А лицо спросило.

– Ладно.

Он всё равно услышал больше, чем я сказала.

– Если увижу, передать?

– Нет. Спасибо.

– Понял.

Он поставил второй стаканчик рядом со своим.

– Ладно. Оставлю здесь. Вдруг передумаешь.

Я ушла, так и не взяв кофе.

В итоге нашла Артёма в самом очевидном месте: у туалета третьего этажа. Он сидел на подоконнике в коридоре, одна нога на батарее, вторая свисает. В руках – телефон. Рядом на подоконнике лежала та самая зажигалка.

– Ты опять тут.

Артём поднял глаза от телефона.

– А ты опять меня ищешь.

– Не льсти себе.

Он посмотрел на подоконник.

– Поздно.

Я достала книгу.

Он сразу убрал телефон.

– Ты ответил.

– Заметил.

– Я вообще-то спрашиваю.

– Ты первая начала этот разговор.

Я открыла рот.

Закрыла.

– Ладно. Да.

– Я не должна была писать.

– Но написала.

– Я знаю.

– Тогда что мы сейчас выясняем?

Он говорил спокойно. Без злости. От этого было сложнее. Если бы он разозлился, я бы могла защищаться. А так приходилось стоять с собственной виной на руках, как с неудобной коробкой.

– Зачем ты ответил?

Артём взял зажигалку, щёлкнул крышкой, но не зажёг.

– Потому что хотелось.

– Очень содержательно.

– Другого нет.

Мимо прошли две восьмиклассницы. Одна шепнула другой что-то про меня.

– Слышал?

– Угу.

– И?

– Что «и»?

Я прижала книгу к груди.

– Бесит, что они уже что-то придумали.

– Они всегда что-то придумывают.

– Тебя не бесит?

– Иногда.

– И что ты делаешь?

Он посмотрел вслед девочкам.

– Обычно ничего.

Это «иногда» прозвучало убедительнее любого длинного ответа.

– Сегодня в библиотеку идёшь?

– А Чайка тебе кофе не купил?

– При чём тут Денис?

– Ни при чём.

– Тогда зачем?

Артём щёлкнул крышкой зажигалки.

Не ответил.

– Артём.

– Не знаю, Светлова.

Я даже растерялась.

– Ты сейчас серьёзно?

– К сожалению.

– Что с тобой вообще?

– Давай не сейчас.

И впервые я решила не дожимать.

* * *

После шестого урока мы сидели в библиотеке напротив друг друга, и между нами лежал «Идиот».

Теперь книга казалась не предметом, а третьим участником разговора. Молчаливым, старым, потрёпанным участником, который всё видел и никого не сдавал.

– Мы больше не пишем в библиотечных книгах.

– «Мы»?

– Да, мы.

– Ты быстро распределяешь ответственность.

– А ты быстро уходишь от темы.

Он открыл нужную страницу.

– Ладно. Не пишем.

Я посмотрела на карандаш в его руке.

– Вот это «ладно» мне тоже не нравится.

– Переживёшь.

Мы пытались работать. Правда пытались. Я принесла список глав, которые нужно прочитать в первую очередь, он – лист с тезисами. Его тезисы были написаны так, будто он спорил не со мной и не с романом, а с кем-то, кто стоял за его плечом.

«Мышкин опасен, потому что не защищается, а это заставляет других чувствовать себя виноватыми».

«Жалость – дешёвая замена вниманию».

«Честность без силы становится приглашением для тех, кто любит ломать».

Я прочитала и сказала:

– У тебя всё мрачно.

– Это Достоевский. Тут сложно весело.

– Ты правда считаешь, что жалость – всегда плохо?

– Я написал «дешёвая замена вниманию», а не «запретить жалость».

– То есть цепляться к формулировкам мы будем весь проект?

– Если ты будешь их менять – да.

– Невыносимый.

– Зато читаю внимательно.

– Вот это, к сожалению, правда.

– Запиши.

Я всё-таки улыбнулась.

На этот раз не стала прятать.

Мы работали почти час. Иногда действительно обсуждали роман. Иногда сползали в разговоры, которые выглядели как обсуждение романа, но были о нас.

– Мышкин слишком открыт.

– Он просто не умеет иначе.

– Это его не спасает.

– А должно?

– Последствиям всё равно, почему ты так сделал.

Я задумалась.

– Звучит как оправдание жестокости.

– Нет. Как предупреждение.

– Удобная разница.

Он глянул на меня. Я приготовилась, что он ответит резко.

Но он вдруг спросил:

– А тебе что нужно? Чтобы пожалели?

Вопрос был тихий.

Я могла сказать «нет». Это было бы автоматически. Правильно. Достойно.

– Иногда. Наверное. Не знаю.

Артём не стал добивать.

За окном темнело. Галина Михайловна включила настольную лампу, и жёлтый круг света лёг на её руки, на стопку формуляров, на чашку с облезлой надписью «Лучшая библиотекарь». В библиотеке пахло пылью и старой батареей.

Я посмотрела на книгу и вдруг спросила:

– Если я ещё одну напишу, ты будешь читать мне мораль?

Артём откинулся на спинку стула.

– Я похож на библиотекаря?

– На человека, который первый начал писать на полях.

Он подтолкнул ко мне карандаш.

– Пиши уже.

Я открыла страницу с его пометкой: «Страшнее всего – когда тебя жалеют вместо того, чтобы услышать».

Долго смотрела.

Потом написала ниже:

«А что, если тебя вообще не замечают?»

Строчка вышла неровнее обычного.

Я отдала карандаш обратно.

Артём прочитал. Не сразу ответил. Сначала провёл большим пальцем по краю страницы, где бумага была чуть надорвана. Потом закрыл книгу.

– Подожди. Я не знаю, что на это ответить.

От этого стало теплее, чем от любого быстрого ответа.

Мы вышли из библиотеки вместе. У лестницы стоял Денис. Он разговаривал с кем-то из баскетбольной команды, но когда увидел меня, улыбнулся.

– Мира, секунду.

Я остановилась.

Артём тоже остановился. На полшага позади.

Денис подошёл и протянул мне тонкую тетрадь в серой обложке.

– Ты тетрадь оставила.

– Где?

– На литературе. И алгебру на понедельник перенесли.

– Про алгебру знаю. Тетрадь – нет. Спасибо.

– Пожалуйста.

Он улыбнулся. Потом перевёл взгляд на Артёма.

– Горин.

– Чайка.

Денис кивнул на книгу.

– Вы закончили?

– На сегодня.

– Нормально работаете?

Артём чуть пожал плечом.

– Мы ещё разговариваем.

– Уже успех.

На этом они могли бы закончить.

Почему-то не закончили.

Денис посмотрел на меня.

– Ты домой?

– Да.

– Пойдём вместе?

– Я сама.

– До выхода хотя бы. Мне туда же.

Я кивнула.

Артём уже развернулся.

Я смотрела ему вслед на секунду дольше, чем нужно.

Когда Артём ушёл, Денис спросил:

– С ним правда нормально?

– Да.

– Точно?

Я посмотрела на него.

– Денис.

Он поднял ладонь.

– Всё. Больше не лезу.

– Спасибо.

– Пойдём?

Мы пошли к выходу.

У школы было прохладно. На асфальте блестели мелкие лужи после дневного дождя. Денис придержал дверь, потом поднял с земли чей-то выпавший брелок и повесил на ручку, чтобы владелец заметил.

Хороший человек.

Очень.

Дома я дважды полезла в рюкзак за «Идиотом» и оба раза вспоминала, что книга осталась у Артёма.

Это раздражало сильнее, чем должно было. Мой вопрос тоже остался у него: «А что, если тебя вообще не замечают?»

Ни сообщения, ни звонка ждать было бессмысленно – номерами мы всё ещё не обменялись.

Я легла спать без ответа.

Я выключила свет, но ещё долго прокручивала в голове вопрос, который так и остался у Артёма.

ГЛАВА 7

Горин читает чужие ответы

Артём

Я не собирался отвечать сразу.

Это было бы слишком просто. Слишком явно. Светлова написала в книге: «А что, если тебя вообще не замечают?» – и я, конечно, мог нацарапать что-нибудь умное там же, под её строчкой. Про людей, которые делают себя невидимыми, а потом обижаются, что их не нашли. Про то, что молчание – тоже действие. Про то, что если тебя не замечают, можно встать на стол и опрокинуть вазу.

Я даже придумал три варианта ответа, пока шёл из школы домой.

Все три были идиотскими.

На улице моросил дождь, мелкий и упрямый. Такой не злит сразу, зато через десять минут куртка становится влажной на плечах, волосы лезут в глаза, а кеды начинают противно хлюпать. Я шёл через дворы, где асфальт был разбит корнями старых тополей, и держал «Идиота» под курткой, чтобы книга не промокла.

В чужой библиотечной книге теперь были моя пометка, её ответ и пустое место ниже.

Пустое место раздражало.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал его, глянул на экран.

Мама.

Я остановился под козырьком подъезда чужого дома. Дождь стекал с края козырька ровной прозрачной бахромой. На ступеньках валялся раздавленный окурок и синяя крышка от бутылки.

Звонок продолжался.

Я мог не брать. Иногда так и делал, а потом получал сообщение: «Тёма, я волнуюсь». Слово «волнуюсь» мать использовала так, будто оно что-то исправляло. Раз в две недели она звонила, спрашивала, как школа, как бабушка, есть ли деньги, и обещала приехать, когда «разгребёт». Она всё время что-то разгребала. Работу, личную жизнь, документы, чужие ожидания, собственную усталость. Я давно подозревал, что где-то под всем этим был я, но до меня руки не доходили.

Я принял звонок.

– Да.

– Тём? Привет. Удобно говорить?

Голос у матери был бодрый, но с осторожностью. Как будто она звонила не сыну, а в учреждение, где ей могли отказать.

– Говори.

– Как школа?

– Нормально.

– Бабушка?

– Тоже.

– Артём...

– Что?

Она помолчала. В трубке что-то шуршало: пакеты, бумага, может, ветер. Наверное, она шла по улице.

– Я деньги перевела. Проверь потом.

– Зачем?

– Только не отправляй обратно, пожалуйста.

– Мам, у нас всё есть.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

В трубке снова что-то зашуршало.

– Потому что... потому что я хотя бы так могу.

Я ничего не ответил.

– Просто оставь их.

– Ладно.

Опять пауза.

– Ты опять куришь?

Я усмехнулся.

– Вот это поворот.

– Бабушка сказала.

– Конечно.

– Тём, я правда переживаю.

– Ты всегда переживаешь по телефону.

– Не надо так, пожалуйста.

Я закрыл глаза.

Не надо так.

Не надо грубить. Не надо курить. Не надо драться. Не надо делать вид, что тебе всё равно. Не надо напоминать людям, что они ушли.

– Мне идти надо.

– Хорошо. Но позвони сам когда-нибудь. Не когда что-то случится.

– Посмотрим.

– Я тебя люблю.

Я не ответил сразу.

Самое мерзкое в этих словах было то, что я верил. Мать правда любила. Где-то там, на безопасном расстоянии, между переводом денег и попыткой приехать в октябре.

– Пока, мам.

И сбросил.

Дождь усилился.

Домой я пришёл с мокрыми волосами и холодными пальцами. В подъезде пахло капустой, кошачьим кормом и чужими коврами. На третьем этаже опять мигала лампочка, которую ЖЭК обещал заменить ещё летом. Бабушка Зина говорила, что лампочка доживёт до моей свадьбы, а потом всё равно будет мигать уже моим детям.

В квартире было тепло.

Это всегда сбивало. Снаружи можно сколько угодно строить из себя человека, которому всё равно, но дома у бабушки было тепло, пахло супом, старой мебелью и мылом с ромашкой. На кухне тихо работало радио. Кто-то пел слишком бодрым голосом про любовь, которой явно не существовало.

– Пришёл?

– Нет.

– Тогда призрак пусть разувается.

Я снял кеды, поставил их на старую газету у батареи и прошёл на кухню. Бабушка Зина стояла у плиты в сером халате и мешала борщ. Маленькая, сухая, с короткими седыми волосами и очками на цепочке. На столе лежали две луковицы, нож, кусок чёрного хлеба и пачка соли: бабушка пересыпала соль в банку, потому что «в пачке отсыревает».

– Руки.

– В школе мыл.

– А сейчас дома. Иди.

Я пошёл в ванную, вымыл руки и задержался у зеркала. На лице всё было как обычно: тёмные брови, усталые глаза, синяк на скуле почти сошёл, губа зажила криво. Ничего особенного. Обычная рожа человека, которого лучше не спрашивать, что с ним.

В комнате я бросил рюкзак на диван, достал книгу и положил на стол.

«А что, если тебя вообще не замечают?»

Строчка Миры была аккуратной, но в конце вопросительного знака карандаш сорвался чуть сильнее. Маленький крючок вышел злым. Я смотрел на него дольше, чем надо. Мне нравилось, что её почерк хоть где-то ломался.

– Тём, остынет.

– Иду.

– Это «иду» или «сейчас через сорок минут»?

– Уже иду.

Я вернулся на кухню. Бабушка поставила передо мной тарелку борща. Сметана уже была размешана, хотя я любил размешивать сам. Ладно. Не трагедия. На краю тарелки плавал кусок свёклы, похожий на маленький красный язык.

– Мать звонила?

Я поднял глаза.

– Ты ей про сигареты сказала?

– Да.

– Зачем?

– А ты хотел, чтобы я ей врала?

Я зачерпнул борщ.

– Хотел, чтобы не лезла.

– Понимаю.

– И?

– И всё равно сказала.

– Отлично.

– Не дуйся. Борщ ешь.

Я обжёг язык и выругался себе под нос.

Бабушка посмотрела на меня.

– На меня не рычи. Я тебе ничего не обещала.

Я поднял глаза.

– Удобная позиция.

– В моём возрасте положено иметь удобные позиции.

Я промолчал.

Она тоже.

Через несколько секунд спросила:

– Деньги перевела?

– Да.

– Возьми.

– Не хочу.

– Это не вопрос.

– Ба...

– Артём.

Она редко называла меня полным именем. Обычно – Тёма, Тём, иногда «господи, ребёнок, ну кто так режет хлеб». Полное имя означало, что спорить будет труднее.

– Это не подачка. Она твоя мать. Пусть помогает.

– Она должна была много чего.

Слова вышли раньше, чем я успел их придержать.

Бабушка замолчала.

Радио на подоконнике трещало. В подъезде хлопнула дверь. Где-то сверху заплакал ребёнок, тонко и обиженно.

Я уставился в тарелку.

– Прости.

Слишком быстро. Почти невнятно. Но сказал.

Бабушка вздохнула.

– Ешь. Борщ стынет.

Это тоже было прощение.

После ужина я помог вымыть посуду. Бабушка включила телевизор в комнате, где шёл какой-то сериал: женщина в дорогом пальто плакала на лестнице, мужчина с квадратным подбородком говорил, что всё объяснит. Бабушка смотрела такие сериалы не из-за сюжета, а чтобы ругать героев.

– Скажи, дура, что видела его с этой рыжей, – ворчала она. – Нет, молчит. Ну и страдай теперь три серии.

Я сидел у себя за столом. Окно выходило на стройку. Вечером там было темно, только на заборе горела лампа, и в её свете дождь падал косыми линиями. На подоконнике лежала пачка сигарет. Рядом – тетрадь.

Я открыл тетрадь на новой странице.

Писать стихи после разговора с матерью обычно было проще. Злость давала ритм. Сегодня ритма не было. Были обрывки.

«Если тебя не видят – значит, ты хорошо спрятался».

Я зачеркнул.

Слишком умно. А умные строки часто врут лучше глупых.

«Невидимые люди громче всех хлопают дверью».

Тоже зачеркнул.

Я достал из «Идиота» маленький тетрадный лист, вырванный из старой тетради в клетку. Долго держал карандаш над бумагой. Ответить в книге было бы слишком прямо. Листок – вроде бы отдельная территория. Можно вложить и сделать вид, что случайно.

Я написал:

«Тогда кричи».

Посмотрел.

Две короткие фразы друг под другом в голове:

«А что, если тебя вообще не замечают?»

«Тогда кричи».

Слишком просто. Почти грубо. Но Светлова, с её списками и тихими выдохами, возможно, ни разу в жизни не кричала по-настоящему. Не на уроке, не в споре, не в подушку. Она, наверное, писала претензию миру аккуратным почерком и ставила дату.

Я сложил листок пополам и вложил между страниц.

Потом снова открыл тетрадь.

Я не хотел писать о Мире. Это был идиотизм. Я знал человека неделю, если считать по-настоящему – два разговора и один приступ. До этого она была просто отличницей с первой парты, которая отвечала на литературе так, будто каждое предложение прошло проверку у внутреннего завуча.

Я написал:

«Она спрашивает, как будто ответ может резануть».

Пауза.

Ниже:

«И всё равно спрашивает».

Я не зачеркнул.

Потом услышал, как бабушка зовёт:

– Тём, чай будешь?

– Нет.

– Ладно.

Обычный обмен. Никаких подтекстов, никакой литературы. Просто чай. Просто нет. Просто ладно.

Я почему-то усмехнулся.

Ночью я долго не мог уснуть. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Мать больше не писала. В школьном чате кто-то обсуждал контрольную. В голове крутилась одна и та же мысль: Светлова найдёт листок в понедельник утром. Развернёт. Прочитает. Сдвинет брови. Может, разозлится.

Может, поймёт.

Это было хуже.

Понять – значит подойти ближе.

Я перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и сказал в темноту:

– Не думай.

Получилось плохо.

ГЛАВА 8

Правила, которые не нужно было нарушать

Мира

В понедельник перед первым уроком я нашла листок.

Он лежал между страницами не там, где я писала вопрос, а чуть дальше, у главы, которую мы ещё не обсуждали. Маленький прямоугольник в клетку, сложенный пополам. Без имени, без даты. Будто кто-то передал шпаргалку, только списывать с неё было нечего.

Я развернула его прямо у стеллажа.

«Тогда кричи».

Два слова.

Я прочитала их один раз и сразу почувствовала злость.

Очень удобно, Горин. Просто кричи. Просто скажи. Просто перестань молчать. Люди, которые так советуют, обычно не думают, что у некоторых голос застревает ещё до горла. Что крик – это не кнопка. Что если ты всю жизнь говоришь тихо, потому что громкость в доме занята чужими ожиданиями, то однажды уже не понимаешь, как выглядит собственный звук.

Я сложила листок обратно. Потом развернула снова.

«Тогда кричи».

Почерк был не как в книге. Быстрее, резче. Буква «к» в слове «кричи» вышла почти углом, как локоть.

– Мира? – позвала Галина Михайловна. – У тебя урок скоро.

– Да. Уже иду.

Я сунула листок в карман пиджака и пошла в класс.

На алгебре я решила не думать о нём. На химии тоже. На английском у меня почти получилось, потому что Марина Юрьевна устроила словарный диктант, а диктанты требуют человеческой оболочки полностью. Но на перемене листок снова оказался у меня в руке.

Саша заметила.

Конечно.

– Что за бумажка?

Я сложила листок.

– По проекту.

– Ага. Поэтому ты её в ладони прячешь.

– Я не прячу.

– Мир, я тебя знаю.

– Саш.

Она подняла руки.

– Всё. Всё. Не смотрю.

– Спасибо.

Саша выдержала пару секунд.

– Пока не смотрю.

Я посмотрела на неё.

– Ты невозможная.

– Зато последовательная.

К большой перемене я уже знала, где искать Артёма.

Туалет третьего этажа.

Конечно.

Дорога туда казалась длиннее обычного. Я поднялась по лестнице, прошла мимо кабинета труда, мимо закрытого архива, где за мутным стеклом стояли старые парты. У окна на третьем этаже сидел Никита – тот самый восьмиклассник. Он пытался завязать шнурок на кеде, но пальцы дрожали. Рядом стоял высокий парень из одиннадцатого и что-то говорил ему тихо, с улыбкой.

Слишком тихо.

Никита поднял глаза и увидел меня. Вздрогнул почти незаметно.

Старший тоже обернулся.

– Чего уставилась?

Я посмотрела на Никитин кед.

– У него шнурок развязан.

– И?

– И он сейчас наступит и полетит.

Парень прищурился.

– Самая умная?

– Нет. Просто глаза есть.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом он усмехнулся.

– Потом договорим, Никит.

Никита кое-как затянул шнурок.

– Спасибо.

– Он тебя достаёт?

– Нет.

Ответил слишком быстро.

– Никит.

Он уже встал.

– Мне на урок.

Я отступила.

– Ладно. Иди.

Он ушёл, не оборачиваясь.

Я посмотрела ему вслед и вдруг поняла, что руки у меня холодные.

Кричать, значит.

Я постучала.

– Занято.

– Горин, открой.

Пауза.

– Светлова?

– Нет, завуч. Открывай.

Дверь открылась.

Артём стоял с сигаретой в руке.

– Ты из принципа только здесь куришь?

– Традиция.

– Очень тупая.

Он отступил, пропуская меня.

– Ты меня искала?

– Представь.

Удивление появилось на лице раньше, чем он успел его спрятать.

– Что случилось?

Я достала листок.

– Вот это.

Я протянула ему листок.

– Твоё?

Он даже не взял.

– Моё.

– И что это должно значить?

– Ты спросила.

– «Кричи» – это не ответ.

– А вопрос был не про Достоевского.

Я замолчала.

– Не только.

– Ну вот.

– Не «ну вот».

– Светлова...

– Нет, объясни.

Он затушил сигарету.

– Я не умею красиво объяснять. Ты спросила, что делать. Я написал, что пришло в голову.

– Очень полезно.

– Я не обещал полезно.

Я посмотрела на два слова.

– Плохой ответ.

– Другого пока нет.

– Я Никиту видела.

Артём сразу перестал смотреть на листок.

– Где?

– Здесь, у окна. С каким-то одиннадцатиклассником.

– Что он делал?

– Стоял слишком близко и что-то ему говорил.

– Какой?

– Высокий, тёмные волосы. Красная нашивка на куртке.

Артём тихо выругался и двинулся к двери.

– Стой.

Он остановился.

– Никита ушёл.

– Куда?

– На урок. Наверное.

– А тот?

– Вниз.

– Если ещё его увидишь – не подходи.

Я несколько секунд смотрела на него.

– Что?

– Не лезь к нему одна, Светлова.

– А я сейчас что сделала?

Он напрягся.

– Это другое.

– Чем?

– Тем, что я знаю, кто это.

– И?

– И он не только языком работает.

– Так скажи нормально, а не «не лезь».

Он провёл рукой по волосам.

– Хорошо. Одна к нему не подходи. Позови кого-нибудь. Меня, учителя, хоть охранника.

Я достала из кармана записку.

– А «тогда кричи»?

– Кричать и лезть под удар – не одно и то же.

– Я не лезла.

– Сегодня – нет.

– Горин.

– Что?

– Ты сейчас реально пытаешься меня защитить или командуешь?

– И то и другое, наверное.

Я сжала листок.

– Вот это уже похоже на честный ответ.

– Не привыкай.

– И всё равно бесишь.

– Знаю.

Артём посмотрел на дверь.

Потом на меня.

– Нам структуру эссе ещё делать.

– Сейчас? Серьёзно?

– Угу.

– Ты только что рванул искать этого типа.

– Передумал.

– Почему?

– Потому что если найду сейчас, будет хуже.

Он взял рюкзак.

– Пойдём.

– Куда?

– Отсюда. Дым стоит.

Я посмотрела на сигарету в банке.

– Наконец заметил.

Мы вышли в коридор. У окна никого не было. Артём сел на подоконник, как будто это действительно было его место, и кивнул на свободный край рядом.

Я села. Не слишком близко. Между нами оставалось место для книги, тетради и всех правил, которые мы уже нарушили.

Артём достал «Идиота» и открыл страницу с нашими пометками.

– Тот вопрос. Про «не замечают». Это про тебя было?

Я посмотрела на него.

– А «кричи» – про тебя?

– Я первый спросил.

– Детский сад.

Он помолчал.

– Ладно. Про меня тоже.

Я провела пальцем по краю книги.

– Тогда мой – тоже.

Через несколько минут я сказала:

– Иногда хочется, чтобы заметили. Но не начинали сразу чинить.

Артём хмыкнул.

– Нормально.

– Нормально.

– Не знаю.

– Что не знаешь?

– Как заметить и не полезть.

– Можно спросить.

– Люди врут.

– А ты?

Он несколько секунд смотрел на страницу.

– Не знаю.

Это был первый его ответ за весь разговор, который не хотелось оспаривать.

Полчаса прошли незаметно.

Это было странно. Обычно разговоры требовали от меня усилия. Даже с Сашей иногда. Нужно было реагировать, поддерживать, улыбаться, не выглядеть скучной, не выглядеть слишком умной, не выглядеть слишком холодной. С Артёмом всё было иначе. Не легче. Точно не легче. Но честнее. Он спорил так, будто мои слова имеют вес. Не потому, что я отличница, а потому что он действительно их слышит.

Мне понравилось.

От этого стало страшно.

Я замолчала.

Артём подождал.

– Ты куда ушла?

– Никуда.

– Минуту назад спорила.

– Устала.

– От меня?

Я повернулась к нему.

– Перестань всё замечать.

– Мы сидим в метре друг от друга.

– И что?

– Ладно. Извини.

Я даже не сразу поняла, что он действительно извинился.

Прозвенел звонок.

Мы оба не двинулись сразу.

Потом я спрыгнула с подоконника.

– Биология.

– Поздравляю.

– У нас биология.

– Я услышал с первого раза.

– Идём.

– Ты всегда всех строишь?

Я уже пошла к лестнице, потом обернулась.

– Если не придёшь, я возьму конспект у Саши.

– Это угроза?

– Она рисует грибы вместо схем.

Он вздохнул.

– Ладно. Убедила.

Он пришёл на биологию через пять минут после звонка. Учительница недовольно перевела взгляд на него, но ничего не сказала. Артём сел у окна. Я сидела впереди и не оборачивалась.

Почти весь урок.

В конце всё же обернулась.

Он смотрел в тетрадь. Не на меня.

Но на его странице, рядом со схемой клетки, криво были нарисованы три гриба.

Я отвернулась слишком быстро.

И улыбнулась в ладонь.

ГЛАВА 9

Саша Корнилова и теория заговора

Мира

Саша заметила на третий день.

Не то чтобы до этого она была слепой. Саша вообще была похожа на яркую вывеску с камерой наблюдения внутри: все смотрели на вывеску и забывали, что камера всё пишет. Просто первые два дня она собирала материал. На третий решила устроить допрос.

Это случилось утром, перед историей.

Я открыла учебник, чтобы повторить параграф, а Саша села на соседний стул задом наперёд, положила подбородок на спинку и сказала:

– Ну?

Я не подняла глаз.

– Нет.

– Я ещё ничего не спросила.

Я перевернула страницу.

– Но собираешься про Горина.

– Видишь, как мы понимаем друг друга.

– Саша.

– Мир, ты третий день странная.

– Очень конкретно.

– Ты косишься назад. Вчера улыбалась тетради. Тетради.

– Там грибы.

– Что?

– Ничего.

Я закрыла учебник.

– У нас проект. Всё.

– Конечно. Проект рисует грибы?

– Это вообще не имеет значения.

– Он тебе нравится?

Вопрос упал между нами так громко, что я испугалась, хотя вокруг шумел класс.

– Нет.

Слишком быстро.

Саша прищурилась.

– Ага.

– Он грубый, курит в школе и половину времени разговаривает так, будто я ему мешаю.

– Я не спрашивала, бесит ли он тебя.

– А что ты спрашивала?

– Хорошо. Чайка?

– При чём тут Денис?

– Кофе, провожания, смотрит на тебя как...

– Денис хороший.

– Мира, «хороший» – это не ответ.

– Тогда у меня нет ответа.

Саша вдруг перестала улыбаться.

Редкое явление. Обычно её серьёзность сначала пряталась за шуткой, потом выглядывала, потом снова исчезала. Сейчас не исчезла.

– Тебе вообще кто-нибудь из них нравится?

Я отвела взгляд.

В классе Денис что-то рассказывал у окна. Рядом смеялись ребята из его компании. Артём ещё не пришёл. Его парта пустовала, как будто специально давала Саше дополнительные аргументы.

– Не знаю.

Саша выдохнула.

– Вот. Это хотя бы похоже на тебя.

– Это ничего не значит.

– Знаю. Я просто не хочу, чтобы ты влипла и потом делала вид, что всё нормально.

– Ты Горина почти не знаешь.

– А ты знаешь?

Я замолчала.

Не знаю.

Но я знала, как он считает выдохи. Как пишет на полях. Как смотрит на книгу, прежде чем ответить на слишком личный вопрос. Как мгновенно перестаёт язвить, когда речь заходит о Никите. Как рисует грибы в тетради после моей дурацкой реплики.

Это не знание человека. Это обрывки.

Но иногда обрывки цепляют сильнее анкет.

– Я не сказала, что он мне нравится.

Саша посмотрела на меня и на этот раз не улыбнулась.

– Я тоже не сказала.

Прозвенел звонок. Разговор оборвался, но не закончился.

Артём вошёл через семь минут после начала истории. Учитель посмотрел на часы, потом на него.

– Горин, у вас часы есть?

– Есть.

Класс тихо заржал.

Учитель устало махнул рукой.

– Тогда пользуйтесь. Садитесь.

Артём прошёл к последней парте. По дороге его взгляд скользнул по классу и на секунду зацепился за меня.

Я сразу посмотрела в учебник.

Саша пнула меня под партой.

Не сильно, но выразительно.

После уроков Денис догнал меня у гардероба.

– Мира, в пятницу что делаешь?

Я застёгивала куртку и почти уронила шарф.

– Пока не знаю. А что?

– У меня ребята собираются. Ничего особенного: пицца, музыка. Придёшь?

Саша, стоявшая рядом, резко перестала делать вид, что не слушает.

– А меня уже вычеркнули?

Денис улыбнулся.

– Тебя тоже, Корнилова. Я просто с Мирой разговаривал.

Саша приложила руку к груди.

– Всё-всё. Меня здесь нет.

Я посмотрела на Дениса.

Он стоял спокойно, без давления. Куртка расстёгнута, в руках телефон, на лице та самая лёгкая улыбка. Нормальный парень. Хороший. С ним можно пойти на вечеринку, познакомиться с людьми, послушать музыку, вернуться домой и сказать маме, что я была у Дениса Чайки, капитана команды, отличника – не отличника, но почти, из нормальной семьи.

Мама бы сказала: «Хорошо, что ты общаешься».

Саша бы сказала: «Наконец-то».

Я должна была сказать да.

– Ладно. Приду.

Денис улыбнулся шире.

– Тогда адрес скину.

– Хорошо.

– Если поздно, домой провожу.

– Доживём до пятницы.

– Договорились.

Он ушёл, а Саша схватила меня за рукав.

– Ну?

– Даже не начинай.

– Он тебя отдельно позвал.

– Ты стояла в полуметре.

– Именно. И всё равно сначала тебя.

– Саша.

– Молчу.

– Наконец-то.

Мы вышли из школы. На улице было прохладно, но сухо. Асфальт после вчерашнего дождя стал серым и чистым, в лужах отражались куски неба. Саша всю дорогу до остановки обсуждала, что наденет на вечеринку, хотя до пятницы оставалось два дня. Я кивала, отвечала, где нужно, и старалась не думать о том, что Артём ничего не знает о приглашении.

Почему он должен знать?

Никакой причины.

На следующий день на большой перемене я увидела его с девушкой из параллельного класса.

Они стояли у автомата с кофе. Девушка была высокая, с тёмными прямыми волосами до лопаток, в короткой юбке и огромном свитере, который выглядел стильно, а не так, словно она замёрзла и надела свитер из шкафа старшего брата. Она держала стаканчик какао и смеялась, запрокинув голову. Смех у неё был лёгкий. Не Сашин громкий, не мой редкий, а такой, будто она не сомневалась, что имеет право занимать собой пространство.

Артём не смеялся.

Но и не уходил.

Она что-то сказала, коснулась его рукава. Быстро, привычно. Он посмотрел на её руку, потом на неё. Не отстранился.

Я остановилась у лестницы.

Глупо.

Очень глупо.

Люди разговаривают. Люди касаются рукавов. Люди смеются. Никакого преступления. Артём мне никто. Он может стоять с кем хочет. Она, возможно, его одноклассница с прошлой школы, сестра друга, случайный человек, которому нужен был автомат. Или девушка, с которой он целовался за спортзалом. Какая разница?

Разница почему-то была.

– Мир... о.

Я резко пошла дальше.

– Не надо.

– Мы вообще-то в другую сторону.

– Я знаю.

– Судя по походке – нет.

Саша догнала меня.

– Это Лера из «А»... Или Лида. В театралке, кажется.

– Мне всё равно.

– Я ничего не сказала.

Я замедлилась.

– Саш. Пожалуйста.

Она глянула на меня и неожиданно не стала добивать. Только тихо сказала:

– Ладно. Всё.

Я не ответила.

Вечером дома я открыла «Идиота» и перечитала все пометки. Сначала его. Потом свои. Потом снова его.

«Он слишком рано показывает горло».

«Может, он просто устал держать подбородок высоко».

«Или он не понял, что высоко поднятый подбородок тоже иногда держит голову на месте».

«Страшнее всего – когда тебя жалеют вместо того, чтобы услышать».

«А что, если тебя вообще не замечают?»

«Тогда кричи».

Мне стало неловко от того, как много всего помещалось в этих коротких строчках. Как будто мы уже сказали друг другу больше, чем я говорила Денису за все прогулки до библиотеки, больше, чем маме за неделю, больше, чем иногда Саше, хотя это было нечестно по отношению к ней.

Телефон завибрировал.

Денис:

Пятница, 18:30. Адрес скинул. Буду рад, если придёшь:)

Я посмотрела на сообщение.

Потом на книгу.

Потом снова на сообщение.

Мама постучала и приоткрыла дверь.

– Мира, ужин.

– Сейчас.

– Чего улыбаешься?

Я испугалась.

– Я?

Мама улыбнулась.

– Ты. Сидишь и улыбаешься телефону.

– Саша написала.

– Хорошо. Хоть кто-то тебя иногда отвлекает.

– Мам.

Мама ушла.

Я посмотрела в телефон и написала Денису:

Мира:

Приду

Ответ пришёл почти сразу.

Денис:

Отлично

Я закрыла чат. Потом взяла карандаш и открыла последнюю страницу, где мы ещё ничего не писали. Долго сидела, не зная, зачем. В итоге не написала ни слова.

Просто вложила в книгу приглашение, которое Денис распечатал для всех гостей и раздал в классе. Маленькая карточка с адресом, временем и глупой нарисованной чайкой в углу.

Не знаю, зачем.

Может, хотела, чтобы Артём увидел.

Может, хотела, чтобы не увидел.

Иногда разница была слишком тонкой, чтобы на неё можно было положиться.

ГЛАВА 10

Вечеринка у Чайки

Мира

К пятнице я успела три раза решить, что не пойду, и четыре раза передумать.

Это не считая промежуточных состояний, когда я вроде бы шла, но морально уже отменяла себя на полпути. Саша сказала, что такие люди, как я, должны заранее составлять таблицу: «Страхи за», «Страхи против», «Рациональные причины», «Глупости, которые всё равно победят». Я ответила, что таблицы помогают. Она сказала, что я безнадёжна, и принесла мне блеск для губ.

– На.

– У меня свой есть.

– Это не блеск. Это гигиеничка.

– И?

– И с ней ты выглядишь так, будто лечишь губы.

Саша стояла перед зеркалом, подкрашивая ресницы так уверенно, будто готовилась к выходу на сцену. На ней была короткая чёрная юбка, плотные колготки, ботинки на грубой подошве и свитер с дыркой у рукава, которую она называла «дизайнерским решением». Розовые пряди она уложила так, что они падали на лицо, и каждые две минуты встряхивала головой.

Я рядом выглядела как человек, который пришёл не на вечеринку, а сдавать устный экзамен по вечеринкам. Тёмные джинсы, белая рубашка, серый кардиган. Волосы распущены, потому что Саша настояла. Я чувствовала шею слишком открытой.

– Хорошо выглядишь.

– Ты обязана так говорить.

– Я тебе врать не буду. Хорошо. Только кардиган сними.

– Не сниму.

– Я пыталась.

Мы рассмеялись. Мне стало легче. Ненадолго, но достаточно.

Денис жил в новом доме недалеко от школы. Большая квартира на десятом этаже, как потом выяснилось, с огромной кухней-гостиной, стеклянной лоджией и коридором, где можно было поставить ещё одну парту для нашего класса и вести уроки. Его родители уехали к друзьям, младшая сестра ночевала у бабушки. Взрослых не было. Зато были коробки с пиццей, музыка, напитки, чипсы в больших мисках и люди, которые как будто заранее знали, куда деть руки, ноги и взгляд.

Я не знала.

Поэтому первые десять минут держала стакан с водой и стояла рядом с Сашей, пока она разговаривала сразу с тремя людьми. Денис подошёл почти сразу. В тёмной футболке, джинсах, с чуть влажными волосами – наверное, только что из душа. От него пахло чем-то свежим, дорогим и безопасным.

– Всё-таки пришла.

– Я же обещала.

– Я до последнего не был уверен.

– Почему?

Он улыбнулся.

– Не знаю. Рад, что пришла.

Саша рядом кашлянула так театрально, что у меня захотелось наступить ей на ногу.

– Корнилова, ты есть будешь?

– Конечно. Я за этим и пришла.

– Я так и знал.

– Не льсти себе.

Денис рассмеялся и провёл нас к кухне. Там уже сидели ребята из класса, кто-то спорил о музыке, кто-то пытался открыть бутылку лимонада об край стола, за что получил полотенцем от хозяйственного Дениса. Всё было шумно, тепло и немного чужое.

Меня познакомили с людьми, которых я вроде бы знала, но не знала в таком освещении. В школе все были собраны в роли: староста, спортсмен, тихоня, шутник, красавица, отличница. Здесь роли размывались. Наташа-староста сидела на полу, ела пиццу с ананасом и спорила, что это терпимо. Милана из параллели показывала фокус с монеткой. Кто-то из Денисовой команды рассказывал историю про автобус, в которую явно добавлял лишнее с каждым повтором.

Я улыбалась. Иногда смеялась. Отвечала. Пила воду.

Всё шло хорошо.

Именно это было странно.

Денис оказался рядом на диване, когда все начали играть в какую-то нелепую игру: нужно было тянуть карточки с вопросами и отвечать честно или выполнять задание. Саша немедленно оживилась, потому что такие игры были её естественной средой обитания.

– Светлова играет, – сразу сказала она.

– Светлова сама решит.

– Вот и решай быстрее.

Денис наклонился ко мне.

– Не хочешь – не играй. На кухне потише. Или на балкон можно выйти.

– Отличная вечеринка: прийти и спрятаться на кухне.

– Я никому не скажу.

Я улыбнулась. Легко. Без усилия.

Денис умел так делать: ставить человека рядом с собой так, чтобы тот чувствовал себя не объектом внимания, а участником спокойного разговора. С ним было удобно. И это удобство меня расслабляло и тревожило одновременно. Потому что удобство – не всегда правда. Иногда это просто мягкое кресло в комнате, из которой ты не хочешь выходить, потому что за дверью сквозняк.

Игра началась без нас. Саша вытянула карточку и громко прочитала:

– «Назови человека в комнате, с которым ты бы пошёл ночью на кладбище». С Денисом.

– Почему со мной?

– Ты высокий. Не знаю. Мне так спокойнее.

Кто-то засмеялся. Музыка стала громче. На кухне звякнула посуда.

Я встала.

– Я подышу.

Денис тоже поднялся.

– Проводить?

– Нет. Я просто на балкон.

– Он там, – он показал рукой. – Дверь тяжёлая, осторожно.

Я кивнула и пошла.

Балкон оказался застеклённым, но одно окно было приоткрыто. Холодный воздух сразу ударил в лицо. Я прислонилась к подоконнику и посмотрела вниз. Во дворе светились фонари, мокрый асфальт блестел, как чёрная плёнка. Кто-то выгуливал маленькую белую собаку в красном комбинезоне. Собака упрямилась и не хотела идти дальше, хозяйка тянула поводок, обе выглядели одинаково усталыми.

За стеклянной дверью вечеринка казалась немым кино. Люди смеялись, кто-то размахивал руками, Саша спорила с Наташей, Денис стоял у стола и наливал кому-то сок.

Я выдохнула.

Мне было нормально. Правда нормально. Без приступа, без камня в груди, без желания сбежать и спрятаться в туалете. Может, можно было быть такой. Девочкой, которая ходит на вечеринки, пьёт воду, улыбается хорошему парню и не думает о человеке, который сейчас, возможно, курит где-то один.

Я подумала о нём именно в этот момент.

И дверь на балкон открылась.

– Не помешаю?

Я обернулась так резко, что чуть не ударилась локтем о раму.

Он стоял в дверях в чёрной толстовке и куртке, которую явно не снял. Будто пришёл не в гости, а на короткую разведку. Волосы чуть влажные, на губе тень усмешки, в руке – ещё не зажжённая сигарета.

– Тебя звали?

– Нет.

– Тогда ты как сюда попал?

Он пожал плечом и вошёл, прикрыв дверь за собой.

– Через дверь.

– Очень смешно.

– Я не шутил.

Он подошёл к окну, открыл его шире и закурил. Дым сразу потянуло наружу. Я смотрела на его профиль: нос, ресницы, напряжённая линия челюсти. Он не смотрел на меня. Делал вид, что оказался здесь случайно, просто балкон подвернулся, просто сигарета, просто вечер, просто я рядом. Слишком много «просто» для одного человека.

– Денис знает, что ты здесь?

– Вряд ли.

– Это его квартира.

– Я заметил.

– Зачем ты пришёл?

Артём затянулся. На улице внизу проехала машина, фары скользнули по потолку балкона и исчезли.

– Скучно было.

– И ты решил прийти сюда?

– Уже пришёл.

– Ты можешь нормально ответить?

– Нет.

Я скрестила руки на груди. Холод пробирался под кардиган, но уходить не хотелось. Это раздражало. За дверью была нормальная вечеринка, Денис, Саша, пицца и тёплый свет. На балконе – Артём с сигаретой и вопрос, который он не хотел слышать.

– У Чайки тут нормально.

– Да.

– И сам он нормальный.

Я посмотрела на него.

– Ты к чему?

– Ни к чему.

– Тогда не начинай.

Он усмехнулся.

– Я и не начинал.

Слова попали неприятно точно.

– Я ни в чём не виновата.

– Я этого не говорил.

– Но хотел.

Он наконец повернулся ко мне.

– Ты всё равно вышла сюда.

Я услышала музыку за стеклом. Смех. Голос Саши: «Нет, это нечестный вопрос!» И именно это сделало тишину между нами плотнее.

– Подышать.

– Я вижу.

– Уже хуже.

Он почти улыбнулся.

– Могу уйти.

Я хотела ответить. Не успела.

Дверь открылась.

На балконе появился Денис.

Сначала он посмотрел на меня. Потом на Артёма. Потом на сигарету в его руке. Улыбка у него не исчезла сразу – она будто задержалась на лице по инерции, а потом стала тоньше.

– Горин.

– Чайка.

– Тебя кто позвал?

– Никто.

Денис перевёл взгляд на меня.

– Всё нормально?

Какой простой вопрос. Как трудно на него отвечать, когда за спиной у человека, задающего его, стоит тёплая комната, а рядом с тобой – тот, кого не должно быть.

– Да.

Слово не поместилось во рту. Осталось где-то между зубами.

Артём затушил сигарету о металлическую банку, которая, конечно, нашлась и здесь. В каждом месте, где появлялся Артём, почему-то находилась банка для окурков. Или он сам их приносил в мир.

– Я пойду.

– Уже?

Оба посмотрели на меня.

Прекрасно, Мира.

Артём медленно опустил взгляд на мои руки. Я только тогда поняла, что сжимаю рукава кардигана.

– Ага.

Он прошёл мимо Дениса, открыл дверь и вышел в гостиную. Через стекло я видела, как он пересёк комнату, ни с кем не поздоровавшись, и исчез в коридоре.

Денис не сразу заговорил.

Я тоже.

Внизу собака в красном комбинезоне наконец пошла за хозяйкой. Маленькими сердитыми шагами.

– Он часто вот так приходит?

– Нет.

– Ясно.

– Что тебе ясно?

– Да ничего. Просто спросил.

Он сказал это спокойно. Не требовательно. И от этого стало хуже, потому что я не могла рассердиться.

– Мы работаем над проектом.

Денис кивнул.

– И проект вы тоже на балконе обсуждали?

– Мы вообще проект не обсуждали. Он сам пришёл.

– Я заметил.

– Денис.

– Я не ругаюсь, Мир. Просто спросил.

Я перевела взгляд на него. На его открытое лицо, на руки, которые он держал в карманах, на волосы, которые чуть вились у висков. Он правда не устраивал сцену. Он был достойнее ситуации. И, возможно, достойнее меня в эту минуту.

– Я правда не знаю, что тебе сказать.

Денис помолчал.

– Тогда не надо.

Он открыл дверь в гостиную.

– Пойдём. Тут холодно.

Я пошла за ним.

В комнате всё было как раньше: Саша смеялась, кто-то спорил о карточке, пицца остывала, музыка играла. Ничего не изменилось.

Только я уже знала, что Артём был здесь.

И ушёл.

Домой Денис всё-таки меня проводил. Саша осталась ещё на час, потому что нашла компанию, с которой можно было обсуждать школьный театр и ужасные постановки прошлого года. Денис шёл рядом, не пытаясь взять меня за руку. Это было аккуратно. Слишком аккуратно.

– Спасибо за вечер.

– Нормально было?

– Да.

– Хорошо.

Он улыбнулся.

– Мира.

– Что?

– У тебя с Гориным что-то есть?

У меня внутри всё сжалось.

– Нет.

– Ладно.

Он не спорил. И это опять было хуже спора.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

Я поднялась домой. Мама сидела на кухне с ноутбуком и чашкой чая.

– Как вечеринка?

– Нормально.

– Денис проводил?

Я остановилась.

– Да.

Мама улыбнулась мягко, почти довольно.

– Хороший мальчик.

Я не ответила.

В своей комнате я достала из рюкзака «Идиота». Карточка с приглашением всё ещё лежала между страниц. Артём её не забрал. Наверное, даже не видел. Или видел и оставил.

Я смотрела на маленькую нарисованную чайку в углу карточки и думала о том, что вечер должен был быть простым.

А получился как всё остальное.

ГЛАВА 11

Всё, что остаётся после вечеринки

Артём

Я ушёл с вечеринки пешком.

Сначала быстро. Потом медленнее. Потом вообще остановился у остановки, хотя автобус мне был не нужен, и минуту смотрел на расписание, где половина цифр выцвела, а кто-то маркером приписал снизу: «Лёха, верни сотку». Видимо, Лёха задолжал всему району.

Я мог бы сесть в автобус. Мог бы вызвать такси на те деньги, которые мать перевела, но я сделал вид, что не видел перевод. Мог бы написать Вадиму, у которого всегда был способ оказаться рядом на машине, мопеде, самокате или чужом велосипеде. Но тогда пришлось бы объяснять, что я делал у Чайки. А объяснять нечего.

«Скучно было».

Самая тупая отговорка в истории тупых отговорок.

Я пошёл дальше.

Город после дождя пах мокрой листвой, бензином и дешёвой выпечкой из круглосуточной пекарни у перекрёстка. По тротуару шли люди: пара студентов под одним зонтом, мужчина с пакетом из супермаркета, две женщины, которые ругались тихо, но с такой силой, что вокруг них будто воздух морщился.

Я сунул руки в карманы куртки и ускорился.

Я знал, зачем пришёл.

Конечно, знал.

Я увидел карточку в книге. Адрес, время, глупая чайка в углу. Сначала решил, что Светлова забыла. Потом понял: она не забывает такие вещи. Она могла вложить её случайно, только если случайность была хорошо продумана. Это было в её стиле. Сделать шаг, а потом спрятаться за «не знаю, как так вышло».

Я мог не пойти.

Нормальный вариант.

Но весь вечер сидел дома, смотрел в тетрадь, в которой не писалось ни строчки, слушал, как бабушка ругает очередную женщину из сериала, и думал о том, что Мира сейчас в квартире Чайки. В чистой светлой квартире. С хорошим парнем, который приносит кофе с молоком, держит двери, улыбается без сколов и наверняка умеет разговаривать с родителями так, чтобы никто не хотел выброситься из окна.

Я не ревновал.

Ревнуют те, у кого есть право.

У меня не было.

Была только злость, похожая на мокрую спичку: не загорается толком, но пачкает пальцы серой.

Я пришёл к дому Дениса, постоял во дворе, посмотрел на светящиеся окна. В одном окне мелькнула Саша с розовыми прядями. В другом кто-то размахивал стаканом. Потом я увидел Миру на балконе. Одну.

И, конечно, поднялся.

Потому что я идиот.

В подъезде пахло новым ремонтом и чужими деньгами. Лифт ехал бесшумно. Дверь в квартиру была приоткрыта, музыка доносилась в коридор. Никто меня не остановил. Я прошёл через чужую гостиную так, будто имел право. На меня посмотрели, кто-то узнал, кто-то удивился. Мне было плевать.

А потом балкон. Мира. Кардиган, распущенные волосы, руки, обхватившие локти. Она стояла там, как будто сбежала из собственной нормальной жизни на три минуты и теперь не знала, возвращаться ли.

Я хотел сказать что-нибудь другое.

Например: «Зачем ты оставила карточку?»

Или: «Ты правда хотела, чтобы я пришёл?»

Или хотя бы: «Тебе здесь хорошо?»

Вместо этого я сказал какую-то хрень про скуку. Потом про то, что Денис хороший. Потом увидел, как она вздрогнула, когда Чайка вышел на балкон, и понял, что надо уходить. Не потому, что испугался Дениса. Дениса я не боялся. Мы уже однажды дрались, и я до сих пор помнил, как тот, получив в челюсть, не упал, а посмотрел так, будто понял про меня больше, чем хотелось.

Неприятный был парень. Хороший и неприятный. Такое сочетание встречалось редко.

Я свернул во двор, где старые пятиэтажки стояли буквой П. В одном окне на первом этаже мигал телевизор, рядом на подоконнике сидел рыжий кот и смотрел на улицу с видом пожилого участкового. Я остановился, достал сигареты, но пачка оказалась пустой.

– Отлично, – сказал я.

Кот моргнул.

Я пошёл дальше.

Мне было семнадцать, когда я впервые понял, что снаружи быть проще.

Не физически. Физически снаружи холодно, мокро, иногда больно, иногда приходится драться, иногда люди смотрят так, будто ты заранее виноват. Но внутри чужих кругов хуже. Внутри нужно понимать правила: когда улыбаться, когда отвечать, когда не портить настроение, когда делать вид, что тебе удобно на чужом диване среди чужих людей.

Снаружи правил меньше.

Снаружи можно курить у подъезда, смотреть на светящиеся окна и убеждать себя, что ты сам так выбрал.

В старой школе я сначала пытался быть незаметным. Серьёзно пытался. Садился сзади, молчал, не реагировал на комментарии, уходил после уроков. Хватило на неделю. Потом один придурок постарше решил, что меня можно толкнуть у шкафчиков. Я промолчал. Второй раз тоже. На третий он полез в рюкзак и вытащил тетрадь.

Стихи.

Я помнил этот момент слишком чётко: серая крышка шкафчика, чужие пальцы на моей тетради, смех. Листы шуршат, кто-то читает вслух первую попавшуюся строку, слова становятся уродливыми в чужом рту. Я ударил не сразу. Сначала попросил отдать.

Потом ударил.

После этого меня стали обходить.

Удобно.

Почти.

До дома я дошёл около одиннадцати. Бабушка не спала. Конечно. На кухне горел свет, на столе стоял чайник под полотенцем, рядом тарелка с котлетами, накрытая другой тарелкой. Бабушка сидела в халате и вязала что-то бежевое. Наверное, носок. Или начало шарфа. У неё все вещи сначала выглядели как носок, потом как шарф, потом внезапно становились жилеткой для соседского ребёнка.

– Поздно, – сказала она.

– Угу.

– Есть будешь?

– Нет.

– Тогда чай.

Это был не вопрос.

Я снял куртку, повесил на спинку стула и сел. Бабушка налила мне чай в кружку с отколотой ручкой. Я держал её за бок, грея пальцы.

– Где был? – спросила она.

Я ожидал, что она не спросит. Обычно не спрашивала. Это было наше негласное соглашение. Она оставляет мне пространство, я возвращаюсь живым.

– На вечеринке, – сказал я.

Бабушка подняла брови.

– Ты?

– Я тоже удивился.

– Весело было?

– Нет.

– Тогда зачем ходил?

Я посмотрел в чай. На поверхности плавала маленькая чаинка. Она крутилась у края, никак не могла утонуть.

– Не уверен.

Бабушка отложила вязание.

– Девочка?

Я поморщился.

– Ба.

– Не «ба». Ты на такие вещи сам не ходишь. Значит, было из-за кого.

– Отличная логика.

– Работает же.

Я усмехнулся, но быстро.

Бабушка смотрела на меня спокойно. Без нажима. Это было её самое страшное оружие. Она умела ждать, пока человек сам устанет молчать.

– Она хорошая, – сказал я зачем-то.

– Мира?

– Угу.

– И?

– Ничего.

– По лицу вижу.

– Ба, не начинай.

– А я ещё не начинала.

– Ей со мной не надо.

– Она сама тебе сказала?

Я замолчал.

Вопрос был неприятным именно потому, что ответа я не знал. Странно, как легко другие спрашивают то, что сам себе даже сформулировать не даёшь.

– Нет, – сказал я.

Бабушка кивнула.

– Ну вот. Не говори за неё.

Я хотел огрызнуться. Сказать, что она ничего не понимает. Что такие, как Мира, потом страдают из-за таких, как я, а такие, как Денис, потом правильно провожают их домой. Что мир давно всё разложил по полкам, и лучше не переставлять чужие вещи, если руки грязные.

Но сил не было.

– Котлету съешь, – сказала бабушка.

– Не хочу.

– Я не спрашивала.

Я всё-таки съел одну котлету. Холодную. С хлебом. Потом вторую. Бабушка делала вид, что не замечает.

В комнате я достал тетрадь.

Долго сидел.

Писать после вечеринки было трудно. Слова лезли плохие, гладкие, фальшивые. Про окна, свет, девочку на балконе. Всё это уже тысячу раз писали люди, которые думали, что страдать красиво. Я не хотел красиво. Красиво – это когда можно показать. Мои тексты показывать было нельзя.

Я начал:

«Снаружи окна кажутся теплее, чем я внутри».

Зачеркнул сразу.

Фу.

Ниже:

«Я стою под чужим светом и делаю вид, что не мёрзну».

Тоже плохо. Но хуже всего – правда.

Я оставил.

Потом написал ещё несколько строк. Неровно. Без названия.

Я знаю все окна,

где мне не оставили места.

Я знаю все двери,

в которые можно войти без стука

и всё равно остаться чужим.

Свет режет сильнее темноты,

если смотришь на него с улицы.

Я не прошу впустить.

Я просто считаю,

сколько шагов до дома,

где меня ждёт борщ

и женщина,

которая делает вид,

что не видит,

как я опять принёс себя

не целиком.

Последнюю строку я зачеркнул.

Потом восстановил поверх зачёркнутого, сильнее надавив карандашом.

За стеной бабушка выключила телевизор. Квартира стала тихой. Только холодильник гудел на кухне, да где-то в трубе постукивала вода.

Я лёг около двух. Перед сном взял телефон. Открыл чат класса. Потом список контактов. Номера Миры у меня не было.

И хорошо.

Очень хорошо.

Я положил телефон экраном вниз.

В темноте я долго видел балкон Чайки. Миру в сером кардигане. Дениса в дверях.

И собственную спину, когда уходил.

Снаружи, как всегда.

Утром бабушка поставила передо мной чай и спросила:

– В школу пойдёшь?

– Пойду.

– И правильно.

– Почему?

– Потому что дома ты мне весь день будешь на нервы действовать.

Я перевёл взгляд на неё.

– Добрая ты.

– Какая есть.

В школе я сел на последнее место у окна и не смотрел в сторону Миры.

Почти весь день.

ГЛАВА 12

Книга с пометками как точка невозврата

Мира

После вечеринки что-то изменилось, хотя никто ничего не сказал.

Денис по-прежнему здоровался со мной утром, улыбался, иногда приносил кофе, но теперь сначала спрашивал: «Будешь?» – и только потом покупал. Саша по-прежнему болтала, смеялась, кидала мне мемы, но иногда замолкала на середине фразы и смотрела так, словно проверяла, на месте ли я. Артём по-прежнему опаздывал, сидел у окна и делал вид, что школа – неудачный сон, но перестал задерживаться в библиотеке дольше необходимого.

А может, это я изменилась.

В понедельник на литературе Ирина Павловна спросила, как продвигаются проекты. Пары отвечали по очереди. Кто-то выбрал Тургенева, кто-то Толстого, кто-то, к ужасу Ирины Павловны, попытался предложить современный роман «для актуальности» и получил десятиминутную лекцию о границах задания. Когда очередь дошла до нас, Артём даже не поднял головы.

Пришлось отвечать мне.

– Мы выбрали «Идиота», – сказала я. – Тема: честность и самопожертвование в образе князя Мышкина.

– Сильная тема, – кивнула Ирина Павловна. – Сложная. Вы оба готовы к такому объёму?

Я почувствовала, как класс слушает внимательнее.

– Да, – сказала я.

Артём вдруг поднял голову.

– Да, – повторил он.

Одно слово. Но оно встало рядом с моим, и стало легче.

Ирина Павловна посмотрела на нас, задержалась взглядом чуть дольше, чем нужно, и записала что-то в свой журнал.

После урока Артём ушёл первым. Я не стала догонять. В этом тоже было что-то новое: раньше я бы попыталась прояснить, договориться, назначить время. Теперь понимала, что иногда человек уходит не для того, чтобы его догнали. Иногда – чтобы проверить, побежишь ли.

Я не побежала.

Во вторник я вернула «Идиота» в библиотеку.

Перед этим долго сидела дома за столом и смотрела на последнюю запись. Карточку с приглашением я вынула. Положила в ящик. Потом снова достала. Потом порвала на четыре части и выбросила. Мама заглянула в комнату как раз в тот момент, когда я закрывала мусорное ведро.

– Что-то выбросила?

– Старую бумажку.

– Ужин через десять минут.

– Хорошо.

Она ушла.

Я открыла книгу на странице, где мы спорили о честности.

Карандаш лежал рядом. Обычный, жёлтый, с погрызенным кончиком. Я не грызла карандаши. Значит, это был не мой. Наверное, Артём забыл. Или специально оставил. Или я уже начала видеть намерение во всём, что касалось его.

Я написала медленно, сильнее обычного нажимая на бумагу:

«Мышкин пугает людей не тем, что он странный. Он пугает тем, что рядом с ним труднее притворяться. Мы привыкли держать лицо. Он смотрит так, будто лица нет. Это не доброта. Или не просто доброта. Это почти насилие – быть увиденным тогда, когда ты не готов».

Я перечитала.

Фраза вышла длинной. Слишком длинной для поля. Строчки сползали к краю страницы, последняя почти упёрлась в текст. Галина Михайловна за такое точно устроила бы скандал, если бы увидела. Я представила, как она говорит: «Мира, вы же аккуратная девочка», – и мне стало неприятно от слова «аккуратная».

Я оставила запись.

На следующий день книги на полке не было.

Это уже стало нашим ритуалом. Книга исчезает. Возвращается. Внутри появляется новая строчка, новый листок, новый след. Никто из нас не говорил прямо: «Я написал тебе». Никто не признавал, что ждёт. Мы просто пользовались библиотекой как почтой, потому что живой голос пока был слишком непослушным инструментом.

Книга вернулась через два дня.

Я взяла её перед уроками и открыла не сразу. Сначала дошла до пустого кабинета биологии, где по утрам никого не было, села за последнюю парту и положила книгу перед собой. На подоконнике стояли горшки с вытянувшимися растениями. Одно растение, кажется, давно умерло, но его всё ещё поливали из чувства долга.

Я открыла нужную страницу.

Под моей записью Артём написал целую страницу. Не на полях – на вложенном листе.

Почерк был резким, местами почти нечитаемым. Некоторые слова зачёркнуты, поверх них написаны новые. Это был не ответ вежливого напарника. Это был человек, который спорил и не успевал прятаться.

«Честность – не добродетель, если у тебя нет кожи. Мышкин не умеет защищаться и почему-то все должны считать это святостью. Нет. Это тоже форма насилия над собой. Он не оставляет людям выбора: либо бей его, либо чувствуй себя последней мразью. А люди часто выбирают первое, потому что второе дольше болит.

Ты пишешь, что рядом с ним труднее притворяться. Может быть. Но иногда притворство – не ложь, а перевязка. Снял раньше времени – и всё снова кровит.

Я не знаю, правда ли честность делает человека лучше. Иногда она просто делает его удобной мишенью.

Но хуже всего, наверное, когда человек так долго притворялся, что уже не понимает, где бинт, а где кожа».

Я прочитала дважды.

Потом третий раз.

В кабинете биологии было тихо. За стеной кто-то двигал стулья. На доске осталась надпись с прошлого урока: «Строение клетки». Под ней кто-то нарисовал маленькое лицо с усами.

Я сидела с листом в руках и чувствовала, как внутри что-то очень медленно становится не просто на место, а на своё место. Неправильное ощущение. Словно я слишком долго держала плечи поднятыми и только сейчас поняла, что можно опустить.

В конце листа, ниже основного текста, было написано отдельно:

«Откуда ты знаешь про маски?»

Я коснулась этой строчки пальцем.

Не знаю.

Знаю.

Из дома. Из школы. Из утренних списков. Из слова «нормально». Из маминых «ты умная девочка». Из Сашиного смеха, за которым я иногда пряталась. Из Денисовой правильной улыбки, рядом с которой хотелось тоже быть правильной. Из туалета третьего этажа, где я сидела на полу и всё равно пыталась не издавать слишком громких звуков.

Но написать всё это было невозможно.

Не потому, что места мало.

Потому что места вдруг стало слишком много.

Я сложила листок и спрятала в книгу.

На уроках в тот день я отвечала нормально. Получила пятёрку по истории, записала домашку по алгебре, помогла Саше с английским. Денис спросил, пойду ли я после уроков до остановки вместе с ним. Я сказала, что сегодня не могу. Он кивнул и не спросил почему.

Саша спросила.

– В библиотеку?

– Да.

– Горин там будет?

– Не знаю.

– Мир, я серьёзно.

Я остановилась у шкафчиков.

– Саш...

Она подняла руки.

– Ладно. Не буду. Просто ты в последнее время постоянно где-то мыслями.

– Я здесь.

– Не всегда.

Мне стало стыдно.

– Прости.

Саша пожала плечом и отвернулась к своему шкафчику, слишком резко набирая код.

– Потом поговорим, хорошо?

Это «потом» осталось висеть между нами, как куртка на крючке, которую все видят, но никто не забирает.

После уроков я не пошла в библиотеку сразу. Сначала обошла школу по второму этажу, спустилась к раздевалкам, поднялась обратно. Мне нужно было время. Глупо, потому что я уже знала, что напишу. Не формулировку, нет. Только одно слово, которое стояло внутри, короткое и страшное.

В библиотеке Галина Михайловна штамповала новые формуляры. Печать стучала по бумаге равномерно, почти успокаивающе.

– Мира, опять Достоевский? – спросила она.

– Да.

– Хорошая книга. Только тяжёлая для вашего возраста.

Я улыбнулась.

– Уже заметила.

Я села за стол у окна. Тот самый. Артёма не было. И хорошо. При нём я бы не смогла.

Достала лист бумаги. Не из тетради. Белый, чистый, из папки для рефератов. Слишком официальный для того, что я собиралась написать. Поэтому я оторвала край, сделав лист неровным. Так стало легче.

Сначала я написала длинно.

«Я знаю про маски, потому что...»

Остановилась. Зачеркнула.

Потом снова.

«Потому что иногда проще быть той, которую ждут, чем объяснять, что ты не справляешься».

Зачеркнула.

Слишком открыто. Слишком похоже на исповедь, которой я не просила.

Я долго сидела. Пальцы замёрзли. В библиотеке почему-то всегда было холоднее, чем в коридорах. За окном рябина сбросила часть листьев, красные ягоды висели мокрыми гроздьями. На одной ветке сидела ворона и клевала что-то невидимое.

В итоге я написала одно слово.

«Изнутри».

Посмотрела.

Потом ниже добавила:

«Но это не значит, что я умею без них».

Вот это уже было правдой. Неполной, но моей.

Я вложила листок в книгу и поставила её на полку. Не на обычное место. Чуть левее. Мы оба уже знали, что это значит.

Когда я вышла из библиотеки, в коридоре стоял Артём.

Я остановилась.

Он держал рюкзак на одном плече, в руке – телефон. Видимо, пришёл не за мной. Или за мной. С ним всегда было так: каждый его жест можно было объяснить двумя противоположными способами.

– Ты давно здесь?

– Нет.

– Я книгу оставила.

– Понял.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами было несколько шагов, и ни один не сокращал их.

– Ты мою запись читал?

– Да.

– Ну?

– Долго писал ответ.

Я почти рассмеялась. Почти.

– Это всё?

– Нет.

Он посмотрел в сторону библиотеки, потом обратно на меня.

– Остальное прочитаешь.

Слова были простыми. Даже сухими.

А у меня почему-то снова стало трудно с дыханием. Не как при приступе. Иначе. Будто воздуха хватало, просто он стал другим по составу.

– Ладно.

– Ладно.

Я пошла к лестнице. Артём не пошёл за мной. И это было правильно. Наверное.

У выхода меня ждал Денис.

Он стоял у стеклянных дверей, прокручивая в руках ключи. Когда увидел меня, улыбнулся.

– Думал, ты уже ушла.

– Задержалась.

– Проводить?

Я посмотрела на него. На его хорошее лицо. На ключи в руках. На то, как он не спрашивает, хотя видит. Опять видит.

– Не сегодня, – сказала я.

Улыбка стала тише.

– Ладно. Тогда до завтра.

– До завтра.

На улице было холодно. Я пошла домой одна. Без Саши, без Дениса, без Артёма. В кармане пальто лежал огрызок карандаша, который я случайно забрала из библиотеки. Дома я обнаружила это только вечером и не выбросила.

Сентябрь закончился тихо.

Без признания, поцелуя или ссоры.

Просто где-то в школьной библиотеке, между страницами старого «Идиота», лежал листок с двумя строчками:

«Изнутри.

Но это не значит, что я умею без них».

И я знала, что он прочитает.

А он знал, что я знаю.