Kitabı oxu: «Цвета и годы»

Şrift:

Margit Kaffka

SZÍNEK ÉS ÉVEK

© Россиянов О.К., перевод на русский язык. Наследники, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1

Тишь и покой окружают меня с некоторых пор. Там, вдали, по-прежнему бежит жизнь с ее докуками, спешкой, дележкой, а я, если и гляну на все это, удивляюсь только ребячливому любопытству, с каким эти нынешние ждут, что принесет им день завтрашний или послезавтрашний. И даже помыслить странно, что для молодых все так же ново, интересно, как мне – случившееся тридцать лет назад. На мой взгляд, во всей этой пестрой толчее так много от игры! Как дети: давай поиграем в дочки-матери или в магазин. Пусть это у нас кораблик, а мы будто в бурю плывем. И взрослые ведь тоже вживаются в свои роли, изображают кто рвение и усердие, кто ветреность, страсть или злобу и ненависть. Надо же как-то время провести, убедить себя: дескать, это очень важно. А иначе мы просто сидели бы себе в сторонке сложа руки, что, наверно, и естественно, ибо прочее все – один глубокомысленный самообман.

Плохо ли, хорошо ли, но избранную роль мы уже доигрываем до конца. Хотя и не так, как в пьесах выдуманных, в театре, где все сообразуются с поступками главного действующего лица. В жизни всяк сам себе главное действующее лицо, и никто второстепенных ролей не исполняет – играет только себя и для одного себя. Отсюда множество непредвиденных сюжетных осложнений, которые всех нас безумно занимают, – пока мы в них участвуем. Кто в кого влюбился, кого потерял, как воспитывает детей, чего добивается в этом мире и как его покидает. А отыграл свое, сделал, что мог и что вообще можно сделать в жизни, удаляйся на покой, если тебе еще отпущен годик-другой.

Спешу заверить людей еще молодых: старость, перед которой они содрогаются, зло не столь безусловное и чудовищное, каким оно им представляется. Одно состояние ощущается не острее другого, и человек не может страдать от недостатка того, к чему уже и склонность потерял. При сносном здоровье и старость не в тягость; если руки-ноги еще служат, то и кофейку горячего выпить, в уютной комнате посидеть, поспать всласть тоже куда как приятно, и достаются эти радости не такой уж дорогой ценой – не приходится столько биться за них, страдать, рисковать. Я женщина пожилая, весной минуло пятьдесят, – пожилая и одинокая; но как вспомню, сравню с теперешним моим житьем-бытьем, сколько горя пришлось повидать и как мало истинного счастья… да и оно вспоминается будто во сне. Нет, в худшем положении я себя ничуть не чувствую и надеюсь, что и смерть, когда придет, не покажется слишком уж страшной, хотя пока я и боюсь ее.

Старость ощущается скорее в сопоставлении с миром внешним, посторонним. Постепенно ото всего отходишь, отдаляешься, ничье отношение тебя уже больше не заботит, а прежде ведь, бывало, не очень позволяешь манкировать собой. Комедия там, в большом мире, начинается сызнова – только исполнители и декорации другие. Звонок звенит, и люди идут, а тебе уже неинтересно. Иной раз и хочется сказать: «Да перестаньте! Какая разница, так повернется действие или этак? Развязка все равно одна». Но правота не на нашей стороне. Это же ведь их спектакль. И мы в своем составе играли в общем не лучше.

Нет уже в старости твердых целей и намерений, но не такая еще это беда, как думает молодежь. Она прилагает преклонный возраст к своему душевному состоянию, а нас ведь и жизнь изменяет, не только смерть, – и я теперешняя не берусь отвечать за поступки той особы, которая звалась моим именем двадцать лет назад. Порой вспоминаю о ней совсем как о незнакомке. Вот мечется, разрывается из-за детей, думая, что так будет всегда. Действительно, стариков обычно так или иначе связывают с жизнью дети; да только и тут есть нечто показное, немножко от роли, игры. А на самом деле дети очень далеко уходят от нас, и наш интерес к их судьбе – лишь благое намерение, самообольщение; ничья судьба, никакие перемены в эти годы уже не слишком новы и важны для нас. Быть может, у других бывает чуть иначе, но я оказалась целиком предоставленной себе.

Говорю это, право же, без тени какой-либо жалобы на одиночество или бесцельность своего существования. Так любила людскую суету, так стремилась всегда к чему-то, и вот сижу в тишине своего крохотного, нагретого солнцем садика или поглядываю сквозь жалюзи на улицу в развесистых акациях. Выходить почти не выхожу, и ко мне по неделям глаз никто не кажет. «Не рановато ли, – подумаю иногда, – так уж отрешаться от мира». Но очень я, наверно, устала.

Подолгу могу сидеть так, сложив руки на коленях, – кто бы раньше подумал?.. У этой моей квартирки отдельный выход через садовую калитку на узенькую улочку; по ней хожу я обыкновенно в церковь и с хозяевами, зажиточными пожилыми швабами, вообще могу не встречаться, если не хочу. А помощь понадобится – они всегда рядом, и люди незлые. Вот и выхожу только посидеть на веранде, и тихий благовест доносится до меня сквозь голубоватую вечернюю дымку вместе с теплым ароматом моих старушечьих цветочков с клочка садовой земли. Прямо напротив, у глухой соседской стены раскрыла свои глазки виола, поближе – грядки резеды и гелиотропа, потом шпорник, базилик, сердечник и целозия, вперемешку. У террасы, среди невзрачного портулака, – несколько кустов розовой мальвы и три кадки с олеандрами в цвету. Олеандры – из отростков, которые я отломила еще со старых деревьев; олеандры у нас всегда сажались и разводились. А в доме у меня, в комнатке с кухонькой, – остатки ветхой мебели, разная рухлядь: все от первого моего приданого вот уже тридцатидвухлетней давности. И опять – удивительное дело! Сколько было разбросано, раскидано всего в жизни, а за этот привычный старый хлам, хоть и образумливают дочки, я держусь, – не хочу трогаться из городка, из насиженного угла, который никогда уже не покину. Тут прошла моя жизнь, тут меня всякий знает; никому не требуется объяснять, кто я такая и по какому праву здесь. Люди молодые или приезжие посматривают на меня с любопытством, немногие же из оставшихся старых знакомцев, кто завидовал мне, любил или обижал, – все смягчились понемножку. Вот так смывается, стирается все. Подчас даже радуемся друг другу, столкнувшись у церкви, будто земляки в чужедальнем краю.

Не скажу, что эти несколько лет, прожитые без забот и хлопот, ничего нового мне не принесли. До многого лишь теперь руки дошли. Прежде я читала очень мало и всегда второпях, а сейчас успеваю гораздо больше, легче сосредоточиться в этой тишине. Правда, книжки научные, всякие новомодные сочинения дочери шлют напрасно; в них особенно много далекого, чуждого мне. Хотя я и понимаю все, но судить по-новому об определенных вещах, об устройстве жизни уже не могу. Зато поэтическую выдумку, хорошие романы и всякое такое я только сейчас полюбила по-настоящему – и научилась отличать серьезные произведения от легковесных. Да и поразмышлять мне раньше за целых три года не удавалось столько, сколько теперь за один.

Да, просто поразмыслить – и вечно об одном: как было и как могло быть. А уж сколько я об этом думаю… в полном смысле переживаю жизнь сначала. Другие предаются грезам в молодости; я же всегда была натурой деятельной и вот теперь восполняю пробел. Как изменчива природа человеческая! Но все же это теперешнее мое свойство, наверно, и прежде подспудно жило, таилось во мне.

Только этим объяснимо, почему от истинно смелых шагов, настоящих решений постоянно удерживала меня какая-то странная робость. Знаю: не раз могла бы я метнуть жребий отважней, совсем изменить свою судьбу… Но нынче уже поздно об этом сожалеть! И без того предовольно выпало на мою долю плохого и хорошего, хватит до самой смерти, над чем мозгами пораскинуть. Возьмусь иной раз перелистывать прошлое, как альбом или книжку с картинками, и придет на ум: неужто это я? Остановлюсь и подумаю: ладно, что было, то было, но еще раз повторять я не стала бы ничего.

Перебирая вот так, опять и опять воскрешая вещи давно прошедшие, порой упускаешь связь между ними; чересчур разветвленная, она нет-нет да и теряет отчетливость перед мысленным взором. Сколько причин у всего; ища единственную, я не убеждена, всегда ли нахожу верную, главную, и уж понятия не имею, права ли в мелочах, – может, просто представляла себе и пересказывала так, пока сама не уверовала. Это как в горах (знаю по рассказам): отошел на несколько шагов – и совершенно меняется весь вид, пейзаж, расположение долин и вершин. На каждом привале совсем другая панорама. Так и с минувшими событиями. Очень может быть, что все принимаемое мной сейчас за историю моей жизни – только образ ее, сложенный по моему сегодняшнему разумению. Но тем более, значит, он мой, и не придумать игрушки занятнее, бесценнее и многоцветнее. Чтобы играть в нее этими теплыми, одинокими, тихозвонными вечерами.

2

Цветы эти росли и в саду старого Зимановского дома, где я провела детство: те же мальва да просвирняк, резеда, базилик, сердечник и башмачки. Только сад был большой, занимал все земельное владение Зиманов в городе, некогда огромное, до самой улицы Хетшаштолл и Хайдувароша. Лишь позже, после того как обстроилась улица Меде, наша «гроси»1 – бабушка Зимам – продала из него за хорошие деньги два-три участка под дома. Но и когда мы там играли, можно еще было далеко убежать от хлевов и старой развалившейся сушильни в зарослях бузины до «скамейки в тенечке» на заброшенном пчельнике за огородом. Как просторны, как щедро вместительны эти сады детства! Прошлый год, когда снесли окончательно старый дом (теперь на его месте новая паровая баня), проходила я мимо и заглянула за забор. Участок показался мне гораздо меньше: обыкновенный неказистый пустырь.

Втроем с двумя младшими братишками носились мы там чуть не с младенческих лет, после смерти отца, резвясь, буяня и хозяйничая, – настоящими дикарями, без ухода и надзора, и, по-моему, были счастливы. Жаль, что память так мало сохраняет из богатой сокровищницы детства – отдельные случаи, мелкие эпизоды, да и те в измененном виде: в каком позже думалось или упоминалось изредка о них. Ныне, зная дальнейшую нашу судьбу, припоминаю, что Шандорка был помягче, позадумчивей брата: кроткий, похожий на девочку мальчик.

С Шандором придумывали мы игры совсем фантастические, странные, – играли и потом как бы продолжали жить в этом своем несуществующем, выдуманном мире. Уговорились, будто обитаем под землей, в таинственных, освещенных лиловыми и синими фонарями полутемных ходах и переходах. Я была королевой Вульпавергой, он – королем Ромбертаро. А здесь, на поверхности, ходим якобы переодетые и к гроси нашей в дом попали совершенно случайно, ведь у нас заботы поважнее: он ухаживает за корнями цветов и деревьев и велит, когда выпасть дождю, когда снегу; у меня же хлопот полон рот с целым роем малюток-фей, лентяек и недотрог, которые обязательно забудут развернуть в срок бутоны, надушить их, вымыть к утру листочки – и всякое неряшество творят. Кажется, из какой-то немецкой книжки с картинками подхватили мы поначалу эти глупости, но после до того вжились в них, часами изъясняясь речами Вульпаверги-Ромбертаро и такими мельчайшими подробностями уснащая свой сказочный мирок, что под конец уже становилось душно в нем, невмоготу. «Давай будем опять Шандор и Магда!» – предлагала я нетерпеливо, но он оставался глух к моим уговорам, с трудом покидая царство миража и все именуя меня «ваше величество». Еле удавалось отвязаться от него.

Тут я вступала в сообщничество с Чабой и целыми днями нарочно дразнила, донимала презрением бедного короля Ромбертаро, хотя нашей с ним тайны никогда не выдавала. Знала, что опять к нему вернусь, а это – только передохнуть и освежиться. Какие Чаба «кунштюки» выделывал на пчельнике, на приставленных к навесу лесенках! Мы играли с ним в акробатов, воспроизводя, что успели подсмотреть у входа в ярмарочный балаганчик, из-за будки, где продавались билеты. Он меня и из рогатки учил стрелять по воробьям или тайком перелезал со мной через стену в проулок Хайду, между садом и комитатской2 ратушей. Старинная крепостная стена в этом месте уступом подходила к нашей, которая даже сложена была совершенно одинаково. Тот же, наверно, каменщик клал при каком-нибудь Зимане-губернаторе.

Прямо напротив, под сводом была дверь, а за ней – узкая, пахнущая плесенью галерейка; она шла вдоль арестантской, упираясь в каморку тюремщика. Жену его мы знали, она приторговывала на базаре и у нас подле виноградника обирала с деревьев вишню, абрикосы. На эту галерейку выходили низенькие, зарешеченные окошки, и мы, бывало, промчимся вдоль них – туда и сразу обратно, едва замутнеет в каком-нибудь серая тень в длинном тюремном балахоне с пугающе бледным лицом. Сердце у меня колотилось отчаянно, боялась я ужасно, но отказаться от искушения не могла. Как-то прослышали мы, что туда посажен разбойник, Герге Олах, и его должны повесить. Играл с нами еще Пали Каллош, соседский мальчик, и, помню, это я подзадорила их: пошли поглядим на Герге Олаха. Смеркалось уже, в проулке не было ни души. Но от страха ноги у меня вдруг подкосились, и, прислонясь к каменной стене, я только мальчиков все посылала вперед: «Ну же, ну! Вон, третье окно». Решившись, они на цыпочках нырнули в полутьму, и зловещие косые тени меж окошек поглотили их. На минуту почудилось, будто два неестественно огромных, бесплотных привидения беззвучно скользят там, по этой бесконечной галерее, – и тишина, тишина… Вот исчезли, растворились под самым карнизом, в невероятной дали и высоте. Я взвизгнула, сама не своя, и без чувств повалилась на каменный порог, но еще слышала топот убегающих мальчишек: из одного окна кто-то ругнулся на них. Потом вышла надзирательница, подняла меня. Дома из-за всего этого разразился ужасающий скандал, и мы час простояли на коленках на кукурузе в комнате у гроси… Было мне тогда лет десять. И всю жизнь потом преследовала меня во сне эта длинная, полутемная галерея такая же зловеще враждебная, хотя после, в солнечные дни, – и взрослой – я, бывало, равнодушно проходила мимо. Теперь этой арестантской в помине нет; на ее месте, во вновь отстроенном крыле, помещается вполне современная тюрьма.

Обучал нас до той поры домашний учитель; но тут мама моя, Клари, отдала меня в школу Жофи Вагнер. Было это жалкое провинциальное заведение, которое содержала одна осевшая в нашем городке немка, бывшая гувернантка, а две ее взрослые дочери там преподавали. Раз в неделю приходил еще священник-пиарист3 – с пятого на десятое что-то объяснял. Подвесил, помнится, на веревочке оловянную пуговицу: это, дескать, маятник. Но что там было с этим маятником и все прочее не очень помню. Дочери посмеиваются над моим невежеством, и правда: систематичности было маловато. Обо всех этих вещах узнавала я лишь урывками позже, со слов или из газет.

Плата за ученье в школе Жофи Вагнер была одинакова для бедных и богатых; разница сводилась к тому, что маленькие «буржуазки», дочки ремесленников и лавочников, величали ее gnädige Frau4, мы же называли просто «танте»5. Немецкий язык был обязателен, и «танте» сурово выговаривала погрешившим против этого требования. «Но если мы не знаем, как сказать», – оправдывались сапожниковы дочки с венгерских улиц. «Тогда спросить надо». – «Но как спросить?» – «Wie sagt man das deutsch6, вот как». В результате мы до того привыкли совать и вставлять где ни попадя этот вопрос, что целые истории наладились рассказывать друг дружке таким приблизительно образом: «И тут он, визактмандасдойч, как врежет ему…» Было, впрочем, хоть готовое оправдание, если родителям сообщалось о плохих успехах в языке венгерском. Одни только девочки-швабки, дочери нескольких крестьян позажиточней, свободно болтали на своем неблагозвучном, протяжно-медлительном наречии. По счастью, кое у кого немецкий был в заводе и дома, – как и обычай брать прислугу из Сепешшега7. Сейчас я много читаю по-немецки.

Заботилась танте Софи и о нашем воспитании. Одно время мы крепко подружились с Мариш Надь, чей отец был канатчиком. Тогда учительница пригласила меня к себе и объяснила: дружбу эту надо бросить, она заранее обречена, – барышне Портельки все равно придется порвать ее, вступив в самостоятельную жизнь, так лучше это сделать раньше, иначе слезы да обиды пойдут. Всякий в наши дни осудит подобные понятия, но по тем временам была она, пожалуй, не так уж и неправа. Женщина неглупая, она прекрасно разбиралась, кто какое место занимает в обществе. Мама наша, Клари, не раз вывозила ее дочек на балы, как и другие заинтересованные дамы, и танте Софи почитала себя очень им обязанной.

Тем временем и братья поступили в пиаристскую гимназию, но дома, в саду за хлевами, вольная наша детская жизнь продолжалась пока беспрепятственно. Постоянно я была среди мальчишек, с братьями и соседским сыном, а в куклы играть не очень любила. Сошью им разве что большущие шикарные шляпы, модные бальные платьица вроде маминых, которые она тогда выписывала из Вены, наряжу – и опять к мальчикам.

И еще один вечер, позже, тоже очень живо встает у меня в памяти.

3

Спали мы еще все втроем в давнишней стройки садовом домике с кухней, – в уютной старой комнате, где все напоминало о старине, о днях бабушкиной молодости. Флигелю этому, по общему уверению, было лет триста: приземистый, толстостенный, с глубоко посаженными, прихмуренными оконцами и громадными, потемневшими от времени сосновыми балками в алькове под потолком. Слева дверь вела на кухню, а в сенях тоже был старинный очаг с дымницей над ним.

Как отчетливо видится мне эта комната! Сюда из верхних, смотревших на улицу покоев сносилось все, отслужившее свой срок. Стояла здесь застекленная бабушкина горка с тюлевыми котильонными бантами, наклеенными изнутри: память о славных балах стародавних времен. Висели розовые пастели в тусклых золотых рамках и гардины из ветхого алого броката, украшавшие гостиную еще в деревенском барском доме. Кровати у нас были огромные, с массивными спинками, в которых принимались вдруг тикать жуки-точильщики, между ними – пузатые шкафики с врезанным в ящики медным узором. Невероятной махиной громоздился дубовый стол на крестовидных ножках; его мы с места стронуть не могли. Он считался самым старинным предметом в семье.

Уже тогда все это будило мое воображение, и я, замечтавшись, силилась представить себе, сколько ушедших в вечность женщин касалось этих порыжевших от времени бархатных покрывал; кто сиживал на затейливо изукрашенных стульях и вытертой, продавленной оттоманке?.. Комната испокон века отводилась у Зиманов под детскую, и лет двадцать назад наша мама, Клари, сама спала здесь с братьями и сестрами, сама шалила и тоже голыми коленками стояла на жестких кукурузных зернах, когда, играя в доктора, вар прилепила под косы младшей, Марике: видела, как гроси пиявки ставит больным крестьянам. Ах, эти старые вещи, воспоминания, предания! Как они спаивают, скрепляют семью, – какое глубокое чувство вселяют, что мы только продолжаем жизни, протекшие до нас… Какую внушает все это уверенность: смотри на старших да следуй их советам; они сумели прожить – и ты проживешь! И снова приходят на мысль три моих дочери. Они-то далеки теперь ото всего этого; как-то очень уж быстро переменилась вокруг вся жизнь.

«А маму охватывала в четырнадцать лет такая вот непонятная, невесть откуда взявшаяся тревога? – задавалась я вопросом. – А гроси, эта суровая, почтенная старая дама, – она тоже краснела до ушей от странной какой-нибудь мысли, самой себя стыдилась в темноте?» Облокотившись о подушки, наклонившись вперед, сидела я в постели и глядела, как месяц голубоватым сиянием заливает погруженную в сон комнату. За садом, на углу ночной сторож как раз подал свой певучий, дрожащий сигнал. Одиннадцать часов.

«Там, наверху, раздаются сейчас звуки фортепиано, чардаш танцуют в большой гостиной, и мама, эта дивная, цветущая женщина, затмевает всех зрелой своей красой. Да и кто сравнится с ней: тетя Ила? Мои тощие, благодушные двоюродные сестры, старшая и младшая Ревицкие? Зато мужчины, ого! Четверо-пятеро молодых людей бывают непременно, каждый вечер, и все вокруг мамы, вокруг мамы, с ней только и разговаривают, жадно ловя каждый ее взгляд, ей предназначая каждое свое движение. А она как со всеми мила, как идет ей эта обычная ее непринужденная и естественная простота. Еще бы, до сих пор славится своей красотой. Интересно, а Сечи там сегодня, в которого она влюблена? Который таким небрежно-примирительным, снисходительным жестом, с привычной, хищно-вороватой уверенностью касается ее руки над роялем или столиком с альбомами (я подсмотрела однажды)? Присядет ли она с ним в сторонку, на краешек дивана, и, понижая голос до жаркого, страстно взволнованного шепота, выговаривать будет ему за что-то в гневно-нетерпеливой своей любви?.. У них, у взрослых, своя, настоящая жизнь, которую они от нас скрывают; у них любовь – самое, наверно, главное, потому что о ней только и говорят, сразу оживляясь, с завистью или любопытством. А нас, детей, лишают этого, отстраняют от всего», – думала я со строптивым негодованием и тут же, безо всякого перехода, – о шоколадном торте с сахарной пудрой и малиновом мороженом, которым обносят гостей, а нам тоже не дают. Наполовину девушка, наполовину еще ребенок.

– Шандорка, а Шандорка! – поворотясь к противоположной кровати и томясь этим внутренним смятением, желанием поделиться с кем-нибудь, сказала я вдруг. – Спишь?

– Нет! – откликнулся он с неожиданной готовностью.

– Не спится? Отчего?

– Так.

– Ну, не валяй дурака. Говори почему?

– Потому что, когда мы молились вечером, я при словах – «… и сидяща одесную Отца…» устал стоять на коленях и на корточки присел. Боюсь, что молитва моя не будет услышана.

– Вот балда! – внезапно вскипела я неизвестно почему. – Ну можно ли в двенадцать лет быть таким дурачком!

– Не только из-за этого, не только, – боязливо запинаясь, запротестовал брат. – Я… мне… пораньше надо встать утром. Как Жужа за ботинками придет.

– Это зачем?

– Магдушка, не говори только никому! Чаба с Пали Каллошем ворону поймали, она в сарае под корзинкой, глаза ей завтра хотят выколоть. Выпустить ее хочу.

Оторопев, я призадумалась. Чаба невозмутимо похрапывал в своей кровати.

– Ладно, – сказала я чуть погодя. – Я тебя разбужу и помогу, но ты за это на сеновал меня отведешь, в ваш тайник.

– В какой тайник?..

– Ну, ну, не хитри! Знаешь ведь, где ключ спрятан. Там старый футляр стоит от фортепиано, и вы потайную комнату в нем устроили, чтобы девчонок не пускать. Смотри, вот скажу маме, что вы делаете там.

– Я не курил, мне даже трубку не дают.

– Вот и проговорился! Табак, значит, курите. Не отведешь, завтра же маме расскажу.

– Ой-ой, не надо, Магдушка! Лучше отведу.

– Ага, попались! – взревел Чаба с кровожадным торжеством. – Ах, предатель! Плуты, негодяи! Ну, погоди, девчонка! Не стыдно, дура любопытная?

Но я нисколечко не испугалась. Копившееся напряжение разом разрядилось: я так и взвилась от ярости.

– Сам бы постыдился, жулик! Тихоня, притвора несчастный! Вот Агнеш Каллош позову, пусть поглядит, как выпорют ее кавалера. Тили-тили тесто, жених и невеста!

– Саму тебя как бы не выпороли, когда узнают, о чем вы там с Пали секретничаете на пчельнике. И как ты ему позволила на кофточке с вырезом еще одну пуговку расстегнуть, тоже расскажу.

– Неправда! Он только показал, где рак был у его тети, которая умерла… Врун! Подлая собака!

– А, захныкала, змея подколодная! – осклабился Чаба победоносно. – Плакса, тьфу.

Я уже не знала, что делаю. Схватила, что под руку попалось, – чугунный подсвечник со стола, – и запустила в темноту, тут же пожалев о содеянном, готовая просить прощения. Но рев, дикий, безобразный, меня остановил. Минуты шли, а Чаба не утихал, опять и опять принимаясь реветь, – нарочно, со злорадным упоением. На кухне рядом завозилась служанка, из сада кто-то застучал в дверь.

– Жужи! Открой! Они же поубивают там друг дружку!

Это была мама. Я уже и тому была рада: трепку задаст, и все опять встанет на свое место.

– Вы что тут делаете? Что это с ним? Да он весь в крови!

Я перепугалась насмерть, – хотела было кинуться к брату, расплакаться, расцеловать его, но знала: я преступница, и сжала упрямо губы.

– Подсвечником в меня железным запусти-ила… Плечо сломала, вон, кровь!

– Не реви! Дай-ка посмотреть. Ах, дрянная девчонка! Ну, погоди ты у меня!

– Он первый начал! – воскликнула я, вся дрожа и разражаясь наконец слезами. – Орал на меня, издевался. Птицу потому что запер в сарае и глаза ей хочет завтра выколоть. И каждый день они там курят, в коробе от фортепьяно.

– Господи боже! Вот негодники! Да вы так дом спалите!

– А она с Пали на пчельнике прячется и кофточку расстегивает вот тут.

– Ах, бессовестная! Не знаю, что и делать с тобой! Ну, постой… Где скалка?

И кинулась к двери, где Жужи подпирала косяк. Но перед ней безмолвно выросла гроси. В руке был у нее ночной фонарик, но корсаж черного шелкового платья застегнут на все пуговицы, и на зачесанных к вискам, не утративших блеска волосах – аккуратная кружевная наколка с бисером. Подняв фонарик, гроси оглядела комнату.

– Ну что я за несчастная! – схватилась мать за голову. – Они же тут увечат друг друга. Убить эту мерзавку мало!

И вне себя бросилась опять ко мне. Но гроси, перехватив это движение, усадила ее на стул.

– Господи, – пробормотала мама, беспомощно закрывая руками лицо.

Гроси поставила фонарик к Чабе на кровать. Тот без звука позволил стащить рубашку с плеча.

– Простая царапина, – сказала бабушка спокойно и попросила у Жужи холодной воды. – А могла ведь голову проломить.

Потом подошла к Шандорке, который дрожмя дрожал все это время, корчась и всхлипывая в постели, и тихо, незаметно погладила его по голове.

– Что же мне с ней делать? – горестно, подавленно спросила мама, указывая на меня.

– Оставь ее, – строго ответила гроси, тщательно забинтовывая руку Чабе. Потом с фонариком подошла и посветила мне прямо в искаженное, перекошенное лицо. – Выросла, – задумчиво протянула она и отвернулась. – Девушка уже, – повторила опять немного погодя.

Наказывать меня не стали…

И утешаясь, то погружаясь в беспокойное полузабытье, то опоминаясь опять в воцарившейся мало-помалу тишине, я видела: фонарик все стоит на огромном дубовом столе, и слабый, желтоватый огонек брезжит в темном алькове. И мама с бабушкой все сидят: мама облокотившись, – и ее широкий, в цветах и кружеве батистовый рукав, упав, обнажает бело-розовое, с ямочкой запястье, красивую полную руку со старинной золотой браслеткой-змейкой. Гроси – выпрямившись, словно подперев неподвижным сухощавым телом спинку стула, и коричневая тень стелется за ней, будто на старинной картине, изображающей освещенную лампадой жанровую сценку.

– Тебе ведь, детка, тридцать один! – слышу я ее тихие, но веские слова, как бы в подкрепление предыдущего.

Мама с окаменевшим лицом смотрит и смотрит на огонек.

– Такие шуры-амуры, – продолжает гроси неумолимо, – не кончаются ничем. Я долго надеялась: авось выйдет что-нибудь, но столько тянуть… не хватит ли? Четыре года уже.

– Но, мама, это все-таки мое дело…

– Ладно, ладно, хорошо! Твое дело было до сих пор; и я не вмешивалась, Клари. Но сама посуди! Десять лет почти, как вы здесь, а я ни разу не допытывалась ни о чем таком. В покое сначала оставила тебя: поживи и ты в свое удовольствие, коли уж с мужем не заладилось. Совсем ребенком вдовой остаться, да с тремя детьми.

– А кто виноват? – строптиво, зябко передернула мама плечом.

– Предвидеть, Клари, никому не дано. Ты же знаешь: две сестры подрастали за тобой. За первого претендента и выдала. Тебе шестнадцать, мужу тридцать пять, – да, верно; но человек он был здоровый и зарабатывал хорошо. Первый стряпчий в округе, четверых помощников имел. И в Портелеке тогда все дела вел с Абришем вдвоем. Адвокат – чего уж лучше по тем суматошным временам. Кто мог знать наперед, что в этой денежной горячке, в спешке этой ночной к вину пристрастится? Ладно еще воспаление легких прибрало беднягу, а то бы последнее спустил.

Мне хорошо было видно выступавшее из полутьмы алькова освещенное мамино лицо, но гроси не замечала пробегавшей по нему недовольной гримасы.

– Вот так-то, – уже мягче заговорила она. – И краса твоя расцвела, – я и не перечила: поживи, порадуйся. В ту пору и других двух выдала замуж, отец ваш умер, брат твой еще учился. Живите, места не занимать. Ни по дому хлопот, ни с детьми – все я на себя взяла. Я-то выросла сиротой, мне на роду написано самой пробиваться в жизни, трудом хлеб добывать. И не жалуюсь, не оплошала. Немногое, что было у нас, удвоила с тех пор, и ничего, прожили, детей честь по чести воспитали.

Мама уже еле сдерживала свое нетерпение.

– Ни во что, Клари, я не вмешивалась, годами целыми. Начнут люди болтать, я тут как тут, сама за стол с гостями твоими усядусь, декорум соблюсти. Про мой дом никто никогда не смел худого сказать. Выбирай, думаю, сама, кто тебе по вкусу. Вот Бойер сначала появился. Долго ты его за нос водила, потом: стар, мол. Вдовец, конечно, но богатейший помещик в комитате. Дальше – Гебеи молодой, и с тем ничего не вышло. С Кенди хороводиться вздумала, с женатым-то человеком; жену, положим, паралич разбил, но жива и посейчас, в кресле возят. А теперь Сечи твой. То ли твой, то ли не твой. Позавчера, говорят, с актеркой какой-то в коляске катался…

– Ах, мало ли что говорят! – раздраженно ударив по столу, перебила мать и выпрямилась, гневно сверкая глазами.

Гроси невозмутимо, почти равнодушно смотрела на нее.

– Ладно, оставим это. Я другое хотела сказать. У меня сын есть, как тебе известно.

Мама Клари повернулась к ней удивленно.

– Видишь ли: Иштван – помощник окружного нотариуса сейчас. Но года через два старик Бельтеки обязательно на пенсию уйдет, и он займет его место. Совсем недурно для такого молодого человека! Так вот. Если Иштван женится, жить они будут здесь.

– Ах, вот что, – отозвалась мама с легким неудовольствием.

– Да. За невесткой нужен мой глаз!

– Значит, правда, мама, что вы эту девчушку Каллош…

– Это не твоя забота!.. Да, Клари, вот еще что. Я вас всех троих выдала как полагается, и с берейской земли задолженность сняла после смерти вашего папы, это ты тоже знаешь. Когда мы ее купили, половина еще была заложена. Вся арендная плата на это ушла. А теперь моя задача – вас троих обеспечить. Потому что Бере сыну пойдет, заранее предупреждаю.

Воцарилась долгая тишина. Но для мамы все это, по-моему, не было неожиданностью.

– Твоя вдовья доля составляла десять тысяч… Не знаю, сколько осталось из нее. У меня ты только на наряды тратилась, зато, правда, не скупясь. Я каждой дочери пятнадцать тысяч отделяю. Тысяч по восемь у детей твоих, считай, есть.

– Зачем вы мне это говорите? – возразила мама обидчиво. – Я и отдельно могла жить, не у вас.

– Пустые слова! Сама знаешь, что пустые. Тут я как-никак, но следила за тобой… Замуж, Клари, пора, вот тебе весь мой сказ.

– С этой-то оравой? – кивнула мама вызывающе и безнадежно.

– Ерунда! С твоей красотой… Мальчиков не будет дома, дальше пойдут учиться. Дочка… Она уже большая. Годик-другой еще…

– Да собой хороша ли будет?

– Яркой будет, экзотичной. Как раз и выправится сейчас. Четырнадцать минуло. Этой зимой на бал можешь вывезти. Недолго будет тебе обузой этот котеночек, судя по всему.

Гроси встала и, заглянув к нам из-за альковной занавески, прошлась бесшумно по комнате. Мы дышали ровно и глубоко.

– Спят! – промолвила она, задержавшись у моего изголовья. – Эта с завтрашнего дня наверху, в твоей комнате будет спать!..

Она постояла с минуту, и я даже сквозь опущенные веки почувствовала ее пристальный, испытующий взгляд. Потом она повернулась, тихонько взяла фонарь и, кивнув, ушла.

До сих пор, будто наяву, вижу ее статную, высокую, как тополь, осанистую фигуру. Это был цельный человек, справедливый и нелицеприятный в любви, с волей непреклонной, но сдержанной, разумно осторожной: истинно монаршая натура. Один был у нее идеал: благополучие семьи, и ради него она готова была всю жизнь трудиться, добиваться, – спокойно, трезво и величаво, неизменно твердая в замыслах и поступках. Сколько раз я ее наблюдала в отношениях с друзьями и недругами, с клиентами, людьми нижестоящими или с нами, – никогда не меняла она своего слова, не отдумывала и не передумывала, не бросала, чтобы сызнова начать.

Мать еще посидела немножко, глядя в полутьму. Лицо ее было задумчиво, но покойно. Было очевидно: выслушанное не вызвало у нее никакого возмущенного или враждебного чувства. «Гроси права!» – с безмятежной, простодушной убежденностью подумала и я.

Вот какое естественное, исполненное безусловного доверия взаимопонимание царило тогда между нами: мамой, бабушкой и дочкой. Мы не то что лучше или безответнее были нынешнего поколения. Просто как-то одинаковей.

4

Давние мои лакированные туфельки на высоком каблуке, детская шляпка с лентами; первое девичье платье со шнуровкой и мантилькой – о господи! Где все это! Куда они только деваются, старые эти тряпки, свидетели нашего прежнего «я», былой суеты, бесследно канувших часов! Вот бы снова их сыскать, обрести, – пестрые клочки юности; музыку слов, цвет платьев и волос, тогдашний солнечный свет, его шаловливо ласкающие блики! И позабытые – да и незнаемые? – причины всего случившегося, что надежно схоронены там, во мглистой глубине тех растаявших или замурованных дней, крепко спящих в тайниках нашей души. Да, опять воскресить себя, ибо как-никак, а сама себе я всех на свете интересней; воскресить, когда уже блекнут цвета и серость заливает все вокруг… Ведь лишь то, чего уж и не вспоминаешь больше, теряется навсегда и безвозвратно.

В блестящих остроносых туфельках, в развевающейся мантильке и лентах, с бархатным ридикюльчиком на руке стремительной походкой пролетала я по улице Меде в школу кройки и шитья. И из-за полуприкрытых жалюзи меня уже украдкой провожали приметливые – порицающие, испытующие, недобрые или благосклонные – женские взоры. «Гляньте-ка, Магда, маленькая Портельки!» – перемигивались прищуренными оконцами кумушки и кумовья-домишки под негромкий полуденный благовест. Меня, значит, приняли в расчет, произвели в ранг тех, кем стоит заняться, о ком можно посудачить, порядить так и этак. И все выше со дня на день приподымались вослед мне зеленые шторки, и я чуяла, как обрыскивают, обшаривают меня с головы до пят эти взгляды, касаясь талии, забираясь в складки юбки, будто осторожно выщупывающие усики-крючочки. Десятилетиями меряли вот так бег времени и самой жизни эти пары скрытых глаз из полутемных окошек, – примечая новые лица, прицениваясь, прикидывая возможность знакомства и связей. Тут, в нашем городе, от Хайдувароша до самого Варкерта, человеку пришлому или уже подросшему делать было нечего, пока улица Меде не признала, не приняла его. Вот каков он был, маленький мой мирок, чьи особые приметы и законы я, может статься, ношу в душе и посейчас, хотя теперь-то знаю: ничей мир не больше. Он разве что другой.

– Ладная девчушка, ножки резвые, плясовитые! – подмаргивало из-под чудного фигурного каменного карниза добродушное оконце «тант» Бельтеки. – Грудка материна у нее, только пополнеть бы не мешало, – чтобы голубиной стала шейка эта цыплячья!

– Родинка портельковская под носиком, – размышляло окно мамаши Ревицкой и косило, отсвечивало слегка, точно поводя плечом. – И роток великоват… Хотя есть в ней что-то… Цыганочка настоящая, только белолицая. Это глаза все, вот что глазки-то делают…

– Уже подводит небось – следит за собой! – вздернув лукаво острые бровки, возражал старинный, осевший угольный дом Илки Зиман и подмигивал сообщнически окошками, опасливо-плутоватыми, как глазки самой хозяйки, поправляясь на ходу, чтоб хулу хвалой обернуть, коли, не дай бог, до слуха гроси дойдет: – Ничего, кровь горячая, молодая… не водица в жилах небось.

Ибо все здесь боялись гроси, боялись и почитали. А мы, домашние, сознательно и благодарно пользовались этим весом, авторитетом и всеми благами, которыми она – сама жизнь ее, ум, достоинство и достояние, ее осмотрительность – оделяли нас и охраняли. Очень скоро освоилась я в лабиринте житейских тонкостей, через которые мне самой предстояло пройти, по возможности благополучно. Была я крепкой, хорошей породы, не сентиментальной и привыкшей властвовать, и обладала всеми задатками для жизни активной и деятельной. Родственные связи, семейная и наследственная вражда или взаимообязывающая приязнь – все это, слышанное, узнаваемое с детства, входило чуть не в плоть мою и кровь, отзываясь даже в соразмерности приветствий, вежливости поклонов.

– Добрый день! – безукоризненно приветливо, но чуть официально, отрывисто здоровалась я, когда молодой Водичка описывал размашистый и торжественный круг своим котелком, но на его же глазах с доверительной улыбкой, легким приятельским кивком отвечала какому-нибудь «комитатскому юноше» на противоположной стороне.

«Добрый день!» – эхом отзывался у меня в ушах собственный голос, и я критически прислушивалась к себе: соблюла ли должную дистанцию, и тут же вспоминалась его, Водички, странная, полушутливая ласково-любезная и вместе насмешливо-фамильярная интонация: «Целую ручку!» «Нет, подумать только! – возмущалось мое уязвленное девчоночье самолюбие, и краска бросалась в лицо. – Этот проходимец!»

Он ведь был оттуда, из мира внешнего, соседнего, за пределами улицы Меде. За Варкертом, обширным графским парком, стояли вычурные, в новомодном стиле, с каменными башенками домики, где жили служащие из поместья: управляющий, надсмотрщик, приказчики и прочие. Чуждые все имена, невесть откуда взявшиеся люди, с неведомым прошлым. Об иных было только известно, из кого – егерей или истопников – вышел их прадед барской милостью. Сам отец этого Водички, старый служака-инженер, по рассказам, был у графов кем-то вроде мальчика, товарища для игр: его прилежание и барчуков понуждало учиться. С ними объехал он потом заграницу и до сего дня благоразумно поддерживал полудружеские отношения. Для меня не было тайной, что в определенных кругах высоко ценят эту старую лису, сам комитатский инспектор старался ему потрафить и землемерных, водопольных и прочих работ, требующих ловкого крючкотворства, не проводил в имении без его хитроумной помощи. Вот и сын готовится пойти по отцовским стопам. Не успел адвокатский экзамен сдать – и сразу по приезде назначен графским делопроизводителем. И теперь расхаживает по улице Меде, кажет модный свой котелок, начищенные до блеска полуботинки да шелковый галстук. Это мне-то… Подумать только!

Мужчины нашего круга носили, наоборот, кожаные гамаши, галстук бабочкой и легкую мягкую шляпу, которую срывали быстрым, непринужденным движением с компанейской, приятельской радостью: «Магдуци! Дай ручку поцеловать!»

Породу свою, все черты и силы нашей крепкой, умевшей держаться, блестящей и уважаемой семьи я ощущала с гордостью в себе самой. С той разницей, что сознательно отдавала себе отчет во многом, до чего матери наши доходили наугад. Я разумею прежде всего науку женского обаяния. Стоя перед зеркалом, подолгу, бывало, наблюдаю за своим лицом, примечая с удивлением какую-нибудь новую черточку, непреднамеренную, но выразительную гримаску, изящный поворот головы и запоминая хорошенько, чтобы пустить потом в ход, – держать про запас как полезное оружие. Рядом мать цвела зрелой, яркой, бесхитростной, но непревзойденной красотой. Меня это, однако, не удручало. «Я по-своему буду хороша!» – думалось мне. По натуре была я живей, непоседливей, сложнее и неугомонней. Словно древняя наша женская кровь взыграла во мне напоследок, побуждая жить, радоваться, но и смущая, грозя нежданными изломами, перебоями. И, глядя на прихотливые очертания своего рта, нежных чутких ноздрей – это утонченное подобие суровых орлиных носов моих предков, на темное облако буйно вьющихся, непокорных волос, я понимала: с такими глазами всего можно достичь. Знала: смотреть на меня не наскучит, ибо каждый миг я новая, иная, – двумя-тремя словами меня не описать.

Жизнь матери протекала на моих глазах, – я любила ее и гордилась ею. Было в ней какое-то великолепное небрежение: полная дерзкой силы, сторожимая завистью и чернимая исподтишка внутренняя свобода. Нам можно! Знаменитая Клара Зиман может себе позволить перед воскресной благовонной мессой8 раскатывать в карете престарелого набоба Бойера, запряженной четверней, и платочком у всех на глазах слать из окошка шутливые приветы юным комитатским протоколистам в управе напротив. Прошлый год ей среди бела дня регулярно подносил от Сечи букеты дорогих пештских камелий его чудаковатый лакей-стихоплет; весь город глазел и судачил. А кончилось это подношение – ни тени уныния, лишь надменная, вызывающе-веселая бравада: еще бы, сколько кавалеров, выбирай любого взамен. «Никогда не валило в дом столько женихов, даже когда ты на выданье была!» – говаривала гроси озабоченно, но без упрека. Тогда как раз воротился из заграничных университетов молодой Телекди. Этот юный фантазер к нам особенно зачастил. Однажды летним солнечным утром, по пути с какого-то увеселения ввалился он к нам во двор с Банко и его оркестром в полном составе, выстроил цыган у садовой кухни: «А ну, в смычки, валяй самую распрекрасную; она ли не заслужила, красавица белорукая, как мучицу-то забалтывает, любо-дорого смотреть!» Вижу все это, как сейчас. Алые и желтые розы только распустились, жаркое солнце разноцветными бликами полыхает, отражаясь в стеклянных шарах вокруг большой клумбы; в загородке у садовой калитки верещат голодные поросята, и вместе с пряным ароматом спелой малины теплые, душные испарения от навозной кучи струятся в дрожащем от зноя воздухе. Цыгане ударили в смычки за кустами бирючины, а Телекди, опершись плечом о притолоку и обратив к кухне свое приятное, хмельное, чуть опухшее лицо, не сводит жадных глаз с матери, которая, раскрасневшись, сверкая обнаженными до локтей руками, отшучиваясь и хохоча, снует взад-вперед, печет соленые пышечки. «Сегодня же это повсюду разнесется! – с затаенным восторгом думала я. – Вся улица Меде обратит на нас взоры. Но в том-то и шик: нам все можно! Цвести, красоваться горделиво, принимать знаки обожания, юно, щедро отдаваться прихотям, танцу жизни, всяческой красоте. Любить красиво!»

Ибо знала я многих людей из разных мест, но нигде, по-моему, на белом свете не умели с таким вдохновенным артистизмом, так бурно, так скорбно и щеголевато жить любовью, как некогда у нас. С той поры люди больше стали знать, преуспели во многих науках, но в этой огрубели. Сквозь вежливые околичности тотчас проглянет несложное, низменно бестактное желание. Нет былой возвышенной театральности; она выродилась в неуклюжую позерскую декламацию: в некрасивое, недостойное кошачье ломание с одной стороны и нагловатое, неумело и фальшиво замаскированное презрение к женщине – с другой. Вымерла, исчезла целая тонкая и своеобразная культура; скажем современнее: искусство обращения с женщиной, которому нынешнее поколение просто не успевает научиться! И позабыто, сколь несравнима прелесть, вся горестная и гордо-бесшабашная удаль любовной игры с той ее целью, которая сама по себе так разочаровывающе заурядна.

Нет, нигде одно краткое, но со значением вырвавшееся слово не несло столько отблесков и отголосков, пламенеющих оттенков скрытого чувства, нигде горе не облекалось в столь надменно прекрасные одежды и нигде саму жизнь не были готовы отдать за минутное торжество, как в том нашем древнем заболоченном, заросшем нетоптанной осокой краю. Видела я случайно в сумерках лицо моей матери, – гордое удовлетворение, тронувшее ее губы, когда она демонстративно просунула свою руку под руку молодого Телекди, возвращаясь с прогулки или какого-то ужина. Ведь Сечи уже много месяцев не переступал нашего порога, а тут вдруг опять решил маму проводить! «Да, – вспыхнуло что-то и во мне, – одно такое мгновенье многое может возместить!»

– Мужчины, они ведь возвращаются, – заметила тогда гроси. – Посмотреть, как, мол, там: не дает покоя мысль, что и женщина их может позабыть. Но не дай бог сызнова с ними начать: из этого еще ничего путного не выходило!

Она понимала толк в таких вещах и все перебирала в своей умудренной летами голове эти странные комедии жизни, в которых – чуть ли не главный ее смысл и ключ к ней. Но и решительно все занимались делами влюбленных. Ведь любовное действо разыгрывалось среди бела дня, у всех на виду; чувства сразу становились достоянием гласности, молвы, и даже в осуждении слышалось участие, а в участии – симпатия и уважение, будто происходило все это на сцене и капельку даже ради зрителей. Было в этом нечто деревенское. Да и сама господская, «барская» речь поныне там очень близка крестьянской, разве еще покудрявей, поцветистей. Мне до сих пор стоит труда по-книжному нанизывать свои слова, хотя, говорят, и литературный наш язык произрос из тех мест. Скольких парней-красавцев видала я там по деревням, удалых молодцов с огненным взором и дерзкой, уверенной повадкой: кажется, приодень только – и вылитый молодой исправник перед тобой. Знаю, что и песен больше всего складывалось в тех краях, и ни одна местность в Венгрии не давала во все времена стольких гусляров и дударей, стольких стихотворцев, литераторов и разных знаменитых людей, сколько наш комитат9. Об этом я даже читала где-то. И сейчас частенько посматриваю на каменную фигуру одноглазого поэта с поникшей головой и печальной думой на высоком челе10, – уже несколько лет, как появилась она на углу базарной площади за решетчатой оградой, под сенью густых акаций. И он тоже отсюда, кровный, близкий наш родич.

Но как же я отвлеклась: вот что значит старость… Правда (приходит тут же на ум), я и в давнишние, девические годы любила отдаться мыслям, грезам, как в эту тихую осеннюю пору, на склоне дней. Только тогда, как нынче о прошедшем, грезила я о будущем, – тоже, быть может, невольно расцвечивая его надеждой и фантазией. А между тем далеким прошлым и теперешним настоящим я всегда была в самой стремнине, некогда и оглядеться, знай только поворачивайся, одолевай препятствия, борясь с мутной, бурлящей стихией, лишь изредка выскакивая на спокойное место и покачиваясь на солнышке в утлой лодчонке недолгого благополучия. Но задумываться всерьез, жить подлинной внутренней жизнью уже не приходилось.

Я и позже, освободившись, нет-нет да и сбегала вниз, в старую нашу детскую, в царство источенных червем толстых балок, столетних кресел, пастелей на стенках и звездчатых котильонных бантиков. Как необычно тихо временами становилось здесь! Мальчиков, напоив кофе, я с безапелляционным добродушием спроваживала в гимназию. Обоих я вдруг заметно переросла. «У, змея!» – шипел по привычке Чаба мне вдогонку, но перед одноклассниками хвастал: сестра, мол, у меня такая большая, что преподаватели-пиаристы, идя с мессы, первые раскланиваются с ней. И в фортепьянном «тайнике» я их больше не тревожила, иной раз даже принесу им по настоящей сигаре, стянув у гостей со стола. «На, шалопай!» – скажу и шлепну в знак примирения Чабу по спине. А Шандорку попрошу не убирать, уходя, учебники, мне оставить.

Ни с чем не сравнимым наслаждением было для любознательного и набиравшего сил девичьего ума заглянуть в них иногда вместо вытиранья пыли. Загадочные фигуры, невиданные чертежи с незнакомыми буквенными обозначениями… И я погружалась в догадки: были, значит, да и сейчас наверняка есть где-то люди, которые посвящают жизнь вот этому, изобретают такие штуки. Какие далекие, неведомые цели, судьбы таит этот необъятный мир, о которых мы здесь и не услышим никогда!.. Потом я наткнулась на латинские тексты с переводом и разрезала страницы, которые не успели измарать карандашами, захватать грязными пальцами гимназисты. Стихами повествовалось там о древних мореплавателях, непрестанных битвах, о разрушении и основании городов. «Будь я мальчиком, далеко-далеко уехала бы отсюда!..» – мелькнуло в голове. Эта мысль, мечта о безбрежных просторах была как сказочный сон, безмерно далекий от всего окружающего. У нас, посреди всяческого изобилия, в мире возов с пшеницей и полных бидонов, рядами подвешенных свиных боков и откармливаемых гусей, именинных и прочих званых угощений, какое-либо путешествие без крайней нужды почиталось причудой самой невероятной, безумным мотовством. Да едва ли кому и в голову полезла бы этакая блажь. Как судили, осуждали по всему комитату злого старикана Телекди за то, что, овдовев, заслал в чужие края единственного сына под предлогом обученья. Знал, небось, от чьих грешков подальше! «Честный человек и дома в чести!» – говаривал Абриш Портельки, дядя мой с отцовской стороны, который сроду, то есть вот уже шестьдесят лет, ни разу не переступил границы комитата. Да и деревеньку свою в забытом богом заболотье, древний Портелек, покидал разве что ради большого семейного праздника или по случаю комитатского собрания, а на поезде, по слухам, и не ездил никогда.

«О вы, дальние, незнаемые края, неведомые дороги! – думалось все-таки иногда. – Хоть бы увез кто! Мужчина какой-нибудь!..» И, сцепив бессильно пальцы, выронив тряпку, устремляла я взгляд на трепещущую листву яблонь, на молчаливый, залитый солнцем сад. Какие удивительные превращенья происходят в первую, неловкую еще, наивную пору повзросления. Как быстро слетает прежняя девчоночья дерзость и неприличное фривольное любопытство уступает место целомудренному девическому достоинству. С сердитым стыдом вспоминала я Пали Каллоша и как мы вольничали с ним, распуская языки. В совершенно ином, серьезном, чистом свете предстали передо мной отношения женщины и мужчины. Может, и из меня, если б отдали куда-нибудь в монастырскую школу, вышла такая же молчаливая, погруженная в себя женщина, какой благодаря суровому домашнему воспитанию стала потом гросина крестница Агнеш Каллош?..

«Вот бы увидел меня кто-нибудь и полюбил, – вздыхала я в эти нечастые минуты одиноких мечтаний, – приезжий из дальней страны с другой совсем жизнью и увез навстречу неизвестности!» Ибо, подобно детским страшным приключениям в притюремном коридоре, в которые пускалась не одна, я и все ожидающее меня могла вообразить только с кем-то, вместе с каким-то мужчиной. «На комитатском балу, когда вывезут первый раз, вот бы заприметил меня какой-нибудь знатный-презнатный господин – ну, хоть Синери-младший, граф Лайош!» Но, устыдившись, я тотчас вскинула голову и, передернув плечом, принялась издеваться над собой. Подумаешь, граф Синери! Да кто он такой? В памяти всплывали язвительно-заносчивые рассуждения дяди Абриша о нашем куда более древнем и родовитом происхождении, чем иных крупных землевладельцев, рыцарей случая или ловкой интриги.

Среди Портельки не было придворных челядинцев, гнущих спину лабанцев11, заискивающих перед иностранцами блюдолизов; вот и остались они помещиками средней руки. Другую же, падшую до баронства младшую родственную ветвь, чей основатель не погнушался пойти после сорок восьмого12 в правительственные уполномоченные, – ту прокляли и отринули давшие нам общее имя древние кочкарники, оставшиеся на них сидеть яро-заносчивые фундаторы13. «Ха! – залившись краской, мысленно воскликнула и я. – Какой-то граф Синери, да что он такое для нас?»

– А ну, поторапливайтесь, барышня! – налетела мама откуда ни возьмись. – Кто пыль будет вытирать? Гостиная сегодня на тебе! Горничная воротнички гладит.

Вспугнутая, возвращенная к действительности, отправилась я наверх обтирать переплетенные в кожу альбомы, серебряные подносы для визитных карточек, фарфоровую спичечницу с двумя златохвостыми павами, черные, сверкающие ножки фортепиано. Потом подошла к окну вытряхнуть тряпку, и вместе с роем суетливых пылинок рассеялись по улице Меде все мои праздные, смутные, неуловимые грезы. Может, только теперь, на закате отшумевших дней, начинают они опять ко мне возвращаться, – слетаться обратно на мою седеющую голову…

Выколотив тряпку и наклонившись вперед, высвободила я из-под завязанной сзади красной косынки черную волну вьющихся волос, оперлась о жалюзи и с улыбкой, но вместе и с опасливой оглядкой, будто под строгим надзором, выглянула на улицу. Опасение было напрасное: ни мать, ни даже гроси не говорили мне больше ни слова поперек. Выглянула, кивнула молодому губернскому секретарю, который слыл за лучшего танцора, и, облокотившись о подоконник, замерла в ожидании ответа, склонив набок голову. Тот, приятно удивленный, обратил ко мне лицо, остановился и, глядя на меня, поспешил на нашу сторону. «Ура! Вот удача», – тайно возликовала я и проворно высунулась, чтобы обменяться на лету двумя-тремя шутливо-многозначительными вопросами и улыбками. Мне прекрасно был виден юный Ене Водичка, который в своих сверкающих полуботинках и отличном сером костюме как раз появился из-за угла.

5

Из Пешта пришли шелковые платья от Гача, и мы с радостным нетерпением опустились на колени вокруг большой коричневой коробки на полу гостиной. Маме – легкое, воздушное нежно-зеленое, отделанное гирляндами клубнично-алых розочек, мне, как полагается, – белое. Там же лежали узконосые золоченые туфельки и узорчатые наколки в цветочках.

Ханика – наша рыженькая дурнушка-портниха, которая неделями, бывало, все стучала на машинке на застекленной веранде в углу, – вынула платья своими длинными, бледными веснушчатыми пальцами. Что за милая, добрая душа была эта долговязая худая девушка с впалой грудью! Лишь сейчас, задним числом, понимаю я, какой неблагодарный жребий – изо дня в день молчаливо, терпеливо наблюдать чужое благополучие. Но она чувствовала с нами заодно, за каждое доброе слово платя преданностью и любовью. С какой благоговейной бережностью извлекла она наши платья, эти шедевры других мастеров, двумя пальчиками подняв их, – даже красные пятна проступили у нее на скулах под зеленоватыми глазами от восторженного одушевления. «Ой, прелесть какая! А застрочено как, ни одного неровного стежка!» – приговаривала она, помогая их примерять и узкими, сухонькими, как горох, ладошками проводя по тюлевым оборкам, вслед величавым линиям наших бюстов и бедер.

Мы же с мамой с волнением и удивлением следили сначала, как она их достает, а потом захлопали в ладоши, хохоча, обнимаясь, на пол валясь от радости. Но вот оно на нас, это безупречно сшитое, роскошное великолепие, и, бледные от возбуждения, мы безмолвно, прямо, с огромными, сияющими глазами стоим перед высоким, в человеческий рост зеркалом. Подобрав зеленые шелестящие волны невесомого тюлевого шлейфа, мама поворачивалась, наклонялась, потом прошлась и внезапно присела. Всему этому мне еще предстояло научиться – так же быстро, грациозно подхватывать его, забросив на руку, или струить змеисто за собой. Как легко может стать комичным всякое движение в подобном наряде; но тем тоньше и благороднее искусство обращения с ним в стремительных фигурах танца: лететь, кружиться или порхать на месте, ни на миг не забываясь, ежесекундно помня о своей внешности, о ее особом, высшем предназначении.

Взявшись под руки, мы, вальсируя, плавно обогнули обеденный зал. Ханика подпевала нам бесцветным тонюсеньким голоском, запинаясь, когда поспешно отталкивала стул с дороги. «Ну, что за платья, красивей на свете нет!» – восторженно, порывисто вздыхала она. Отворилась дверь; гроси, молча кивая головой, долго, внимательно смотрела на нас.

– Пятьсот форинтов плачено… как же красивыми не быть, – молвила она, словно говоря сама с собой. – И вправду хороши, чего там, – прибавила живее. – Сидят преотлично, как на вас сшиты!..

Но тут же повернулась и ушла к себе, в большую заднюю комнату. Постепенно она стала заметно меньше заниматься нами. Сидела у себя в оконной нише, как на троне, давая аудиенцию разным просителям небольших сумм взаймы, которыми ссужала под хорошие проценты, или арендных участков. А то принимала посредников, предлагавших, наоборот, дешевую землю на продажу; адвоката, лавочника, комиссионера – обычно еврея Липи. Умный и оборотистый, мастер на все руки, он был ее неизменным поверенным в любого рода сделках. Все душевные силы гроси уже целиком поглощала главная жизненная цель: возвышение семьи в лице единственного наследника по мужской линии, Иштвана. Ему, замещавшему комитатского нотариуса, недавно уже исполнилось тридцать. А в соседнем доме незаметно подросла кроткая, набожная, гладко причесанная девушка в белом муслиновом платьице: любимица гроси Агнеш. Старше меня двумя годами, была она совсем-совсем другая. «А эти тут сами пусть управляются как знают!» Вот что приблизительно сквозило в обращении гроси с нами. Она не могла не чувствовать, сколь различны наши средства и способы «управляться», и дороговизной платьев маму не донимала. Знала: это наше оружие, которым мы должны сражаться и покорять, чтобы выиграть трудную битву жизни.

Выйдя от нее, Липи заглянет весело ко мне на террасу. «Ой, как же вы подросли, барышня Магда! Славно подросли! Замечательную, знаете, мебель орехового дерева выпускает одна новая фабрика в Коложваре. Я вам устрою по цене, по которой только мне продадут!» Заходила старьевщица, цыганка Трежи, не могла надивиться: «Золотко мое! Тюльпанчик ненаглядный! Погоди ужо, постарается, поиграет для тебя братец на свадебке твоей!» Старуха Нани Шпах, таскавшая в заплечном коробе вязаные эрдейские14 кошелечки из цветной шерсти, вышитые платки и нижние юбки тонкого полотна, тоже скинет свою ношу на веранде, если мама в духе, и, получив чашку кофе с пеночкой, пустится рассказывать про камчатные скатерти, три года назад тканные, в тот еще урожай конопли, которые повезут на осеннюю ярмарку в Дебрецен лёчейские15 торгаши. «Как раз ко времени!» – ворковала она, обласкивая меня льстивым старушечьим взором.

Так что я была выставлена теперь на всеобщее обозрение; все меня замечали и отмечали про себя. Мне было вменено в обязанность всколыхнуть слегка тихую заводь, чтобы ускорить события и разом решить свою судьбу.

И все-таки знаю: много было и от случая в моем успешном светском дебюте и во всей бальной девичьей карьере. Хотя, конечно, здоровый инстинкт подсказал гроси по возможности сгладить, смягчить разные тайные обиды, недовольство провинциальной портельковской родни – из нее ведь вербовались кавалеры, молодые люди, которые задавали тон на всех масленичных увеселениях. И сдается мне, как раз кое-кто из них, проходя под моим окном, стал повторять: «А ей-богу, Магди в этот сезон будет королевой!» И мама тоже дала в начале зимы несколько званых вечеров, отличив и покорив своим милым обхождением даже тех, кого иначе и взглядом бы не удостоила. Она просто обворожительна была в этой новой роли внимательной, озабоченной матери! Помню, даже из графского поместья раза два пригласили нескольких служащих «поприличней». Сын смотрителя имений Шерера под каким-то предлогом уклонился: эти не смирились.

Давняя, очень грустная история стояла за этим: трагическая смерть их младшей дочери, юной красавицы Илонки, за которой по странной прихоти принялся в свое время в нарушение всех приличий отчаянно ухаживать неотразимый Пишта Сечи. Вот тогда-то мать не то по женской вредности, из тщеславия, не то всерьез уже воспылав к нему любовью, властно, обдуманно переманила, златой цепью приковала его к себе; а снедаемая романтической страстью девушка прибегла к помощи стрихнина из отцовых ветеринарных снадобий. Шесть лет минуло с тех пор, но такое легко не забывается… Зато Ене Водичка, тот явился. Помнится, они беседовали с гроси о каких-то юридических закавыках, и та назвала его человеком с головой. Позже к нему воспылал симпатией и Телекди. Этот последний всегда слыл оригиналом со своими несколько преувеличенными представлениями о равенстве и верховенстве разума, с почерпнутыми за границей, «ни на что не годными» научными познаниями и философскими книжками. «Какой-то не свой он здесь, не очень все-таки приятна эта его несветскость», – думалось мне, но мама наивно восхищалась и даже явно была польщена его ученостью. Не в привычку ей было, что с ней говорят о высоких материях, да и ухаживал он при всем том вполне галантно, в старых рыцарственных традициях.

Первый раз предстояло мне выехать на комитатский бал – в туберозово-белом шелковом платье со шлейфом.

Пока Ханика меня причесывала, укладывая и зашпиливая завитые локоны, а мама тонкой рисовой пудрой легонько припудривала мне плечи и я, стройная, величавая, встала наконец перед зеркалом во всей своей гордой юной красе, моя надежда быть королевой бала перешла в твердую уверенность. Наверно, было отчего усомниться, устрашиться, сообразив: немало ведь будет и других, точно так же разодетых, красивых девушек, которые могут меня затмить. Но в зал, под заливавший его свет множества ламп вступила я с глазами, блиставшими этой окрыляющей и ликующей уверенностью. Она придавала точность и гармоничность всем моим движениям, благодаря ей я смело, непринужденно встретила перекрестный огонь взглядов, шутливых вопросов – и сама повела вызывающую встречную игру, находя мгновенные, единственно верные, необычные и неожиданные выпады, остроумные, проворные ответные удары, которые тут же передавались из уст в уста. Ни минуты не закрадывалась мне в душу озабоченная или ревнивая зависть к остальным девушкам; мной владело одно чувство: здесь я и только я, и все – ради меня! Не очень-то хорошо, пожалуй, и уж никак не справедливо; но помогало.

О этот дивный, кружащий голову пестрый масленичный кавардак, этот праздничный блеск и беспечность, за балом бал!.. Смутно, бездумно роящиеся воспоминания о них бросают на всю жизнь свой скрашивающе-розовый отсвет, умиротворяя и теша наше женское самолюбие: вот какой я была когда-то!

Счастливая, отрадная быстролетная пора; свежие, ясные цвета, легковейные годы. Тихоструйным вальсом проплыли они, увлекая меня за собой, погружая в сладостное забвение. Порой и сейчас, мягко зыблясь, кружась, плыву я во сне, – мелодии старинных, когда-то модных вальсов возвращаются из небытия, и я просыпаюсь радостная, безмятежная.

А между тем куда больше по мне были долгие, стремительные чардаши за каким-нибудь поздним ужином, – зажигательный их задор! Разойтись, расплясаться вовсю с кем-нибудь под стать себе возле цыгана-скрипача – до умопомрачения, до упаду, словно в горячем, искристом тумане, замечая лишь, как устают и отстают все вокруг в зале, что танцующих едва несколько пар, да и те прекращают, окружают нас: смотрят на нас двоих, на меня; всем своим существом, бешено частящим пульсом, каждым помыслом и движением сливаясь с музыкой, с шальной, завораживающей стихией танца…

Нет и не может быть наслаждения более пьянящего. Пусть любовь одаряет всем, – такого самозабвенного соития сердец, движений, взоров и она дать не может.

– Кокетлива, куда там! Игрунья! Хоть кого растормошит! – отзывались женщины, у кого глаз понаметанней, хотя больше так – только чтоб сказать, рассудить.

Ибо на подковырки, нарекания отважиться – такое было исключено. За нами на страже стояла готовая к отпору, к дуэли мужская родня: деверь-исправник, кум – вице-губернатор, племянник-нотариус; стояли гросины клиенты, все мамины поклонники и, наконец, худо-бедно, но в беде державшаяся заодно деревенская сватия-братия. «Материна дочка! – примирительно прижмуриваясь, говаривала тетка, Илка Зиман. – Ей все к лицу! Хоть стул заместо шляпы надень, хоть колесом ходи! Красотка, ей все позволено!»

Кадриль я танцевала с матерью, – она всегда оказывалась моей визави. Таково было мое желание: я чувствовала, что это зрелище необычное, привлекательное, и все справлялась озабоченно у своих поклонников: «Что, нет еще у мутти16 кавалера?»

К концу масленой мы уже привыкли, что Ене Водичка – наша неотступная тень. Ему вверяли мы свои веера, пелерины, которые он принимал с кроткой бережностью, и за танцами я не раз примечала, с каким теплым, восхищенным вниманием следит он за мной, прислонясь к притолоке или колонне. Но одновременно он беседовал и с другими – степенно, обходительно, так что ничего в его поведении не бросалось в глаза. И вся его изысканная, даже лощеная внешность, приятное, начавшее округляться лицо вполне вписывались в общий антураж.

За ужином он сидел за нашим столом, но обыкновенно не со мною рядом. «Чего ему надо, Магдуци? Ходит за тобой, как гувернер», – ревнивым шепотом поддразнивали меня троюродные братья Кехидаи. С кокетливым смехом пожимала я плечами. Тогда они принимались рассказывать про него разные коварно-насмешливые истории: как однажды, расхрабрившись, решил он было кутнуть, но живот заболел и стошнило после первого же стакана. И что танцевать ему разве дома пристало, с комодом колченогим.

Я их не слушала, а, пригубив шампанское, смотрю, бывало, на Банко, на первую скрипку, – в его обращенные на меня, горящие затаенным жаром глаза. Видный собой молодой цыган, он играл для меня – с оплаченной готовностью, заранее благодарный за каждую улыбку. Вот неторопливо, с чувством подступает он ко мне и, наложив сурдину, заводит трудную, старинную – еще свирельную – протяжную. Все приумолкли, уставившись в пространство; неизбывной тоской целых поколений повеяло на притихших за бутылками кутил, – духом некой тайной близости и взаимопонимания, сопричастности единой, общей судьбе. Снова взглянула я на скрипача, и глаза мои, точно зачарованные, остановились на его брильянтовом кольце. Сверкая, летало оно на его водившей смычком тонкой смуглой руке. Я знала: английская герцогиня королевского дома послала ему это кольцо через своего гофмейстера; ведь там, за границей, он звался «маэстро», наш баловень и общий ублажитель, младший брат старьевщицы Трежи.

Величав он был и теперь, в эту минуту, единственный почти абсолютно трезвый человек во всей подвыпившей компании; величав в своей почтительности и сдержанной страсти. С внезапно прихлынувшей жаркой, лестной уверенностью почувствовала я в нем мужчину. Кивнула и, чуть заметно похлопав в ладошки, сказала тихонько: «Браво!» Он низко поклонился и отступил с опущенным смычком, а второй скрипач стал обходить гостей с тарелкой. Крупные купюры падали в нее, и я невольно глянула: что Водичка. Молодец, правильно, тоже десятку положил. Спокойно, без всякого волнения поднял на меня и он мягкий, доверчивый взгляд ясных, не отуманенных хмелем глаз.

Трудно сказать сейчас, на каком это было балу или пикнике. Очень может быть, что многие сходные минуты, подобные случаи сливаются воедино в моей памяти. Уж слишком давно это было!

– Вот, только одно у нас и умеют! – рассуждал у меня за спиной провожавший маму Телекди. – Схватиться друг за дружку и попрыгать – дозволенными объятиями воспользоваться. Или эту устаревшую, примитивную, ребячливую музыку послушать, грустя бессмысленно и беспричинно, да еще зелье винное попутно в себя вливая стаканчик за стаканчиком, пока совсем не оскотинеют или не озвереют. Нет, никогда ничего не выйдет из мадьяра!..

«Как можно в эти минуты такие вещи говорить? – устало, сердито подумала я и поспешила вперед, чтобы не слышать. – Ну и оставался бы там, где все такие ученые, бравые да трезвые. Сам же шампанское пил, я видела, пока лицо, это безусое желтоватое лицо, не опухло от вина. А не танцевал, потому что ноги кривые. Сам не лучше других!»

– Книг всяких начитался, бессистемно немножко, вот и путает кое-что, – раздумчиво произнес Ене Водичка подле меня. – Но благородная душа, мечтатель… Разочарования его ждут.

И повернулся ко мне. Голос его, просто и серьезно произносивший эти примирительные слова, был как-то особенно добр и участлив той тихой весенней ночью. «Один он меня провожает, – мелькнуло в голове, – остальные все перепились. Ах, лечь, что ли, поскорей да выспаться хорошенько!» – затосковалось вдруг с нахлынувшим впервые недовольством.

Но я быстро перемогла тоску, до полудня провалявшись на пышных, удобных подушках: вечером мы опять были приглашены – к Бельтеки.

У нас весь домашний распорядок определялся нами, нашими поздними приходами, вставанием и одеванием. К мальчикам в садовый флигель врывался иногда дядя Пишта Зиман, гремел, грозился, колотил их под горячую руку по чему попало, но потом их опять месяцами оставляли в покое. Как идет у них ученье, где они пропадают без спроса и догляда, никого не интересовало. Разве только мама охнет да всплеснет второпях руками, вспомнив, что Чаба опять провалился по трем предметам. Но однажды она всерьез перепугалась и несколько дней ходила огорченная. Непонятно откуда у Шандорки взялся какой-то странный нервный тик, из-за которого он стал держать голову набок, подергивая ею временами с судорожным заиканием. «Переходный возраст», – сказал наш доктор, старик Якоби, но долго, задумчиво посматривал на мальчика, наблюдая его осунувшееся лицо и беспокойный взгляд.

Надо было отправлять его лечиться на йодистые воды; это было далеко и стоило немалых денег, но гроси сама на этом настояла. Шандорку она любила больше всех нас и давно лелеяла план сделать его священником. Пусть будет хоть раз епископ в семье, высокочтимое, высокопоставленное духовное лицо с именем и доходом.

– Ну да, ну да, лиса папистская, бесовка в рясе! – принимался вдруг неистовствовать отцов брат, дядя Абриш, угадывая ее умысел.

Портельки всегда были реформатами, оба мальчика должны были по всем правилам сохранить то же вероисповедание. Но Зиманы – бабушка, мама, хотя без особого благочестия или набожности, – глубоко чтили свою, католическую, веру, ощущая нечто торжественное и могущественное в этом культе, видя в нем много красивого, а потому потребного в жизни.

– Уж дай бабе власть, она такого наворотит, что чудо! – продолжал упорствовать расходившийся Абриш, щипля седую бороду. – Слышал, слышал, что вы замышляете, за кого девчурку прочите. Кичка… Водичка какой-то… так, что ли?

– Замуж выдам – на свадьбу приглашу, деверек дорогой, а там уж ваше дело, можете и не приходить! – возразила мать почти запальчиво. – Покамест ни о каком зяте речи нет.

– Ну конечно, конечно, – посмеивался дядя Абриш не без ехидства, поглядывая зорко на меня. – Я-то прекрасно помню, деточка, мы тогда сами ребятишками были, в сельской школе учились. Выходим, значит, из ворот, где будка сторожа, а сверстники мои: «Бежимте на базар, старика Водичку порют!» И знаешь, голубка, кого пороли-то? А деда родного теперешнего нашего седого разбойника, гораздого землю делить! Крепостного грязного, которого объездчик за кражей голубиных яиц в Вадашской пуще заставал. Там, на базарной площади, и стояла кобыла деревянная!..

Тут подняла голову бабушка и твердо, гневно-вызывающе посмотрела гостю прямо в глаза. Вечная зимановская оппозиционность – воинственная настороженность более слабой дворянской семьи по отношению к зятевой, более сплоченной, задиристой и многочисленной, – блеснула в ее взгляде.

– Довольно этих неуместных речей! Тот молодой человек был гостем моим, его честь – это моя честь. И за кого моя внучка пойдет – забота не ваша. Есть из кого выбирать. Уж такого, конечно, присмотрим, кто кровь из носу, а сумеет жену обеспечить до скончания дней, даже в нынешние трудные времена! После отца-то не густо у них осталось, можете быть покойны. В молоке они не купались.

Молча, строптиво насупливаясь, слушала я эту желчную, полную накипевшего ожесточения перепалку. И тайная ее подоплека была мне известна, о которой ни одна сторона не поминала. Лет десять назад, едва мама овдовела, дядя Абриш попросил руки своей красивой молодой золовки. Сам он тоже остался вдовцом с дочуркой на руках. И после неожиданного отказа ни на миг не утихала его озлобленная, придирчивая ревность. Позже, правда, стал он делать вид, будто посватался к матери единственно ради братниных детей, для семейного блага. А тут еще этот Водичка! Дело в том, что приглашенный экспертом графский инженер-землеустроитель только что расстроил какую-то небольшую, но сомнительную комбинацию дяди Абриша по округлению своего поместья. Знала я очень хорошо, почему и гроси кинулась на защиту Водички-сына с такой горячностью. Знала, что на исходе зимы она уже предприняла попытку просватать меня за Элемера Кенди, хромца, но будущего обладателя восьмисот хольдов17. Попытка не удалась: тем показалось недостаточным мое приданое.

Первый раз меня с такой силой охватило горькое чувство девичьей беспомощности, полной подвластности чужой воле. Но исхода это чувство не нашло – быстро задохнулось, подавленное семейной дисциплиной и привычно успокоительным, потому что безраздумно и безапелляционно непререкаемым авторитетом старших. «Гроси лучше знать!» – облегченно подумалось в конце концов.

6

Шла лишь вторая моя масленица; мне минуло восемнадцать. И оскомина только начинала накапливаться, еще легкая, слабая, лишь изредка ощущаемая, как после сна – дурной привкус во рту.

Молодые люди и в этот сезон были приблизительно те же, хотя кое-кто в начале зимы ходил уже в женихах. Мелкие чиновники исподволь обручались с девушками неприметными, непритязательными. Один родич наш взял жену из другого комитата; ради старшей Ревицкой вышел в отставку статный, белокурый, нездешний по выговору обер-лейтенант.

Были представлены обществу несколько новых девушек, и я наблюдала встревоженно: не красивей ли, не бойчее меня? Круг моих поклонников, однако, не распался. Только другой какой-то оттенок приобрело все с прошлого года: словно бесцветнее стало, зауряднее и бледнее. Владычество мое еще длилось, но утратило могущество новизны, да и для меня самой было уже не ново. Закружиться в вихре танца еще доставляло наслаждение, но после нет-нет да и вспомнится Телекди, его кислое резонерство: «Что за прыганье дурацкое, каторжная тряска всю ночь напролет? К чему это? Для чего?»

Беда была как раз в том, что все уже делалось не ради самого удовольствия блеснуть, потанцевать, показать себя. Очнувшись от счастливого забвенья, частенько подумаешь по дороге домой: а далеко ли подвинулись нынче мои дела? Насколько я приблизилась к обязательной цели, замужеству, и выгодному притом?

Дома атмосфера тоже изменилась, стала тягостнее, напряженнее. Все реже мы с мамой принимались, присев, как бывало, на кровать, со вкусом обсуждать все перипетии вечера; разные мелкие происшествия, чьи-нибудь шпильки или комплименты. Теперь мы больше молчали, упрямо и отчужденно, точно преследуя каждая свои, узколичные цели. Иногда же мама начинала язвительно, недоброжелательно высмеивать какие-нибудь комические фигуры на балу, хотя раньше они просто не привлекли бы ее внимания. Ох уж эти бедные старые барышни Тюкоди, дальние наши родственницы, с их мелкодворянской кичливостью, нелепой деревенской громогласностью! Они сделались мишенью наших острот. Как им доставалось, например, за их затею ставить себе на шею болотных пиявок перед балом: «Побледнее чтоб, душенька, быть, – не этакими деревенскими здоровячками!» О чем они, впрочем, сами же во весь голос и заявляли («не подумали бы, душенька, еще наоборот: будто мы какие золотушные!»). Особенно над Эржуш потешалась вся наша компания на реконессансах18, как она посреди долгого безмолвного чардаша накинулась вдруг, словно проснувшись, на партнера с неподражаемым своим эчедским произношением: «Ой, да ить святает уже!» И с каким отчаянным упорством подзывала однажды младшую сестру, тщетно дожидавшуюся приглашения на танец, к ларечку с апельсинами – подсластить пилюлю: «Да поди жа, поди жа, хоть лимонцу етого покушай». С громким смехом изображала мама и матушку их: как, вытянув индюшачью шею, гордо смерила она взглядом представленного ей молодого Водичку и переспросила, отворотясь, низким, горловым голосом: «Как? Что-то я, душенька, не разобрала… из каких он?..»

Внове и чудно= мне это было: фамильную гордость вышучивать в нашем семействе. «Это все Телекди, его идеи, – думала я. – Как быстро мама им поддалась!»

Правда, из всего этого явствовало и другое: мы сами, поневоле закрывая глаза, мало-помалу притерпелись к мысли, что Ене Водичка посватается ко мне и не встретит отказа. «Глупо как: моя судьба, все мое будущее зависят от чистой случайности! – удивлялась я. – От того, подвернется ли кто-нибудь под руку; от того, что из мужчин моего возраста нет никого более подходящего!»

Погодить бы еще зиму-другую! Но ведь все уже не так, как прежде. И щемящее беспокойство порой сжимало сердце: а что, если окончательно свыкнутся со мной, с моей повадкой, со всем моим существом, – если все во мне приестся, наскучит и мое место займет другая? Ведь не поджидай каждого следующего моего танца два-три кавалера, я давно бы сгорела со стыда. Нет, довольно-таки рискованно чествуемой, с триумфом принятой девушке больше года ходить незамужней по балам.

И опять, сквозь призму трижды десяти лет, видится мне жизнь и судьба собственных моих дочерей – в сравнении с тогдашней моей. Меньшая – ей восемнадцать – готовится к экзаменам на аттестат зрелости; живет несладко, бедняжечка, перебивается уроками да на разные исхлопотанные стипендии. И вот все-таки пишет мне (а я не могу иной раз не согласиться): ее жизнь и молодость – достойная, настоящая. Все у нее еще впереди, она может ждать, строить планы и радоваться будущему, которое закладывает сама. Догадываюсь: не только мне она пишет, есть у нее любовные увлеченьица; но тут пока никаких планов, твердых намерений; одни сладостные тревоги и радости, маленькие праздники сердца. Мы, девушки прежних времен, ничего этого не знали…

На летние месяцы маму отправили к младшей сестре в деревню.

Обширная, со множеством разных помещений и беспорядочных пристроек барская усадьба в Хирипе служила местом постоянных семейных наездов. Две-три девушки на выданье из близкой родни непременно живали там, и гости наведывались беспрестанно со всей округи. Сельское изобилие и приятный старозаветный комфорт царили в усадьбе, – когда строгий чин и мода не очень блюдутся и вас принимают с заботливой, но не стесняющей мудрой широтой. На двух увитых диким виноградом террасах целый день был накрыт стол; все вставали, ложились, встречались, бродили где и когда душе угодно. Пирошка, тетка моя, часами пропадала на пчельнике, в саду, коноплях, муж ее – у молотилки, в амбаре или в «табашнике», на табачной сушилке. Изрядная куча детишек рассеивалась меж батраков, среди копен, возле мельницы.

Прелюбопытное старосветское хозяйство велось здесь. Никакого скаредничества, скопидомства, – всего хоть отбавляй, и едоков полно: гостей, дворни, детворы. На роскошества, на мебель тетка с мужем не тратились с самой свадьбы, посуду, ежели разобьется, стягивали проволокой, даже столовую, – или покупали у эрдейского румына-коробейника, а вымытые полы застилали тряпичными ковровыми дорожками. При этом, однако, все в доме постоянно были заняты какой-нибудь спешной, срочной работой. Птичник, фруктовый сад, молочное хозяйство, счеты-расчеты с бабами-зеленщицами отнимали все время и силы у тетушки, а между тем каждый год ей приносил еще и новорожденного. Дядя уже с рассветом бывал на ногах или в седле; то с оброчниками побранится по-румынски и по-венгерски, то опять умолкнет надолго с неизменной трубкой в зубах – и так до самого вечера. Карандаш и бумага редко у него водились, счет мешкам, жалованье работникам, цены, убытки, барыши – все это держал он в голове, а может быть, наугад, наобум прикидывал и назначал. В общем, они едва ли проживали то, что получали, хотя все шло у них по старинке, заведенным от века порядком. Свечи лили здесь еще сами из бараньего сала, сами и мыло варили, рушили крупу, вялили, сушили, терли тесто, и дворовые девушки с песнями пряли-ткали до свету при коптилке. Все это можно было уже достать и в городе, в лавках, причем лучше и дешевле. Но они знай трудились по привычке и репутации ради; ведь отдыхать, предаваться мечтаньям да романы почитывать – это скорее праздным горожанкам к лицу, дамам-бездельницам. Вот какие я еще застала нравы!

Нас, гостей, работой, однако, не неволили; с терпеливым снисхождением давали проводить время в свое удовольствие. В дальнем углу необъятного сада устроен был большой, прохладный крытый кегельбан, куда спасались обыкновенно от жары, так что там всегда обосновывалась какая-нибудь компания или парочка, искавшая уединения. И на деревянном крашеном столе вместо подсчета шаров, промахов и попаданий появлялись тогда совсем другие записи черным мелком: нежные признания и излияния, – вопросы, ответы, – целые кокетливые прения, которые потом пугливо и поспешно затирались, зачеркивались. Если цел еще тот старый садовый стол и кто-нибудь взялся бы легонько, осторожно протереть, промыть его, – сколько романтических повестей девичьей любви смог бы он прочесть, напластованных за несколько поколений!

И в то лето было там довольно народу – молодежи из окрестных имений, и я знала: отчасти из-за меня. Чудесные опять наступили деньки, никогда их не забуду! Были юноши, знакомые по зиме или чьи семьи поминались при мне уже с детства. Обходились они со мной как с равной, как с доброй подругой, милым, веселым и красивым существом, в которое – с приличием не вяжется и модой! – просто нельзя не быть хоть немножко, грустно-улыбчиво, нежно и безнадежно влюбленным. Да и что делать, как не влюбляться такими прекрасными солнечными летними днями, этими звенящими музыкой и весельем вечерами…

От дома к тракту вела темная аллея старых тополей; по ней мы как-то гуляли все вместе дивным лунным вечером. Над дальним гумном серебристой дымкой стлалась пахнущая пшеницей пыль; все замерло в молчании, одни кузнечики наигрывали свои тихие песни, да пригожая молодица-румынка попадется изредка навстречу и поздоровается негромко, спустив грабли с плеча. Мы с Эндре Табоди далеко опередили остальных.

– Знаете, – внезапно сказал он изменившимся голосом, – знаете, по такой вот белеющей дороге пошел бы я и пошел до бесконечности. Вы под руку со мной, и мы ступали бы и ступали мерно, вот как две счаленные лодки покачиваются на волне. Идти, забывшись, вечно, вечно! Перестать думать, не думать ни о чем!

Голос его упал до шепота, словно дыхания не хватило или от нахлынувшего чувства, и он очень бережно, нежно взял меня за руку чуть выше запястья, над браслетом. И мы пошли, тихо, согласно ступая; я тоже ощутила вдруг какую-то небывалую, безмятежную легкость. Словно мягкая полудрема отуманила голову, и мы шли и шли. Аллея кончилась, нас заслонила городьба вокруг гумна. Тут Эндре повернулся и, не отрывая долгого, печального, благоговейного взора, робко, почтительно склонился к моему лицу. Сама не знаю как, но в полузабытьи, через силу я все-таки отстранила голову, лежавшую у него на плече, и, уклонившись от его губ, отпрянув, вернулась понуро на дорогу. «Да, Магда, вы правы!» – прерывисто вздохнув, сказал он, пока мы поджидали тетушку и остальных.

Оба мы, помнится, были в тот вечер необычно молчаливы. Впервые в жизни ощутила я в себе странную серьезность, но сама толком не понимала, что со мной. Сладкая истома, безотчетное желание плакать и трепетное любопытство охватили меня: «Что это такое? И что будет дальше?»

Наутро все прошло. Общество собралось на веранде уже поздно, ждали новых гостей, соседей. Днем Эндре велел запрягать и вместе с младшим братом стал собираться. На прощание он чуть значительнее пожал мне руку и попытался заглянуть в глаза. Но я восприняла это теперь почти как оскорбление, ведь вчера еще все решилось, и не ответила ни на то, ни на другое.

На той же неделе навестил меня Ене Водичка. Привез его исправник в своей коляске и, представив хозяевам, сказал, что они едут по делам, на межевание, а завернули передать привет от моих – от бабушки. Тетя приняла их приветливо; я знала, что из писем все про меня известно. Однако же дядя был все-таки сдержан с Водичкой, хотя и вежлив, величая его «своим юным другом» или «уважаемым другом», но не «братцем» и не на «ты», как всех прочих. В задумчивом удивлении посматривала я за обедом на его аккуратно вычищенный костюм, красивую булавку в галстуке, на белые пальцы с тщательно подпиленными ногтями и круглую подстриженную бородку. «Значит, он? – вертелось в голове. – Но я же никогда не сумею его полюбить. Вот не могу, и все!»

– Обрадовались вы мне хоть немножко, Магдушка? – спросил он, когда нас после обеда оставили одних и мы гуляли по саду среди крыжовника.

– Да, конечно!

– Но не больше, чем кому-нибудь другому?

– Не знаю.

– Не знаете? Как же так?

Я пожала плечами с нелепым чувством, что оба мы друг перед другом выглядим круглыми дураками, хотя это и не так. Но не придумала, что ему ответить. Да и что было отвечать?

Потом, в беседке, он прочел мне стихотворение, начинавшееся: «Куда, куда влекут тебя мечтанья»19. Прочел наизусть и растолковал, почему оно красиво, какой в нем смысл. Стихотворение это я услышала тогда впервые, оно и нравилось мне, и вызывало некоторую неловкость своей выспренностью. Водичка попросил позволения переписать его и прислать мне. Нельзя сказать, чтобы мне было с ним плохо или неспокойно, стесняла только некоторая холодность хозяев дома и остальных; казалось, они его немного презирают, а с ним и меня.

Зато дома, куда я вернулась осенью, пожаловаться было не на что. И мама, и гроси сделались с ним преувеличенно сердечны, почти фамильярны.

…В канун Рождества умер наконец известный по всему комитату чванством и расточительством старик Телекди. Старым злыднем честили его даже на похоронах. Грубостью, самоуправством и распутством прославился он еще при жизни своей бедной, рано скончавшейся жены. На селе от него прятали, укрывали всех молодых девушек; иначе, попадись ему какая на глаза, прикажет записать к себе в дворню, и горе той, которая воспротивится. В дневнике его юной чахоточной жены, который родня нашла после ее смерти, повторялся только один вопрос: «Боже, что станется с моим единственным сыном, когда меня не будет?» К тому времени мальчик уже подрос, своими глазами мог наблюдать отцовские куражества, – тот и отослал его подальше, в Пешт, в Коложвар изучать немецкий и право, снабжая деньгами и ничего ни про какие экзамены не спрашивая. Потом даже за границу отправил с сыном пастора, лишь бы дома не держать. «Сгубил несчастного!» – твердили все в один голос, хотя я никак не могла уразуметь почему. Родовую же усадьбу старик превратил тем часом в притон для картежной игры и диких оргий, на которых прислуживали молоденькие батрачки. При мне только опасливым шепотом и с праведным ужасом поминалось про это. За несколько лет до кончины его хватил удар; убогого, совершенно парализованного возили его в кресле на колесах. Но красиво посаженная голова, злой старческий ум были все те же, ясный, сверкающий взгляд, острый язык разили по-прежнему беспощадно, запрещая, кляня, проклятьем грозя родному взрослому сыну, о котором (как нам передавали) дошло до него, будто за беспоместной вдовой с тремя детьми на шее ухаживать пустился – моей матерью.

Но вот он умер и похоронен с превеликой помпой. Конец, значит, всяким запретам!

7

Конец, когда же этому конец: вот что читалось в отчужденном, почти враждебном молчании бабушки, вот о чем, торопя и вопрошая, говорило все ее поведение с тех пор. Беспокойная, напряженная, нервно-нетерпеливая атмосфера воцарилась в семье. Мы жили будто в ожидании взрыва, только что не врагами ощущая друг друга. Гроси, безмолвствуя, поджимала губы, мама капризничала, раздражалась, то и дело с гневной горечью порицая мое обхождение с мужчинами. «Что за безвкусица, эти твои замашки, – повторяла она, – вечно одно и то же, надоело уже всем; Водичку и того не умеешь удержать, привязать к себе». Как часто мелькали два эти слова в женском словаре! Даже мысли не допускалось, что и женщине можно наскучить, надоесть, что и она вправе отвергнуть мужчину. Но меня-то отчего возмущало, оскорбляло это обвинение? Я ведь знала, что оно несправедливо.

Вот как началась новая наша танцевальная страда! Телекди носил траур и бегал по делам, которых у него, по милости кругом задолжавшего отца, было, как толковали, по горло. Так что мама не очень уже и танцевала, но в бдительные патронессы, преданные телохранительницы при мне тем паче не годилась. На меня же часто нападали приступы озорной, буйной веселости, и бесновалась я с вызовом, нарочно, хотя втайне побаивалась: а не чересчур ли, еще ославят, осудят. Может, так оно и было.

Как-то раз, по внезапной маминой прихоти, отправились мы на бал к дебреценским правоведам. Это было для меня целое событие: большой, незнакомый город, первая дальняя поездка, новые, чужие люди. Приглашение в дорогой, фешенебельный отель, где мы остановились, прислали на имя «баронессы Портельки». И мы не стали возражать, оставили всех в этом лестном заблуждении, танцуя кадрили с аристократами. Со мной кружился кто-то из Понграцев, изящный, приятный, миловидный молодой человек. Да, эти мужчины другие – пожалуй, получше наших: не такие крикуны, с мягкими, почти женственными движениями. Даже слова они выговаривали по-особенному, и я встревожилась: вдруг почуют во мне чужачку. Манишки, даже под утро, были неправдоподобно свежие, подкладка на фалдах безукоризненно, точно по фигуре сшитых фраков – тончайшего шелка, а сверкавшие зеркальным блеском ботинки – явно дорогие и только сегодня, на этот вечер надеты! «Да, это иной, высший мир», – с широко раскрытыми глазами думала я и не пожалела, что мы назавтра уехали. Гроси обозвала нашу затею глупым, взбалмошным ветрогонством, выйдя даже из себя, хотя обычно не донимала нас попреками. «Весь город и так нас порицает, а теперь подавно развяжутся языки!» – твердила она.

Мама хотела, как видно, разжечь ревность Телекди, но, судя по всему, не на шутку его рассердила. На ближайший после Дебрецена ужин он даже не явился. Зато Водичка был, сидел со мной рядом в уголке, на диванчике, где прежде мама уединялась с очередным поклонником, а теперь вот оставила нас с общего молчаливого согласия. Пришел, значит, мой черед. Еще были несколько дам и барышень, которые тараторили и дурачились, да один-два офицера, но протекало все глаже и спокойней, чем обычно. За роялем сидела Агнешка Каллош в белом платье и с косами, уложенными венцом, – невеста Иштвана. Дядя окружал ее ласковым вниманием, хотя обручение не было пока оглашено; гроси с мамой тоже с ней любезничали. «Вот, пожалуйста, – подумала я не без горечи, – устроились за моей спиной!» Припомнилось, как Иштван на днях обсуждал с мамой после ужина денежные дела, покуривая трубку, и спицы гроси методично поблескивали при свете лампы. Втихомолку я примечала, какие назывались суммы: сколько убавилось из наших денег под предлогом обучения, балов, разъездов и как сократилась вдовья доля матери, – что теперь причитается из наследства ей и обеим сестрам. Мама слушала принужденно, с напускной серьезностью, изредка кивая чуть конфузливо. «Надо подписать», – указали ей, но я видела: она мало что понимает. «Хоть бы объяснили потолковей», – мелькнуло в моем полудетском уме. И еще: какое же у нас состояние? Впервые я отчетливо почувствовала, какая непрактичная женщина моя мать. Да, в хорошем мы с ней положении! Мальчики пристроены, один в семинарии, другой в кадетском корпусе, как им и хотелось, ну а с мамой можно не церемониться. Впервые мое уважение к старшим пошатнулось.

– Почему вы не хотите поговорить со мной откровенно? – допытывался Водичка в укромном уголке гостиной. – Думаете, я не вижу, Магдушка? Что-то мучает вас с некоторых пор!

Трудно было сразу определить, приятна мне, трогает или стесняет эта его заботливость. Больше всего хотелось просто зареветь.

– Нет, ничего, – ответила я, – устала, наверно, после Дебрецена.

– Устали и опечалены. Я ведь давно за вами слежу. Сказать, что вас гнетет, милая вы моя, маленькая Магда? Не надо, не стыдитесь этих непрошеных слез! Видите, я все-таки понимаю вас лучше других. Вы гораздо выше вашего окружения, рождены для лучшего, для большего. Этот беспечный, кичливый, циничный мирок не для вас. До сих пор одни грубые, невежественные, пьянствующие мужланы да выставляющие себя напоказ надменные дамы были вокруг вас, а вам невольно, безотчетно хочется другого. Того, что добротой зовется, Магдушка, – трудом, жизненным призванием и семейным счастьем.

Удивленно подняла я внезапно высохшие глаза. Невероятное смятение охватило меня в эту минуту. «А может, это правда, может, правда?» – подпрыгнуло сердце. Никто никогда еще не разговаривал со мной с такой добротой, так по-отечески… Но тотчас и глумливый стыд вспыхнул за эти слезы, эти сантименты. «Подумаешь, поп нашелся, маститый проповедник! – вскинуло голову мое второе я. – Просто смех! Да как он смеет моих близких судить? Спасибо еще должен сказать, что я… что с ним… Явился святой бесов из меня изгонять. Разве нельзя иначе, попроще, покороче и не свысока… Да кто он такой?»

– Нет, – отрезала я строптиво, – я не в вашем вкусе, мне все равно вам никак не угодить. Так зачем же мной заниматься. Есть ведь девушки, которых готовенькими можно получить, вроде Агнеш. А я плохая, да, плохая, нечего и возиться со мной!

– Ребенок, сущий ребенок! – сказал он, покачивая головой. – Плохо вы обо мне думаете. Еще поймете когда-нибудь, что я был вам настоящий друг.

И подал мне руку, досадуя, пожалуй, слегка, что приходится прервать беседу: все поднялись, и оставалось только проводить меня к столу.

– Ну, что у вас сегодня было? – справилась мать, когда все разошлись. – Сделал он предложение?

– Ах, да оставьте вы меня в покое! – ответила я, хлопнув дверью, а у себя упала на фортепиано и разрыдалась в темноте.

Несколько дней спустя в «Союзе сельских хозяев» давали вечер: это невинное наименование носил первый большой масленичный бал почти для одних избранных. Опять лихорадочно перекраивала, перешивала, обновляла после Дебрецена наши роскошные платья сестренка маклера Липи, портняжка Ханика. Накануне мама подняла меня, уже заснувшую: я позабыла смазать лимонным кремом плечи и руки, завить в букли волосы и растянуть на ночь свои старенькие перчатки.

На бал съехалось все провинциальное дворянство трех комитатов, из горожан были мы, Каллоши, Ревицкие и Зиманы. Графским служащим для проформы тоже регулярно посылались приглашения, но из них и в этот год никто не явился, хотя Водичку позвала на сей раз сама гроси, благосклонный прием ему выговорив, обеспечив у нескольких задающих тон семейств. Но он не пришел. «Маменька привязала за ногу, не отпускает!» – досадовала мать.

Я была в синем шелковом платье с пышной кружевной отделкой, мама в шитом золотом желтом брокатовом. Едва мы вошли, как я с радостно дрогнувшим сердцем определила: мы по-прежнему среди первых.

Гости из соседних комитатов прибыли после первых туров вальса, все сразу. Я тотчас приметила Эндре Табоди и устремила на него пылкий, пристальный, требовательный взгляд, спрашивая и ободряя. И с изумлением, ликованием заметила, что он почувствовал, ищет, беспокойно озираясь. Потом, пораженный, направляется ко мне. «Что со мной? Чего мне от него надо?» – всплыл бессознательный вопрос.

Мы сделали первые па, и я ощутила, что снова завладеваю общим вниманием: танцующие останавливались, чтобы полюбоваться нами. С полузакрытыми глазами вверяясь увлекавшему меня за собой стройному, красивому молодому человеку, я думала: «Ах! Прежнее было просто глупой и жалкой забавой, – нет, вот как надо танцевать». Лишь сейчас открылся мне смысл, истинная радость всего этого. До сих пор только тело плыло и млело, только кровь туманила голову хмельным обманом, и вот в самых глубинах души вдруг дрогнуло и раскрылось что-то настоящее… Не знаю, как и назвать это чудеснейшее, чистейшее слияние души и тела. «Как я добра сейчас, как искренна, серьезна, хороша. Ведь он помнит, ценит меня, еще летом это показал».

И я вызвала в памяти лунный свет, тополя, серебристую пыль, бесконечное поле. Сказочно незабвенной грезой заголубела та даль, а тут, рядом, блистало, летело, кружилось все в громе музыки, в море благоуханья, – сама радость, сама юность… Ах, раз, один еще этот раз!

В усталом, счастливом опьянении вернулась я на место. Эндре обменялся несколькими вежливыми словами с моей матерью. «А, вы из нирских Табоди? Ну конечно! Не Анны ли Пашты сын? Быть не может! Мы с ней в одном пансионе учились!»

Раздались звуки чардаша, и Эндре опять меня подхватил. Несколько наших комитатских юношей в ожидании меня подступили к маме с шутливыми укоризнами. А она опять весь вечер сидела с Телекди, который милостиво отпустил ее только на кадриль. И лишь после долгого ночного чардаша, озабоченная, озадаченная, она попыталась воззвать к моему благоразумию. «Что с тобой? Опомнись!» Полное недоумение слышалось в ее сдавленном шепоте, словно она не знала, что и думать.

– Люблю вас, люблю вас, люблю! – пылко, упрямо твердил Эндре, прижав мой локоть к себе.

И сладко, и больно, и странно, и внове было слышать шальные эти, будто неведомые вовсе слова. «Как две счаленные лодки», – вспомнилось, когда мы шли с ним под руку через длинную бальную залу.

– Магда, – шепнул он за ужином, пока разливали шампанское и за нашими милыми, неловкими, растроганными лицами и позами перестали следить в эту краткую минуту. – Магда, единственная моя, подождите меня! Немножко! Не знаю, выйдет ли и как, сам себе не представляю, но все ради вас сделаю. Подождите, дайте хоть обдумать!.. Говорят, вы уже невеста…

– Не от меня это зависит, Эндре, – ответила я с печальной покорностью судьбе.

Но с неизведанной сладостной силой кольнула меня великая и святая щемящая тоска. Ее не забуду никогда, ни за что на свете.

Мама на другом конце зала вполголоса разговаривала с Телекди, поглядывая на меня, и я догадалась, о ком речь. Но все, что мы после сказали с Эндре друг другу, было уже только расплывчатым, чувствительным и почти приятным самообманом, самоотречением. Ничего определенного мы ведь не знали о себе, о своем будущем, и не очень решались этого касаться. Чувствовали, что слишком быстро все пришло, и самим как-то не верилось. «Сон, мечта и больше ничего! – подумалось мне. – Пройдет, как и все в свой черед». Утренней приглушенной музыкой, улетучившимся ароматом, опавшей розой, грустным прекрасным воспоминанием остались для меня на всю жизнь эти глупо-блаженные часы.

В три – хотя бал еще был в полном разгаре – мама повелительно кивнула мне: пора. Табоди уже почувствовал ее нерасположение. Проводив нас до дверей, он поцеловал мне руку и долго, пристально посмотрел в глаза. Я знала: это прощание навсегда. Было. И прошло.

В коляску к нам сел Телекди, он и проводил нас домой…

Мама зажгла свечку и в шлепанцах бесшумно скользнула к моей постели.

– Спишь? Нет еще? Плачешь? Магда! Голубка, доченька моя!..

Я стремительно задула предательскую свечу в ее руке и быстро, порывисто сплела руки у нее на шее. Это было мгновение редкой близости между нами: завтра о ней уже ни слова, ни-ни, – о нашей хоронимой за привычной чопорностью, за будничным благодушием кровной любви. Мы пали друг другу в объятия и разрыдались.

– Милочка ты моя, умница, ну, сама подумай! Это же невозможно, такого просто не бывает! Слишком уж долгая песня, и сколько препятствий. Они ведь люди состоятельные, так просто не уступят! А у вас, детонька, так только – одни слова да обещания. Вспыхнул огонь – и нет его! Вечер один. Завтра вернется домой, а что там еще кому скажет – поди-ка, знай за тридевять земель. Такое у каждой девушки бывает, но несерьезно это. Ну вот на этом и кончим, детка. Хорошо?

Да, да, конечно! Как вдруг разумно, рассудительно. Точь-в-точь как бабушка ей самой несколько лет назад. И она права. Матери всегда правы, это я знала прекрасно. И сама была достаточно умна, чтобы не тешиться несбыточными глупостями. «Да знаю я, сама знаю, – откликнулась я, заливаясь слезами. – Оставь!» Но зато уж наплакалась вволю…

– Вот мы с тобой и выяснили все, – уже доверительнее возобновила мама разговор. – Не скажу, чтобы Телекди мне не нравился, да я ведь и старше; человек он порядочный, умный. А главное, замуж из дома пора! Сегодня он про Водичку говорил, какую борьбу пришлось ему из-за тебя выдержать с родителями. Водичка сам рассказывал. И что они согласились в конце концов… Видишь как… А он славный, хорош собой, и виды на будущее блестящие. С отчимом и тебе жить вряд ли хорошо, да и хватит уже в девушках ходить. До сих пор на балах ты первая, но не жди, пока твоя звезда склоняться начнет! И кто еще знает, найдется ли жених лучше. Это всегда дело случая!

Вот как она рассуждала, по-матерински мудро и пространно, не скупясь на уговоры.

На другой день явился Ене Водичка в черной выходной паре и попросил моей руки.

Жених мой был первым мужчиной, который нежно, торжественно и церемонно коснулся губами моих надменных девичьих уст.

8

– Магда, солнышко, опять мне пеночек не досталось?

– О господи, Ене, дались тебе эти пенки! Мало разве тебе? Ну, если молоко такое у бервейской молочницы!

– Убежало оно, душенька, у вас!..

Уже неувереннее, примирительнее пробормотав это, он белой рукой с кольцом на пальце принялся помешивать кипенно-белое молоко. Холодное, по-зимнему бледное утреннее солнце отражалось в его кольце, на серебряном черенке ложки, на краешке чашки. Светлая снежная ясность заливала новую, пахнущую чистотой столовую. В большой чугунной печке постреливали, потрескивали дрова, и пляшущее в глазкáх заслонки пламя теплыми красными бликами играло, отсвечивало на полированной стенке буфета.

Муж только встал и еще в подусниках; мокрые от обливанья волосы прилипли ко лбу. Весь он свежий, душистый от мыла и туалетной воды. Но я видела только что, как обрезает он мозоли, как враскоряку брызгается перед умывальником, с каким тщанием подпиливает ногти и отчищает галстук смоченной спиртом щеточкой. И вот, приведя себя в порядок, позавтракав, удовлетворенный и улыбающийся, он уйдет. Я же, прибрав за ним, постелив постель, вынеся вчерашнее грязное белье и перетерев кофейные чашки, скорей-скорей примусь со служанкой за работу, чтобы в полдень, вернувшись, муж опять нашел все чистеньким, опрятным, аккуратным, – обед на столе, комнаты натоплены и прочее, прочее. «Что хозяин скажет?..» – приговариваем мы с ней. Мы с прислугой! Господи, до чего же нелепа жизнь! Совсем недавно он ведь караулил пелерины, таскал веер за мной…

А теперь – скоро годовщина – все идет иначе и почти одинаково каждый божий день. Встаю я рано и до завтрака уже сломя голову ношусь по нашей трехкомнатной квартирке с кухней; перетираю на полочках в гостиной множество фарфоровых безделушек, посуду на буфете, убираю лампу, мелом чищу серебро, смахиваю пыль, подметаю, отдаю распоряжения и опять, опять до самого обеда: ковры выбивать, ручки дверные оттирать, овощи чистить, проверять, подгонять, бранить, наставлять свою стряпуху, прачку и уборщицу в одном лице – свою единственную прислугу за все». И так, значит, без остановки, до конца. До какого конца?.. Да на всю жизнь.

Ене допил свой кофе, пробежал глазами газету, надел пиджак, зажег сигару и подошел меня поцеловать. Но я отвернулась, расстроенная.

– Что с тобой?

– Так, ничего! – ответила я, и губы у меня дрогнули.

Он всмотрелся в мое лицо, обнял внезапно и, запрокинув мне голову, шутливо-насильственно стал искать мой упрямо ускользающий рот. Я не комедиантка и расхохоталась в конце концов. Он потрепал меня за вихор, который проказливо вытянул из-под моей красной косынки, шлепнул меня по бедру и, будто вспомнив что-то неотложное, отпустил.

– Смотри, дикарочка, отшлепаю в другой раз, если упустишь молоко.

Вот и парадная дверь захлопнулась. Я отстранилась от окна, чтобы не увидел меня, и некоторое время смотрела на снежные крыши, на хайдуварошскую улицу, стывшую в утренней тишине, на скрипучий, подмерзший колодезный журавль напротив у швабов во дворе. Как однообразно, монотонно все. Одно и то же вчера, сегодня, изо дня в день! Квартиру сняли мы дешевую, на окраинной улице, отдельно от конторы Ене: надо было экономить. За мной получил он немного – после покупки приданого, мебели, красивого столового серебра почти ничего не осталось. Так и потекла наша жизнь: тихо, почти уютно, но страшно однообразно. Что-то уже есть, получено, но ждать больше нечего, некуда стремиться. «Вот он ушел, – вертелось в голове, – и до обеда будет на людях. Все-таки разговоры, новости; в конторе подиктует, к инспектору пойдет, в финансовое управление заглянет, потом на судебное разбирательство. Ближе к полудню выпьет пива в "Сарваше", по улице Меде пройдется, перед домом гроси, под моим бывшим окошком с цветами. А в полдень – домой: пообедать сытно, соснуть сладко в чистой, уютненькой комнате, с женой обняться невозбранно, безбоязненно и даже в мыслях не иметь, как я верчусь тут да подгоняю, надрываюсь, чтобы все это было у него. Ох, эта незаметная, ежедневная кропотливая барщина, беличье колесо домоводства. И все ради него, ради мужчины!..»

Дома, в девической жизни, не изведала я требовательной, суровой отцовской власти, беспрекословного подчинения главе семьи, и все теперь во мне восставало, – особенно после медового месяца с его ласково привадливыми попущениями. «У девушек, которых вывозят, сейчас как раз масленица, пора танцев, новых платьев, волнующих замыслов и секретов, а мне она – прости прощай! – только улыбнулась. Бросили, оставили на мужнин произвол. Мама – госпожа Телекди – в деревне живет с супругом, братья учатся за границей, гроси занята одним Иштваном, Агнешев ребеночек ей всех внуков милей. Как же так они отдали меня вдруг этому человеку? Жизнь моя теперь кончена. Скоро… а что, нет разве?.. расплывусь, раздамся, стану безобразная, и там уже, как все жены, только дома сиди! Но не дурно ли это, так вот роптать? Уж, конечно, Агнеш Каллош такое и в голову не придет!»

Я вдруг вскочила и с яростным рвением схватилась за работу. Труд по дому казался мне каторгой, но что-то меня всегда подстегивало, заставляя вносить в него пыл, страсть, преувеличенную торопливость, – гонку устраивать, и это мое тогдашнее душевное состояние стало словно жребием моим, наложив клеймо на всю последующую жизнь. В моем маленьком хозяйстве все блестело, сияло; не было ни одной не вымытой, не вытертой, не отскобленной, не отчищенной вещи. Даже шляпки медных гвоздиков, которыми были прибиты к полу ковры, я оттирала пастой; даже черенок лопаты для угля мыла горячим щелоком и за шкафы, в не видные никому закоулки, ежедневно залезала тонким веничком. Вот какой я стала, вынуждена была стать. «Не лучше ль было на что-нибудь поважнее обратить эту бешеную жажду деятельности, неуемную волю, которую я вложила в выколачивание пыли?» – думается мне теперь, из моего далека. Было, однако, желание превзойти, прогреметь, отличиться; а как иначе я могла его удовлетворить? И потом преувеличенное это тщание, безукоризненная чистота сообщали отпечаток особой изысканности, хорошего тона нашей жизни, моей квартире, где все оставалось свежим, нетронутым, – тем паче, что обставить и принарядить ее как-то по-новому мне, пожалуй, не хватило бы вкуса, природного дарования. Вот и вкус: может, в других условиях удалось бы развить его получше? Кто знает! Это дочери мне твердят. Им того, старого уклада, нашего мира с его порядками, моей жизни уже не понять. Они уже другие.

– Ах, волшебница моя, чародеюшка! – с милой французской шепелявостью говаривала мне свекровь. – На таком полу хоть яишенку сбивай, чище всякой посуды. Слишком уж ты надрываешься. Ну, да ничего, голубчик: детки пойдут – поостынешь.

Улыбаясь и кивая, выслушивала она со всех сторон похвалы своей невестке: какая о ней слава, о двадцатилетней хозяйке, – в городе уже мечтают, как бы потом ее служанку нанять. Навещала она меня под вечер, и я, успев уже помыться, в нарядном халатике принимала ее в уставленной статуэтками гостиной, сидя на модном стуле с шелковой тканой спинкой: толстенькие амурчики дуют в трубы в облаках. Видно было, что рисунок этот нравится ей, и сама она как-то очень подходила ко всем этим макартовским20 вазам, жардиньеркам, кружевным занавескам, зеркалам до потолка, веселеньким подушечкам и салфеткам, разложенным там и сям. Маленькая любезная француженка с тонкими, унизанными перстнями, желтоватыми от нюхательного табака пальчиками, в черном шелестящем шелковом платье с ажурным воротничком и шитой жемчугом наколке на тщательно подвитых седеющих волосах.

– Знаешь, Жюль, поверишь ли: этот шелк из Лиона еще, с отцовской фабрики, из того куска, что после краха уцелел. Из него было и то платье, в котором ты первый раз увидел меня у моего дяди, отелье21, да-да! Я только дважды подкладку поменяла, а прошлый год кружевом обшила от старой мантильи.

– Что верно, то верно! Мы всегда экономили, – подтвердил ее муж не без скрытого намека, уставившись на мой халатик, который, право же, не за бешеные какие-нибудь деньги гениально смастерили мы дома с Ханикой.

Невольно что-то противилось, восставало во мне против этой неправды. Да, как бы не так! Любой, самый прекрасный муар не продержится сорок лет! Она тоже, значит, исхитряется, норовит провести этого строжащего всех и каждого старика!

– Мирком да ладком, вот что главное, деточка, – нашептывала моя свекровушка, – а как иначе? Зачем все выкладывать да объяснять, близко к сердцу принимать? – И поглаживала мне плечо круглой ручкой с добрым лукавством сообщницы. – И немножко схитрить надо уметь, в браке все на этом держится. Что-то обойти, улыбнуться ласково, а сделать по-своему. Не последнее слово оставить за собой, а свободу душевную сохранить – и живи себе спокойно. На то они и мужчины, чтобы их чуточку обманывать – из любви. Они, может, и догадываются, да самим ведь нужно – и хочется, чтобы с ними повозились. Только лаской, только миром, вот как, и больше никак!

И дама-малютка кротко улыбалась, а я думала: может, она и права. Но, увы, любая, самая невинная ложь сразу меня выдавала, становясь неуклюжей в моих устах. Только флиртуя с поклонниками умела подбавить я капельку притворства. Но в повседневной жизни… Нет, этого мне не хотелось, это казалось унизительным. А ведь, наверно, хорошее дело, трудное, но необходимое, – добрая, умная ложь во спасение… Только научиться этому нельзя.

– Видишь, папочка, какая славная невестка у нас, аккуратная да работящая! – приговаривала гостья ласково-торжествующе; она ведь в конце концов и склонила старика к этой свадьбе.

– Ничего, что же, ничего, – кивал почтенный супруг, но даже улыбка не скрывала его маниакального недоброжелательства.

Или мне казалось?.. Как будто он о дурном предчувствии умалчивал, скрывая его от окружающих, – держа про себя, но не отказываясь от недобрых ожиданий. Будто думал все время: «Посмотрим, чем еще это кончится!» О, старый кичливец! Всегда и во всем нужно было поставить на своем этой сытой, упрямой, неподатливой старой лисе! И какая суетная обида всему причиной! Все потому, что в ответ на его аффектированно почтительное: «Честь имею кланяться!» ‒ мать бросала с чуть заносчивой самоуверенностью красивой женщины: «Добрый день!» А не отвечала пространно, с подобающим его возрасту, должности и учености любезным наклоном головы: «Добрый день, глубокоуважаемый господин главный инженер!» Вот и все, что мог он иметь против нас. И однако заявил перед нашей свадьбой: «Иду как на похороны!» И сохранял это отношение, не поступаясь ни на йоту, тем паче что явно был не прав. У, как я его возненавидела!..

Родился Ене в феврале, тогда мы и пригласили в первый раз ближайшую родню с той и другой стороны. Муж пожелал отметить день рождения званым вечером, да и пора уже было, полагалось. С самой нашей пышной, три дня справлявшейся свадьбы семья еще не собиралась по какому-нибудь поводу вместе.

Я хлопотала без устали, заранее, за много дней, с рвением и честолюбием; ведь это экзамен – моя слава хорошей хозяйки должна быть подтверждена. Еще с раннего утра позвала помочь знаменитую мастерицу-свадебницу, повариху Жужанну Кепиро. Жарились поросята, пеклось печенье; всё блюда сложные, настоящее испытание для хозяйки. Еще задолго до вечера, напевая, я накрыла стол своей самой красивой лёчейской камчатной скатертью, выложила новое, с монограммами серебро, расставила тонкие гравированные бокалы. Пришел Ене, принес несколько бутылок вина в заплечной корзинке, зажег большую люстру, оглядел стол и, спохватившись, быстро ушел. Вернулся он с целой охапкой свежих цветов: желтых и лиловых примул; пришлось купить прямо в горшках, попросив потом срезать недоумевающего продавца, единственного в городе. Но зато какая красота, просто прелесть! Цветы – отдельными стеблями и по нескольку – Ене разложил между серебром и золоченым фарфором. Именно так накрыт был стол к ужину на дебреценском балу, – Ене, тоже, наверно, видел где-нибудь в Пеште. Но как точно подсмотрел, с каким вкусом воспроизвел! Мы рассмеялись, довольные, чувствуя себя особенно близкими друг другу в эту минуту. Ене вдруг обнял меня у красиво убранного стола, и сама я радостно потянулась ему навстречу. Тут вошел мальчик из кондитерской с самым капитальным украшением праздничного стола, роскошным, внушительным многоярусным сооружением из крема, бисквита и соломки, – тортом «крокамбю». Мы водрузили его на середину и с пиететом присели в уголок, отдавшись молчаливым грезам о блеске, великолепии и утонченности.

Раньше всех прибыла гроси со своими. Еще под окнами услышали мы громкий хохот и голоса и бросились встречать. Пришли дядя Иштван с Агнеш, захватили еще Илку и младшую Ревицкую. Попозже заявился Пали Каллош с Чабой, который приехал на вакации и был в кадетской форме, а под конец, храня торжественное, несколько церемонное молчание, прибыла пожилая чета Водичек.

Первые полчаса были трудные. Может быть, и потому, что мне самой было не по себе от страха, сойдется ли друг с другом эта разношерстная родня. Но моя свекровушка-француженка оказалась такой милой, занятно-непривычной для всех, разговорчивой и вместе с тем тактичной, что я приободрилась: моих она быстро покорит. И даже стало жалко: зачем было столько откладывать. Вон гроси как пошучивает, заигрывая с моим свекром и с грубовато-снисходительным кокетством пожившей женщины поминая свою старость, а он, гляди-ка, тоже не промах, умеет смеха ради шуры-муры подпустить! Это ему даже идет; жаль только, нет-нет да и вспомнит свое обязывающее положение почтенного главы семейства и враз застынет, оцепенеет.

1.Гроси – бабушка (уменьшительное от нем. Grossmutter). ‒ Здесь и далее примечания переводчика.
2.Комитат – область, губерния в старой Венгрии.
3.Пиаристы – монашеский орден.
4.Госпожа, сударыня (нем.).
5.Танте – тетя (от нем. Tante).
6.Как это сказать по-немецки? (нем.)
7.Сепешшег – местность в тогдашней Венгрии с немецкоязычным населением.
8.Благовонная месса – так именовалось в Венгрии воскресное богослужение, потому что причислявшие себя к «хорошему» обществу дамы имели обыкновение являться на него сильно надушенными.
9.Действие развертывается в Сатмарском комитате, на родине многих известных венгерских писателей.
10.Имеется в виду Ференц Кёльчеи (1790–1838), венгерский поэт-романтик, автор патриотических элегий.
11.Лабанцы – венгерские вельможи и дворяне, державшие сторону Габсбургов во время национально-освободительных движений XVII – начала XVIII в.
12.Имеется в виду поражение революции 1848 г. в Венгрии.
13.Фундатор – основатель, владелец (лат.).
14.Эрдей – венгерское название Трансильвании.
15.Лёче – старинный торгово-ремесленный городок в северо-восточной Венгрии.
16.Мутти – мамочка, маменька (нем.).
17.Хольд – венгерская мера земельной площади, чуть больше половины гектара.
18.Реконессанс – вечеринка, домашняя встреча (от фр. reconnaissance – узнавание, рассматривание).
19.Стихотворение «Мечтательнице» венгерского поэта-романтика Михая Вёрёшмарти (1800–1855). Пер. Н. Чуковского.
20.Ганс Макарт (1840–1884) – австрийский художник; его пышно-эпигонская живопись несколько десятилетий была очень популярна в Австро-Венгрии, повлияв на моды в одежде, интерьере (носились «макартовские шляпы», украшением комнат стали «макартовские вазы», «макартовские букеты» и т. д.).
21.Отелье – хозяин, владелец гостиницы, отеля (фр.).

Pulsuz fraqment bitdi.

5,0
3 qiymət
6,81 ₼