Kitabı oxu: «Я не ревную. Чувственная история на один вечер»

Я не ревную

Цикл «Демоны». Демон ревности

Я всегда считала, что не ревную, и у меня даже было на этот счёт обоснование. Однажды я сформулировала его для подруги и с тех пор им гордилась. Ревность — это ошибка вывода. Из того, что твой мужчина кому-то нравится, ничего не следует. Из того, что ему кто-то нравится, следует чуть больше, но тоже немного. А из того, что у него с кем-то что-то было, не следует вообще ничего, потому что «было» и «будет» — разные времена, и путать их стыдно человеку, который восемь лет преподаёт логику.

Подруга сказала, что я просто никого ещё по-настоящему не любила. Я ответила, что это аргумент к личности, и мы неделю не разговаривали.

В феврале театр Глеба поехал на гастроли в Нижний, на три дня, и Глеб позвал меня с собой.

Позвал он так же, как делает всё остальное. Сказал, что они едут во вторник ночным поездом, обратно в пятницу, что работы у него будет много, но вечера свободные, и что он хочет, чтобы я поехала. Так и сказал: «Хочу, чтобы ты поехала». Не «может, поедешь» и не «если тебе интересно». За пять месяцев я привыкла, что второго слоя у него нет, но до сих пор каждый раз немного удивляюсь, когда мне прямо говорят, чего хотят. Я перенесла две пары на следующую неделю, соврала завкафедрой Самойлову про конференцию и купила новое бельё. Последнее я считаю частью подготовки к научной командировке.

Труппа ехала в двух соседних вагонах, и уже на перроне я поняла, что попала в чужую страну. Здесь все друг друга знали, громко разговаривали и обнимались так, словно не виделись вчера в театре. Через головы передавали пакеты с едой, кто-то пел. Глеба хлопали по плечу и называли Соколовым. Меня он всем представлял одинаково: «Это Лиза». Без «моя девушка», без пояснений. Мне кивали, говорили «очень приятно» и смотрели на меня с вежливым интересом, как в деревне смотрят на нового человека.

Купе у нас было на двоих. Я разложила вещи, Глеб ушёл проверить, как погрузили его кофры с аппаратурой, и через двадцать минут вернулся не один.

— Это Тая, — сказал он.

— Я на минутку, — сказала Тая.

Она просидела у нас час сорок. Я посчитала, у меня такая привычка.

Тая оказалась ниже меня, с короткими тёмными волосами, которые она всё время ерошила, и с очень подвижным лицом: каждая мысль проступала на нём раньше, чем она её произносила. Лет тридцати. Она была красивая, но не фотографической красотой: на неё хотелось смотреть, пока она говорит. В спектакле, который они везли, у неё была главная роль. Потом я узнала, что главные роли у неё уже шесть лет почти во всех спектаклях, и все эти шесть лет звук ей ставит Глеб.

Она села на мою полку, поджала ноги и сразу стала жаловаться Глебу, что зал в Нижнем «гулкий, как ведро» и в прошлый раз у неё в третьем акте «завалило низы».

— Не завалило, — сказал Глеб. — Там портал резонирует на ста двадцати герцах. В этот раз срежу.

— Ты и в прошлый раз обещал срезать.

— В прошлый раз я не знал про портал.

Так они проговорили ещё минут двадцать, и я понимала примерно каждое третье слово: подзвучка, мониторы, «петличка», «уши». Тая шутила, Глеб не шутил, но она смеялась его ответам, как шуткам, и он, кажется, это знал и не возражал. У вещей у них были свои имена. Одну колонку они звали Бабушкой, какого-то режиссёра — Пятничным, и оба при этом фыркали. Я сидела у окна с чаем в подстаканнике, улыбалась, кивала в нужных местах и чувствовала себя человеком, который пришёл на чужой семинар, не прочитав литературу.

Мне было нормально. Я сказала себе это отдельно и внятно: Лиза, тебе нормально. Это его работа и его коллега, им есть о чём поговорить. Не думаешь же ты, что до тебя у взрослого мужчины не было жизни. Я так и не думала. Я вообще ни о чём не думала, я пила чай.

Где-то посередине Тая повернулась ко мне.

— А вы правда логик? Глеб говорил.

— Правда.

— Тогда докажите, что я гениальная актриса.

— Могу доказать, что из посылок «все актрисы гениальны» и «вы актриса» следует, что вы гениальны. За первую посылку не ручаюсь.

Она засмеялась громко, запрокинув голову. Смех у неё был хороший, заразительный, и мне было приятно её рассмешить. На секунду я почувствовала себя своей. Потом она снова повернулась к Глебу и сказала: «Кстати, Пятничный хочет в финале дождь», — и они ушли в этот дождь ещё на полчаса.

Перед уходом она встала, потянулась и сказала:

— Соколов, в третьем акте ты мне ничего не трогай. Двенадцать минут я сама.

— Помню, — сказал Глеб.

Когда она ушла, я спросила, что значит «двенадцать минут сама».

— У неё в третьем акте монолог, — сказал он. — Двенадцать минут она одна на сцене. Ни одной звуковой реплики, ни музыки, ничего, только её микрофон. Я сижу и слушаю.

— Двенадцать минут ничего не делаешь?

— Слушаю, — повторил он, и я поняла, что для него это совсем не одно и то же.

Ночью поезд качало. Мы спали на одной нижней полке, неудобно, вплотную, и во сне он держал руку у меня на животе. Я лежала и думала, как хорошо съездить в его мир. Что Тая мне понравилась. Что колонка по имени Бабушка — это смешно. И что двенадцать минут сидеть и слушать, как человек говорит, — это очень долго.

Последняя мысль была лишней, и я её отложила.

* * *

В Нижний мы приехали в семь утра, в восемь заселились в гостиницу, а в десять Глеб уже был в театре. Я пошла с ним, потому что мне было интересно. И ещё потому, что одна в чужом городе я бы пошла в музей, а в музей мне не хотелось.

Зал был большой и старый, с лепниной и малиновыми креслами. Пустой и без света он напоминал огромную шкатулку. Глеб посадил меня в двенадцатый ряд — «тут лучше всего слышно, что я делаю» — и ушёл в рубку. Рубкой оказалась застеклённая кабинка в конце зала, под балконом. Оттуда мне был виден его тёмный силуэт за стеклом, лампа над пультом и наушники.

Следующие два часа происходило что-то, чего я не понимала, но смотреть почему-то было интересно. Из колонок шли шум, щелчки, разные тоны, низкий гул, от которого у меня вибрировали подлокотники. Монтировщики таскали по сцене декорации, кто-то ругался за кулисами. Иногда Глеб выходил из рубки, шёл по проходу, останавливался в разных рядах, слушал, хлопал в ладоши, как тогда у меня в аудитории, и возвращался. Мимо меня он прошёл дважды, и оба раза, не останавливаясь, клал мне руку на плечо. Мне это нравилось.

Потом на сцену вышла Тая: в джинсах, в огромном свитере, с бумажным стаканчиком кофе. Она помахала в зал, наверное, Глебу, и встала в центре.

— Раз, раз. Глеб, я пою?

— Говори, — ответил его голос откуда-то сверху, из колонок, огромный и спокойный. Я вздрогнула: я не знала, что он может говорить в зал.

Тая начала читать. Не знаю, был это кусок из её монолога или просто какой-то текст, но про подлокотники я забыла. Голос у неё оказался ниже, чем в жизни, и он заполнил весь этот малиновый зал до потолка, до лепнины, и от него хотелось сесть прямее. Она прочитала строк десять и остановилась на полуслове.

— Глеб, мне в левом ухе пусто.

— Секунду.

Он сказал «секунду» и уложился в секунду. Я не преувеличиваю, я бы засекла, если бы успела. Тая кивнула, не дожидаясь ответа, словно и так знала, что уже всё, и продолжила с того же слова.

Вот тогда меня кольнуло впервые. Не её голос и не свитер, а это «секунду» и то, что она не стала ждать. Она знала, что он успеет. Шесть лет знала.

Тогда я решила, что это профессиональная зависть: я тоже хочу, чтобы мои студенты так мне доверяли. Такое объяснение устроило меня процентов на шестьдесят.

В обед мы сидели в театральном буфете. Глеб ел гречку и рассказывал про портал.