Kitabı oxu: «Мой босс — моя ошибка»

Пролог

Телефон завибрировал в кармане фартука в ту самую секунду, когда я ставила перед очередным дядечкой в сером костюме его латте. Бедро дёрнулось. Пена качнулась и поползла через край.

— Ваш латте.

Дядечка кивнул, не поднимая головы. Он смотрел в айпад так, как смотрят из окна электрички: насквозь.

Я промокнула блюдце салфеткой, отступила на шаг, на два — и только тогда вытащила телефон. Вика. Под её именем висело «5 пропущенных», и все пять за последний час. Пока я смотрела, прибавился шестой. Я сбросила. Она перезвонит. Она всегда перезванивает.

Я развернулась к кухне — резко, как разворачиваешься на смене, когда за спиной ещё два столика ждут счёт, — и туфля поехала. Пол только что вымыли, от него тянуло лимонной химией, а подошвы у меня были из тех, что берёшь на распродаже за цену двух обедов. Нога ушла вбок, поднос накренился, я поймала его животом, коленом, чем-то ещё, чашки звякнули и устояли.

Кто-то за спиной хмыкнул. Негромко, с удовольствием. Бесплатное кино.

Я не обернулась. Улыбнулась стене и ушла в служебный коридор, где пахло хлоркой и жареным луком и где можно было наконец перестать держать лицо. Телефон завибрировал в седьмой раз.

— Алиса, ты где?! — Вика ввалилась в ухо, не дав мне сказать «алло». — Умоляю, подмени меня сегодня. Три часа, всего три! У меня мэтч, настоящий, не как прошлые, он ждёт в ресторане через полчаса, а я ещё в такси, я красилась на светофорах…

— У меня смена до десяти.

— Я договорюсь с твоим менеджером!

— Вик, я пять часов на ногах. — Я привалилась затылком к стене, шершавой и холодной, и закрыла глаза. — Какая подмена? Куда?

— «Сопровождение важной встречи». «Гранд-Плаза». Постоять красиво в углу, подать бумаги, поулыбаться — и всё. Семнадцать тысяч за вечер, Алиса. Семнадцать. — Пауза. Я слышала, как она набирает воздух. Она знала, куда нажимать. — Тебе же деньги нужны. На Олину операцию.

Нажала.

Я прикусила щёку изнутри. Ольга, моя младшая сестра, лежала в больнице уже два месяца. За это время я успела выучить, что счёт — это не бумага. Это цифра, которая приходит среди ночи и садится тебе на грудь.

— Адрес скинь, — сказала я.

— Ты мой ангел! Всё, целую, бегу!

Через секунду телефон пискнул: адрес. Следом — фотография высокой брюнетки, снятая, похоже, исподтишка, через стекло. «Ирина, помощница какого-то Глеба. Она тебя встретит. Он зануда жуткий, делай ВСЁ идеально!!!»

Ключ от Викиной комнаты лежал там, где лежал всегда, — под горшком с мёртвым фикусом. Блузку я выбрала белую, самую приличную из её шкафа. Она оказалась на размер больше. Рукава доходили до костяшек, ворот сползал то с одного плеча, то с другого, а пахла она чужим стиральным порошком, цветочным и приторным. Я глянула в зеркало на двери и подумала: ребёнок в маминых вещах. Потом решила, что за семнадцать тысяч можно потерпеть и не такое, и побежала ловить маршрутку.

* * *

Холл «Гранд-Плазы» был из тех, где боишься наступить на пол. Мрамор, лилии в вазе размером с ведро, швейцар, который оглядел мои туфли раньше, чем лицо. Я поправила воротник. Воротник сполз обратно.

Ирина вышла из лифта не торопясь, как выходят люди, которым торопиться незачем: всё подождёт. Высокая, гладкая, с причёской, которую не тронул бы и ураган. Она окинула меня взглядом, каким в магазине проверяют, нет ли на вещи брака. Подошла. Руки не протянула.

— Вы Алиса. — Не вопрос. — Глеб Сергеевич не любит, когда опаздывают. Вы опоздали на пять минут.

— Маршрутка…

— Идёмте.

В лифте стены были зеркальные, и я старательно смотрела на цифры этажей. Ирина смотрела на меня — в зеркало, не поворачивая головы.

— Говорите, только если спросят. Кофе не подавать, вы не обслуга. Бумаги — когда я кивну. И не улыбайтесь так.

— Как?

— Как будто извиняетесь.

Двери разъехались.

Верхний этаж был почти целиком из стекла. Ночной город лежал внизу, как мелочь, рассыпанная по тёмному столу. За длинным столом сидели шестеро мужчин в костюмах, каждый — перед своей папкой, каждый — с чашкой. Я пересчитала машинально: шесть чашек, четыре пустые, у двоих остыло. Профессиональная деформация. Но взгляд всё равно соскользнул и прилип к тому, кто сидел во главе.

Глеб Воронцов.

Я видела его в деловых журналах, на тех страницах, которые перелистываешь в очереди к врачу. Там он был глянцевый и скучный. Живьём — нет. Скулы, о которые можно порезаться. Тёмные волосы чуть длиннее, чем принято в таких кабинетах. Глаза цвета неба за минуту до грозы. Красивым его назвать — не то слово. На красивое смотрят. А на него смотреть не хотелось, хотелось смотреть в сторону и всё равно знать, где он сидит.

Он не поднял головы. Водил пальцем по строчке в бумагах и, не отрываясь, бросил:

— Кофе. Чёрный, без сахара.

Тело сработало само. Я уже сделала три шага к кофемашине на консоли у стены, когда Ирина вцепилась мне в локоть — не больно, но так, что я встала как вкопанная.

— Это Алиса, Глеб Сергеевич. Ассистент, на вечер. Я вам говорила.

Он наконец поднял глаза. Просканировал: макушка, воротник, рукава, туфли — и снова вверх, медленно, как проверяют купюру на просвет. Уши у меня горели. Я заставила себя не отводить взгляд.

— Ассистент, — повторил он. — Не похожа. Похожа на чью-то тайную любовницу, которую прячут от жены.

Кто-то из мужчин хмыкнул, потом засмеялись все. Дружно, не раздумывая, как смеются над шуткой начальника, даже если не расслышали. Я поперхнулась воздухом.

А потом услышала собственный голос:

— Простите, но тайной я быть не собираюсь. Ничьей. Я пришла работать, а не интерьер украшать.

Глупо. Я знала, что глупо, ещё до того, как договорила, — но договорила.

Смех оборвался. Стало слышно, как гудит кондиционер. Ирина рядом со мной перестала дышать. Глеб Воронцов склонил голову набок, и я ждала чего угодно, но не улыбки. Улыбка была странная. Не злая. Так разглядывают вещь, которая оказалась не тем, за что её приняли.

— Ирина, оставь нас, — сказал он, не глядя на неё. — Господа, десять минут.

Стулья заскрипели. Мужчины потянулись к двери, уткнувшись в телефоны. Ирина вышла последней. На пороге задержалась — на секунду, на полвздоха, — но он так и не повернул головы, и она прикрыла дверь так аккуратно, что вышло громче хлопка.

— Садитесь, Алиса. Начнём сначала.

Я села на краешек ближайшего стула, чтобы не идти дальше. Колени сомкнула, ладони зажала между ними. У его локтя стояла чашка — кофе в ней остыл давно, на поверхности затянулась тёмная плёнка. Он требовал кофе и не притронулся к тому, что уже было. Я отметила это машинально, как отмечаешь чужой столик.

Передо мной легла стопка бумаг, скреплённая чёрным зажимом. Он подвинул её двумя пальцами.

— Контракт на сопровождение сделки.

Я посмотрела на сумму. Потом ещё раз — ведя пальцем по строке, как в первом классе, пересчитывая нули.

— Почти три миллиарда рублей, — сказал он так, будто речь шла о цене на хлеб. — Срок — три дня.

— Три…

— Проверить каждый пункт. Согласовать с юристами. Утрясти конфликт с поставщиками. К вечеру пятницы мне нужны подписи обеих сторон. — Он откинулся на спинку кресла. — Справитесь — восемьсот пятьдесят тысяч рублей сверху. Не справитесь — не получите ничего. И я лично прослежу, чтобы вас не взяли даже в приличную забегаловку. Не то что в контору.

Говорил он ровно. А пальцы — вот что я заметила — не могли найти покоя: большой палец гонял вверх-вниз клипсу ручки. Щёлк, щёлк, щёлк. Ногти обгрызены почти до мяса. Руки не вязались с голосом. Голос принадлежал человеку, который никогда не волнуется. Руки — человеку, который не спит уже лет пять.

Восемьсот пятьдесят тысяч. Я не стала думать, на что. Я знала на что.

И вдруг, ни с того ни с сего, я улыбнулась. Не дежурной улыбкой — другой. Той, что вылетает сама, когда за столиком кто-то слишком громко давит на официантку.

— Глеб Сергеевич, а вы всегда запугиваете сотрудников? Или только красивых девушек?

Щёлк. Клипса замерла.

Он смотрел на меня секунду. Две. Потом рассмеялся — низко, хрипло, как смеются те, у кого давно не получалось и кто только что обнаружил, что механизм ещё работает. Я сидела, вцепившись пальцами в собственные колени.

Он встал, обошёл стол и остановился прямо передо мной. Слишком близко. От него пахло дорогим одеколоном и кофе — тем самым, остывшим, — и ещё чем-то чистым, как бельё, снятое с мороза.

— Знаешь, Алиса, — сказал он. Он перешёл на «ты» так легко, что я заметила это только потом. — Ты, кажется, будешь моей самой большой ошибкой.

Пауза. Я ждала продолжения и боялась его.

— Или единственной правильной.

Он протянул руку. Я, не успев подумать, пожала. Ладонь у него была горячая — неожиданно, почти лихорадочно — и пальцы сильные. Он отпустил не сразу. На секунду позже, чем нужно. Я посчитала: ровно на секунду. Привычка.

В кармане снова завибрировал телефон. Восьмой раз. Я прижала к карману ладонь — ту самую, которая ещё помнила его руку, — чтобы он наконец замолчал.

Глава 1. С чего начинается ад?

Будильник орал, наверное, полчаса. Я поняла это не по часам, а по батарее: соседка снизу отстучала по трубе трижды, с паузами, как азбукой Морзе. Вставай, зараза.

Встала. Мир качнулся и встал на место с опозданием. В голове была мокрая вата. До двух ночи я сидела над контрактом, пока буквы не начали переползать со строки на строку, и теперь распечатка лежала на подушке рядом — вся в стрелках, вопросительных знаках и коричневом кольце от кружки. Спала я, получается, щекой на пункте одиннадцатом.

Колготки поехали на пятке. Я замазала стрелку бесцветным лаком — старый, ещё школьный способ, — подула, как дуют на ссадину, и натянула юбку пониже. Из зеркала на меня глянуло лицо, которое лицом можно было назвать с большой натяжкой. Консилер помог наполовину.

К восьми я стояла в холле «Воронцов-Групп». Стекло, камень и тишина, какой в нашей общаге не бывает даже в три часа ночи. Папку я прижимала к груди обеими руками, как щит, и загадывала, чтобы босс сегодня встал с правильной ноги.

За стойкой приёмной сидела Ирина. Та самая Ирина, которая вчера смотрела на меня как на пятно на скатерти. Сегодня она не смотрела вообще.

— Глеб Сергеевич занят. Ждите.

Так говорят собакам. Я села в кресло, которое оказалось ниже, чем выглядело, и колени очутились почти у подбородка. Достала телефон — просто чтобы куда-то деть руки. На экране: «Мама». Я вышла в коридор, к лестничной клетке, где было гулко и пахло свежей краской.

— Алло, мам? Что случилось?

— Алисочка… — Мамин голос был тонкий, натянутый, как бельевая верёвка. — Оле хуже. Врачи говорят, нужна пересадка, срочно. А квоту не дадут, пока мы не внесём предоплату. За подбор донора, за препараты…

— Сколько?

— Я тебе цифру не скажу, ты сядешь.

— Мам.

Она назвала. Я не села, потому что сесть было некуда. Прислонилась лбом к стене, и холод от крашеного бетона пошёл по черепу вниз.

Восемьсот пятьдесят тысяч — премия Воронцова — закрыли бы почти всё. Почти. Дальше я думать не стала.

— Я решу, — сказала я. — Дай мне несколько дней. Только Оле не говори, что я работаю на какого-то олигарха, ладно? Она начнёт переживать.

— Хорошо, дочка. Только ты осторожнее. Эти бизнесмены, я слышала, не всегда…

— Мам, я справлюсь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда справляюсь.

Вышло жёстче, чем я хотела. Мама замолчала. В трубке было слышно, как она дышит и как где-то у неё за спиной катится по линолеуму тележка. Мы попрощались. Я долго смотрела на экран, пока он не погас, а потом заметила, что обдираю заусенец на большом пальце — до крови, до яркой капли — и ничего не чувствую.

Где-то кому-то такие цифры называют между делом, за завтраком, не отрываясь от тоста. Я стояла и злилась — на цифры, на тост, на себя за то, что злюсь.

Ровно в девять из приёмной донёсся голос Глеба, искажённый селектором: «Пусть войдёт».

Ирина подняла на меня глаза. В них ничего не было. Это и пугало.

Он стоял у окна спиной ко мне и говорил по телефону по-английски — быстро, без акцента, с небрежной гладкостью, будто на этом языке ему удобнее, чем на родном. Я поймала обрывки: «exposure», «tranche», «no, we’re not moving». Не вслушивалась. Просто стояла, держа папку.

Закончил. Обернулся.

— Выглядишь так, будто не спала.

— Не спала.

— Удивительно, что не развалилась. — Он прошёл к столу. — Ну, показывай, что наизучала.

Я открыла папку. И знаете, что странно? Как только пошли цифры, туман в голове рассеялся, будто кто-то протёр стекло. Цифры не требовали от меня улыбаться. Цифры были честные.

Я шла по пунктам. Неустойка в девятом: считается с даты подписания, а не с даты поставки, — они на этом сыграют. Валютная оговорка в одиннадцатом: если курс дёрнется больше чем на пять процентов, разницу платим мы, они — нет. Гарантийные обязательства висят в воздухе, потому что нигде не прописано, кто их считает. Я предлагала формулировки. Он молчал. Один раз взял ручку, один раз положил обратно.

— Откуда ты это знаешь? — перебил он, когда я дошла до налоговой оптимизации. — В твоём универе такому не учат.

— Подрабатывала в юридической фирме.

Наполовину правда. Вторая половина была скучнее и дороже: ночи в читальном зале, учебники, которые нельзя выносить, конспекты на обороте чужих распечаток — и платные курсы по финансовому анализу, на которые у меня не было денег ни тогда, ни, похоже, потом.

Он встал и пошёл вокруг меня. Медленно. Я чувствовала его взгляд на шее, между лопатками. Папка в руках стала влажной. Он остановился у меня за спиной, и тёплый воздух коснулся уха.

— Мне нравится, что ты не просто красивая кукла, — сказал он почти шёпотом. — Ты ещё и умная. Но знаешь, что мне нравится больше всего?

— Что? — спросила я и сама себя возненавидела за дрожь в голосе.

— Что ты боишься. Дерзишь, а в глазах страх. Это делает тебя живой.

Он отошёл. Я выдохнула — кажется, впервые за минуту. На стол упали ключи от машины, тяжёлые, глухо.

— Сегодня едем к поставщикам. Они не подпишут, пока не увидят «лицо компании». Рядом со мной нужна женщина. Ты будешь этой женщиной.

— Я не…

— Гардеробная — налево по коридору. Двадцать минут. Оденься прилично.

И вышел. Просто вышел, оставив меня стоять с открытым ртом и с папкой, к которой прилипли пальцы.

Гардеробная оказалась комнатой, в которую поместилась бы половина нашей общаги. Вдоль стен висели платья — в чехлах, с бирками, с запахом кедра и чего-то чистого, как нетронутый снег. Женские. Разных размеров. Ни одно не ношено. Я не хотела думать, зачем это у него. Выбрала самое простое — чёрное.

Простым оно казалось, пока я не надела.

Ткань была холодная и тяжёлая, как вода. Сзади — вырез до поясницы. Дорогое настолько, что в нём было стыдно дышать, и я дышала мелко, через раз. В зеркале стояла женщина с обложки. Только глаза у неё были не обложечные, а мои: глаза официантки, которая только что уронила поднос.

Дверь открылась без стука. Он посмотрел на меня. Смотрел, кажется, дольше, чем нужно для оценки. Потом одобрительно хмыкнул.

— Вот теперь ты похожа на ассистентку. Запомни: ты моя тень. И ни слова лишнего.

— Вы всегда входите без стука?

— Всегда.

Он вышел. Я осталась наедине с отражением и вдруг заметила, что руки у меня холодные, как это платье.

* * *

Мерседес пах кожей и чем-то горьким — кофе, хотя ни одного стаканчика в салоне не было. Я сидела на пассажирском, подобрав подол, и смотрела, как он ведёт. Уверенно, без лишних движений, будто машина — продолжение его тела. Левая рука на руле, правая на рычаге. Ногти всё те же, обгрызенные. Странно было видеть такие руки на таком руле.

Молчание. Мотор. Дворники скребли по сухому стеклу — он включил их зря и не заметил.

— Скажите, Глеб Сергеевич, — решилась я на перекрёстке, — почему вы взяли на это дело меня? Есть же профессиональные менеджеры.

Он скосил глаза.

— Профессионалы предсказуемы. А вчера в моём кабинете одна девушка посмела мне нахамить. Такие обычно не врут. И не продаются.

— Откуда вы знаете? Может, я очень даже продаюсь.

Красный. Он остановился, повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел в лицо — долго, не мигая.

— У тебя взгляд человека, который борется за жизнь. За чужую.

Что-то внутри ухнуло вниз на пару этажей, как лифт с оборванным тросом. Он догадался? Или выстрелил наугад?

— Вы ошибаетесь. Я просто хочу заработать.

— Тогда почему краснеешь, когда я говорю о жизни? — Он наклонился ближе. Одеколон, кожа, кофе. Голова поплыла. — Расслабься, Алиса. Сегодня ты декорация. А декорации вопросов не задают.

Зелёный. Сзади нетерпеливо посигналили. Он отвернулся и тронулся с места. Я считала ворсинки на подоле. Раз, два, три. Он видел меня насквозь, а я его — никак.

* * *

Переговоры шли на двенадцатом этаже старого бизнес-центра, где пахло ковролином и чужими амбициями. Поставщиков было трое — толстосумы с одинаково хитрыми, маслеными глазами. Двое рыхлые, в мятых пиджаках. Третий — седой, с перстнем на мизинце, который он проворачивал каждый раз, когда говорил «в принципе».

Я была тенью. Подавала папки, когда Глеб протягивал руку. Переставляла стаканы с водой. Улыбалась — не как извиняются, как учила Ирина. И записывала. Не в блокнот, в голову. Тот, что слева, трижды поправил очки, когда речь зашла о сроках: значит, сроки — их больное место. Седой крутил перстень, когда лгал. Третий ни разу не взглянул на цифры — ему было всё равно, он здесь исполнитель.

Глеб был непробиваем. Он не давил, просто стоял на своём, как стена, о которую бьёшься и понимаешь, что стена этого не заметила. Спокойствие шло от него через стол, как тепло от батареи.

Когда разговор упёрся в скидку, я вывела на уголке листа «4,2 — их предел» и подвинула ему под ладонь. Он не посмотрел. Но через минуту сказал вслух: «Четыре и два — и мы закрываем вопрос». Седой моргнул. Перстень остановился.

На втором часу я перелистывала приложение, и палец застрял на третьем пункте. Вторая строка. «Сроки поставок» вместо «сроков платежей». Одно слово. Из-за него вся отсрочка превращалась в пустой звук. Юристы Глеба, сидевшие в конце стола, это пропустили. Я наклонилась к его уху — как тень, у которой появилось мнение.

— Пункт три, вторая строка, — прошептала я. — Должно быть «платежей». Они подсунули специально.

Он не повернул головы. Только пальцы чуть дрогнули на столе. А через минуту произнёс вслух, спокойно, будто сам нашёл:

— Господа, вернёмся к третьему пункту приложения. Там, похоже, опечатка.

Лицо у седого стало цвета простокваши. Он засмеялся — коротко, нехорошо. И, не глядя на Глеба, повернулся ко мне.

— А ваша прелестная помощница, случайно, не дочка кого-нибудь из наших партнёров? Так профессионально смотрит на цифры…

Я сжала папку так, что костяшки побелели.

— Она моя правая рука, — сказал Глеб с лёгкой усмешкой. — И будь она чьей-то дочкой, я бы всё равно доверил ей подписывать мои контракты. У неё нюх на ошибки лучше, чем у моего финдиректора.

Я чуть не поперхнулась. Финдиректор в конце стола изучил потолок.

Когда мы вышли из здания, я остановилась на ступенях и выдохнула, кажется, всё, что копила три часа.

— Спасибо, что прикрыли, Глеб Сергеевич. Но вы перегнули палку. Никакой я не финансовый гений.

— А вот это неправда. — Он открыл мне дверь машины. — Ты нашла опечатку, которую промолчали мои юристы. И подсказала цифру. Ты гений, Алиса. Просто пока не знаешь об этом.

Дверца захлопнулась. Он обошёл машину, сел за руль и включил поворотник. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Я считала щелчки — привычка, от которой не вылечили ни университет, ни ночи над чужими балансами. Дошла до двадцати и поймала себя на том, что смотрю не на дорогу.