Kitabı oxu: «Несбывшаяся жизнь. Книга 2»

Серия «Женские судьбы. Уютная проза Марии Метлицкой»

© Метлицкая М., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть 1
Всем сестрам по серьгам

1

Этот Новый год Мария запомнила на всю жизнь.

Нелеп был женишок, неуклюж, несуразен, а главное – неуместен.

Да и Лиза все понимала, это было видно. Понимала, а все равно решила попробовать: устала от женского одиночества, что ж непонятного. А вдруг получилось бы? Пообтесался бы парень, речь поправил, оделся как приличный человек, постриг свои буйные кудри. В театры бы стал ходить вместе с Лизой, в консерваторию. Глядишь, и сложилось бы. За такими, как этот увалень, женщина всегда как за каменной стеной. Такие не предают, не бросают. Не то что хлюпик Дымчик – маменькин сынок, каприза и карьерист.

Но здесь нужна еще одна штука – любовь.

Мария знала, как ведет себя женщина, которая любит. Как горят глаза и светится кожа, блестят волосы, звенит и переливается голос, какие появляются интонации… А здесь этого не было. Ну и бог с ним, – через полгода забыли бы об этом Лешке и не вспоминали бы, мало ли чего в жизни не бывает.

Только чем кончилась эта история! Бедная Лиза, несчастная девочка…

Ладно, как получилось. Ничего не поделаешь. Оклемается, пойдет на работу, а там, гляди, и встретит кого-то, из своей же – знакомой и понятной – среды. Врвча-коллегу – сколько их! Конечно же встретит, Лиза так молода и так хороша! Просто не везло, так бывает. Но когда-нибудь обязательно повезет.

Мария вздохнула и тихо прикрыла дверь. Плохо ее девочке, очень плохо. Потеря ребенка – горе. Конечно, и за Лешку Лиза переживает, что ж приятного? Обнадежила парня, приручила… и выгнала. Некрасиво. Но если нет любви? Мария твердо была уверена: только любовь может все оправдать. Любые действия и поступки, даже самые непрезентабельные и неоднозначные. Даже подлые, если хотите. Только любовь, а все остальное – мелочи жизни. Жизненные, так сказать, обстоятельства.

И кроме постели – а в молодости она безусловно важна, никто не спорит, – должно быть еще что-то общее. И не что-то, а многое! О чем они будут разговаривать, когда пройдет страсть, что обсуждать? Недаром в прежние времена брали из своего же сословия.

Людям необходимо говорить на одном языке, по взгляду, по жесту друг друга чувствовать. Так было у них с Ленечкой. Мария точно знала, что он скажет через минуту, понимала, когда у него болит голова или жмет сердце. Потому что он был ее частью, ее половиной. Ее мозгом, сердцем, душой, телом.

Они через такое прошли, что и страха не осталось. Нет, не так: страх был. Один-единственный, непроходимый – остаться без него. Но еще в молодости Мария твердо решила: уйдет он – и следом уйдет она, благо способов уйма. На что ей жизнь без него? Она и дышать не сможет, какая тут жизнь!

А не ушла. Осталась. Греха испугалась или решила еще пожить?.. Вроде и незачем: ни желания, ни смысла не осталось, а уйти не решилась…

Долго крепилась. Несколько лет жила как старая поломанная машина. Ночь, утро, день, вечер. Застелить постель, почистить зубы, расчесать волосы. Выпить чаю, сжевать безвкусный хлеб. Снова лечь, закрыть глаза. Сходить в магазин – молоко, хлеб, пряники. Опять лечь, закрыть глаза. Зачем жить? Живут ради, живут во имя. А у нее – ни того ни другого.

И сколько еще таких муторных лет впереди? Дай бог, чтобы поменьше…

А потом… Потом дочке написала. Написала – и тут же отправила, чтобы не передумать. Поскулила, пожалилась, поныла.

А про себя подумала:

«Не хочется в стылую землю, рядом с любимым? Ах ты, старая стерва!»

Так устроен человек: цепляется за жизнь, не хочет добровольно расстаться. Одна надежда была – Лиза не ответит, тогда и… Тогда и решится. Даже таблетки припасла: вон они, в тумбочке.

Мария была уверена, что дочь не ответит. И правильно сделает: какая она мать и почему Лиза должна ее жалеть, взваливать на себя такую обузу?

Но Лиза ответила. Тут же ответила, сразу, Мария такого и не ждала.

Телеграмму отбила:

«Бери билет и приезжай».

И тут Мария испугалась. Получится ли у них совместное житье-бытье, смогут ли они вместе? Совсем же друг друга не знают! Они чужие – соседи и те ближе…

И их первую встречу Лиза наверняка не забыла. Нехорошо получилось, некрасиво. Эгоистка она, и правильно Нинка говорила: «Ты, Машка, страшная эгоистка, думаешь только о себе!»

Не растила единственную дочь и даже не приняла ее по-хорошему, по-человечески, с открытым сердцем и покаянием.

Да, Мария думала о себе. И о Ленечке, который без нее не сможет… А дочку она заберет – потом, когда обустроится… Только «потом» не случилось.

А если все это не так? Если это выдумка, плод ее фантазий? Если она только уговорила себя, что Леня погибнет, и сама же поверила? Сама поверила – и всех остальных убедила. Его, например. По правде сказать, он ее отговаривал. Да как отговаривал – умолял! Но нет, настояла на своем: поеду – и точка.

Героиня. Декабристка. Ужасно гордилась собой. Но… опять эгоизм:

«Вот – теперь он мой, окончательно мой! Семья предала, отказалась. А я – вот она я, рядом!»

Думала, кончится срок – и они уедут в Москву. Мужем и женой уедут, все чин по чину. Будут в Москве жизнь налаживать.

Не получилось.

Ничего не получилось.

Даже домик в Крыму – крохотный, ветхий – от них сбежал. Не принял. Вот как судьба распорядилась. Остались в этом забытом богом углу жизнь свою доживать.

И что, и дожили. Неплохо дожили. Везде люди живут. Если бы не Ленечкина болезнь…

А если бы Мария тогда за ним не поехала – осталась с ребенком? А к нему, как все, наезжала на длительные свидания? А когда срок вышел – приехала бы за ним и увезла б в Москву. Как бы сложилось тогда? Кто знает…

И еще… Могла дочку забрать. Могла. Сразиться не на жизнь, а насмерть с сестрицей – и забрать. Но смирилась: может, и вправду так лучше? Как же ребенку в таком диком климате, да без врачей, без нормальной школы, нормальных продуктов. И не поспоришь, все так, согласилась… Потому что так было проще. Проще без ребенка, проще выжить, проще привыкнуть. Убеждала себя, что это на первое время, – а когда все устроится, как пообвыкнется, так и дочку заберет. А Нинка к тому времени все капканы расставила, все пути отрезала: и прописки ее лишила, и дочери.

В тот день, когда они – Лиза и парнишка ее – заявились в поселок, Мария растерялась. Комнатка эта убогая, нищая… Но это ладно, Лиза не во дворце росла, – но главное, что Ленечка был в больнице, и все мысли Марии были там, о нем…

А тут – эта девочка. Чужая, холодная, смотрит зло и насмешливо. И парень с ней странный. Лохматый, наглый, языкастый… И Мария почувствовала, что она им мешает, что они только и ждут, когда она из дома уйдет, оставит наедине… Она и уходила. Глаза у них были такие – затуманенные, невменяемые, как у всех влюбленных… А когда они уехали (то есть сбежали), Мария с облегчением выдохнула: не ко времени был этот внезапный приезд, совсем не ко времени.

Потом переписывались, но очень редко и сухо. Типовые банальные поздравления с праздниками, днями рождения… Лизу Мария ни в коем случае не осуждала – все логично. Себя снова пыталась оправдать: мол, хватит из нее злодейку делать – не в детдом же сдала, не на лавке оставила, тетке родной отдала!

Зато Нинка была счастлива! Как же, теперь у нее – неудачницы и неумехи, старой девы и нелюбимой дочери – появился жизненный смысл: ребенок.

Несчастливым и одиноким можно быть везде – в Мордовии, за Полярным кругом, в Москве и Париже: Мария это усвоила. Сколько людей она видела, сколько судеб, сколько калечных, несчастных, преданных и оставленных повидала! Сколько красивых и умных, образованных, ярких, а ничего это не значит – ни-че-го!

Иной раз посмотришь на пару – и диву даешься. Он красавец, острослов, джентльмен. А она… Без слез не взглянешь. В лучшем случае – серая мышь. Словом, никакая: ни красоты, ни обаяния, ни ума. Ни хозяйка, ни карьеристка, ни любовница, а он смотрит на нее влюбленными глазами и по плечику гладит. А она еще морщится, плечиком этим дергает: мол, надоело.

Или наоборот, другое: женщина – красавица, глаз не отвесть! Смотришь – и душа ликует. Милая, остроумная, легкая. А муж рядом… Ох. Неказистый, угрюмый, бука букой, а жена ему в глаза заглядывает, в рот смотрит, в ухо шепчет. То одно в тарелку кладет, то другое. А муж кривится.

Усмешка бога! Зачем он соединил этих людей, зачем свел? Чтобы мучились? Или чтоб другим наука была? Да нет никакой науки… Все как всегда – на своих ошибках, на своих граблях. Чужого опыта не бывает, а судьба у всех своя собственная.

Люсинда вспомнилась, подружка давних лет.

Вот у кого тоже все через пень-корягу вышло. Красивая была, яркая, пела шикарно. Талантливая!.. За что ни не возьмется – все получается. Шила, да как! Вязала – и спицами, и крючком, и готовить любила, из ничего торты делала (не торты – загляденье!). А как танцевала! Как пойдет по кругу с цыганочкой, поведет узким плечиком – мужики в обмороке.

В Москве училась – на театрального гримера. В театре работала, с актерами дружила… Один замуж предлагал, три года уговаривал.

А она – ни в какую: не люблю – и все!

– Зачем он мне? Тоже мне, известный актер! Думаешь, они из другого теста?

И чем дело кончилось? А сплошной печалью: влюбилась Люсинда не в того – и собственными руками жизнь свою изуродовала.

В вора влюбилась поездного, майданщика. Полюбила насмерть: на все готова была.

А он ей рожать запрещал:

– Какие дети, ты о чем? Меня могут взять в любую минуту, с чем ты останешься?

А эта дурында решила его обмануть. Залетела – и оставила. Решила: выгонит, значит, выгонит, а вдруг нет, вдруг полюбит ребеночка? До шести месяцев пузо скрывала – благо маленькое оно было, аккуратное. То шалью прикроется, то кофтой широкой. Он и не замечал. Наверное, мало смотрел на нее.

А потом его взяли. Люсинда решила: рожу – и за ним, не прогонит же! Там точно не прогонит, смирится!

А ребеночек мертвый родился.

Еще бы – от таких-то переживаний.

И в далекое путешествие Люсинда отправилась одна. Такая же декабристка…

А сколько потом, в поселке, Люсинда детей поскидывала, сколько в больницу моталась! Дважды с того света вытаскивали.

Подурнела, постарела, весь пыл из нее вышел… А он ее попрекал: что морда зеленая-тоскливая, как тухлого обожралась, что сиськи – как у старухи висят, что руки стали грубые… А потом бабу завел.

В поселке все на виду – разве скроешь? Все тут же узнали и Люсинде донесли. А майданщик ее туда-сюда шастал: два дня у Люсинды, два – у любовницы.

– Не хочу, – говорил, – никого обижать!

Сволочь был, что говорить.

Люсинда тогда чуть с ума не сошла: ревела, ночей не спала, есть перестала. И страшной стала, тощей – кожа да кости, на лице одни глаза. Еще и зубы потеряла, все там зубы теряли, – а делать-то не на что…

А он ей опять:

– Во что ты превратилась, Люсинда? Хотя – какая ты Люсинда! Ты Люська! Помойная кошка Люська, ха-ха!

Такой был мерзавец.

Наконец решила Люсинда уехать, жизнь свою спасать. Думала долго, а собралась быстро, сил на сопротивление уже не было.

Собрали мы нашу Люсинду – и в Плес отправили. Хорошо, мама-старушка еще была жива, она и вы́ходила.

Люсинда уехала, а майданщик ее через неделю взял и помер: вот так, за минуту – встал из-за стола и упал. Наверное, Бог наказал, а может, допился.

Всех женщин Мария жалела, всех. Полечку-соседку, Люсинду-подружку. Даже Нинку-сестру: стервоза, конечно, но тоже несчастная. Брошенную и нелюбимую жену своего Ленечки – да, и ее тоже… Бедная женщина, жизнь прожила без любви.

Только себя не жалела Мария. Потому что не считала себя несчастной. Это она-то – несчастная? Да она самая-самая счастливая! Ей такая любовь выпала, такое счастье!..

А вот Лизку жалко.

Умная девка, красивая, – а не везет. То Димка этот малахольный, дипломатический балованный сынок, то этот пентюх Лешка, деревня деревней… Большего Лиза заслуживает, нечего и говорить. Уехал, и слава богу. Ничего, успокоится, в молодости все быстро сходит. Найдет хорошую девушку – ровню, землячку, женится, родятся дети… Все у него будет хорошо.

Да и что думать о нем? Есть о ком подумать. Внучка вот растет, а характер не сахар, сложная девочка. Лиза одна. Работа ответственная, приходит уставшая, а тут с дочерью стычки. Денег вечно не хватает… И отношения у Марии с Лизой не складываются, холод между ними… Неужели никогда не простит?

Ладно, как будет. В конце концов, все что Бог ни делает – все хорошо, этим Мария всегда и утешалась, в самые страшные моменты жизни. И, кстати (не всегда, но зачастую), все оказывалось именно так.

И все-таки она, Мария, страшная эгоистка. Как узнала, что Лиза беременная, – чуть с ума не сошла.

Вспомнила, как проснулась от странных звуков, прислушалась.

Звуки доносились из уборной. Плохо кому-то! Вскочила и бросилась в коридор.

– Кто здесь? – закричала. – Лиза, ты? Что с тобой? Тебе плохо?

Заурчал, завыл унитаз, следом раздался шум спускаемой воды.

Через минуту открылась дверь и Мария увидела бледную, измученную дочь.

– Что с тобой? – испуганно повторила она.

Лиза пожала плечом.

– Ничего. Проблевалась.

И, будто нарочно задев Марию, пошла в ванную.

– Отравилась? – перепугалась Мария. – Лиза, ты отравилась?

Щелкнул замок. В дверном проеме стояла раздраженная дочь.

– Не отравилась, – зло сказала она. – Залетела.

Дверь резко закрылась.

«Залетела»… От Лешки этого «залетела», поэтому и позвала его – решила посмотреть, вдруг получится…

«Ой, хорошо, что все так закончилось, – думала Мария. – Ужасные слова, дикие, но хорошо… Прости меня, Господи!»

Вспомнила, как Лиза зашла в кухню и включила чайник. Худющая, бледная, измученная.

– Сегодня ночевать не приду, – сухо бросила она. – Останусь в больнице.

– Ночное дежурство? – делано беззаботно спросила Мария.

Лиза ничего не ответила. А Мария осторожно спросила:

– Что делать будешь? Смотри, срок не пропусти…

Лиза как глянула на нее своими черными глазищами, чуть не спалила.

– Не тебе решать, – выпалила она и вышла из кухни.

Из коридора крикнула:

– Не забудь у Аньки уроки проверить!

«Значит, решила. – Мария с облегчением выдохнула. – Ну не совсем же она идиотка! Куда рожать второго, да без мужа? Успеет родить, все впереди».

Успокоившись, Мария заварила чай, нарезала остатки лимона и поспешила к себе. Встречаться с дочерью второй раз за это утро не хотелось, да и что обсуждать? Обычное женское дело…

Но Мария знала – по себе знала! – всегда на дне женской души остается осадок. Ничего не проходит бесследно.

А потом вон чем кончилось…

Само собой кончилось. Будто сверху кто-то руководил, вел Лизу за руку, а потом отпустил… И Лиза упала.

Мария ездила в больницу каждый день. То бульон сварит, то морс клюквенный. То блинов напечет, то котлет нажарит.

Увидев ее, Лиза злилась. Раздражалась, отворачивалась, смотрела на часы и вздыхала – когда, мол, уйдешь?

А как-то раз Мария погладила дремлющую Лизу по волосам – и та аж подпрыгнула. Выгнулась змеей и зашипела:

– Ты что здесь цирк устроила? Драму разыгрываешь? Ты же сама об этом мечтала! Ты же намекала, что нам не нужен этот ребенок! И хватит сюда таскаться, слышишь? Лучше за Анькой следи!

И, горько всхлипнув, отвернулась к стене.

«Вот все и закончилось, – вздохнула Мария. – Роман этот глупый, дурацкий Новый год, Лизина беременность…»

Закончилось – и слава богу. Теперь будет полегче. Она видела, что дочка мучается, а не радуется. Разве это любовь? Нет, все в жизни бывает, уж кто-кто, а она знает… И горе бывает бездонное, беспросветное, и кромешное отчаяние, и жалость, и потеря надежды…

Только любовь остается и дает силы. Пусть даже и нет ее почти, пусть мало осталось – совсем на донышке, как высохшие песчинки, ссохлась от горя и отчаяния, но… Но только она даст силы подняться, окрепнуть, поверить – и снова бороться.

Сколько раз они с Ленечкой это проходили!.. И тогда брали друг друга за руки, смотрели в глаза, и остальное было не важно.

Мария все думала, а Лиза спала – и ничего ей не снилось.

Сниться все будет потом, спустя время. И это будут самые горькие и тяжелые сны.

2

Через полтора года у Лизы случился неожиданный служебный роман – то, чего она всегда избегала и боялась.

В доктора Максима Петровича Корнеевского, плейбоя, красавца и умницу, были влюблены все (или почти все), включая медсестер, докториц и больных – от восемнадцати до восьмидесяти. А достался он Лизе.

Они встречались и раньше: на летучках и конференциях, в буфете и больничных коридорах. Столкнувшись взглядами, слегка улыбались и кивали друг другу.

Как зовут красивого доктора, Лиза не знала: работали они в разных отделениях – поди всех запомни. Фамилия, кажется, польская, что-то на «–цкий» или «–ский», а имя… Кирилл или Денис? Да мало ли с кем сталкиваешься в лифте!

Но в том лифте они неожиданно оказались одни.

Рабочий день закончился, на дворе стояла поздняя осень – темный, сырой, ненавистный московский ноябрь. Вперемежку с дождем сыпал мокрый мелкий снег, город накрывали сырость, тоска и ранние сумерки.

Вышли на улицу: брр! Лиза остановилась под козырьком подъезда, не решаясь шагнуть на улицу. Поежилась, подняла воротник теплого пальто. Страшновато было вот так сразу, что называется, с ходу, из расслабляющего тепла, слабого запаха столовской манной каши и кофе из ординаторской, бросаться в непроглядную темень, холод и дождь.

– Вам далеко? – раздался голос за ее спиной.

Лиза обернулась. А, тот самый! Кирилл-Денис на «–цкий» или «–ский». Красавчик из соседнего отделения.

«Да, хорош, – подумала Лиза. – Высок, строен, черноволос, кудряв… Да мы похожи как брат с сестрой!»

– Далеко, – со вздохом ответила она. – Отсюда, увы, точно не видно.

– А можно конкретнее? – улыбнулся Кирилл– Денис.

– Можно. Улица Кировская, дом двадцать пять. Этаж третий, квартира налево, – вздохнула Лиза, пытаясь раскрыть зонт.

Кирилл-Денис усмехнулся.

– Ого! Можно расценивать как акт доверия?

– Вы же просили конкретнее, – ответила Лиза. – И вообще: может, я наврала? А вы расценивайте как хотите, ваше дело.

И, открыв наконец ломкий зонт, бесстрашно шагнула на улицу.

– Простите, я не представился, – шагнув следом, заторопился попутчик. – Максим Петрович Корнеевский, третья хирургия.

«Все-таки на “–ский”».

– Елизавета Владимировна Топольницкая. Терапевт, вторая терапия.

И подумав, добавила:

– Можно без отчества.

– А я все про вас знаю, – улыбнулся Кирилл-Денис, оказавшийся Максимом. – Елизавета Топольницкая, Первый мед, ученица милой Елены Николаевны, живете с мамой и дочкой. Все так?

От удивления Лиза застыла и молча кивнула.

Максим подал ей руку, и Лиза элегантно сошла с высокого бордюра.

В красном «жигуленке» быстро стало тепло. Максим включил музыку. Это был Поль Мориа.

Лиза усмехнулась: да уж, воспоминания…

– Не любите? – удивился Максим.

– Что вы! – испугалась она. – Очень люблю!

– И я люблю, – кивнул он. – Поразительно точная подборка, правда? Ну а про исполнение и говорить нечего: большие профессионалы. В общем, браво месье Полю!

Лиза думала и чувствовала так же. Была согласна и с подбором репертуара, и с профессионализмом музыкантов, но… Вдруг в памяти всплыл тот Новый год. Стало неловко, душно, и Лиза расстегнула верхние пуговицы пальто.

«Здесь ничего объяснять не надо, – подумала Лиза. – И ничего не надо рассказывать. Здесь все понятно без слов, потому что мы… Ой, все, Лиза, хватит! Нет никаких «мы», нет и не будет».

Сначала ехали молча, просто слушая музыку. И не было никакой неловкости, никакого смущения, словно в этой красной машине, на переднем пассажирском сиденье, Лиза ездила много раз и много раз молчала, роняя какие-то фразы. И все было легко и приятно, как будто рядом сидел близкий, хорошо знакомый человек… И еще потому, что закончилась тяжелая рабочая неделя и впереди были вожделенные выходные.

– Вот мой дом, – кивнула на здание Лиза. – Спасибо.

– Хорошо жить в центре, – вздохнул Максим. – Я только родился в центре, на Петровских линиях, а потом отцу дали отдельную квартиру, и мы переехали. Переезд я почти не помню, так, урывками: слезы мамы, раздражение папы, суета бабушки… Мама обвиняла отца, что увозит нас из Москвы, насильно тащит в другую губернию, на край света… Настоящее горе для нее – ведь вся жизнь была не дальше Петровских линий, Горького, Пушкинской, Пассажа, Центрального рынка! А тут – великое переселение народов.

Максим засмеялся.

– А это был всего лишь Ленинградский проспект, вы представляете? От метро «Сокол» до центра – двадцать минут, от нашего дома до метро – десять, но для мамы это была глубокая провинция: как же, она ж родилась и выросла у стен Кремля!

Максим вздохнул.

– Но ничего, поплакала и привыкла. Да и после коммуналки с пьющими соседями, запахами жареного хека и сбежавшего молока, соседского перегара и мата быстро оценила покой.

Под светом фонаря Лиза разглядела Максима. Было ему слегка за сорок, о чем говорили мелкие морщинки у глаз и крупного красивого рта. Мужественное лицо с темными, почти черными, очень печальными глазами.

«Странно, – подумала Лиза. – Хорош собой, явно небеден: дубленка, машина. Успешная карьера. А глаза потухшие, неживые».

А он продолжал рассказывать про родителей: про отца – известного хирурга, человека сильного, но, увы, запойного, что было большой трагедией семьи, – и про нежную капризную маму, всю жизнь блестяще исполнявшую роль залюбленного ребенка. Отец обожал красавицу-жену и категорически не хотел замечать ее искусных манипуляций.

– Жили хорошо… Пока отец не запивал. Правда, случалось это нечасто, раз-два в год, не больше, да и пил он на даче, в полном одиночестве, чтобы никто не видел. Закупал все, что требовалось, и не отвечал на звонки… Возвращался спустя две недели – трезвый, гладковыбритый, похудевший, виноватый… Много ел, громко шутил, играл со мной, пытался обнять маму, балагурил с бабушкой. Только руки дрожали – все сильнее и сильнее. А хирург с дрожащими руками… Это трагедия.

Максим замолчал, минут десять смотрел в окно, а потом коротко закончил:

– В итоге он покончил с собой.

Зажав рот ладонью, Лиза ахнула.

– Да, – подтвердил Максим. – Врач – он все понимал: с болезнью не справится, без профессии сопьется. Ну и…

Максим закурил.

– Простите, что вывалил на вас все это. Простите, что расстроил. Не стоило этого делать.

– У всех свои скелеты, – тихо ответила Лиза. – И скелеты, и мыши, и беды… Вы не один.

Максим улыбнулся:

– Это вы так меня утешаете? Ну что же, чужое горе примиряет, вы правы… Не чувствуешь себя таким одиноким.

– А мама? – спросила Лиза. – Как ваша мама?

– Мама? – усмехнулся Максим. – У мамы все хорошо. Через год она вышла замуж: за друга семьи, тоже хирурга и тоже вдовца, только непьющего, – и все вопросы переадресовала ему. Она это делала фантастически, в смысле, перекладывала трудности и принятие решений, так что жизнь ее почти не изменилась. Хотя нет, изменилась: она стала лучше. Чувства свежи, муж обожает, к тому же при звании. Михал Евсеич – академик и членкор, за границу ездит, как другой на дачу, и оттуда тащит мамуле ворох подарков. Словом, все сложилось отлично. Знаете, Лиза, есть женщины, умеющие устраивать счастливую судьбу.

Они замолчали.

– Я вас не задерживаю? – спросил он. – Почему-то не хочется расставаться…

Да и ей меньше всего хотелось выйти на неприветливую холодную улицу. И еще меньше – распрощаться с Максимом.

А потом оказалось, что он женат.

Женат давно, с института: обычное дело, ранний студенческий брак – необдуманный и не очень счастливый.

Лиза молча смотрела в окно.

Потом глянула на часы и вздохнула:

– Большое спасибо, но мне пора. Наверняка в доме переполох, мама обзванивает больницы и морги. Ну и дочка с ней заодно!

И попыталась улыбнуться. А сама подумала:

«Надо же, я впервые назвала ее мамой.

А Максим Петрович Корнеевский… Коллега и, кажется, единомышленник, красивый мужчина, милейший человек! О таком ты мечтала, верно? Да все о таком мечтают! Но вот незадача: женат. Ма-а-аленькое такое недоразумение, совсем крошечное, стоит ли обращать на него внимание?»

Он и вправду был хорош, этот Максим. Умел дружить, о чем свидетельствовала обширная переписка и куча телефонных звонков, которые он, уставший после тяжелейшей смены, не игнорировал, всем стараясь помочь.

В его квартире была обширная библиотека, где он с закрытыми глазами мог достать с полки любую книгу.

Максим накрывал праздничные столы, потому что аккуратнее, красивее и правильнее (вилки слева, ножи справа) не мог накрыть никто. Он запекал рождественского гуся: огромного красавца, отливающего золотистым загаром, в обрамлении долек апельсина и маринованных слив, располагал на старинном семейном – кузнецовском! – блюде.

На даче, которую он обожал, Максим собственноручно развел редчайший цветник. Там росли розы коллекционных сортов – Флорибунда, Аляска, Темная ночь – и огромные, пышные пионы, пахнувшие так сладко, что кружилась голова.

А на разноцветные – от белого до фиолетово-черного – ирисы, застывшие у забора фантастическими птицами, как на настоящее чудо приходил смотреть весь поселок.

И Максим страшно этим гордился.

– Мое собственное произведение, – смущенно улыбался он.

Максим знал уйму стихов и часами мог декламировать Пастернака, Мартынова, Межирова, Мандельштама.

Он был коллекционером: собирал старинные монеты и состоял в московском обществе нумизматов. Он рисовал! И прекрасно рисовал, некоторые знакомые даже мечтали приобрести его работы.

– Продать? Что за чушь, я самозванец, – смеялся он, раздаривая работы. – Это же хобби, а деньги я зарабатываю любимой профессией.

Позже Лиза узнала, что большую трехкомнатную квартиру – с высокими потолками, лепниной, настоящим паркетным полом и длинными узкими арочными окнами – убирал тоже он.

Еще Максим прекрасно гладил рубашки. И варил прозрачный бульон. И пек шарлотку со сливами. Или… с абрикосами.

– Что ты, – смущенно отмахивался он от восторженной похвалы и неподдельного восхищения, – я дилетант. Во всем дилетант, кроме профес– сии.

Он был необыкновенный. Единственный в своем роде. Неповторимый, невозможный, несравненный. Исключительный.

И роман с ним начался так необыкновенно быстро, что Лиза не успела ни подумать, ни опомниться. Впрочем, что думать, когда за тобой ухаживает самый прекрасный человек на всем земном шаре?

Немного смущало, что он торопился, форсировал события. Зачем спешить, когда впереди так много времени? Сколько загадочной прелести в начальном периоде: в смущенных ухаживаниях, трепете узнавания, когда еще все удивляет, восхищает и трогает, – и как страшно нарушить эту хрупкость, эту тайну, это сладкое, нежное время.

Дошло потом – каникулы. Тогда были осенние каникулы, жена и дочь в отъезде. Ну и как следствие – две недели свободы. Зачем терять время?

Но в том ноябре, в самом начале их романа, Лиза была наивно уверена, что его торопливость и нетерпение есть жар влюбленного сердца, неукротимое желание обладать. А с этим, как известно, трудно, почти невозможно справиться. Смотрела на него с восторгом, затаив дыхание, не веря до конца, что он – есть, и он – ее.

«И это все – мне? Значит, все справедливо и это – награда за все неудачи, разочарования и предательства?»

Как подарок, доставшийся незаслуженно. Божий дар, который почему-то не разглядел ее до сих пор – не понял, что она самая обычная, земная, не такая красивая и умная, какой он заслуживает. Что попалась случайно, подвернулась в трудное время, сама упала в руки – и кто откажется взять?

Ей и в голову не могло прийти, что этот необыкновенный человек может обыкновенно обманывать. Как же: Максим не может хитрить, лукавить, увертываться, лавировать. Он обязательный и четкий, и страшно не любит, когда рушатся планы. Он раздражается, когда срывается что-то назначенное – свидание или поездка.

Почему? Да потому, что он все распланировал – для нее, между прочим, чтобы ей понравилось, чтобы она отдохнула. Именно Максим заказал гостиницу, купил билеты, а он человек занятой. Занятой и обязательный, и не подводит людей. И ему очень сложно смириться, если подводят его.

Она стояла перед ним как провинившаяся школьница и оправдывалась.

– Заболела дочка, ну как я оставлю ее, Макс? Ты сам отец и все понимаешь. Я понимаю, что ты заказал путевки и пароход ждать не будет, я понимаю, что сорвала тебе планы… И бесконечно благодарна тебе, но я не могу, понимаешь?

Потом, анализируя эти отношения, она поняла, что всегда (или почти всегда) была в роли виноватой и постоянно оправдывалась. Но и к себе был строг: выполнял обещания, не опаздывал, ничего не забывал и не пропускал.

– Но бывают же обстоятельства? Те, что сильнее нас, – лепетала Лиза.

Это же не ее вина! О пятидневном путешествие по Волге она тоже мечтала – неужели он сомневается?

Да, Максим обидчивый. Да, Максим сложный. С ним непросто и… прекрасно. Все, за что бы он ни брался, получалось красиво. И Лиза благодарила, благодарила… И восхищалась. А ему нравилось, когда им восхищались. Но…

Прогулки за городом, поездки в старинные усадьбы – Абрамцево, Мураново… Походы в Третьяковку или в Пушкинский. Шатанье по тихим улочкам Замоскворечья или любимым Арбатским переулкам… Чай с булочками в кафе, последний ряд в кинотеатре, где они, как дети, на экран не смотрели, а без конца целовались, целовались – и выходили шатаясь, как пьяные… Разве не это – самое прекрасное время? Зачем же торопиться?..

Через восемь дней Максим вынул из кармана ключи.

– Я приглашаю тебя в гости, – улыбнулся он.

– К тебе? – тихо спросила она.

– Тебя это смущает? – удивился он.

– Мне это неприятно, – отвернувшись к окну, сухо ответила Лиза. – Что тут непонятного?

– Ключи от квартиры приятеля, – успокоил ее Максим. – Неужели ты подумала, что я оскорблю тебя тем, что приведу в семейный дом?

На фразе «семейный дом» Лиза вздрогнула и насмешливо глянула на него.

– Это оскорбило бы тебя, дорогой! Тебя, а не меня. А мне было бы просто неприятно. Хотя, наверное, любопытно, – усмехнулась она.

До дома в далеком Беляево ехали молча. Новый район, типовые дома, одинаковые детские площадки, магазины самообслуживания под названием «Универсам». Все как под копирку – и как они тут не теряются?

В центре магазинов самообслуживания еще не было, оставались старые и привычные – «Молочный», «Рыба», «Мясо», булочная-кондитерская… Да и где в центре, к примеру на Кировской, построить такую громадину, как универсам или торговый центр?

Поднялись на шестой этаж. Лиза заметно нервничала. Чужая квартира, чужое белье, чужие чашки, полотенца, ванная. Чужой дом, куда они заходят с оглядкой, как воры.

Мельком глянула на Максима.

Он спокоен, будто для него это не впервой, – или она опять все придумывает и усложняет? Он взрослый мужчина.

Но и она взрослая женщина.

В чужой квартире было стандартно и чисто: светлый кухонный гарнитур, полированная стенка с книгами, сервизом и хрустальными вазами. На стене – репродукция картины Крамского.

«Незнакомка»…

«Незнакомка» висела когда-то у Полечки, которая восхищалась ее красотой и загадочностью.

А Ритка смеялась:

– Мам! Эта тетка – женщина легкого поведения! Проститутка, понимаешь? Она просто ловит клиентов!

– Дура ты! – обижалась Полечка. – Всегда все опошлишь! Тогда почему она такая грустная?

– Клиент не идет! – продолжала ржать Ритка. – Чего веселиться?

Полечка злилась и махала рукой.

…Диван с гобеленовой обивкой. Два кресла. Цветной телевизор. Кружевной тюль. Фикус в горшке.

Лиза подумала, что зайди они в соседнюю квартиру – и все будет так же.

– Лизонька! Я сварил кофе!

На столе стояли две чашки с кофе, тарелка с бутербродами – с сыром и колбасой, и коробка шоколадных конфет.

Под чашками лежали салфетки, а на столе горела свеча.

– Красиво! – хмыкнула Лиза. – И очень интимно.

Тогда почему ей так неуютно?

Максим не ответил и, отхлебнув кофе, остался доволен.

– А неплохой! Удивительно, но очень приличный! Не знал, что хозяева ценят хороший кофе.

– А где они, хозяева? – осторожно спросила Лиза.

– Уехали в Питер, к родне. Тебе здесь не нравится? – Максим пристально посмотрел ей в глаза.

Лиза мотнула головой:

– Да нет. Просто… просто я впервые в такой ситуации.

Он рассмеялся.

– Ну, все когда-то бывает впервые!

А она, дурочка, ждала – он скажет, что тоже впервые… Что и ему неловко, но как же быть: в гостиницу неженатых не пускают, а домой – даже не обсуждается… И уже невозможно умирать от желания, целуясь на последних рядах и обжимаясь по подъездам, ведь они хотят друг друга – хотят так, что жмет сердце и перехватывает дыхание… И что же делать – они же не дети!

– Я тебя этим обидел? – спросил Максим. – Лиза, поверь, я…

Она перебила его и посмотрела ему в глаза.

– Нет, милый, какие обиды.

Отставила чашку и встала со стула.

– Где ванная? Полотенце?

«Все правильно, – думала она, стоя под упругой горячей струей в душе. – Куда нам деваться? Куда деваться двум взрослым, истомившимся друг по другу людям?»

В приличные гостиницы путь заказан, а в паршивую, для свиданий, не хочется. На пустых дачах холодно и вряд ли уютно. Пансионат? Это мысль, но там нужно брать два одноместных номера: накладно. Хорошо бы куда-нибудь поехать, пусть недалеко, например в Суздаль или Владимир – Лиза там не была, а можно в Тверь… Но на день не поедешь, а на два или три – не получится…

«Все, успокойся и прими как данность, другого выхода нет, – уговаривала себя Лиза. – И никакое это не унижение: скажи спасибо тому, кто дал ключи».

На крючке висело новое банное полотенце.

В спальне было постелено чистое хрустящее белье – видимо, новое. Максим лежал с закрытыми глазами, широко раскинув красивые загорелые руки.

Он притянул Лизу ближе и прошептал:

– Иди ко мне.

Такое Лиза видела в заграничных фильмах, и эти сцены казались ей наигранными, искусственными, фальшивыми. Она застыла на пару минут, а потом осторожно легла рядом.

«Теперь ты любовница. Ты спишь с женатым мужчиной».

Лиза закрыла глаза и прижалась к нему.

Сердце остановилось.

3

Роман их протекал по банальному сценарию «он женат, она свободна».

Это означало одинокие выходные и праздники. Никаких совместных отпусков и длительных совместных поездок – дня на три, не больше.

Но эти редкие поездки были настоящим счастьем. Впереди – целая ночь, бесконечная и ужасно короткая, зато без привычной спешки, исподволь брошенных на часы взглядов. Без обид и горького осадка на сердце, без всегдашних слез, без горького ощущения ущербности. Вне роли актрисы второго плана: нелегалки, воровки.

И – светлое утро, новый пейзаж за окном, совместный неспешный кофе.

Лиза ложилась Максиму на грудь и улыбалась.

И эта ленивая, неторопливая утренняя нежность была важнее неукротимой ночной страсти. Важнее и глубже.

– Ну сколько можно спать, – теребила Максима Лиза. – Соня, ты все проспишь!

– Не просплю, – скрывая зевок, отвечал он и крепко прижимал ее к себе. – Не просплю, не волнуйся!

Но Лиза ненавидела торопливые прощания и свои слезы.

Сколько раз она давала себе слово, что больше не будет, но не получалось – и все повторялось заново. Она видела, что он раздражается и злится, и в ней вскипала злость:

– А, тебе неприятно! Тогда решай! Мне кажется, что пора. Но похоже, что только мне…

Какая же это была глупость! Отчаяние – вот причина. Причина, но не оправдание.

Конечно, Максим злился. Двигались желваки на красивых, ровно очерченных скулах, суживались глаза, твердели губы. Женские слезы всегда раздражают мужчину. Но он держал себя в руках.

– Ну что ты, любимая, что ты! Ты же все понимаешь… Думаешь, мне легче? Да мне в сто раз тяжелее! Мне просто невыносимо, а ты…

И она снова чувствовала себя виноватой.

Всю свою жизнь Лиза чувствовала себя виноватой. Сломала жизнь мам-Нины, измучила Дымчика, требуя от него невозможного, – а забрать Анюту было ее решением, а не его.

Чувствовала вину перед Марией – да-да, и перед ней! За так и не ушедшие обиды, за свою дурацкую злопамятность и упрямство, за невозможность простить и нежелание полюбить. Лиза убеждала себя, что надо быть мягче и терпеливее, но не получалось… Выходило, что человек она злой. Ни разу не обняла и не приголубила, не сказала доброго слова больной и несчастной старухе. Какой же она врач, если в ней нет и капли милосердия?

А Максим? Без зазрения совести отрывать от дочери отца, от жены мужа – втихаря, украдкой, исподтишка…

Как она проживает свою жизнь, чем может гордиться? Ну да, можно и по-другому: воспитывает чужого ребенка (Господи, какие жуткие слова, будто Аня – чужая!), забрала старую, больную, нерадивую мать… Выходит, что героиня? Да и с Полечкой до последнего была рядом – она, а не родная дочь. Разве она плохая?

Человек состоит из белого и черного: у кого-то это поровну, а у кого-то иные пропорции. А себя вообще сложно оценивать. Но раз Лиза думает об этом, мучается и страдает, значит, не все так плохо? А ведь совершенно не с кем поделиться, никто не даст правильный совет, не утешит, не поймет, хоть никто и не осудит. Мария? Да, она знает, что это такое, но вряд ли поймет.

– Опять не туда, Лиза! Пустая трата времени, – скажет Мария. – А годы летят! Тебе замуж надо, а ты связалась с женатым!

Нет, делиться с ней не хотелось, мать по-прежнему была чужой. На работе подруг не было, да если бы и были – разве можно рассказать кому-то про этот роман?

Полечка – вот кто понял бы и пожалел. И Ритка бы поняла. Конечно, повыступала бы, поорала, но потом пожалела бы и посочувствовала.

Елену Николаевну Лиза стеснялась. Она ведь была из тех самых оставленных жен. Стеснялась – и еще очень жалела: сдала ее наставница в последнее время, сникла, чувствовала приближение старости. Кто-то будет с ней рядом?..

Теперь Елена Николаевна все чаще бывала на больничном. Все чаще обострялись старые проблемы с легкими, и как врач, она все понимала: лучше не будет – кому лучше в старости? Но скорый выход на пенсию пугал еще страшнее. Что в ее жизни кроме работы? Какой будет эта самая жизнь без нее?

Лиза ежевечерне звонила и часто навещала, твердя ободряющие слова, уверяя, что и в пенсионерской жизни можно найти много приятного. Но Елена Николаевна слушала молча, с застывшим, неживым взглядом, а однажды сказала:

– Лиза, устраивай жизнь. Найди хорошего мужа, приличного, порядочного человека, пусть скучного и неяркого, но надежного, – и иди за него. На детей не рассчитывай, это инвестиции ненадежные. Единственный, кто поддержит, – хороший и верный мужчина. Мне с этим не повезло, может, тебе повезет…

– А как же любовь? – Лиза выдавила улыбку. – Как без нее, Елена Николаевна?

Елена Николаевна махнула рукой:

– А где она, эта любовь? Вмиг проходит, оставляя пшик – воспоминания и боль. К черту ее, эту любовь. Говорю тебе: надежный человек, вот что спасет от одиночества и отчаяния. И, кстати! – она сверкнула глазами. – Мать свою поменьше слушай! Представляю, что она поет. Вечные песни о вечной любви. Смешно!

– Не верите? – усмехнулась Лиза.

Елена Николаевна покачала головой.

– Ни минуты. Все это сказки, которыми она всю жизнь себя оправдывала. Как же, героиня! Все ради любви! Да как можно было ребенка оставить? Как, Лиза? Какое уж тут геройство? Ради мужика – это геройство?

В ней говорила бездетная женщина. Да, дружбы у Марии и Елены не получилось, слишком разные, а вот ревность была. И жалела Елена Николаевна свою ученицу: за что ей такое?

– А эта? – продолжала она. – Прожила свою жизнь как хотела, а на старости лет заявилась: здрасте, я ваша тетя! Какой эгоизм!

Вот именно, тетя. Тетя, а не мать. Если бы у нее, Елены Николаевны, была такая дочь, как Лиза… Разве она бы смогла?

Нет, Елена Николаевна не одобрила бы Максима… Здесь они с Марией совпадали: потеря времени.

Получалось, что никого не было. Вроде и не одна – есть семья, мать и дочь, друг и наставник Еленушка, есть любимый человек, – а все равно одинока.

Лиза ненавидела эти случайные квартиры, наполненные чужой жизнью, чужими страданиями, печалями, радостями. Наполненные чужими выходными и буднями, ссорами и перемириями, чужими страстями и пустотой.

Чужие чашки и тарелки, клеенка и шампунь, ваза и занавески, постер на стене, коврик у кровати. Можно и не смотреть по сторонам. И сердце заполняла бесконечная сосущая тоска, такая, что хотелось завыть…

«Дура! – корила себя Лиза. – Он же здесь, рядом, на расстоянии протянутой ладони…»

Да, она слышала его запах и его дыхание, но ей было бесконечно, нечеловечески плохо.

Максим обещал снять квартиру, но все тянул, отговаривался, а Лиза ждала, ждала… Ждала, потом перестала. Вот там, в их квартире, она навела бы уют, прибралась по-своему, притащила бы свои вещи, купила б вазочку и постельное белье, полотенца и мыло – словом, постаралась бы извести казенность и чужое присутствие. Но квартира – это приличные деньги, дополнительные расходы. Как утаить их от семьи – человеку, живущему на скромный врачебный оклад?

В чем Лиза могла его упрекнуть? В редких поездках, во встречах раз в неделю? А разве она не знала, что Максим женат?

Но иногда счастье выпадало. Три дня в Питере, почти три – по Золотому Кольцу. Да, доля любовницы, зато – никаких рубашек, борщей и недовольств.

А еще были ночные дежурства. Два раза в месяц как отче наш – обязанность любого врача, в том числе и доктора Корнеевского. А Елизавета Владимировна, уважаемый и серьезный человек, пробиралась по стеночке, оглядываясь, как последняя воровка, и ждала его в крошечной подсобке сестры-хозяйки. Подсобка, она же кладовка, была завалена старыми матрасами, подушками и одеялами. Пахло в ней… лучше не вспоминать.

Сестра-хозяйка была доверенным лицом и божилась:

– Никто и никогда, что вы, Максим Петрович! А то вы не знаете, как я вас уважаю!

Конечно, они ей не верили, а какой выход? Не так часто им доставались ключи от квартир добрых и все понимающих друзей. Поэтому тетку эту со скошенными к носу глазами они подкупали, поднося мелкие подарочки: конфеты, импортные тени, помады, духи, колготки…

В кладовке стояла старая раскладушка.

«Опять раскладушка, – думала Лиза. – Видимо, другого ложа я не заслуживаю».

В общем, комфорт еще тот, но они и этому были рады. Кое-как прибрались, отмыли, отдраили, проветрили. Поздно вечером, в ночь, вынесли списанные вонючие матрасы, и в кладовке запахло дешевым стиральным порошком и старой шерстью, и этот запах казался Лизе запахом счастья и приметой их любви.

Но все равно было беспокойно и нервно, потому что прислушивались к любому шуму, и от любого же шума испуганно вздрагивали.

Иногда вызывали на срочную операцию. Максим срывался, бежал в ординаторскую, и Лиза, не дождавшись его, засыпала. Будильник, спрятанный под стопкой подушек, в пять утра орал диким «голосом». Лиза вскакивала, как на побудку бравый солдат, мгновенно одевалась, причесывалась, скатывала белье, собирала раскладушку – и тенью выскальзывала из каморки. На черной лестнице выдыхала, но окончательно приходила в себя только на улице.

Разумеется, все это не могло продолжаться долго.

Кто уж там стукнул – косоглазая сестра-хозяйка, кто-то из врачей или ночных медсестер, а может, больных, страдающих бессонницей, – было неизвестно, но скандал поднялся страшный.

«Нелегальное использование служебного помещения», – именно эта фраза звучала из уст замглавного: как назло, одинокой, оставленной мужем дамы, и от того обозленной и очень суровой, особенно по отношению к любовным связям. Дама страдала повышенной, болезненной нравственностью, осуждая любой адюльтер, и уж точно не собиралась прикрывать наглых любовников.

В общем, вызвала она коллегу Корнеевского – и для начала жестко, с презрением отчитала.

Слухи не поползли – разлетелись со скоростью ветра. Лиза ловила на себе насмешливые и заинтересованные взгляды, слышала шепот за спиной и от унижения без конца ревела.

Уволилась она ровно через месяц, почти в тот же день, когда вышел приказ об уходе на пенсию Еленушки, Елены Николаевны, ее наставницы и подруги. Не получилось из Лизы заведующей.

И только после Лизиного увольнения Елена Николаевна все узнала.

– Как ты могла! – повторяла она. – Ты, отличный врач, серьезный человек! Ты, моя главная опора и надежда! Я глубоко разочарована: как ты могла так поступить, когда на кону вся твоя жизнь и карьера?

Елена Николаевна смертельно обиделась и попросила Лизу не приезжать.

– Видеть тебя не могу. Дай мне остыть, – добавила уже мягче.

А Мария отнеслась к Лизиному увольнению легко и даже ее утешала:

– Подумаешь! За все надо платить. Тебе же было хорошо?

Лиза махала рукой.

Хуже было Максиму: он оставался в больнице.

– Уйти? Еще чего! – возмущался он. – Я что, преступник? Я лишил кого-то жизни или совершил непоправимую врачебную ошибку? А может, взял взятку? Они потреплются и забудут, – а мне менять свою жизнь? И вообще: это мое личное дело!

Мужчины: им всегда проще. Лиза так не могла.

Странным и чудны2 м образом слухи до законной жены не дошли – и на том спасибо. Максим храбрился, но Лиза видела, как он нервничает.

– Господи, – сокрушался он, – сколько в больнице романов! А сколько разводов? И все шито-крыто, а мы с тобой влипли! Влипли как самые последние идиоты!

«Слухи еще дойдут, доползут, – думала Лиза. – Найдется стукач. Доброжелателей – море: любят у нас влезть в чужую кровать. А здесь совсем рядом, десять метров от сестринской, семь от ординаторской. А может, и хорошо, что найдутся?»

Стыдно было так думать. Стыдно и отвратительно. Но если ситуация превратилась в замершую беременность, закальцинированную опухоль – это может тянуться годами. Лучше уж пусть гнойник прорвется и вскроется.

«Что он тянет, чего ждет?» – недоумевала Лиза.

Ведь все ясно и понятно: они с Максимом созданы друг для друга, друг под друга сделаны. Они подходят друг другу по всем точкам, всем критериям. Совпадают, будто их выточили по одному шаблону, и подравнивать не пришлось. Их встреча не была случайностью: они предназначены друг другу – и предназначены сверху.

– Что тебе, – сказал он однажды. – Тебе терять нечего.

Опешив, Лиза задохнулась от обиды.

А если подумать – чистая правда…

Она ждала. Конечно ждала. Как ждет любая влюбленная женщина. Любовница как никто знает цену ожиданию.

– Все очень сложно, – коротко бросал он.

4

С Васильичем перезванивались раз-два в неделю. Раз в месяц, не чаще, Лиза приезжала на Фрунзенскую.

На когда-то роскошной импортной мебели плотным слоем лежала мохнатая серая пыль. Шикарная хрустальная люстра светила тускло: половина лампочек перегорела. В туалете пахло мочой.

Сдал бравый полковник, превратился в глубоко дряхлого старика. Старая застиранная ковбойка, плешивые треники, разношенные тапки. Из уха торчит слуховой аппарат. Пустой шамкающий рот.

– Новые протезы? Да пошли они! – махал он рукой.

Ухаживала за ним приходящая домработница: варила скромный постный суп, от которого Васильич кривился, мыла посуду, махала веником. Дважды в неделю соцработник приносил молоко, свежий хлеб, сигареты и картошку.

Лиза доставала стетоскоп, слушала сердце, легкие, пальпировала живот, проверяла отеки.

– Васильич! – бодро говорила она. – Что вы как крот в норе: сидите в полутьме и на свет белый смотреть не желаете? Через неделю у вас день рождения! Давайте вызовем профессиональных уборщиц, отмоем квартиру, по-настоящему отмоем, по-Полечкиному! Сдадим в чистку ковры, занавески – и задышится по-другому, сами увидите! Закажем шашлык из ресторана, грузинское вино, Мария испечет яблочный пирог – и жить захочется, поверьте, точно захочется!

– Не захочется, – буркнул он и трубно высморкался. – На черта мне жить? Объясни! Если найдешь аргументы.

Лиза растерянно молчала.

– Ну вот, – усмехнулся он. – И ты не находишь.

– Да я… – попыталась оправдаться она.

– Не надо, Лизок. Не трать силы. Старость – это такое дерьмо! Зачем его нюхать дальше, в чем смысл? Кто у меня есть, кто остался? Была семья. Жена… Ушла. Потом Полечка, радость моя. И тоже меня покинула. Племянник любимый был, я его сыном считал. И где он, этот племянник? Ну да, напишет раз в три месяца три строчки, фоточки сунет. Позвонит раз в полгода. Я понимаю, дорого. Я все понимаю. Сестрица, – он горько усмехнулся, – холодная стерва, слова доброго от нее не дождешься. Я все для них, ну ты знаешь… Нет, благодарности ждать – дело пустое, а уж тем более от нее. От них. И все-таки, Лиз… Доброе слово, как говорится… Да ладно, извини, разнылся, старый дурак.

– А мы? – дрогнувшим голосом спросила Лиза. – Я, Анюта? Мы тоже ваша семья.

– Вы – да, Лизок. И рыжая Полечкина внучка. Только… Только я все понимаю: ты как белка в колесе крутишься, тянешь своих. Александровна на тебе, дочка. И сама ты, Лизка, э-э-х! Одна в поле воин. К тебе, Лизок, какие претензии? Никаких. Ты всегда рядом была. Только…

Васильич махнул рукой и отвернулся к окну.

«Плачет? Ой, господи, – испугалась Лиза. – Бедный одинокий старик. Всеми оставленный, брошенный и позабытый… А я хороша: появляюсь как свет в окне. И Анька засранка, к деду ее не затащишь…»

Лиза подошла к старику и взяла его за руку.

Он всхлипнул и отвернулся: неловко.

Лиза ругала себя, но что делать? Навещать чаще не получалось. Продукты ему доставляли, обед худо-бедно готовили. Изредка выводили на прогулку. «Как собачку», – грустно усмехался Васильич.

Анюту Лиза, конечно же, отругает. Но и у той своя правда:

– У меня одна бабушка, других я не знаю, а что мне этот дед? Он что, меня растил? Гулял со мной, сказки рассказывал? Кто он мне, этот чужой Васильич?

Права по-своему. А всего не расскажешь… Всего, что сделал для них этот чужой Васильич…

Васильич ушел через полгода.

Лизе позвонила соцработница, сообщила о его смерти.

На похоронах были втроем: Лиза, Мария и Аня. Никто из родных не прилетел – отбили телеграмму: «Скорбим, но Стелла Васильевна в больнице, а Дмитрия Олеговича не отпустило начальство, важная встреча».

Перевели какую-то сумму, но обошлись бы и без этого.

На комоде когда-то роскошной румынской спальни лежал плотный конверт. В конверте – деньги и короткая записка. Распоряжение по похоронам, и последняя просьба Васильича: отпеть в храме.

«Прощай, Иван Васильевич, – плакала Лиза. – И спасибо. Ты знаешь за что».

Через какое-то время прилетел привет из прошлой жизни.

На Сретенке у магазина Лиза наткнулась, как ей показалось, на знакомый силуэт.

«Неужели Пашка?»

Пашка-грузчик, Пашка-на-все-руки, как называла его Полечка, – рукастый пьяница, который пожил с ними на Кировской, а потом внезапно пропал: исчез как не было.

Лиза еще к Васильичу тогда обращалась – помогите, мол, найти человека.

Но Васильич послал ее подальше:

– Ты что, Лизавета, совсем спятила? Я что, алкаша подзаборного буду искать? Да таких, как он, – полстраны! Нет, уволь! Мне это не по ранжиру.

Сказал как отрезал – и, кажется, разозлился.

В общем, ни милиция, ни бывшая Пашкина жена ничего про него не знали и знать не хотели.

Лиза остановилась – он не он? Сколько лет прошло, не сосчитать…

Вроде Пашка: широкие плечи, кривоватые ноги, массивный нос, густые рыжеватые брови. Одет прилично – хорошая куртка, джинсы, модные ботинки. Неужели он?

Пашка курил, явно поджидая кого-то. Лиза уже собиралась его окликнуть, но в эту минуту из магазинчика вышла женщина, и Пашка поспешил к ней. Бросив недокуренную сигарету, он взял у женщины пакеты с продуктами, звонко чмокнул ее в щеку, и они, рассмеявшись, двинулись дальше.

Лиза смотрела им вслед. Пашка это, Пашка. Его матросская, вразвалочку, походочка. Точно он. Жаль, не разглядела его женщину. Хотя какая разница, если у них все хорошо?

А у них было все хорошо, это бросалось в глаза.

Лиза стряхнула оцепенение и глянула на часы.

«Ого, а мы опаздываем на прием!»

И быстрее зашагала по Сретенке – не замечая, как на лице расплылась радостная улыбка.

5

Отношения с Корнеевским заходили в тупик.

«Имей терпение».

«Надо подождать».

«Еще не время».

«Все сложно».

Господи, как ей надоели эти слова!

– Сколько еще нужно ждать? Три года – не срок? – злилась Лиза. – Да я родить хочу! От тебя, понимаешь? Дом хочу, семью! Я устала прятаться, устала быть нелегалом!

Лиза понимала, что давить нельзя – это только отталкивает. Но и жить в этом режиме уже не могла.

– Сложно?.. Да что же сложного, все просто, слышишь! Все очень просто, – плакала она. – Мы любим друг друга, мы не можем друг без друга, мы созданы друг для друга! Все!

Но знала, Максим прав: развод всегда тяжело. Живут же со студенческих лет – общая дочь, его и ее родители… Приличный человек не может просто так взять и уйти от матери его дочери – женщины, которую не любит, но все же жалеет. И дочь жалеет.

– Как обездолить родного ребенка, ты бы смогла? В конце концов, войди в мое положение! Я скажу тебе, когда придет время, – жестко отвечал он. – Ты узнаешь об этом первая. И все, Лиза, прошу тебя, больше не надо!

Ага, он всех жалеет. А ее, Лизу?

Она входила в его положение. Ждала. Дала себе слово молчать. И молчала – сколько могла. Семь месяцев, девять…

Но терпение кончилось. В конце-то концов, сколько можно!

Жизнь летит, как скоростной поезд, ей давно за тридцать, у нее дочка-подросток. Максим – ее судьба, она в этом уверена. И она, а не он, уволилась из больницы, чтобы ему же было проще. А ведь ей светило место заведующей отделения, она разрушила свою карьеру – ради него, ради их любви.

А можно было не увольняться, он оказался прав – пошушукались и забыли: подумаешь, мало, что ли, романов заводится среди коллег? Юные медсестры, молоденькие врачихи, молодые и зрелые доктора, даже светила! Все помнили роман зама главного, человека вполне пожилого, к шестидесяти. С регалиями, заграничными поездками, свободным входом в министерства и уважением самых строгих коллег. И безупречной репутацией верного семьянина. Ни разу строгий профессор не был замечен в интрижках, а в этом многие себе не отказывали. И что, чем кончилось дело? Банальностью кончилось – правда, в этом случае весьма неожиданной.

Шумно и ярко отметил он шестидесятилетний юбилей. Гости, ученики, коллеги, высокое начальство. Родня – сын, сноха, дочь, зять, трое внуков. Все вместе, на даче, в наследном гнезде: полгектара земли, столы на улице, белые скатерти, тонкий фарфор – все честь по чести, без скидок на природу.

Вечером, при свете цветных фонариков – танцы. Юбиляр танцевал с женой. Крашеную блондинку со следами былой красоты разглядывали и хмыкали – ничего особенного! Пожилая, слегка полноватая, с умными, проницательными глазами. С высоко взбитой прической, яркой помадой и маникюром.

Потом дружно пускали петарды, пили чай, а официанты разносили пирожные… Все смеялись, украдкой обнимались и снова поднимали бокалы. А какие слова говорились в честь юбиляра, какие пелись панегирики, слагались оды!

Все как положено. Статьи в журналах и газетах. Фотографии на фоне чудесного дома с черепичной крышей. Юбиляр, конечно же, с женой-блондинкой, в красивых плетенных креслах, под сенью вековых сосен, у раскидистого куста жасмина. Вокруг – симпатичные дети (тоже врачи) с очаровательными внуками.

А через месяц наш почтенный герой ушел из семьи.

Это был шок. Кто бы мог подумать? Самые изощренные, развращенные, пошлые умы и не подозревали! Гении конспирации, не иначе. И он, наш светило, и его женщина – молодая незаметная докторица из соседнего отделения. Внешне, как говорится, ни о чем: серая курточка, синий беретик, минимум косметики. Разведенная одиночка, живущая с семилетним сыном в общежитии. Обычная тихая женщина, переехавшая из близлежащего городка.

Как это возможно? Всю жизнь вокруг профессора – мужика властного и интересного – роем вились первые и вторые красавицы городской больницы! И он держался! А тут? Возраст, последний вагон, бес в ребро, лебединая песня?

Да нет, вряд ли. Это была любовь.

Следом – скандал. Дети на стороне матери. Квартира в центре и та самая дача остались в семье, казалось бы, какие претензии? Обида – это да, и это сильнее претензий.

И что? А ничего. Посплетничали полгода, разделившись на две группы – сторонников «молодого» и его противников. И все прошло. Старая семья по-прежнему жарит на даче шашлыки и пускает петарды, внуки носятся по поляне, стучат ракетками и лупят мячом по соседскому забору.

Сын уволился и перешел в другую больницу. И правильно, зачем ему ежедневно смотреть на счастливого папашу? А дочке и увольняться не пришлось: она служила в научном институте и занималась наукой. Оставленная жена постарела и погрустнела, ее все жалели. А свеженькие молодожены зажили в новой, только отстроенной квартире у Кольцевой – окнами в поле, зато какой вид! Не вид, а сказка.

Новая жена похорошела, порозовела, расцвела, и доброжелательные люди называли ее красавицей. Да и наш герой не захирел, а был здоров и счастлив. Что делать, если уходит любовь? Мучиться дальше? Или решиться, сломать свою жизнь и попробовать быть счастливым? Впрочем, слово «сломать» здесь не подходит. Не сломать, а построить заново. Правда, и цена у этого «заново» велика: дети, внуки, жена…

– Федосеев смог, а ты не можешь? – усмехнулась Лиза. – Он не побоялся, а ты боишься? А ему было что терять!

– Лиза, опять! – застонал Максим и схватился за голову.

А потом посерьезнел и загрустил. Сел напротив, уронил голову в красивые руки. Кивнул.

– Ты права. Давно пора поговорить на эту тему, – тихо сказал он и поднял глаза. – Неужели ты думаешь, что я об этом не думаю? Да с утра до ночи, а ночью особенно…

Он замолчал.

Дрогнувшим голосом Лиза спросила:

– И что надумал? Или в процессе?

Он болезненно поморщился:

– Давай без твоих подколок! Мне тоже непросто. И все-таки, – он слегка улыбнулся, – решать должен я. Потому что мужчина и потому, что ты свободна. Это я несвободен, и решать мне.

Лиза кивнула.

– Прогресс! А временные рамки, – насмешливо спросила она, – они есть? Или как катится, а там как бог пошлет?

– Это и есть самое главное, – не замечая очередной подколки, ответил он, – именно так. Подождать, пока возникнет ситуация. Ну, удобная, что ли… Дурацкое слово, согласен. Но так, с бухты-барахты, ледяным дождем – я не могу.

– Интересно, – усмехнулась она, – а если эта самая удобная ситуация возникнет, к примеру, лет через десять? Или вообще не возникнет?

Максим пожал плечами.

– Я не знаю, но думаю, все случится гораздо раньше. Ты же сама понимаешь, кто-то да проговорится, мы не на острове, а доброжелателей много.

На этом и закончили. Что тут еще добавишь?

И надо же: как в воду глядел! Ситуация возникла совсем скоро – буквально через три месяца. Как говорится, бойся своих желаний.

Конечно, стукнули, кто бы сомневался.

– Скажи спасибо, – раздраженно бросил Максим, – ей все доложили!

Он смотрел на Лизу чужим, почему-то осуждающим взглядом, как будто доложила именно она.

Лиза застыла от возмущения.

– Спасибо? – переспросила она. – Но ты говорил, что самое страшное – начать разговор! Самое страшное – объявить, что ты уходишь. Тебе помогли, но ты, кажется, расстроился.

– Я должен сам, понимаешь? Сам, а не… – Он махнул рукой.

– А, сам! Ну да, понимаю, ты же муж-чи-на! – по слогам проговорила она и усмехнулась.

Максим покачал головой.

Обиделся – или сделал вид, что обиделся: так было удобно. Звонки оборвались, свидания прекратились. Это стало первой крупной ссорой.

Передавила. Достала. Так нельзя. Надо по-умному, с подходом. А Лиза идет напролом, скрывать эмоции не умеет. В общем, сама виновата. Но страдала ужасно.

«Ну и хрен с тобой, – злилась Лиза. – Мог бы снять квартиру, что-то придумать! Сколько мы бы еще продержались в этой чертовой кладовке?»

* * *

Лиза отгуляла неожиданный двухнедельный отпуск и устроилась в районную поликлинику. Прием утренний, прием вечерний, между ними – вызовы на дом. В работе участкового были свои плюсы и минусы.

Из минусов – однообразие, рутина, одни и те же лица и диагнозы: грипп, ОРЗ, ОРВИ, гипертония, гастрит. Вечные направления к специалистам, куча бумажной работы и – карты, карты, карты… А еще теперь Лиза зависела от погоды. Если хорошая – класс. Не работа, а радость, прогулка от дома к дому! Но случались и проливной дождь, и метель, и жара.

Из плюсов – полдня свободных, в день вечернего приема можно не торопиться и поспать. Больные в основном понятны, разбираться особенно нечего: или студенты, желающие получить освобождение от занятий и усиленно кашляющие во врачебном кабинете, или старики – основной контингент участкового.

Среди них были те, кто в поликлинику не ходил – не мог или не желал, и врач вызывался на дом. Разумеется, были люди действительно больные и неходячие, но были и те, кто считал медицину обслугой, чем-то вроде бытового обслуживания, и врача вызывал по поводу и без.

Такие клиенты, как их называли коллеги, встречались на каждом участке и были известны наперечет. Все проходило по одной схеме, но отказать в вызове было нельзя.

Обычно клиент встречал врача в положении лежа, с полузакрытыми глазами и страдальческим выражением на лице. Охи-вздохи, обиды на родственников (особенно на детей), жалобы на отсутствие аппетита (но жена в коридоре успевала шепнуть, что большая тарелка супа и две котлеты пригодились). Родственников было жалко: такие больные и сами не жили, и окружающих мучили. Настоящие вампиры.

Выслушав знакомые жалобы, врач измерял давление, считал пульс, проверял склеры, слушал сердце и вяло пальпировал живот. Следом выписывались таблетки, прибавлялись новые – без этого никак, иначе зачем медицина, как Отче наш назначались витаминные уколы (бедные медсестры).

Больной на глазах оживал, но продолжал повторять:

– Вы уверены, Елизавета Владимировна? Скажите правду – ничего страшного?

И Лиза уверяла, что ничего страшного. К таким клиентам она заходила на «закуску» – после них не оставалось сил. А потом медленно плелась домой, мечтая об одном: лечь и поспать.

Но были и милейшие, интеллигентнейшие старики, которые страшно смущались, что побеспокоили доктора. Предлагали чай, краснея, совали баночку варенья или меда, снова извинялись и снова благодарили.

Через несколько месяцев Лиза начала привыкать и постепенно втянулась. Ко всему человек привыкает.

Месяца через два Лиза дописывала последнее назначение вечернего приема.

Ну, кажется, все – в дверь больше не ломились, коридор опустел. Лиза посмотрела на часы: до конца приема оставалось пятнадцать минут. Можно было собираться домой.

Отпустила медсестру Марину – мать двоих маленьких деток, отложила карты и стала складывать сумку. Стетоскоп, ручка, бланки рецептов… Хотя зачем ей брать бланки, она завтра в утро. Лиза положила бланки на стол, допила остывший чай, подкрасила губы, – и тут дверь без стука открылась и в кабинет, бесцеремонно, даже нахально, вошла женщина.

– Ваша фамилия? – недовольно спросила Лиза, демонстративно глянув на часы.

Женщина не ответила, не поздоровалась и не извинилась. Она села нога на ногу, откинула длинные светлые волосы и уставилась на Лизу.

– Вы не ошиблись кабинетом? – резко спросила Лиза. – Мой прием окончен.

– Я не ошиблась, – усмехнулась незнакомка.

Лиза растерялась. Сумасшедшая, наверняка с приветом. Сейчас надо встать и дойти до кабинета заведующей. Ираида Ивановна умеет разбираться с нахалами. Если она еще там, в кабинете…

А женщина недобро, внимательно и нагло оглядывала Лизу.

– Я не ошиблась кабинетом, – повторила она. – Моя фамилия Корнеевская, вам она знакома? Вероника Сергеевна Корнеевская. Ну, сообразили?

Лиза вздрогнула и громко сглотнула.

Первое, что пришло в голову: а она красавица. Светлые волосы, серые глаза. Красивый маникюр на тонких ухоженных руках. На шее элегантно повязана шелковая косынка, жемчужные шарики в ушах – Лиза о таких мечтала. Бежевый джерсовый пиджак на металлических позолоченных пуговицах, высокие сапоги из блестящей кожи.

– Удивлены? – вновь усмехнулась Корнеевская и кивнула. – Вижу, удивлены.

Не дождавшись ответа, истерично рассмеялась.

– Не ожидали? А зря!

Кажется, она наслаждалась растерянностью соперницы.

– Знаете ли, меня учили бороться. Вас, видимо, тоже? – спросила Корнеевская. – Ну? И кто кого? Мы ведь на ринге, не так ли?

Лиза молчала.

– И мне есть за что бороться, – продолжала Корнеевская. – Шестнадцать лет семейной жизни. Вы не поверите – счастливой семейной жизни! Общая дочь. Общая молодость, студенческие годы, ну вы, наверное, в курсе? Квартира, машина, дача. Немало, не правда ли?

Лиза по-прежнему молчала.

– Так вот, милая девушка, – напирала Корнеевская, – бороться я умею. Научилась. Вы думаете, у него такое впервые?

Лиза вздрогнула.

– Да бросьте! – Корнеевская откинулась на стуле и небрежно махнула рукой. – Какое впервые! Максим у нас красавчик, и вас, желающих, не поезд, а целый состав! Врачихи, медсестры, больные… Поди отбейся! Трудно ему, бедному мальчику. Нежному, избалованному, капризному мальчику, привыкшему получать все, на что упал взгляд.

Она сочувственно посмотрела на Лизу.

– У него и маман такая же, свекровь моя. Все что захочет и все что попросит! А вы всегда такая молчаливая? – усмехнулась Корнеевская.

– Я просто устала, – еле выдавила Лиза.

– Немудрено. – Корнеевская кивнула. – Столько лет по кладовкам прятаться!

– Что вы от меня хотите? – почти крикнула охрипшая вдруг Лиза. – Зачем вы пришли?

Законная жена вела себя уверенно и расслабленно: вот-вот достанет сигарету и изящно закурит.

«Ей бы пошло», – подумала Лиза.

– А посмотреть на тебя! – заявила та.

– Мы уже на «ты»? Что же нас так сблизило? – удивилась Лиза. – Посмотрели?

Лицо законной исказилось гримасой.

– Ты на «вы» не заслуживаешь! Валяешься под чужим мужиком и уважения требуешь?

– Ничего я не требую, – упавшим голосом ответила Лиза. – Я прошу. Уйдите, а? Хватит. Ей-богу, достаточно.

Она заставила себя посмотреть на незваную гостью.

– Знаете, мне кажется, здесь нет победителей. Вы хотели меня унизить? У вас получилось. Но заодно вы унизили и себя, вам не кажется?

Корнеевская резко встала, подхватила красивую дорогую сумку, мотнула головой, откинула волосы и дернула дверь.

У двери обернулась:

– Мне наплевать на унижение, поняла? Ты думаешь, у меня его никогда не было? Но тебе я предлагаю – пока предлагаю – исчезнуть. Просто исчезнуть из моей жизни. Из нашей жизни. Сгинуть, раствориться. Иначе, – она усмехнулась, – иначе я здорово испорчу тебе жизнь. Не все же тебе портить мою, а, дорогая?

И, громко хлопнув хилой картонной дверью, Вероника Сергеевна Корнеевская с достоинством вышла.

«Идиотизм, – подумала Лиза. – Какой идиотизм – ее визит. Чего она хотела добиться? Напугать меня? Продемонстрировать свою красоту? Да нет, оскорбить. Что ж, ей это удалось».

Выходит, законная сделала правильно: результат достигнут, соперник повержен и растоптан. Низвергнут.

Домой Лиза добралась с трудом – ватные ноги не шли, волочились. Еле открыла тяжелую подъездную дверь.

Мария бросила короткий, но пронизывающий взгляд.

– Ужинать будешь?

Лиза отказалась и ушла к себе. Не раздеваясь упала на диван, уткнулась лицом в подушку и только тогда разревелась.

А он не звонил. Первые три недели Лиза ждала, а потом перестала. И все опять оказалось банально и просто, и ничто не имело цены – ни его слова, ни их общие планы, ни вся прежняя жизнь: все оказалось дешевым враньем. И он – этот супергерой, этот успешный красавец, взрослый и состоявшийся мужчина – оказался таким же трусом, как юный капризный Дымчик. Даже смешно: они казались абсолютной, полнейшей противоположностью!

«Почему мужчины так боятся объяснений? – размышляла вечерами Лиза. – Ну, допустим, решил ты остаться в семье. Причин – миллион, я готова понять. Дочь, родители, общее хозяйство. Все заработано, выверено, продумано, расставлено, и с этим сложно расстаться. Плюс жалость, муки совести… Но почему не расстаться по-человечески, как говорила мам-Нина, по-людски?

Как можно не встретиться, не поговорить? Как можно делать вид, что ничего не было – ни встреч, ни совместных поездок, ни чужих квартир, ни чертовой бельевой? Как можно делать вид, что ничего не произошло? И, самое главное, как возможно перечеркнуть все это, выкинуть из головы, сердца, изъять из души? Амнезия, только она способна на это. Но у него же не амнезия!»

Три года жизни.

Три года объятий, прикосновений, поцелуев, полного слияния душ и сердец.

Три года слов, от которых кружилась голова и останавливалось сердце. Общих секретов. Тайных, известных только им двоим, знаков, мелодий и жестов. Совместных планов.

«Но у меня же тоже не амнезия! Неужели я опять все придумала?..»

Через месяц Лиза не выдержала и позвонила сама.

Потому что не жила, а мучилась, ждала и страдала, и крутилась возле телефона, и бежала как сумасшедшая, если раздавался звонок.

Однажды в коридоре поскользнулась и растянулась: поехала в скользкой тапке нога – господи, ну и поза, хорошо, что никто не видит! Просто распятая лягушка. Было больно и смешно, так и сидела на полу, зареванная, униженная, несчастная. И смеялась сквозь слезы…

Потому что надо поговорить, надо поставить точку. Она уже поставлена? Ну нет, это ее не устраивает! Категорически не устраивает, и вообще – зачем облегчать ему жизнь? Зачем делать вид, что ничего не было?

Лизе хотелось увидеть его бегающие глаза, растерянное лицо, жалкую прыгающую улыбку. Хотелось насладиться его стыдом – хотя нет, не то: хотелось разлюбить его, разочароваться.

Чтобы Максим посмотрел в глаза и все сказал.

Но что тут сказать, что? Что она хочет услышать?

«Я трус и подлец»? Этого он не скажет.

«Я разлюбил тебя»? И на это у него не хватит смелости.

Но, увидев его жалким, выкручивающимся, испуганным, услышав его убогое лепетание, его вранье, она сумеет возненавидеть. Ей станет легче.

Странно, но трубку он взял мгновенно, как будто караулил и ждал ее звонка.

– Максим… – хриплым шепотом сказала Лиза.

– Перезвоню, – коротко бросил он и повесил трубку.

Лиза села на табурет. Сердце билось как бешеное. Ледяные ладони вцепились в халат. Пытаясь унять дрожь, Лиза крепко, до боли, сцепила пальцы в замок.

«Он перезвонит, – стучало в голове. – Он дома и не может говорить, понятно. Сейчас он выйдет на улицу и позвонит ей из автомата. Сколько ему понадобится времени? Пятнадцать минут, полчаса? Надо же что-то придумать».

Лиза уставилась на настенные часы.

Он не перезвонил. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Никогда.

6

Лизу по-прежнему не отпускало. Страдала так, что болело сердце. И горше, чем от потери любимого, горше, чем от предательства, – была окончательная потеря веры в человечество, в мужчин. Кто придумал и кто назвал их сильным полом?

Что страшнее – предательство или потеря? Это не измерить, но одно влечет за собой другое.

«Надо жить, – твердила Лиза, сцепив зубы. – Ради дочки. Ради Марии. Ради себя».

В конце концов, она сильная, – да и слава богу, что все это случилось теперь, а не спустя годы. Вышли, как говорится, с малыми потерями.

Слова, слова… С какими малыми потерями, Господи? Кто измерит эти потери? Еле выскреблась, еле спаслась. Еле выжила.

А жить было надо: ходить на работу, покупать продукты, относить в прачечную белье, проверять у дочки уроки.

С приближением переходного возраста отношения с дочерью осложнились. Сколько раз Лиза замечала сходство Анюты с кровной матерью – и от этого становилось не только горько, но и страшно. Не зря существуют пословицы: кровь не водица, яблоко от яблони, что там еще? Выходит, что гены важнее воспитания? Строптивый Анютин характер с возрастом усугублялся. Или все подростки такие?

«Ладно, ничего страшного не происходит, – успокаивала себя Лиза. – Подумаешь, нахамила, вспомни себя! Ты и сейчас не сахар, а ведь взрослая, пожившая и хлебнувшая женщина, а Мария по-прежнему раздражает…»

Почему бы ее, Анюту, не раздражала собственная мать? Да еще такая – жесткая, требовательная, контролирующая. Так что Ритка тут ни при чем, Лиза тоже хороша. Слишком строга она с дочерью, слишком бескомпромиссна.

А что Анюта тот еще фрукт – кто этого не знал?

– У меня переходный возраст! – кричала дочка.

– У тебя с рождения переходный возраст, – вздыхала Лиза. – И прикурить ты всегда давала!

Строптивая, да. Но строптивость – проявление характера. Наглая, – но они все сейчас наглые. Врет… А кто не врал или не врет?

«Главное, что у нее есть сердце, душа, – утешала себя Лиза. – Вон как переживает за бабку: бабуля, приляг, бабуля, чаю? Бабуля, таблетку?»

Любит бабушку, и это хорошо, от нее-то самой Мария тепла не видит. Уход, внимание – да. Но не тепло и не любовь: этого не случилось, что поделаешь.

Мария любви не требовала и претензий не предъявляла.

«У всех своя правда, – в свою очередь размышляла Мария. – Лиза в отца, упрямая. Характер у Ленечки был о-го-го. Ладно, что жаловаться, все ж хорошо. В семье, с дочкой и внучкой, любимой внучкой, с которой хорошие доверительные отношения, взаимная нежность и любовь, что еще надо на старости? Здоровья немножко, и все».

А оно подводило. Но и это нормально: возраст. Хорошо, что дочка врач. Правда, Мария старалась по пустякам дочку не беспокоить. Понимала, что Лизе и так хватает. Работа нервная, сложная – с людьми вообще сложно, а уж с больными! Семью на себе тянет, все на ней. И главное – одна, лучшие годы и без мужчины, без друга… В кино – с Аней или одна, в театр – одна, в кафе… Нет, в кафе Лиза не ходит, денег жалко. Иногда Мария думала: может, зря они с Лешкой тогда не сошлись, а вдруг бы сложилось?..

«Ой, нет, – тут же отвечала сама себе. – Только не Лешка. Да мало ли хороших? Только подходят не все».

Просто не везет ее Лизке, и все. Красивая, умная, толковая, работоспособная. А не везет. Сильным женщинам всегда не везет: так и тянут все на себе, всю жизнь, как ломовые лошади.

Совсем замкнулась ее Лиза, еще молчаливее стала – слова не вытянешь. Хмурая, улыбаться разучилась. Брови сурово сдвинуты, губы поджаты. Любой мужик испугается.

«Как дела?» – «Идут».

«Как на работе?» – «Обычно».

«Хорошо себя чувствуешь?» – «Нормально».

«Могу чем-то помочь?» – «И так помогаешь».

Коротко и сухо.

Мария смотрит на дочь – и видит, как та стареет, замыкается в себе, превращается в настоящий сухарь. А ведь красавица, ладная, стройная, длинноногая, глаз не отвести. Только не следит за собой, наплевать ей на это. А был бы муж – не плевала бы. Или если бы счастливая была. Но глаза холодные, нет в них жизни. И походка такая странная: рубленая, мужская. Мало в ней женственности, манкости. Точнее, совсем нет…

До слез ее жалко: за что? Легко сломать и растоптать женщину, предать, оставить – и все, нет ее, красивой, милой, улыбающейся. Даже оболочки нет, слетела, что говорить про душу? Замерзшая у Лизки душа, застывшая, на кусочки расколотая. Бедная девка, бедная, хуже нет женского одиночества… Вот она, Мария, счастливая. Несмотря ни на что. И ни о чем она не жалеет. И вся ее жизнь, тяжелая, трудная, скудная, была одним сплошным счастьем, потому что у нее был любимый. Она и представить себе не могла, чтобы от него отказаться! Правильно она сделала или неправильно – ни разу не пожалела. Ни Москвы не пожалела, ни удобств. Ни дочери… Потому что любила, а это все оправдывает. Или нет?

Лиза рассматривала единственную – затертую, блеклую, помутневшую – фотографию своего отца. Мария говорила, что они похожи. Ей виднее, но по фото ничего не поймешь, Марии просто хочется верить. Хочется верить, что именно он отец ее дочери. Не пустой случайный трехкопеечный пустобрех Топольницкий, а он, ее Ленечка, ее муж и любимый.

Лиза отложила фотографию. И все-таки, если решиться и найти его законных детей? Вдруг это правда ее кровные брат и сестра?

От волнения Лиза нервно заходила по комнате. Сказать Марии или не говорить? И как она это воспримет? Та семья для нее враги, предатели. Но при чем тут дети? Да и жену его сложно осуждать: это он ее предал.

Сколько им лет, этим детям? Немного за сорок? Мария говорила, что они погодки или что-то подобное, в общем, с небольшой разницей и старше Лизы на несколько лет.

Найти их несложно: есть адресный стол, есть фамилия, правда, нет имен. Хотя Мария наверняка знает их имена.

Никого у них нет, никакой родни. Случись что – как же Анюта? Возможно, они не захотят общаться, и даже скорее всего. Отец для них – предатель, изменник и уголовник, Мария – его любовница, наглая и ушлая баба, уведшая его из семьи.

Можно себе представить, что говорила им мать.

Надо сказать, Мария не удивилась.

– Знаешь, а я ждала, когда ты надумаешь, – задумчиво сказала она и громко вздохнула. – Ну попробуй, запретить я тебе не могу, хотя в успех предприятия не верю.

Мария внимательно посмотрела на дочь.

– Его жена, – Мария презрительно усмехнулась, – ну, та, что называлась женой, наверняка их настроила против.

– Ну, знаешь, – хмыкнула Лиза, – ее можно понять. Все-таки двое детей, ну и все остальное – суд, приговор, зона… И ты, и твой ребенок.

Мария кивнула.

– Конечно. Так что ни на что не рассчитывай. Думается мне, что они и разговаривать с тобой не станут.

– Попробую, – ответила Лиза. – Ты помнишь их имена?

– Еще бы, – усмехнулась Мария, – и имена, и примерный адрес. Иришка и Владик. Точнее – Ирина и Владислав. Жена – Альбина. Кажется, Альбина Петровна. Фамилию носила его, а что было потом – не знаю.

– Я бы на ее месте сменила, – бросила Лиза. – А адрес?

– Героев Панфиловцев, – уверено, без запинки, сказала Мария, – а дом… Кажется, восемь, но точно не помню. Помню серую мрачную панельку, длинную и унылую, со страшными черными швами.

Уже легче. Имена, адрес. Наверняка дети уехали, у всех свои семьи, а мать, бывшая жена, если жива, то, скорее всего, там и живет.

В справочном довольно быстро дали адрес Владислава Леонидовича Чернея.

– Повезло, что фамилия редкая, – вздохнула служащая. – У вас даже точного года рождения нет, искали бы до морковкиного заговенья!

Проживал Владислав Черней совсем в другом месте, на противоположном конце столицы: на улице Профсоюзной.

Лиза решила, что сначала надо найти брата – с мужчиной разговаривать проще: они долго не держат обид и, как правило, забывчивы и не мстительны. А дочку Иришку, Ирину Леонидовну, и уж тем более старуху Альбину, оставим на потом, на десерт. Если она, конечно, жива…

И Лиза решила, что в субботу поедет в Черемушки. А там будь что будет.

Накануне глаз не сомкнула, нервничала ужасно. Встала припухшая, раздраженная. Но крепкий кофе сделал свое дело, а французская пудра и тушь реставрацию завершили. Лиза посмотрела в зеркало и осталась довольна – насколько в принципе умела быть довольной собой.

Выбравшись из метро, Лиза в растерянности огляделась по сторонам. Район незнакомый, она в нем была впервые, да и если бы не впервые – поди найди среди одинаковых серых пятиэтажек ту, что нужна тебе. Хорошо бы узнать направление, куда двигаться, а то некстати зарядил дождь.

Лиза шла по Профсоюзной улице, а дождь набирал силу, и ветер не отставал, вырывая из рук красивый, дорогой, но хлипкий японский зонтик.

«Не дай бог, сломается, – вздохнула Лиза. – Недавно купила».

И вот на фасаде стандартной пятиэтажки нужный номер. Лиза остановилась, отдышалась, осмотрелась.

Смотреть было не на что: мокрые облезлые скамейки у подъездов, наполненные доверху урны, чахлые и темные от дождя кустики с белыми ягодами – как они называются?

В детстве она их любила, белые твердые ягоды держались на ветках до самых морозов. Однажды Лиза сорвала несколько веток и принесла домой. Горда собой была невероятно – умница, что сообразила! – и протянула их мам-Нине:

– Вот, это тебе, поставь в вазу! Красиво, правда?

– Зачем еще? – недовольно буркнула та. – Тоже мне букет!

И Лиза выкинула в окно красивые веточки, заперлась в ванной и горько заплакала. Как же ей было обидно! Она тогда мам-Нину ненавидела. Пусть она даже делала для нее все что может, пусть даже и посвятила ей жизнь.

«Снежная ягода», – вспомнила Лиза.

Да, снежная ягода. Но мам-Нина называла ее волчьей и кричала, что она ядовитая.

От волнения дрожали коленки, хотелось присесть. Но лавочки были мокрыми, а ни газеты, ни пакета в сумке не было.

«Еще пять минут, – повторяла она, – еще пять, не больше».

Распахнулась подъездная дверь, и из нее, как футбольный мяч, выскочила девочка в синей курточке и красной шапке. В руках у нее была лопатка и ведерко, и девочка остановилась, оглядывая двор. Кажется, копать было негде и нечего, ранний снег растаял и смылся дождем, а осевший песок был мокрым, слежавшимся.

– Девочка! Постой! – остановила ее Лиза. – Погоди!

Девочка, рьяно готовящаяся бежать дальше – это было написано на ее маленьком конопатом личике, – притормозила и с недовольством посмотрела на незнакомую тетю.

– Че вам? – грубовато спросила она.

– Постой, – повторила Лиза. – Ты не знаешь такого дядю Владислава? Он здесь живет.

– Жил, – скорчив гримасу, ответила девочка, – Яськин папаша. Жил да сплыл, ушел он отсюдова, развелись они с тетей Надей. И Яську бросил. Всех бросил: и Яську, и тетю Надю, бабка говорит, что он гад.

– Какая бабка? – растерянно спросила Лиза. – Чья?

– Да моя, чья же еще! Моя бабка Дуня! Она про всех мужиков так говорит! И про моего отца тоже!

И девочка, с досадой махнув рукой, собралась бежать дальше.

– А тетя Надя эта, – быстро спросила Лиза, – и Яся эта? Они добрые?

Девочка с удивлением уставилась на незнакомую приставучую тетку.

– А я почем знаю? – ответила она. – Я у них денег не занимала!

Лиза расхохоталась, маленькая рыжая торопыга явно улучшила ей настроение. Да уж, видимо, эта бабка Дуня тот еще воспитатель!

И девочка рванула вглубь двора.

– Спасибо тебе! – крикнула Лиза ей вслед.

Ценный источник информации – эта рыжуха.

Значит, братца Владика здесь нет, но есть бывшая жена и дочка. Может, попробовать? Хотя бы узнать новый адрес братца, вдруг повезет?

Поднялась на третий этаж.

«Я у них денег не занимала!.. – вспомнила Лиза и улыбнулась. Стало полегче. – Но, скорее всего, притащилась я зря: какая брошенная жена захочет быть милой и разговорчивой?»

Дверь открыла высокая полноватая женщина в домашнем халате. Лицо у нее было приятное, даже красивое… Если бы не большое темно-красное родимое пятно, расползшееся по правой половине лица.

Женщина с удивлением смотрела на незнакомку.

– Вы к кому? – доброжелательно спросила она.

– К вам, добрый день! – опомнилась и быстро ответила Лиза. – Вы же Надежда? Простите, не знаю вашего отчества!

– Я-то Надежда, – кивнула та. – А вы кто? И к кому? Мы с вами вроде о встрече не договаривались.

Смутившаяся Лиза затараторила, пытаясь покороче и попонятнее изложить суть визита. Женщина слушала молча, и, кажется, все это ей не нравилось.

– Да-да, все сразу сложно понять, но я, судя по всему, сестра вашего мужа, – говорила Лиза, – сестра по отцу, от второго брака. В общем, решила родню отыскать, а в справочном дали ваш адрес. Адрес дали, а телефон нет, ну и предупредить о своем визите я не могла, вы уж простите. Но с Владиславом хотелось бы встретиться и пообщаться, все-таки брат…

Женщина не перебивала, но все больше хмурилась, и, кажется, сомневалась.

«Сейчас пошлет куда подальше и правильно сделает. И я бы на ее месте… Да еще в законный выходной…»

Лиза окончательно сникла.

Но Надежда вздохнула и сделала шаг назад.

– Ну, проходите, – неуверенно, через паузу, сказала она.

Лиза вошла в узкую прихожую, и на нее сразу пахнуло теплом жилья и уютом, вкусным кофе и поджаренным хлебом.

Прошли на кухню, маленькую, как все хрущевские кухни, но опрятную и симпатичную. Стол под красной клеенкой в горошек, красный же пластиковый абажур, «гороховые» шторки в тон клеенке, горшки с белыми фиалками и алой геранью – все продумано и подобрано, и явно с любовью. Надежда завтракала, и на столе стояла высокая, красная в горошек, кружка с кофе, а на тарелке – поджаренный, намазанный джемом хлеб.

Лиза сглотнула: надо же, проголодалась. Ну да, стресс, а стресс она всегда заедала.

Не спросив гостью, хозяйка принялась варить кофе и положила в тостер пару кусков белого хлеба.

Лиза устроилась на стуле, с благодарностью отхлебнула крепкий кофе и, не стесняясь, намазала теплый хлеб абрикосовым джемом.

Надежда села напротив, отпила из чашки, поморщилась: остыл, но новый варить не стала. Внимательно посмотрела на Лизу и наконец спросила:

– Так что вы хотите узнать?

– Познакомиться, – смутилась Лиза, – познакомиться и, возможно, продолжить общаться. Знаете, у меня никого, ну, кроме дочки и… мамы. Родня никогда не бывает лишней, особенно брат. А ваша дочка – она же приходится мне племянницей!

– Владислав здесь не живет, – отведя глаза, ответила Надежда, и по ее лицу пробежала легкая тень. – Мы развелись два года назад, и он съехал. А дочка гостит у моей мамы в Подольске, сейчас же каникулы.

– А-а-а… – протянула растерянная Лиза, – извините. А вы, случайно, не знаете, где можно найти Владислава? Как вы думаете, есть шанс, что он… меня примет, что захочет общаться?

Ей нравилась эта женщина. Спокойная, неторопливая, домашняя. Гостеприимная. Нравилась эта крошечная уютная кухонька, и кофе нравился, и джем, и доверие, с которым хозяйка впустила ее в свой дом и свою жизнь, и ее серые доброжелательные глаза. Наверное, хорошо иметь такую подругу.

– Новый адрес? – переспросила Надежда и со вздохом качнула головой. – Я не знаю его новый адрес, зачем он мне?

Они помолчали. И вдруг, неожиданно, Надежда заговорила.

Было видно, что ей все еще больно, обидно и непонятно.

– Мы ведь так хорошо жили, – говорила она. – Ничто не предвещало, совсем ничто! А вот случилось… Как опоили…

Она рассказала, что ушел он к коллеге – немолодой и совсем обычной женщине, ничем не примечательной.

– Такие на рубль пучок, как говорила моя бабушка. Обычная разведенка, воспитывающая сына-подростка. Живут они в ее квартире, в районе Павелецкой. Это вся информация… А Владислав здесь часто бывает, приходит к дочке, ну и вообще, мне кажется, он скучает. Нет, не по мне – по нашей прежней жизни, – поспешно пояснила она.

Помолчав, она продолжила:

– Мы замечательно жили. Очень хорошо, весело, интересно. Гости каждые выходные – наша туристическая компания, шайка, как мы ее называли, шайка-лейка. Вместе байдарочные походы, горы, море – мы много путешествовали. На Сахалине были, вы представляете? На Камчатке! На Алтае, в Чите, во Владивостоке. Весь север прошли, да и не север тоже… – грустно говорила Надежда. – По Военно-Грузинской дороге, на Севане, представляете? И квартира эта, – она обвела глазами кухоньку. – Мы ее так долго ждали, а потом сами делали ремонт. Сюда столько души вложено, да и труда, вот он и скучает. Помнит, наверное, как нам было здесь хорошо. Или я все придумываю…

Надежда встала, вылила остывший кофе в раковину, помыла турку, насыпала две ложки свежего кофе, залила водой и включила конфорку.

– И по стряпне моей, похоже, тоже скучает, – она улыбнулась, – вот точно скучает! Похоже, что там нашего Владика кормят не очень. Придет и спрашивает: «Надь, у тебя супчику нет?» Часто приходит, чаще, чем мне бы хотелось…

И как этот братик-Владик ушел от такой милой женщины? Непостижимо!.. Надежда – сама искренность и благородство. Выходит, братик – дурак.

– Простите, а вы что-то слышали про его отца?

– Разумеется! – отвернувшись от плиты, сказала Надежда. – Вы уж простите, но мало хорошего. Знаю, что он сел за растрату, завел другую женщину и нового ребенка, семью оставил – ну, в общем, классика жанра. Подлец, негодяй, вор, сироты-дети, но бог его наказал, как-то так… Все со слов покойной свекрови, она до конца жизни его не простила и все говорила о нем, говорила… Как понимаете, сплошные гадости. Иногда мне казалось, она этим жила. Возможно, я что-то путаю, – да и, по правде, я не очень-то слушала… Да! – вспомнила вдруг она. – Они работали вместе с любовницей, и ее, если я не путаю, тоже обвинили, и она тоже села. Все так?

Лиза медленно покачала головой.

– В целом – да. Но вообще-то – не очень.

И Лиза заговорила. Надежда внимательно слушала, иногда задавала вопросы, варила свежий кофе. Лиза закончила и извинилась:

– Господи, столько времени у вас отняла, да еще в выходной!

Надежда махнула рукой:

– О чем вы! Да и дел особенно нет: дочка у мамы, муж у бабы, – грустно улыбнулась она. – А значит – ни стирки, ни глажки, ни готовки. Я теперь – свободный человек! Погода паршивая, выходить неохота… Так что ни от чего вы меня не оторвали, к тому же завтра воскресенье, еще успею сойти с ума от безделья. Всю жизнь в хлопотах, планах, всегда думала – только бы все успеть, а тут… Другая жизнь… В общем, странная это свобода, никак не могу к ней привыкнуть…

Надежда покачала головой.

– Судьба у вас… Да уж, досталось… И тетка ваша… Вроде и делала все, а каменная, не пробьешь. И мать ваша, и разлука длиною в жизнь… И отец, которого вы не знали, и дочку растите одна… Но какая вы умница, Лиза! Большущая умница! Медицинский закончили – сама, без поддержки! И мать забрали! Не каждый бы, правда? А вы – вы не сломались, а поднялись! Вы просто герой, в смысле, героиня. Удивительной силы вы человек!

– Ну, мало ли нас, одиноких мамаш, – улыбнулась Лиза, – а мать… Вы знаете, Надя, а я ведь так и не назвала ее мамой, сплошные местоимения или по имени… Не могу, надо бы, а не могу. Сама мучаюсь, а не могу.

– Значит, не время, – уверенно сказала Надежда. – Но я уверена: когда-нибудь оно придет! А Владик… Знаете, он неплохой человек. Не злой, не капризный, не вредный. Такой… тюфячок безобидный. И тут – этот фортель… Мне кажется, он и сам не рад, что все так повернулось. Не то что я его жалею – скорее, сочувствую. Не чужой ведь, родня… Рвется он сюда, я вижу, как здесь ему хорошо. Все родное, знакомое. А там, видимо, не очень… Но пусть расплачивается, правильно? Наделал дел – сам и разбирайся. Себя надо жалеть, верно? А вот этого мы, русские тетки, совсем не умеем…

Рассказала Надежда и про бывшую свекровь – женщину болезненную, капризную и очень обидчивую.

– Ох и намучила Альбина своих детей – и Владика, и Ирину. Два года назад умерла… Ирка, дочь, жила с ней, в той самой квартире – на Героев Панфиловцев. Сама себя Альбина сгноила, сама захотела такой жизни. Одна злость и обида, только и поносила своего Леонида и его женщину, только и проклинала. Сколько на их головы грязи вылилось, представить сложно. Да вам и не надо. А ведь была неплохой – и внешне, и вообще… Хозяйственная даже. Замуж могла бы выйти, прожить другую жизнь. А выбрала обиду, злость и неисчерпаемую ненависть. Ну, ее право…

Вдруг Надежда грустно улыбнулась:

– А Ирина наша неплохая, раньше мы дружили, а сейчас близости нет. Ну уж как есть, я стараюсь никого не судить. У Ирины сложный характер, к ней так просто не подойти. В мать пошла, в Альбину, у той тоже высокомерия выше крыши. Да и жизнь у нашей Ирки не сахар. Вроде и все нормально – муж при должности, заботливый, из тех, кто все в дом. А она… Ой, это уже сплетни, а сплетни я не люблю. И кстати! Вы с ней похожи, с нашей Иркой! Очень похожи, я увидела вас и обомлела. А Владику я все расскажу! Кстати, оставьте свой телефон и мой запишите. Хоть мы с вами не кровные родственники, но общаться-то можем! Владислав заявится в любую минуту, заскочит, как он говорит, посмотреть, все ли в порядке. Заскочит… Смешно, правда? Слово какое…

Уходя, Лиза Надежду приобняла.

«Вот бы мне такую мудрую и спокойную подругу, – снова подумала она. – Да и девочки у нас обеих! И вообще хорошо все сложилось – что сначала Надежда, а не братик-Владик… Как бы с ним разговор пошел? И получился ли? Вопрос».

В хорошем настроении Лиза бодро шагала к метро. У метро зашла в булочную, и повезло – при ней разгружали свежие торты. Взяла любимую «Сказку», и предвкушала чаепитие на родной кухне – втроем, семьей.

А Надежда, Надя, Надюшка, станет ее самой верной и близкой подругой, на всю дальнейшую жизнь. Не подругой – сестрой.

7

Братик-Владик позвонил через три дня: видимо, размышлял, стоит ли звонить этой самозванке, дочери главного врага их семьи, или нет?

Но человеком он был податливым, слабым и мягким и под воздействием бывшей жены согласился. Надежда говорила, что незваная сестрица – женщина славная, да еще с тяжелой судьбой, и мать ее, эта, как говорила свекровь, змея и интриганка, давно за все расплатилась. И была ли она змеей и интриганкой? Влюбилась до одури, родила от любимого, поехала за ним в глушь, ничего у семьи не отобрала, ни на что не претендовала. И жизнь свою прожила – не приведи бог, в условиях жутких, в климате ужасном, да еще без единственной дочери! Чем не героиня и декабристка? А их матушка осталась в Москве, в своей квартире, со своими детьми. Понятно, что материально было непросто, но сравнивать нечего.