Kitabı oxu: «100 великих криминальных историй XVII-XVIII веков»

Name: 100 великих криминальных историй XVII-XVIII веков
Author: Марианна Сорвина
ISBN: 978-5-4484-4929-1

Şrift:

Клятвопреступникам, монетчикам фальшивым,
Всем, кто обвешивал, кто подбирал ключи,
Грабителям лесным, кто горло за гроши вам
Полосовал в глухой ночи, —
Всем наступает час неумолимой кары:
Не околпачат суд, не избегут суда, —
Пират, убийца, вор – и молодой и старый —
Все будут брошены сюда.

Виктор Гюго

С 1998 года издательство «Вече» выпускает книги серии «100 великих» – уникальные энциклопедии жизни знаменитых людей и выдающихся творений человеческого гения, самых удивительных явлений и загадок природы, величайших событий истории и культуры.

Предисловие

Для автора этих строк XVII и XVIII века выглядят как позднее Средневековье, хотя многие историки готовы будут с этим поспорить. Но в те далекие времена еще действовали причудливые, порой совершенно удивительные законы и экспертные заключения, устраивались разбойничьи набеги, гонения на ведьм и колдунов. Существовало множество сословных прав и предрассудков, которые зачастую оправдывались высоким положением и наличием собственных военных подразделений, то есть правом сильного. Криминалистика переживала даже не детский, а скорее младенческий период, поэтому кого-то отправляли на плаху без вины, а кого-то оправдывали за недоказанностью преступления.

Именно этой причудливостью времени объясняется наличие в книге необычных семейных историй, а также – взаимосвязанности и взаимной зависимости многих лиц, так или иначе оказавшихся фигурантами преступлений.

Россия разбойничья

Опасность, кровь, разврат, обман —
Суть узы страшного семейства;
Тот их, кто с каменной душой
Прошел все степени злодейства…

А.С. Пушкин. «Братья разбойники»

Разбираясь в этих покрытых пылью времени историях, в основном частных, глубоко личных, начинаешь понимать, как же мало мы знаем о людях той далекой эпохи. Тогда были иные законы и иные способы дознания. Следователи были такими же дознавателями, но назывались они губными старостами и сидели в губной избе. Тюрьма была такой же избой, откуда нередко бежали при помощи охранников: здесь же все были «свои», и охранники – тоже. Крестьяне часто принимали сторону бандитов. И не потому, что хотели поднять восстание против правящего класса, а просто потому, что боялись и разбойников, и следствия: и те, и другие были опасными врагами – первые отомстят, вторые без вины запытают и засудят. И все это мы можем лишь чайной ложкой вычерпывать из немногочисленных работ историков, статей краеведов, да еще из старинных архивов, где сохранились скупые документы.

Нападение на Божью обитель

Здесь мы вынуждены отмотать нить времени на полстолетия назад от XVII века, чтобы не без некоторого удивления увидеть, что простоватую публику еще в середине XVI века (или уже в середине XVI века – по отношению к воцарению православия на Руси) совершенно не смущала идея ограбления Божьей обители, равно как и убийство игумена.

Мартовской ночью 1551 года в селе Белом Пошехонско-Романовского округа (ныне – это Ярославская область) было неспокойно. То и дело слышались какие-то скрипы, шорохи, шепот. Кто-то крался вдоль забора, кто-то свистнул. И наконец побежали – быстрый топот множества ног.

Руины церкви в селе Белое. Современный вид

Адриан, игумен молодого, десять лет назад построенного монастыря, вздрогнул, когда услышал шаги за дверью, и решил спрятаться в подполе. Но шайка уже заполонила обитель и искала ценности. К несчастью, они знали, где можно спрятаться, и довольно быстро извлекли Адриана из его укрытия, стали допрашивать. Игумен понимал, что сопротивление такому количеству разбойников бесполезно, и отдал им сосуд с 40 рублями – пожертвованиями на строительство церкви. Но им было мало, искали иконы, золото. Игумена убили, а монахов-насельников, захваченных вместе с ним, связали и бросили в подпол. Они сломали затвор одной из церквей, ворвались в алтарь, схватили и начали жестоко пытать трех учеников Адриана, а старца Давида убили сразу же. Тело самого Адриана было спрятано в окрестностях монастыря. Где – неизвестно.

Бандиты разжились книгами, свечным воском, ларцами, медными подсвечниками, кое-какой одеждой – в те времена все это имело материальную ценность. Потом прихватили лошадей и отправились делить добычу.

Дело это приняло совершенно неожиданный оборот, когда Иван Матренин, один из грабителей, прихвативший по-тихому увиденный ларчик, обнаружил в нем вовсе не деньги или золото, а образа и кисти для писания икон. Вот тут-то в нем и сработало внезапное раскаянье: «дерзнух неподобная украдох у своея братии». То есть, став виновником убийства игумена, этот Матренин почему-то грешником себя не считал и несчастному игумену не сочувствовал, а похитив орудия воспроизведения лика Божьего, устыдился до полного отсутствия чувства самосохранения и помчался каяться. Такова была психология: Бога, как авторитета, боялись больше, чем человекогубства.

Но интересно, что каяться Иван побежал не к тому, кто охраняет порядок, а к «авторитету № 2» – местному священнику, известному под именем поп Косарь. Черная ирония этой ситуации заключалась в том, что именно поп Косарь и был главарем шайки, напавшей на монастырь.

Дальше события развивались еще более причудливо. Циничный поп мог бы избавиться от впечатлительного Матренина и затаиться. Однако он тоже почему-то воспринял находку Матренина как дурной знак и собрал своих подельников на сходку. Происходило это в местной церкви Св. Георгия.

«Се же бе на нас полищное, се злое» – примерно так выразился нервный главарь, не подозревая, что его подслушивают.

За бандитами следил церковный служка по прозвищу Баба, которого давно интересовали странные действия попа Косаря. Узнав о делах Косаря, этот Баба не без презрительной насмешки заметил: «Безумен поп невесть, где девати, восхоте разбой творити такожде и душ человеческих побивати, устроих себя от неправды, богатство собирати и красти у сосед своих орудие…» (А.В. Воробьев «От татей к ворам. История организованной преступности в России»).

Примчавшись к губному старосте, служка все рассказал. За бандитами снарядили местных старост – Симеона (очевидно, Семен Александрович Гнездиловский) и Ивана (очевидно, Иван Плюсков) с отрядом.

О дознании того времени в книге историка А.В. Воробьева сказано следующее: «Помимо губных старост и персонала губной избы, рассказчик упоминает о неких «царских прикащиках». Дело в том, что Белое село уже в начале XVI в. по завещанию Ивана III было царской вотчиной, перешедшей по наследству к Василию III, а значит, оно и его жители ведались теми самыми царскими приказчиками.

На взаимоотношения последних с губными старостами проливает свет уставная грамота царским Подклетным селам Переяславского уезда. Согласно ей выборные земские судьи должны были в случае татьбы или разбоя судить вместе с губными старостами по губным грамотам. Подобный механизм действовал в дальнейшем и в других случаях: например, ямской староста также обязан был участвовать в суде с губными старостами подведомственного ему человека. Представляется, что в таких судах роль первой скрипки играли все же губные старосты, но даже в этих случаях у их партнеров по процессу оставалась важная функция «бережения», то есть надзора и контроля за судом. Естественно, в 1550 г., когда земская реформа еще не началась, место выборных судей занимали царские приказчики, и именно поэтому они присутствовали на процессе для защиты интересов своих подопечных» (А.В. Воробьев «От татей к ворам. История организованной преступности в России»).

Во время следствия старосте и приказчикам открылась мрачная картина жизни уезда, в котором давно уже процветали грабежи. Большая банда, в которой состояли более двух десятков человек, была хорошо организована – кто-то «стоял на шухере», кто-то осуществлял «шмон» или пытал свидетелей, кто-то дежурил на повозке, а кто-то сбывал краденое. У попа Косаря старосты быстро нашли все похищенное, которое он не успел сбыть.

Ивана Матренина по обыкновению жестоко пытали, и он быстро рассказал о своих уголовных похождениях и о крестьянах, которые участвовали с ним в налетах. Он же сообщил, «что после убийства они бросили тело Адриана на рубеже двух волостей, а наутро собирались сжечь в костре, но не обнаружили его на оставленном месте» (А.В. Воробьев «От татей к ворам…»).

Что же случилось с телом Адриана? Нет, он, конечно, не воскрес. Однако более семидесяти лет о нем ничего не было известно. Но однажды умирающий старец Иона в предсмертной исповеди отцу Лаврентию признался, что давным-давно, в ночь с 5 на 6 марта 1550 года, его отец Сидор нашел убитого игумена Адриана на рубеже двух волостей, возле их деревни Иванники. Он позвал сына Ивана, ставшего позднее монахом Ионой, и соседей. Все вместе они предали игумена земле без отпевания, потому что боялись обвинений и допросов: «заблюлися выемки от губных старост».

В самом деле: объясняй потом, что это не твое преступление, отправят на дыбу – и не в том признаешься. На это и рассчитывали бандиты – что подумают на соседей. А.В. Воробьев комментирует: «Откровенно непривлекательно выглядит фигура белосельского губного старосты Кирилла Васильевича Хвостова (губной стан переехал в Белое село в первой половине XVII в.), осуждавшего невинных и, несмотря на получение двойных откупов, продолжавшего притеснять обитель».

Крестьяне не любили выносить сор из избы и тем более – сотрудничать со следствием. Разумеется, об участи бандитов никто не сожалел. Это были вовсе не Робин Гуды, а обычные негодяи, которые грабили бедных и беззащитных людей, забирая у них сущую мелочь. Но, справедливости ради, стоит сказать, что все эти разбойники были не какими-то пришлыми каторжанами или неведомыми злодеями из других земель, а вполне обычными местными крестьянами, которых не смущало злодейское ремесло, а жестокость по отношению к жертвам ничем не отличалась от забоя скота.

Из всех разбойников был повешен все тот же Матренин, а остальные отправлены на каторгу. Их имущество распродали, очевидно, выплатив монастырю компенсацию, а 50 рублей достались Разбойному приказу (сегодня его назвали бы «убойным отделом»).

Что же касается игумена Адриана, то он стал преподобномучеником Адрианом Пошехонским. Уже в 1670‑е годы было написано его житие «Страдание преподобного отца нашего игумена Адриана от розбойник», а созданная в его честь Адриановская икона Успения Божией Матери считалась чудотворной.

Пестрая банда

Конец XVI века выдался не менее горячий. Уже в январе 1596 года некий Иван Обоютин вместе со своей бандой ограбил галичских купцов, которые направлялись по Переяславской дороге от Троице-Сергиева монастыря. Обычно банда промышляла на юге Центральной России – возле Каширы, Крапивны и Малоярославца, однако в январе 1596 года, когда и произошло ограбление купцов, разбойники сместились почти на 200 км к северу. Историки приписывают это высокой способности некоторых членов банды ориентироваться в незнакомой местности, а также – хорошей осведомленности о значении этого торгово-промышленного тракта, на котором было чем поживиться (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года из архива Суздальского Покровского монастыря»).

Семеро бандитов во главе с Обоютиным в тот раз сбежали, но четырех удалось поймать. Приметы сбежавших были весьма подробно изложены: «Розбойничья голова Иванко Обоютин, а Киндеев сын он же, а Бедаревым и Коширою назывался он же: ростом середней человек, лицем и волосом беловат, угреват, плоск, бухон, ус маленек. А платия на нем: полукафтанье дорогилной червчатой на бумаге да кафтан синь суконной, нашивка червъчата, однорятка зелена, завяски шелк зелен з белым шелком; да шапка багрова петли серебряны с пухом, под нею лисьи лапки.

Коширенин сын боярской Бориско Тимофеев сын Козюков: ростом высок, тонковат, волосом рус, уса и бороды нет. А платия на нем: кафтан бораней под сукном белым сермяжным, пугвици у него вкалываные; у него шапка лазорева черкаская с лисицею.

Кропивенской казак Ондрюшка Щекуров: ростом невелик, волосом беловат, уса и бороды нет. А платья на нем: кафтан бел сермяжной, завяски на нем ременные, да кафтан бараней наголной; шапка черкаская с пухом.

Михайлов человек Никитича Юрьева Петрушка Стрепков: ростом низмен, кренаст, волосом черн, рожеем смугол, ус немал, бороду сечет. А платия на нем: кафтан теплой мерлущатой под сукном синим настрафилным, нашивка на нем болшая, шелк червъчат.

Гришка Счербинка Ивашков человек Обоютина: ростом невелик, волосом рус, молод, уса и бороды нет. А платия на нем: кафтан синь настрафиль, нашивка на нем частая, шелк рудожелт, полукафтанейце белое наголное.

Сын боярской ярославец Левка Офонасьев: ростом высок, тонок, волосом бел, уса и бороды нет. А живет у Иванка у Обоютина и у Килдеева. А платия на нем: кавтан лазорев зенденной лисей, нашивка болшая, шелк червъчат; шапка вишнева с пухом.

Савка Холмитин гулящей человек: ростом высок, чермен, борода велика. Платия на нем: кафтан лазорев настрафиль, нашивка шелк червъчат, кафтан бораней наголной да сермяга бела, пугвици на ней хамьянные» (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года…»).

Русский разбойник XVI в.

Как мы видим, банда Обоютина была интересна тем, что в нее входили люди самых разных социальных групп – дворяне, холопы, казаки, бродяги: «В составе шайки нашлось место самым разным представителям русского общества: двое дворян, казак, холоп, гулящий человек». «Два городовых сына боярских» – это те служилые и небедные люди, которые по какой-то причине оказались во главе шайки. Именно им, очевидно, принадлежали и оружие, и некоторые знания местности, и профессиональная инициатива, позволявшие бандитам долгое время разбойничать на дорогах.

Своим классовым разнообразием эта пестрая компания напоминает ночлежников из пьесы М. Горького «На дне», только тремя веками раньше. Это свидетельствует о том, что общие меркантильные интересы сближают даже тех, кто принадлежит к разным имущественным группам. Причем, судя по описанию внешнего вида и одежды, некоторые бандиты выглядели весьма ухоженно и небедно: их костюмы из сукна и шелка с красивыми узорами и вышивкой сохранились в описании Разбойной палаты. Едва ли этих господ можно было причислить к нуждающимся. Но, как известно, денег много не бывает.

Российский историк М.И. Давыдов в связи с этим делает вывод о том, что в конце XVI столетия нарастали кризисные явления и противоречия внутри служилого сословия, которые привели к «постепенной криминализации его низов, что наиболее полно проявило себя чуть позже, уже в эпоху Смуты» (М.И. Давыдов «Погонная память 1596 года…»).

Кем был сам Обоютин, установить достаточно трудно, тем более что даже его фамилия была скорее всего вымышленной: в документе перечисляются другие его имена – Бедарев, Кашира, Киндеев. В отличие от большинства главарей подобных банд, он канул в лету и, скорее всего, не понес наказания, так и оставшись в архивных описаниях того времени.

В погоне за Хлопком

Испытания только что наступившего XVII века оказались ничуть не легче тех, которые сопутствовали эпохе правления Ивана Грозного. В частности, трагически сложилась судьба рода Басмановых. Дед и отец – Алексей Данилович и Федор Алексеевич – сполна познали прихотей грозного царя: первый был казнен (или же убит собственным сыном по царскому приказу), второй сделался и царским миньоном, и отцеубийцей, и впоследствии – ссыльным до конца дней. Не повезло и старшему сыну Федора Басманова: Петр Басманов, обидевшись на Годунова за недостаточно высокий пост, перешел на сторону Лжедмитрия и в 1606 году был вместе с ним убит и предан позору. При этом он пережил своего младшего брата Ивана, которому еще относительно «повезло»: он погиб в 1603 году в честном бою и не был опозорен изменой, а значит – считался героем. В сущности, молодого боярина с оружием в любом случае ожидала гибель, оставалось лишь выбрать – какая именно: достойная или недостойная.

Не лучше жилось и крестьянству. В смутные времена холопов просто не кормили – выгоняли из надела на все четыре стороны, и приходилось самим искать пропитания. А где его искать?

Так, крестьяне начали сбиваться в банды и грабить исключительно ради имущества, вещей. Было бы чем поживиться – тогда и выживешь. Голод 1601—1603 годов запомнился надолго.

Воссстание Хлопка Косолапа

Действия банды так называемого Хлопка Косолапа трудно назвать восстанием: в ее набегах не было ничего политического. Хлопок просто собрал вокруг себя таких же голодных, решивших взять свою судьбу в собственные руки. Но территория действий (многочисленные уезды центральной, западной и южной России) и масштаб банды (более полутысячи человек) были столь велики, что на их поимку бросили правительственные войска. А так обычно поступают с восставшими, отсюда и появившееся определение – «восстание».

Во главе войска был Иван Басманов – внук казненного Алексея Даниловича, сын деморализованного Федора Алексеевича и младший брат все еще живого первого царского воеводы Петра Федоровича Басманова. В сентябре 1603 года Иван Федорович отправился ловить Хлопка Косолапа, но посланники Бориса Годунова, которых было не более сотни, угодили в засаду. В этом, кстати, не было ничего удивительного: банду Хлопка поддерживали крестьяне, и о выдвижении царского отряда разбойникам сообщили заранее.

Во время боя Иван Басманов был убит, а его войско сильно порублено. Однако уцелевшим стрельцам удалось все же справиться с подельниками Хлопка, а его самого взять в плен.

Самого Хлопка казнили, его приближенных отправили на каторгу, однако части отряда удалось бежать на юг, чтобы позднее присоединиться к отряду Болотникова.

Ограбление боярина Плясова

3 ноября 1630 года в имение боярина Федора Плясова, расположенное в Воронежском уезде, нагрянули шестеро разбойников. Они захватили в плен жену, дочь и зятя помещика и прижигали их огнем, дабы выпытать, где хранится добро. Им удалось добыть 50 рублей, 40 пудов меда, 4 пуда воска, 18 ульев с пчелами, несколько коробов одежды, две лошади и всякую хозяйственную утварь, вроде телеги, седел, котлов, самопалов, топоров.

Поскольку потерпевших оставили в живых, они смогли дать приметы преступников, а впоследствии опознали всех шестерых, оказавшихся атаманами и их крестьянами Воронежского уезда.

Поскольку следствие и в те времена велось весьма тщательно, показания одних потерпевших нельзя было принять за абсолютные доказательства вины, и губной староста Неустрой Григорьевич Тарарыков вынужден был опросить около трех с половиной сотен человек, живших поблизости.

Были задержаны атаман Богдан Тарасов по прозвищу Пробитый лоб и крестьяне Клеймен Саранча и Лука Чистяк по прозвищу Неделя. А дальше события приняли неожиданный оборот.

Воевода князь Львов был покровителем Тарасова и потребовал его освобождения под предлогом, что разбойничье прошлое Тарасова не доказано и показаний против него мало. И Тарасова отпустили на поруки, что представлялось спорным, поскольку против Тарасова было дано куда больше показаний, нежели зафиксировала Уставная книга Разбойного приказа.

Тут надо заметить, что в ход следствия достаточно часто вмешивались воеводы, и это не было чем-то незаконным: губной староста выступал в роли дознавателя и следователя, а воевода – в роли прокурора, осуществляющего надзор за следствием. И тот, и другой апеллировали к Разбойному приказу – то есть суду. И приходилось ждать, пока государь соизволит ответить. Естественно никакой суд и никакой государь преступника в глаза не видели и оправданий его не слышали, а приговор выносили на основании отчета старосты.

Однако со стороны Львова заступничество по отношению к Тарасову оказалось «медвежьей услугой». Пробитый лоб оправдал свое прозвище: на следующий день Тарасов был убит при загадочных обстоятельствах, а его найденное поблизости тело атаманы доставили в губную избу.

Тут можно выдвинуть две противоположные версии: одна – о «медвежьей услуге» со стороны Львова, который ни о чем таком не помышлял; другая – о том, что самому Львову было чего опасаться, особенно если Тарасов останется в губной избе и у него развяжется язык. Вторая выглядит более убедительной. А почему нет?

Разбойный поп

Через пять месяцев, в марте 1631 года, боярин Плясов отправился выпить пива к одному из воронежских священников. Во дворе у священника Плясов внезапно узнал одного из ограбивших его бандитов. Звали его Антон Рогач. Но почему-то священник остановил гостя, а потом вместе со своим зятем и наемным рабочим убеждали Плясова не сообщать о разбойнике властям. И мало того – хозяин-священник, гостеприимно пригласивший его попить пивка, так запугал Плясова, что тот вынужден был отдать ему 20 рублей, которые у него были при себе.

Это был уже второй грабеж, и помещик тут же пошел жаловаться. В результате зятя задержали, самого священника отпустили на поруки, а бандит Рогач скрылся.

Воевода нередко выступал в роли прокурора, осуществляющего надзор за следствием

Непонятно было, что делать дальше, и местные дознаватели ждали приказа из Москвы. В июле 1631 года была получена грамота, в которой предписывалось вызвать на допрос и пытать тех, кто уже был задержан ранее. Вызвали Чистяка по прозвищу Неделя. Он признался в преступлении и сообщил, что украденный мед они отвезли атаману Кодулину. Задержали Кодулина и посадили в тюрьму, но тому удалось сбежать при помощи стражников, среди которых были атаман И. Борода и его люди. В дальнейшем Кодулина так и не нашли, а его имущество конфисковали и продали, пополнив казну.

Вскоре поймали Антона Рогача, за которого так ратовал воронежский священник, пренебрегший гостеприимством. Но и Рогачу удалось сбежать. Еще одним виновником ограбления был назван атаман Тимофей Лебедянец, находившийся до этого на поруках. Священника, его зятя, их работника оштрафовали, у других конфисковали имущество.

Простой сыщик Тарарыков

Осенью 1632 года губной староста Неустрой Григорьевич Тарарыков занимался распродажей имущества преступников, арестованных по делу Плясова. Но недолго он этим занимался. Вскоре он был убит.

В 1635 году назначили нового губного старосту – Б.И. Кречкова. В тюрьме к тому времени уже никого не было. А боярин Плясов, возмущенный тем, что его дело не сдвигается с мертвой точки, отправился в Разбойный приказ Москвы. Там его настойчивость привела к тому, что был написан указ о взятии с преступников оставшихся денег для компенсации убытков и продаже опечатанного имущества. В 1636 году дело было закрыто.

В результате на свободе остались и Тимофей Лебедянец, и Чистяк-Неделя, а К. Саранчу побили кнутом и отпустили на поруки. Всех остальных тоже отпустили на поруки, взяв с них штраф.

Остались вопросы: кто убил атамана Тарасова и кто убил губного старосту Тарарыкова? Похоже, под спудом времен ответа на них получить не удастся. Впрочем, нет. Убийство губного старосты – это все-таки дело крупное.

Боярин-сыщик

Воронежский этнограф и учитель-историк Наталия Дейнека в своем труде «История воронежского села Чертовицкое» приоткрывает завесу тайны. Судя по ее исследованию, Неустрой Григорьевич Тарарыков был одним из первых помещиков села Чертовицкого и подьячим Поместного приказа. Это был грамотный дворовый сын боярский с окладом 400 четвертей, поместьем 186 четвертей, денежным окладом из чети – 15 рублей. Ему принадлежали 20 четвертей земли села Чертовицкого, 50 четвертей деревни Пекшевой, 50 четвертей деревни Глушицы.

У Тарарыкова и его супруги Авдотьи было двое детей – Иван и Анна. Возможно, их было больше, но известно по документам об этих двоих. Еще известно, что у Тарарыкова был родной брат Василий Григорьевич, тоже помещик.

Когда Тарарыков стал губным старостой Воронежа, он построил новую тюрьму, губную избу, сторожевой дом, острог, забор, и на все это ушло три месяца.

Без трудностей не обошлось – посадские во главе с атаманами и казаками отказывались возить лес для тюрьмы. Они раскидали бревна по улицам и заявились к Тарарыкову. Тот смог угомонить их, но на всякий случай накатал отчет о том, что «…за атаманами и казаками – села и деревни со крестьянами многими». Это был сигнал о том, что крестьяне встанут на сторону атаманов и казаков, а не органов правосудия. Гуляй поле! Скорее всего, он внутренне послал этот сигнал самому себе – «Держи ухо востро, Неустрой! Здесь, если что, нож в спину воткнут».

Людей тоже понять можно: кому охота строить себе же острог? Это же все равно что намыливать веревку. А еще и губная изба строится, где тебя будут за руки подвешивать. Дальше – больше. Еду заключенным доставляли их же родственники. А у кого из заключенных нет родных, тех выпускали в город милостыню просить. Ну не абсурд?

Работа сыщика

Занимаясь делом ограбления Плясова, Тарарыков действовал в соответствии со статьей 18‑й Уставной книги Разбойного приказа. То есть вначале проводил так называемый «лихованный обыск» – на деле это был опрос местных жителей. Так были вызваны и допрошены 63 атамана, 170 крестьян и 2 священника.

Разбойный приказ не собирался игнорировать происшествие с атаманом Тарасовым. Тарарыкову было велено найти убийц и доложить в Разбойный приказ, а с поручителей Тарасова (то есть с его заступника Львова?) взять штраф. Поскольку виновность Тарасова априори не вызывала сомнения, его имущество было приказано продать.

Допрос в Средневековой Руси

И вот через три года, в сентябре 1632 года, Тарарыков продавал имущество виновных. Покупателями были в основном атаманы и торговцы. Плясову полагалась компенсация за ущерб и потерянное имущество. И тут можно догадаться, что Тарарыков любил действовать в соответствии с порядком, но его помощники, судя по некоторым материалам, брали взятки, а за ними стояла преступная группа, куда входили и атаманы, и воеводы, и даже священники.

Глава ХХI Соборного уложения 1649 года трактует такое понятие, как «обыск» (ст. 29, 35, 36) или «большой повальный обыск» (ст. 35). Причем до введения этого уложения существовал обыск розыска, то есть – розыск разбойников определенной округи всей земщиной, и обыск суда – допрос жителей об известных им фактах. В 1649 году произошло соединение этих действий. А предполагаемая территория обыска была 15—20 верст.

Обычно такие действия предпринимались, если преступник пойман, но не сознается. Если он был пойман во время совершения преступления, то пытки к нему применялись с целью узнать, не совершал ли он до этого других правонарушений.

Убийство сыщика

Итак, в 1627—1632 годах Н.Г. Тарарыков был воронежским губным старостой, и его «главной задачей был розыск и наказание разбойников, убийц, татей – «ведомых лихих людей», то есть наиболее опасных уголовных преступников».

Однако в 1632 году при исполнении обязанностей Тарарыков был убит в селе Глушицы. И его убийцами оказались воронежские бояре И. Соболев и А. Иевлев. Ни о какой мести речи не шло. Судя по всему, это было ограбление. Но почему бояре позарились на одежду седока и оснастку коня? Не мелковато ли для бояр? Или все-таки при Тарарыкове были деньги, вырученные при продаже имущества преступников по делу Плясова? Мы ведь помним, что весь сентябрь 1632 года он занимался реализацией конфиската.

Удивительно выглядит челобитная сына старосты, Ивана Неустроевича Тарарыкова, поданная в начале 1639 года: «под отцом убили: конь рыж – цена 15 руб., да с коня сняли седло и узду – полтретья рубли, да с отца сняли зипун сукно костряж – 4 руб., кафтан комчат двоеличен – 7 руб., да саблю булатною оправною – 12 руб., да шапку – 2 руб.».

Не цинично ли, что сын, потерявший отца, человека в городе уважаемого, требует возмещения ущерба за седло, уздечку и шапку убитого? Впрочем, с момента убийства прошло уже семь лет, и скорбь, очевидно, закончилась.

Да и 2 рубля за шапку в те времена были большими деньгами, если учесть, что денежный оклад Ивана Неустроевича, проживавшего в отцовском поместье, был 8 рублей. Младший Тарарыков имел и земельный оклад 250 четвертей.

Вдова губного старосты Авдотья Тарарыкова горевала три года, а в 1635 году вышла замуж за Трофима Ивановича Михнева, сделавшего хорошую карьеру при дворе: он одним из первых получил чин выборного дворянина. В приданое от жены он получил поместье в селе Чертовицком, а в 1651 году ему досталось и поместье его падчерицы Анны (очевидно, умершей) в селе Глушицы и деревне Пекшево.

Обычная, в общем, история. Только вот что стало с «детьми боярскими И. Соболевым, А. Иевлевым», совершившими убийство местного следователя, неизвестно.

Стольничий разбойничий

Если крестьян, собиравшихся в банды, хотя бы можно было понять, ибо голод не тетка – пирожка не подсунет, то весьма необычным оказались банды грабителей, состоявшие из бояр. Самой известной считается шайка московских придворных во главе со стольником Прохором Кропотовым.

Днем эти вполне пристойные, уважаемые люди прислуживали во дворце, они носили придворное платье, охраняли царя и его семью, сопровождали их в загородных походах, а ночью нападали на подмосковные села, грабили, насиловали и убивали.

Это была уже последняя четверть XVII века, эпоха Алексея Михайловича Тишайшего. Служили Прохор и его сообщники, конечно же, во дворце, построенном к 1671 году в Коломенском. В те времена этот район, сегодня один из центральных в Москве, был окружен селами и полями. Царь по окончании войны с Речью Посполитой решил устроить Государев двор на новом месте и выбрал для этого живописное Коломенское.

Прохор Васильевич Кропотов и его банда, в которую входили правая рука главаря Мещерский, стольник царицы Д.Б. Зубов, Л.В. Кропотов, С.И. Кропотов, И.Б. Зубов, стряпчие Т. Киселев и Г. Бехметьев, стольники Лаврентьев и Васильев, боярин С. Писарев, стряпчий Абросимов и еще полтора десятка московских чиновников, нападали на подмосковные села, жгли избы, убивали хозяев. На их счету оказались десятки жертв, а позднее следствие установило и другие насильственные преступления, не имевшие никакого рационального объяснения: бандиты не гнушались «блудным насилием» «над бояронами и над девицами».

Но даже бесчинства в окрестностях столицы не были пределом мечтаний разбойников: очевидно, памятуя о времени смуты, с которого начинался век, они собирались отправиться в Польшу и там подговорить шляхтичей вновь двинуться на Москву. Позднее на дознании члены банды показали, что сам Кропотов часто говорил, что отправится к польскому королю за войском, чтобы потом вернуться в Москву и всех своих недругов повесить. А это уже называлось государственной изменой.

Преступления Кропотова и его банды были раскрыты в апреле 1679 года.

Заслуга в этом принадлежала стоявшему во главе следствия боярину Хлопову, который с самого начала подозревал, что банда столь долго уходит от следствия из-за своего высокого положения. Хлопов патрулировал подмосковные уезды с отрядом стрельцов и вскоре напал на след. Но даже тогда он еще не подозревал, что главарем окажется стольник Кропотов, с которым он виделся во дворце почти каждый день. Хлопов узнал о том, что Кропотов возглавляет банду от стольников Лаврентьева и Васильева, попавших в стрелецкую засаду.

Некоторые стольники днем служили царю, а ночью разбойничали

Сам Прохор и его ближайшие сообщники сбежали из Москвы, но потом решили вернуться и искать заступничества у князей В.В. Голицына, С.С. Волконского и Г. Чертенского. Кстати, Кропотов был ранее приказчиком вотчины князя В.В. Голицына и занял у него большую сумму денег. Прохор бежал в село Городня под Тверью, где рассчитывал договориться с Голицыным о заступничестве, но ни у него, ни у других понимания не нашел: от него отшатнулись все.

Кропотов с частью сообщников попытался уйти от погони. Им удалось преодолеть несколько уездов, но в результате вооруженного столкновения несколько человек были убиты, а сам Прохор схвачен: его выманили в Москву, передав фальшивое письмо от Голицына.

Хотя всех участников злодеяний велено было брать живыми, некоторые погибли в ходе столкновения со стрельцами, а иные странным образом скончались уже в темнице, и ходили слухи, что им помогли отправиться на тот свет некие люди, нанятые князем Голицыным, которому, возможно, было что скрывать. Едва ли князь был замешан в разбое, но ведь и Прохор, и другие мещерские бояре постоянно находились в его доме и были в курсе всех его дел.

Бандитов подвергли жестоким пыткам, стремясь выявить круг заговорщиков. 17 июля 1679 года трое предводителей – сам Прохор Кропотов, его брат Лаврентий и стольник Зубов – были казнены на Красной площади путем отсекновения головы. Символично, что к месту казни их доставили на той же телеге, на которой только что везли Стеньку Разина.

Семью Кропотовых сослали в Сибирь. Остальные бандиты также были сосланы в Сибирь, а их родственники разжалованы в городовые дворяне и лишены привилегий.

Интересно, что пострадали даже князья Волконский и Чертенский, которые не оказали Кропотову помощи: им предписали покинуть Москву и поселиться в своих имениях.

Зато князю Голицыну удалось выйти сухим из воды. Во-первых, то самое село Городня, куда так рвался Кропотов, он подарил царю – на «царские рыбные ловли». И, во-вторых, Голицын бывал очень убедителен и, конечно, смог оправдаться.

О дальнейшей судьбе некоторых осужденных стало известно. Так, сосланный в Курск бандит С. Писарев стал запойным пьяницей, закладывал и продавал поместья, вел себя как бешеный, часто устраивал драки и нападал на случайных встречных.

Имущество осужденных, причем немалое, было конфисковано. У Кропотова, по некоторым данным, было 80 дворов, у Т. Киселева – 67 дворов, у Г. Бехметьева – 33 двора, у стряпчего Абросимова – 10 дворов, у Мещерского – 6 дворов.

Для чего же этим вполне обеспеченным людям понадобилась такая кровавая и рискованная авантюра? Пощекотать нервы себе и безвинным людям? Ощутить вседозволенность и власть над другими? Наиболее полно эти события освещены в книге историка П.В. Седова «Закат Московского царства». Судя по всему, эти люди, представители уездного дворянства, внезапно попавшие в Москву на службу, просто не справились с обилием впечатлений – им хотелось чего-то большего: власти, куражу, денег.

Клопенок и бравые капитаны

Только что начался XVIII век, а вместе с ним и Северная война. С крестьян начали взимать дополнительный, чрезвычайный налог. В 1702 году бежецкий воевода собирал с каждого двора по 2,25 рубля, полторы осьмины (157,5 л) ржаного хлеба, пол-осьмины (52,5 л) овса и 20 пудов сена. К весне поборы с крестьян еще выросли.

«Станица»

И теперь уже помещики Бежецкого уезда (ныне – Тверская область) жаловались в центр на невыносимую жизнь, которую им устроили «многие воры и разбойники… руские люди и кореленя…» (Материалы Российского государственного архива древних актов. – Здесь и далее цит. по: Усенко О.Г. «Эхо северной войны: разбойничество в Бежецком уезде (1702 год)»).

Словом «кореленя» называли в то время уроженцев Карелии, которых в Бежецком уезде было довольно много.

К бежецким помещикам присоединились помещики Новгородского и Устюжско-Железопольского уездов, утверждая, что банда орудует там, «где те уезды сошлис поблиску». Кстати, там, в Устюжско-Железопольском уезде, бандитов довольно успешно гонял бравый капитан Арист Михельсон, о котором речь пойдет позже.

Деяния Кропоткина не были крестьянским восстанием. Просто некоторые наиболее решительные и аморальные крестьяне, лишенные чувства эмпатии, но жаждущие наживы и жестоких развлечений, сбились в разбойничий отряд и стали грабить и убивать.

Набеги разбойников начались весной 1702 г.

Деятельность разбойников началась весной 1702 года, примерно в марте – апреле. В банду входили местные крестьяне, карелы-переселенцы и беглые солдаты. О том, что там были дезертиры, свидетельствуют солдатские сумы, принадлежавшие некоторым бандитам. Ну куда же без беглых солдат: у них и оружие имелось, и убивать они умели лучше остальных, и духовность у них после войны притупилась.

Через месяц после начала разбойничьей деятельности в шайке состояло уже около сотни человек. У них было все как будто по-настоящему – и собственное знамя с «кумашными значками» из тафты, и разнообразное оружие – от ружей, пистолетов и пищалей до рогатин, копий и бердышей.

Сегодня такое большое преступное объединение назвали бы ОПГ или ОПС. В то время группировка была схожа с казацким отрядом и была названа самими разбойниками «станицей».

Атаманом неуловимой шайки стал некий Степан Алексеевич Кропоткин, а его заместители назывались есаулами. Кропоткин получил прозвища Клопенок и Чекмарь. Слово «чекмарь» на современном языке звучало бы как «дубина» или «колотушка». Хорошее прозвище для главаря и крутого парня. Но почему же Клопенок? Возможно, так его называли в детстве.

Откуда взялся этот Кропоткин-Клопенок неизвестно. Был ли он коренным жителем Бежецкого уезда, можно только предполагать. Говорили, что и брат Клопенка Андрей Крохарь, и его зять Варлам Тимофеев разбойничали вместе с ним. Этот зять Тимофеев был из деревни Лазорково Бежецкого уезда, принадлежавшей помещику Петру Козловскому. Позднее состав шайки начал понемногу проясняться, чему способствовали задержания бандитов. Так были пойманы русские В. Тимофеев, Г. Федоров, Ф. Раденок: первый из названных был зять атамана. Все эти люди были помещичьими крестьянами Бежецкого уезда. Но были среди пойманных и карелы из дворцовых крестьян – А. Павлов, М. Константинов.

Становщики

Долгое время шайку невозможно было обнаружить, потому что у нее не было своего логова или лесного лагеря. Места расположения все время менялись. Кроме того, часто разбойники просто расходились по своим домам к семье или отсиживались у становщиков – тех, кто держал у себя притон и прятал награбленное. Они же кормили бандитов и давали ночлег.

Любимым местом «станицы» была деревня Иван-гора в Кесемской волости (ныне – тоже Тверская область), где у банды имелись два русских становщика – Федор Федоров из деревни Васюткино, принадлежавшей стольнику Л.М. Глебову, и Константин Кириллов из деревни Ледково, принадлежавшей Я.В. Федорову. Вторым лежбищем шайки стало карельское село Мякишево Пятницкой волости, где становщиками были карелы – Василий Пантелеев из деревни Благовещенье Сандовской волости и Федор Семенов из деревни Тимошкино Пятницкой волости. Родственники членов шайки тоже часто были становщиками, а приятели прятали некоторых разбойников уже в конце 1702 года, когда шайка потерпела крах. Такими укрывателями были карелы из деревень Пятницкой волости – крестьянин Игнатий из Ильинской, Лукьян из Терпигорева и отец М. Константинова из деревни Быково. Семен Домренок и его братья из деревни Берези тоже укрывали у себя членов шайки.

Беспредельщики

Грабили помещиков, священников и зажиточных дворцовых и монастырских крестьян. В первый раз еще в апреле 1702 года напали на село Якушкино, ограбили помещицу-вдову Склятину и ее крестьян. Потом ограбили село Елкино, принадлежавшее князю И.М. Юсупову-Черкасскому.

В Новгородском уезде ограбили несколько сел, убили двух местных попов и их причетников, закололи копьем сына пономаря «и, вспоров груди и утробу, вынели из нево сало...».

Уже в середине мая, вернувшись в Бежецкий уезд, они разорили село Черемесь, в котором пострадали дома вдов Аксиньи Михайловой и Катерины Милюковой. Помещиц и их слуг жгли и мучили.

В селе Погорелки князя А.Ю. Мещерского и деревне Бориса и Глеба князя П.Ф. Хилкова тоже побывали люди Клопенка. Разорили и разграбили все дома, а двух крестьян и крестьянку замучили до смерти и сожгли.

Брали «пожитки и денги», но зачем-то портили и то, что забирать не было смысла: «платце плохое и всякую домовую рухледь и спосуду, чего они с собою не взяли, и то все на огне пожгли и изрубили и изломали».

Для чего было творить такое зверство – и своего брата крестьянина жечь, и все ненужные вещи ломать? Это уже напоминало живодерство и садизм.

Тем же, кто пытался сопротивляться, угрожали местью и обещали разорить все села без остатка. Поэтому многие помещики и крестьяне молчали: «И Бежецкого де уезду помещики, и люди их, и монастырских вотчин прикащики, и крестьяня з женами и з детми живут по лесам, и многие, покиня домы свои, выезжают в городы от такова великого разорения и надругателства».

На помощь «своим»

Но в это самое время, еще в конце весны, атаман Кропоткин узнал об участи другого атамана Григория Гори, орудовавшего в Угличском уезде. Он этого Горю знал, порой вместе дела проворачивали. Теперь же Горю и некоторых его сообщников захватил сыщик Иван Сумароков и держал под стражей в селе Чамерове, намереваясь отправить в Вологду.

Банда Кропоткина пошла выручать товарищей. Сумароков, узнав, что «воры де и разбойники атаман Степка Чекмарь с товарыщи… ходят разбоем з знамены в Чамеровском присуде около Чамерова села в ближних местех верстах в десяти и менши, и многие де села и деревни, и в селех церкви божии пожигают, и многих людей до смерти бьют и жгут», написал письмо воеводе Углича. Упоминал он и о том, что ему самому грозит смертельная опасность, как и селу Чамерову.

У Сумарокова был свой отряд «погонщиков», и ему удалось прогнать бандитов в Бежецкий уезд. Это просто удивительно, учитывая, что большие потери были и со стороны «погонщиков»: «на тех боях они, воры, многих погонщиков побили, для того что у погонщиков ружья нет». Спрашивается: как получилось, что отряд Сумарокова, направленный на борьбу с бандитизмом, не был вооружен ружьями? Несмотря на такую вопиющую странность, банда, вооруженная куда лучше, потеряла около трех десятков человек и не смогла освободить подельников, которые, кстати, уже были отправлены в Вологду днем раньше.

У Кропоткина в тот момент осталось чуть больше шестидесяти людей, но вскоре численность банды вновь стала расти за счет крестьян, стремящихся поживиться.

Именно тогда к банде пристал крестьянин села Пруды Григорий Федоров – тот самый, который позднее тоже был пойман. Кстати, село Пруды принадлежало помещику А.Н. Тютчеву, о котором позднее писалось: «Афонасей Никититич Тютчев служил у рейтар подполковником и от той службы за очной болезнью из старостью отставлен и ныне он Афонасей очьми не видит а поместья за ним и вотчин жилого и пустого так же людей и крестьян ничего нет потому что те поместья и вотчины справлены за вышеписанными детьми ево» (Перепись 1710 года: Санкт-Петербургская губерния: Бежецкий уезд: Сказки, поданные стольнику Любиму Афанасьевичу Лихачеву (РГАДА. Ф.1209. Оп.1. Д.11447)).

Ценные показания

На допросе Григорий Федоров рассказал, что из Иван-горы разбойники двинулись в село Молоково и там пограбили хлеб и всякие съестные припасы, а оттуда пошли в деревни Савачево и Перевертку, где «крестьян жгли и девок и женок блудили. И ис тех де деревень Савачева и Перевертки пришли они… в вотчину Ивана да Семена Змеевых в село Деледино и в том селе Деледине у попа обедали. И ис того села Деледина они… пришли в вотчину адмиралтейца Фёдора Матвеевича Опраксина села Кесмы в деревню Елцыно и в той деревне жгли корелянина Гарасима прозвище Щербака, а выжгли денег у него, Гарасима, два рубли. А из деревни де Елцына пришли они… тое жь вотчины в деревню Хвастово и в той де деревне корелянина Тимофея жгли… и разбоем взяли у него, Тимофея, денег пять рублев».

Теперь они выглядели не народными мстителями и романтизированными искателями справедливости, а садистами и подонками.

Судя по показаниям Федорова, «ис села де Кесмы пришли они… в Бежецкой же уезд в вотчину Симонова монастыря в село Чернецкое, и то де село… и деревню Романцово они… выжгли. И ис села Чернецкого пришли они… дворцовой Пятницкой волости в деревню Мякишово».

В какой-то момент шайка решила передохнуть и двое суток стояла в селе Васюткино, принадлежавшем стольнику Леонтию Глебову. Григорий видел, как Кропоткин отдал награбленное становщику Федору Федорову.

При этом Григорий не упомянул деревни Глазачево и Волково, село Хабоцкое при Знаменском монастыре, вотчину Ф.М. Апраксина, села стольника А.И. Яхонтова. Возможно, не хотел увеличивать список своих злодеяний.

Дальше Григорий Федоров «от них, разбойников, ушел», видимо, решил не искушать судьбу. Почему он ушел именно в это время, он не объяснил. Известно, что пойманный карел Константинов отстал от разбойников именно в Мякишево, где банда намеревалась отдыхать. Есть предположение, что и Федоров, и Константинов уже знали, что на Мякишево идут отряды Ивана Сумарокова и воеводы Никиты Титова. Они намеревались штурмовать село и уничтожить шайку. В последний день мая их лагерь уже был возле деревни.

Судя по всему, бой был кровопролитный: «И с теми де ворами был у них бой, и те де воры ево, Микиту, и сыщика, и которые с ними уездные люди были, побить хотели до смерти, а иных порубили и перестреляли до смерти». Но бандитов удалось сильно побить. Остатки шайки откатились в деревню Чернятино Пятницкой волости. На время разбои прекратились, но уцелевшие бандиты намеревались «Бежецкой город и уезд и в селе Чамерове людей порубить и выжечь… всех без остатку». Только это им не удалось, потому что в Бежецкий уезд прибыли два капитана.

Бравые капитаны

Главную роль в уничтожении шайки сыграл капитан Михаил Лисогорский, прибывший в Бежецк из Москвы с полусотней солдат. Не сразу ему удалось разговорить запуганных крестьян, но все же удалось. В этом ему помог капитан из Устюжско-Железопольского уезда Арист Михельсон, которого местные знали как охотника на разбойников. Крестьяне и сами ненавидели Кропоткина и его «станицу», поэтому охотно начали помогать в поисках бандитов двум капитанам Преображенского полка.

Лисогорский действовал абсолютно новыми методами: он допросил первую партию схваченных бандитов и сразу отправил группу захвата по адресам. Потом допрашивал новых арестованных и опять отправлял отряд солдат.

От Кропоткина стали уходить сообщники, они чуяли, что земля под ногами горит. Кто-то из них возвращался к семье, другие прятались у друзей. Во второй половине лета Лисогорский и Михельсон захватили еще одиннадцать бандитов. В этом им помогли карельские крестьяне Павел Аксенов и Гаврила Никифоров из деревни Глазачево, давшие показания против В. Тимофеева и Ф. Раденка. Кстати, этот Раденок, покинувший свою родную деревню Волково, нередко приходил туда же разбойничать, потому что не ладил с отцом: «приходил по многое время в ту деревню Волково ко отцу своему с разбоем со многими товарыщи и поимать себя не дал».

Житель деревни Иванихи Матвей Федоров сам изловил в лесу вооруженного рогатиной разбойника А. Федорова и сдал в отряд. Этот Андрей Федоров был выходцем из крестьян Белозерского уезда.

Отряд Лисогорского вернулся в Москву в конце августа 1702 года. Теперь поисками бандитов занимался капитан Михельсон. В конце года Бежецкий уезд был очищен от бандитов шайки Кропоткина. Но о судьбе тех, кому удалось сбежать и спрятаться, ничего неизвестно, как и о судьбе самого Кропоткина.

Черная вдова или жертва домостроя?

В стародавние времена порой применялись такие удивительные способы наказания и смертной казни, что иначе как средневековым варварством это назвать нельзя. Так, в Соборном уложении говорится: «А будет жена учинит мужу своему смертное убийство, или окормит его отравою, а сыщется про то допряма, и ея за то казнити, живу окопати в землю, и казнити ея такою казнею безо всякия пощады, хотя будет убитого дети, или иныя кто ближния роду его, того не похотят, что ея казнити, и ей отнюд не дати милости, и держати ея в земле до тех мест, покамест она умрет».

О чем говорит нам этот отрывок? Как мы видим, о том, что не считались ни с родными, ни с детьми, которым расти отныне сиротами. Ничего не говорится и о причинах поступка женщины: нередко ведь поступок был оправдан алкогольными дебошами, издевательствами над женой и детьми. Но «жена да убоится мужа своего» было важнее отчаянья женщины, доведенной до предела терпения. Между прочим, у Ф.М. Достоевского в «Дневнике писателя» есть горькая статья о несчастной, которую муж-садист уже в более позднем XIX веке подвешивал за ноги ради смеха. Женщина от отчаянья повесилась, а свидетелем был вызван малолетний ребенок, и великий писатель с гневом обличал и скользких адвокатов, готовых ради славы защитить мерзавца и подвергнуть опасности ребенка, и соседей, утверждавших, что подозреваемый – человек богобоязненный, регулярно посещавший церковь.

Установки на уровне диких времен, диктовавшие гендерное неравенство, давали полную волю садистам, буянам, пьяницам. А как же убийство жен? Что-то не слыхать было о закапывании в землю мужей, побивших до смерти благоверную или отравивших ее ядом.

В Вологде за мужеубийцу вступились посадские люди

Известно, что в декабре 1659 года вологодскими губными старостами Козьмой Пановым и Матвеем Даниловым-Домниным была получена грамота Разбойного приказа, предписывавшая применить смертную казнь окапыванием к удавившей мужа крестьянке Корнилиево-Комельского монастыря Агриппине. 22 декабря губные старосты, эти самые Панов и Данилов-Домнин, окопали женщину через четыре часа после восхода солнца. Если учесть, что губные старосты – это по-современному и дознаватели, и в некотором смысле оперативники, то есть сыщики, то приходишь к выводу, что это были какие-то особенные люди, для которых палаческое дело было столь же естественным, как и обеденная трапеза. Пытки и умерщвления были для них делом вполне заурядным.

Агриппина мучилась, мерзла в земле, умоляла заменить ей казнь монастырем и провела в земле, учитывая солнцестояние самого короткого дня в году, пять часов. Откопали ее чуть живой на третий час после захода солнца. Безусловно, это сказалось и на ее здоровье, и на сроке ее жизни, но об этом мы ничего не знаем. Главным было то, что ее удалось спасти. И отнюдь не губные старосты внезапно усовестились, обрели милосердие и убоялись божьего гнева. В архивах остались челобитные жителей Вологды и местного архиепископа. В Вологде за мужеубийцу вступились посадские люди, тронутые мольбами женщины и, очевидно, знавшие причину ее преступления. Вечером в день казни земский староста и уважаемые люди города пришли в Софийский собор, где шел молебен после вечерни, и подали челобитную архиепископу Вологодскому и Белозерскому Маркеллу. Архиепископ принял горожан и немедленно призвал в собор губных старост. Агриппину выкопали и отправили под охраной в губную избу, где она должна была ожидать нового царского указа.

Финала этой душещипательной истории мы не знаем. Известно только, что архиепископ Маркелл был, очевидно, милосердным, ответственным и очень обстоятельным человеком: он не только упросил губных старост немедленно остановить казнь, но и сделал себе труд отправить челобитную царю, ознакомить с нею своего стряпчего Ивана Токмачова и послать еще два письма – царскому духовнику, протопопу Лукьяну Кирилловичу и судье Разбойного приказа, боярину Борису Александровичу Репнину.

Подобные истории с мужеубийцами заканчивались по-разному – иногда челобитные удовлетворяли, иногда отклоняли. Например, Сибирский приказ не счел нужным удовлетворить коллективную челобитную от жителей Енисейска, когда была приговорена к смерти крестьянка, зарезавшая своего супруга.

Интересно, что как раз в случае с крестьянкой Енисейска способ убийства больше свидетельствует о непреднамеренности убийства – то есть о состоянии аффекта у женщины, которая, возможно, непроизвольно защищалась от вооруженного ножом человека и превысила самооборону. А удавление супруга Агриппиной больше походило на продуманное и спланированное убийство: трудно себе представить, чтобы слабая женщина удавила бодрствующего и здорового мужчину. Скорее всего, это могло быть убийство во сне подушкой: если Агриппина боялась более сильного мужа, она вполне могла дождаться ночи и осуществить свой замысел, что уже свидетельствовало о заранее спланированном преступлении.

Но не стоит слишком уповать на редкое милосердие губных изб: обычно благополучно закончившиеся истории такого типа вовсе не были связаны с проявлением сострадания и милосердия. Чаще всего просьбы о помиловании удовлетворялись не из-за справедливого дознания, а по случаю какого-нибудь праздника царской семьи. Так, женщине, убившей мужа в Иловайске, в 1689 году смягчили наказание только потому, что наступила «всемирная радость» – царь Петр Алексеевич женился на Евдокии Лопухиной. Чем закончилась эта «всемирная радость» для супруги царя и ее сына, мы тоже помним.

Вор-перевертыш

Этот человек действительно существовал, но имя его превратилось в миф, легенду для крестьян и любителей старины, а писатель М.Е. Салтыков-Щедрин даже назвал его прозвищем одного из своих героев: «…Брат Степан с первого же раза прозвал его Ванькой-Каином. Собственно говоря, ни проказливость нрава, ни беззаветное и, правду сказать, довольно-таки утомительное балагурство, которыми отличался Иван, вовсе не согласовались с репутацией, утвердившейся за подлинным Ванькой-Каином, но кличка без размышления сорвалась с языка и без размышления же была принята всеми» (М.Е. Салтыков-Щедрин «Пошехонская старина»).

В 1755 году состоялся суд над крестьянином Ванькой Каином, настоящая фамилия которого была Осипов. В каком-то смысле это был предшественник знаменитого Эжена Видока – шефа и реформатора парижской полиции, вышедшего из среды каторжников. Но судьба Видока сложилась не в пример благодатнее: он много полезного сделать успел, а потом был просто отправлен на покой и даже оставил мемуары.

Ванька-Каин. Гравюра XVIII в.

Кстати, Ваньке Каину впоследствии тоже приписывали мемуары, которые он якобы написал сам, но скорее это была умелая мистификация, тем более что слабо верится, что этот крепостной умел писать. Однако изданная о его жизни книга была опубликована и пользовалась небывалым успехом.

И все же Каину повезло меньше, чем Видоку. Возможно, потому, что, в отличие от последовательного Видока, завязавшего с криминалом ради наведения порядка, Ванька одновременно сочетал в себе и осведомителя полиции, и грабителя.

Осипов был крепостным, дворовым московских купцов Филатьевых, но рано познакомился с воровской жизнью. Начав с карманных краж, он словно вдруг одумался и явился с повинной, пообещав помогать в поимке опасных преступников. Так он превратился в стукача под прикрытием, продолжая при этом свое преступное дело. Причем после начала сотрудничества с сыщиками, он обнаглел еще больше и вскоре стал паханом, возглавив небольшую шайку, которая ловила воров и грабила в темных переулках хорошо одетых граждан. Благодаря Каину сыщики поймали более 700 воров: он умело сдавал конкурентов.

В банду Каина входили беглые крестьяне, солдаты-дезертиры и работники мануфактур. Разбойничал Ванька, как и многие другие грабители, в хорошо знакомых москвичам местах – практически в центре столицы. Местом сбора бандитов были мосты у Китай-города и местные кабаки. В районе Китай-города, где находились трапезные и конюшни, часто появлялись купцы, любившие обмывать выгодные сделки. Конечно, они сразу становились добычей воров и разбойников. Случались и бесследные исчезновения торговцев.

Когда о двуличии Каина стало известно властям, московский генерал-полицмейстер А. Татищев испросил у императрицы Елизаветы Петровны разрешение ликвидировать негодяя. Когда следствие было закончено, Ваньку приговорили к смертной казни, но за заслуги в поимке преступников заменили ее выжиганием на лице клейма «Вор», вырезанием ноздрей и пожизненной каторгой.

И нашим, и вашим

Вообще, мошенники, вроде Ваньки Каина, были на Руси отборные, а жизнь и деяния их оказались куда как интереснее обычного разбоя. Тут мозги надо было иметь.

У Астафия Трифоновича Долгополова мозги были. И, в отличие от Каина, он не останавливался на мелкотемье. Этот Долгополов ухитрился последовательно вводить в заблуждение не каких-то там губных старост и воров, а саму императрицу Екатерину II и самозванца Емельяна Пугачева, выдававшего себя за императора Петра III.

Этот ничем на первый взгляд не примечательный человек родился в 1720 году. Став торговцем, он много разъезжал и даже возил овес для лошадей императора Петра III – настоящего, не самозванца. Однако что-то у него не заладилось. Можно предположить, что талантливые мошенники не всегда бывают талантливыми купцами. А разорившись окончательно, Долгополов понял, что его единственный шанс – это афера, причем многоступенчатая. Кстати, нечто подобное в нашей книге еще встретится: Саймон Фрейзер, 11‑й лорд Ловат, по прозвищу Лис, будет сновать между французским и британским королевскими дворами, решая, куда выгодно примкнуть.

Долгополова высекли кнутом, клеймили и отправили в Сибирь

Вначале Долгополов прослышал о Пугачеве, выдававшем себя за убитого императора. Это был шанс поживиться. И мошенник познакомился с соратником самозванца Канзафаром Усаевым. Вдвоем они выехали из Казани, и наглый Астафий начал играть роль посыльного царевича Павла. Это была блестящая актерская игра: самозванец рассыпался перед другим самозванцем в восторженных комплиментах, заверял его в том, что его сын и наследник страшно счастлив, что отец жив и мечтает встретиться с ним. Пугачев все понял. Но разоблачить авантюриста означало разоблачить и себя тоже, поэтому он охотно принял игру и пообещал Астафию денег за услугу. Теперь они оба ломали комедию. Пугачев якобы узнал любимого гонца своего сына и был к нему особенно расположен. Этого и ждал Долгополов, который тут же напомнил «императору» о долге. Пугачеву пришлось отдать мошеннику три тысячи рублей. Забрав этот лихой куш, Астафий поехал в Петербург.

Там Астафий, называвший себя разными именами, познакомился с фаворитом императрицы, графом Орловым, и вошел к нему в доверие. Заметим – в доверие. К тому самому графу Орлову, который сам мастерски морочил голову княжне Таракановой. И так этот Астафий, которого ныне мало кто вспомнит (ну разве что историки или этнографы), поднимался все выше и выше по государственной лестнице, и никто из правителей не смог его раскусить. Умный, хитрый и сообразительный мошенник нагрел всех на большие деньги. 18 июля 1774 года Долгополов пришел к Орлову и сказал, что знает кое-что о Пугачеве. Орлов встрепенулся и крикнул: «Зови!»

Долгополов сообщил, что он-де яицкий казак, и его воинство разочаровано в бунтовщике. Если матушка императрица простит своих глупых подданных, они самолично доставят ей самозванца.

При этом у Астафия было при себе письмо от 324 казаков – для пущей убедительности, а еще для того, чтобы тут же попросить денег: надо ведь всем участникам заплатить за помощь в поимке особо опасного разбойника.

Если 324 казака получат по 10 рублей каждый, то это будет три с лишним тысячи. Орлов поверил ему и вместе с ним поехал в Царское Село. Долгополов же всю дорогу убеждал графа, что казаки были обмануты, их ввели в заблуждение, что они раскаиваются и жаждут сдать главаря. Орлов смотрел на него с обожанием. А утром, едва переступив царственный порог, Долгополов принялся актерствовать перед Екатериной. Суммы, на которую он надеялся, в наличии не оказалось – 3 тысячи он получил, а остальное было выдано в виде расписки. Кроме того, императрица пожаловала Астафию лично двести червонцев золотом и несколько отрезов дорогой ткани, а потом распорядилась создать комиссию для секретной операции по поимке Пугачева. Комиссия состояла из трех человек – Долгополова, Рунича и Галахова. Сотоварищам Астафий изложил план – ехать на Яик и прямо из рук казаков получить самозванца, чтобы доставить его правосудию. Однако Долгополов опоздал. Когда он отправился на встречу с казаками, чтобы передать им деньги и забрать самозванца, выяснилось, что Пугачев уже пойман. Долгополов понял, что ему надо бежать.

Разумеется, на допросе Пугачев не стал скрывать, что к нему приходил некий торговец, знакомый с императором Петром III и его сыном Павлом. И имя назвал – Долгополовым Асташкой зовется тот крысеныш, которому он лично передал три тысячи рублей, с коими он поехал в столицу.

Далее Долгополов вроде бы совершил оплошность – отправился в маленький город, где у него было жилище, и надеялся там отсидеться. Но его нашли, высекли кнутом, клеймили и отправили в Сибирь. И даже там Долгополов ухитрился вести вполне нормальную жизнь. Он работал, становился крестным младенцев, пережил и казненного Пугачева, и умершую в 1796 году императрицу. Судя по архивным данным, сам мошенник скончался в 1800 году.

Фальшивомонетчики

О деньги, деньги! Для чего
Вы не всегда в моем кармане?

Н.М. Языков

Одет прилично. Гладко выбрит.
Кто знал, что он бумажник стибрит?

В.Д. Берестов

Во второй половине XVII века начали смягчаться наказания за изготовление фальшивых денег. Смертную казнь путем «залития горла свинцом» отменили 18 сентября 1661 года, а 21 октября появился соответствующий указ. Теперь за торговлю медью для денежного дела, сбыт фальшивых монет, подделку монет и укрывательство фальшивомонетчиков могли наказать кнутом или батогами. А за кражу денег с денежного двора наказывали кнутом или отсечением пальцев. Но изготовление фальшивых монет продолжалось, и было решено изъять из обращения медные монеты, после чего в 1662 году начался Медный бунт. После указов 1663 года фальшивомонетчиков вместе с женами и детьми стали ссылать в Сибирь, а рецидивистов, которые так и не прекратили этим заниматься даже после ссылки в Сибирь, казнили.

В конце 1760‑х годов в Российской империи был издан указ о печатании бумажных ассигнаций для блага подданных и пользы крупного бизнеса. Монета, дескать, доставляла неудобства – тяжела и все такое. На самом деле государство прибегает к таким мерам, когда выпуск монет становится нерентабельным: траты на изготовление превышают стоимость. Через три года от идеи с ассигнациями пришлось отказаться: подделать их ничего не стоило, а 25‑рублевая легко перерисовывалась в 75‑рублевую.

С этого появления бумажных ассигнаций все и началось.

Альфонс

В Российской империи к концу 1760‑х годов правила Екатерина II. Она, как известно, очень благоволила к переезжавшим в Россию иностранцам из Южной и Восточной Европы. Были в ее свите и сербы, и хорваты, и венгры, и румыны. Одним из таких сербов оказался Зорич, или Семен Гаврилович Зорич, как его называли на русский манер.

Гусар

Этот человек, появившийся на свет в 1745 году, отличался и храбростью, и склонностью к авантюрам, но был лишен рациональности и корысти, в отличие от некоторых своих знакомых. С юности он, став сиротой, воспитывался дядей, премьер-майором, с которым и переехал в Российскую империю. Он учился в кадетском корпусе Санкт-Петербурга и уже в 16 лет принимал участие в Семилетней войне. Он был и рядовым, и унтер-офицером. Побывав в плену, Семен Зорич вовсе не утратил отваги и пользовался уважением у боевых товарищей. Он получил чин поручика и продолжал сражаться.

С началом Русско-турецкой войны 1768—1774 годов Зорич уже командовал отрядом и в 1770 году попал в окружение. Прикрывая в арьергарде отступление своего отряда, он угодил в плен к туркам. Именно там впервые проявился авантюрный характер Зорича. Когда плен и гибель были уже неминуемы, он закричал на турецком языке: «Я – капитан-паша!» То есть приравнял себя к генералу. Так ему удалось спастись. Турецкому султану он понравился, его хотели сделать турецким офицером, но Зорич был верен присяге. Ему пришлось сидеть в тюрьме в тяжелых условиях, и только Кючук-Кайнарджийский мирный договор привел к обмену военнопленными.

Фаворит

Государыня любила отважных мужчин, обладающих смекалкой, и Зорича ей представили. Он был высок, статен, широкоплеч. Познакомить Зорича с императрицей – таков был план князя Потемкина, который хотел сделать Зорича фаворитом монархини и через него влиять на нее. Екатерина часто меняла фаворитов. Так, сначала Потемкин был ее любимцем и мог сам влиять на политику, потом его сменил Завадовский, и Потемкин утратил власть. Зорич казался податливым и недалеким, и Потемкин собирался легко им манипулировать.

С.Г. Зорич. Конец XVIII в.

Летом 1775 года Зорич стал адъютантом Потемкина и понравился императрице. Понравилось ей и то, что он иностранец, а значит – при дворе наступит разнообразие и появятся связи с дипломатами из разных стран. Идиллия продолжалась 11 месяцев, и Зорич получил за преданность крупные суммы денег, бриллиантовый гарнитур и поселение Шклов в Могилевской губернии.

В личности Зорича интересно то, что его достоинства становились и его недостатками. С одной стороны, всех приятно удивляло, что он не амбициозен, не любит интриговать и к власти вовсе не стремится. С другой – именно это делало его ленивым, непросвещенным и не желающим расти и развиваться. Вскоре императрица заметила, что Зорич, будучи ее возлюбленным, охотно принимает финансы и дары, но совершенно не оправдывает положение придворного фаворита: он неинтересен в разговоре, не проявляет ни большого ума, ни изысканных манер. Фаворита принято было предъявлять светскому обществу и дипломатам, чтобы он тоже поддерживал беседу. Зорич с его простоватыми привычками становился неудобен.

Хватило года, чтобы окончательно разочароваться в этом молодом вояке, который вел себя не как вельможа, а как нахлебник. Он любил простые удовольствия, вроде рыбалки или карточной игры, кокетничал с дамами, не разбирался ни в политике, ни в культуре. Потемкин тоже разочаровался в своем ставленнике. Его невозможно было ни подкупить, ни уговорить, ни заинтересовать. И манипулировать им не получалось. Зорич оказался тем самым «лежачим камнем», под который вода не течет.

Думается, гусара тогда заинтересовало бы только какое-нибудь сражение. Поскольку сражения не было, а азарт был, Зорич все чаще оказывался за игорным столом, что очень не нравилось императрице. Она признавала только семейные игры, вроде «дурачка», коммерческие (винт и преферанс). Но она знала меру азартным играм и преследовала игру на деньги. Постоянно оплачивать долги фаворита ей надоело.

Со своими любимцами она расставалась царственно – отделяла их «на хлеба», как сказали бы в давние времена. Так Зорич получил возможность съездить за границу отдохнуть, а потом отправиться в поселение Шклов.

Предприниматель

Шклов был в то время городком с 6—7 тысячами населения. Жители, в основном евреи, занимались торговлей, ремеслом, ярмарками. В захолустное село Шклов превратили частые пожары. Принадлежало это бедовое местечко князю Чарторыйскому. Дальнейшая судьба поселения имеет две версии. В соответствии с первой, внук Чарторыйского продал село Российской империи. В соответствии со второй – поселение отобрали за долги, а за крепостных выплатили деньги.

И тут появился Зорич с энтузиазмом первооткрывателя. Обозрев Шклов и окрестности, хозяин понял, что нужны усовершенствования. Он основал Благородное училище для бедных дворян, желающих поступить на военную службу. Число желающих быстро выросло с семидесяти человек до трехсот. В училище давали серьезные знания – три языка, математика, риторика, музыка, танцы, этикет. Всем учащимся выдавались форма, денежное содержание и аккредитация на офицерское звание.

Зорич усовершенствовал и крепостной театр Шклова. Сама Екатерина II из любопытства дважды приезжала посмотреть, каким стал этот город. На самом деле она приезжала, чтобы встретиться с императором Австро-Венгрии. Но Зоричу хотелось напомнить об их былых отношениях, и он специально устроил все в своем дворце по той же схеме, что и в царском – чтобы государыне легче было ориентироваться в незнакомом пространстве. Даже спальня своим гарнитуром должна была напоминать Зимний дворец.

Банкрот

Все эти траты разоряли Зорича. Его поставщиками были ловкие дельцы и просто жулики. Они пользовались простотой и наивностью хозяина города и доводили его до крупных долгов. Зорич начал закладывать имения вокруг Шклова. Едва ли это понимали те, кто когда-то наблюдал и взлет этого человека при дворе, и его дальнейшие нововведения в глухом уголке. К примеру, друг императрицы, великий Вольтер, сочинял о Зориче хвалебные стихи:

«Ты всем всегда благотворишь,
Ко всем щедроты ты являешь,
От всех сторон венцы лавровы
Главу твою покрыть готовы.
Ты общий всех благотворитель
И счастья ищущих рачитель».

А Зоричу приходилось лавировать, выкручиваться. Он многое хотел сделать, но совершенно не разбирался в делах и не умел ничем руководить. Хозяйственник из него был никакой. И тогда он пустился во все тяжкие. Говорили, что Екатерина называла Зорича «хорошим человеком, что творил плохие дела».

Фальшивомонетчики

А мы вновь возвращаемся к указу о печатании бумажных ассигнаций для блага подданных и пользы крупного бизнеса, вышедшему в 1760‑х годах. Эти ассигнации стали результатом той самой Русско-турецкой войны, в которой участвовал Зорич. Благо подданных и польза крупного бизнеса, как мы понимаем, были ни при чем: просто изготавливать деньги из драгоценных металлов стало накладно.

Когда дела Зорича стали совсем плохи, к нему явился родной брат Дмитрий Неранчич. Кстати, это и была настоящая фамилия Зорича, но звучала она сложно, и он предпочел носить фамилию дяди.

Деловые люди

Этот Неранчич был оборотистым малым и сразу же обратился к своим приятелям, неким братьям Зановичам – Марку и Аннибалу. В дальнейшем им приписывали самые разные связи и национальности. Говорили, что они сербы или венгерцы, родом из Далмации и т.д. Они переписывались с графом Калиостро, часто бывали в Европе. С Неранчичем они познакомились в Париже за карточным столом и представились ему графами. Многие уже понимали, что это шулеры, игравшие по-крупному, поэтому общались с ними неохотно. А тут новый знакомый поведал им, что есть у него брат – человек хороший и деятельный, но совершенно не разбирающийся в финансах. Братья тут же высказали желание помочь хорошему человеку. Они предложили сдать им Шклов в аренду и пообещали выплачивать Зоричу 100 тысяч в год. Зорич не возражал: выбирать было не из чего. Его даже устраивало, что кто-то занимается его делами, а он живет в свое удовольствие.

Афера раскрыта

А дальше события развивались совсем удивительным образом. Ехал через Шклов князь Потемкин. К своему бывшему протеже он заходить не собирался, потому что их отношения окончательно расстроились. Да и Зорич был уверен, что Потемкин настроил императрицу против него, даже на дуэль хотел его вызвать.

Ассигнация 1769 г.

И тут пришел к Потемкину еврей-торговец из Шклова и показал ему бумажную ассигнацию. Потемкин поглядел и не понял. Тогда торговец показал ему на слово «ассигнация» – «ассиинация». «Что это такое?» – удивился Потемкин. «У нас таких много», – ответил торговец. Потемкин затребовал к себе Николая Богдановича Энгельгардта, могилевского губернатора, который «любил до безумия собственную пользу». Энгельгардт стал допрашивать местных евреев, и они принесли ему много подделанных сторублевых ассигнаций. На вопрос: «Откуда это?» ответили: «А графы Зановичи и карлы Зоричевы и работают, и выпускают, и меняют». Речь шла о карликах-арапах, работавших на Зорича.

В Сенате началось секретное расследование. Выяснилось, что изготавливались ассигнации за границей и привезены были в середине апреля 1783 года через таможню Толочин. «Как так привезены?» Оказалось, пришло два ящика, помеченные как «карты». Сопровождал ящики поверенный Йовель Беркович, который впоследствии утверждал, что ящики подменили.

Зорич испугался. Решив спрятать концы в воду, он послал в Москву отряд из восьми человек во главе с Аннибалом Зановичем и администратором Благородного училища Салмараном, который обучал французскому и музыке еще девиц Нащокиных. Их кареты было решено арестовать по дороге. Под Москвой процессию остановили. При аресте проводился обыск, и было обнаружено два тайника, в которых находилось 77 тысяч 500 рублей фальшивыми ассигнациями.

Расследование перешло в открытую стадию. В дело включились Тайная канцелярия, администрация Энгельгардта. Все инстанции проводили обыски и допрашивали торговый люд Шклова, который охотно давал показания. Салмаран тоже пошел на сделку со следствием, он даже предложил в обмен на снятие обвинений отправить его в Европу с опасным заданием – найти печатный станок и злоумышленников.

Была создана специальная комиссия Сената, в составе которой находились личный секретарь императрицы Александр Храповицкий, Андрей Шувалов (Брюс), племянник Шувалова Бахнов, полковник артиллерии Лев Пушкин, дед поэта, сенаторы Иван Розанов, Николай Неплюев, Петр Завадовский. Было выявлено 778 сторублевых ассигнаций.

Судьба аферистов

Зановичей посадили на пять лет в Нейшютскую крепость. Имущество продали, хоть оно и было не столь многочисленным, как ожидалось: золотая табакерка, три атласных фрака и камзол. Зановичам выделили по 20 копеек ежедневного содержания, хотя младший брат безуспешно требовал продать его часы и кормить их с комендантского стола.

Зорича же от ответственности освободили. Императрица не хотела, чтобы в это дело оказался замешан ее бывший фаворит. Он продолжал жить в Шклове со своими долгами. И ему опять повезло. Когда к власти пришел нелюбимый сын императрицы Павел, все думали, что он отнесется к Зоричу как к врагу. Но Павел, любивший храбрых военных, предложил Зоричу вернуться в столицу и сделал его генерал-лейтенантом и шефом гусарского полка.

Столько шансов и все впустую! Зорич вернулся. Но за год он присвоил 12 тысяч полковых денег, большую часть которых проиграл в карты. В полку он обирал и использовал подчиненных – присваивал табак и вещи солдат, офицерам не выплачивал жалованье, низших чинов отряжал перестраивать его имение.

Была собрана комиссия во главе с графом Гендриковым. Зорич сдал свой полк, вернулся в Шклов и 6 ноября 1799 года умер, чуть-чуть не дожив до нового столетия. Селение сдали в опеку, которую возглавил поэт и царедворец Гавриил Романович Державин.

Так закончилась эта история с незадачливым фаворитом и хитрыми братьями. Но на Руси фальшивыми деньгами промышляли в то время многие, и косвенно этот промысел затронул даже таких столпов отечественной лирики, как Гавриил Романович Державин и «благословленный» им Александр Сергеевич Пушкин.

Первый учитель

«Нравом и обычаем каторжник, а познаниями невежда» – так сказал поэт Владислав Ходасевич об Иосифе Розе, с которым, впрочем, лично знаком не был, поскольку жил этот Розе на полтора века раньше Ходасевича.

Немец Иосиф Розе удостоился такого упоминания поэтом Серебряного века исключительно потому, что его судьба оказалась так или иначе связана с судьбой другого поэта – Гавриила Романовича Державина.

Интересно, как этот Розе Державина называл – пренебрежительно Гаврюшка, по-русски Гаврила, на немецкий манер Габриель или все-таки Гавриил? Скорее всего, Гаврюшка, потому что нрава немец был крутого, каторжного. Но уж точно суровый Розе не называл его Ганюшкой, как привыкла полуграмотная мама-помещица Фекла Андреевна, поощрявшая прилежание сына конфетками и игрушками.

Бедное детство поэта

О том, насколько была бедна семья Державина, написано много. Происходил он от знатного татарского князя – мурзы Багрима. Но отец его оказался совершенно нищим, и даже женитьба не слишком поправила его состояние. Владевший десятью душами Роман Николаевич считался рядовым помещиком в провинции и был попросту нищебродом. Он начал службу рядовым, служил в провинциальных гарнизонах и дослужился до чина полковника, после чего вышел в отставку. У матери поэта Феклы Андреевны имелось 50 душ. Но отец совершенно разорился на тяжбах с соседями и умер в 1754 году, имея лишь долги. Именно поэтому Гавриил Державин вынужден был, в отличие от других дворянских детей, отправиться в армию простым солдатом и был поставлен «на хлеба» в солдатскую семью: существовала в то время подобная практика – молодого неженатого солдата подселяли к женатому солдату, где его кормили и давали несложные поручения по дому.

Ни отец, ни мать ничему научить Гавриила не могли – сами были не слишком образованы. Ни наук, ни искусств в доме не упоминалось. В то же время знание наук для дворянских детей требовалось, потому что им устраивали экзамены, или «смотры» – в 7 лет, в 12 и в 16.

Учебные заведения в то время имелись лишь в Петербурге и Москве. Как туда послать Ганюшку – так далеко и без денег? Нанять учителей или найти пансион тоже было невозможно. Малолетнего Державина учили грамоте какие-то местные дьячки, для которых учебниками служили псалтырь и жития святых. Этого хватило для сдачи первого экзамена. Но нужно было продолжать образование. И тут служба привела Романа Николаевича в Оренбург.

Оренбург строится

Для строительства Оренбурга требовались люди: город переносили на новое место и перестраивали. Поэтому на строительных работах там оказалось немало всякого сброда, в том числе каторжники. Немец по национальности Иосиф Розе был сослан за уголовные преступления. Авантюрист и фальшивомонетчик, он быстро понимал свою выгоду и решил взяться за обучение в Оренбурге «дворянских детей обоего полу». Учитель-иностранец должен был привлечь внимание бедных дворян, не имевших возможности нанять гувернера.

Г.Р. Державин. 1811 г.

Но в те времена такие иностранцы из разного сброда порой не умели даже писать и мастерски притворялись. Достаточно вспомнить «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. Там в похожем положении оказался списанный с корабля матрос-француз:

«…Проезжая Москву, встретился на улице с двумя моими земляками, которые советовали мне оставить хозяина и искать в Москве учительского места. Я им сказал, что худо читать умею. Но они мне отвечали: «Ты говоришь по-французски, то и того довольно». Хозяин мой не видал, как я на улице от него удалился, он продолжал путь свой, а я остался в Москве. Скоро мне земляки мои нашли учительское место за сто пятьдесят рублей, пуд сахару, пуд кафе, десять фунтов чаю в год, стол, слуга и карета. Но жить надлежало в деревне. Тем лучше. Там целый год не знали, что я писать не умею. Но какой-то сват того господина, у которого я жил, открыл ему мою тайну, и меня свезли в Москву обратно» (А.Н. Радищев «Путешествие из Петербурга в Москву», глава «Городня»).

Кстати, впоследствии многие считали, что именно Иосиф Розе стал прототипом Адама Вральмана – учителя-самозванца из комедии Д.И. Фонвизина «Недоросль».

Странная школа

Державину было восемь лет, когда отец отдал его в школу Иосифа Розе в Оренбурге. И это оказалось вовсе не бесполезно. В дальнейшем воспоминанием Державина о школе Иосифа Розе остался «пашпорт», выданный первым оренбургским губернатором И.И. Неплюевым, выдвиженцем Петра Великого, дипломатом, энергичным управленцем, проверявшим познания подростков. То есть экзамены он сдал вполне достойно.

Именно Неплюев, по словам Я. Грота, «с целью иметь более рук» для застройки Оренбурга «исходатайствовал, чтобы в этот город, вместо Сибири, ссылаемы были преступники из купцов и мастеровых. Таким-то образом попал туда между прочими приговоренный к каторжной работе немец Иосиф Розе. С обычною сметливостью заезжего иностранца он сумел извлечь выгоду из своего положения и завел в Оренбурге «школу для мальчиков и девочек».

Иосиф Розе был в школе и директором, и учителем. Профессиональным педагогом Иосиф Розе не являлся, но в городе считался образованным человеком, да и брал за обучение недорого.

Учитывая происхождение и род занятий этого самозванца, можно догадаться, что в школе преподавались только два предмета – немецкий язык и рисование. Учебников не было вовсе. Ученики списывали и зубрили наизусть диалоги и фразы, сочиненные самим Иосифом Розе, не знавшим даже собственной грамматики. Преподавание вел в жесткой каторжной манере, подвергая детей каким-то мучениям и «неблагопристойным» карам. Но дисциплина установилась железная.

Дети всех благородных семейств города вынуждены были учиться у немца-каторжанина. Державин терпеть не мог учителя и называл его садистом и неучем: «Сей наставник, кроме того, что нравов развращенных, жесток, наказывал своих учеников самыми мучительными штрафами, о коих разсказывать здесь было бы отвратительно, был сам невежда, не знал даже грамматических правил, а для того и упражнял только детей твержением наизусть вокабол и разговоров, и списыванием оных, его Розы рукою прекрасно однако писанных. Чрез несколько лет, посредством таковаго учения, разумел уже здесь упомянутый питомец по-немецки читать, писать и говорить».

Каким-то чудом Державин все-таки научился говорить, читать и писать по-немецки, что в то время было очень важным знанием – Россия еще не достигла эпохи французских контактов и не погрузилась в галломанию. Немецкий был главным языком образованных людей.

Рисование Державин освоил еще лучше. Правда, занятия были весьма своеобразны – в духе фальшивомонетчика Розе: «Но как не имел не токмо учителей, но и хороших рисунков, то довольствовался изображением богатырей, каковые деревянной печати в Москве на Спасском мосту продаются, раскрашивая их чернилами, простою и жженою вохрою, так что все стены его комнаты были оными убиты и уклеены» (Я. Грот).

Любовь к копированию богатырей и лубочных сюжетов сохранилась у Державина и позднее.

В «пашпорте», выданном Державину после экзамена, было рекомендовано: «Впредь, ежели время и случай допустят, желает оный отец их по своим же книгам обучать арифметике и прочим наукам».

Однако «оный отец» уже не мог обучать своего сына наукам, потому что скончался в 1754 году, когда Гавриилу Державину исполнилось всего 11 лет. Он только что окончил школу Розе и в гимназию поступил уже после смерти отца.

Полезные знания

Стоит упомянуть еще об одном весьма полезном занятии, которое Державин освоил в школе предприимчивого немца и которое впоследствии сыграло в его карьере не последнюю роль. В противном случае шансов пробиться у него не было бы вовсе.

Розе был не только фальшивомонетчиком, он нередко подделывал подписи и почерки. Талант каллиграфии и копирования передался его ученикам, и особенно – прилежному Державину. Когда значительно позднее Державин уже служил солдатом, посетивший войска граф И.И. Шувалов обратил внимание на поразительного юношу, мастерски писавшего письма, а также точно копировавшего контурные карты, и, решив такими провинциальными талантами не разбрасываться, выписал его в Петербург, где Державин какое-то время безрадостно стоял часовым под дождем и снегом возле Михайловского замка и лишь потом попал на непыльную работу в канцелярию. Каллиграфия и рисование пером в канцелярии имели большое значение, и Державин оказался на хорошем счету. Познание в немецком его старичок-начальник тоже оценил: нередко он просил подчиненного почитать ему что-то из немецких стихов и под убаюкивающие строки засыпал.

Потом будут и ода «Фелица», и покровительство Екатерины Великой, и творчество, и признание. Наконец-то добрались мы и до Пушкина, которого в 1815 году Державин, «в гроб сходя, благословил».

Так невольно сделаешь вывод: у каждого великого поэта не только свой «Памятник», но и свой фальшивомонетчик в жизни найдется.

Братья «Не-Пушкины»

Фальшивомонетчиками оказались дальние родственники великого поэта – Сергей Пушкин и его брат Михаил Пушкин. Они были троюродными дедами поэта по отцовской линии, сыновьями графа Алексея Михайловича Пушкина, бывшего губернатора Воронежа.

Пушкин любил, по выражению поэта К.Ф. Рылеева, «кичиться двухсотлетним дворянством» и включать в свои произведения родственников: в числе действующих лиц «Бориса Годунова» мы находим и боярина Пушкина. Однако о своих троюродных дедах поэт не писал, и понятно почему.

Братья-антиподы

Сергей Пушкин с юности слыл авантюристом, служил в Преображенском полку и выполнял курьерские поручения. Как-то его отправили в Париж с историческими документами и подарками для Вольтера – памятными медалями монетного двора и двумя тысячами рублей. Предполагалось, что французский писатель на основе этих документов сочинит историю Петра Великого. Но, явившись в Париж, Сергей загулял, потом заложил все ценное в ломбард, попал в долговую яму и в итоге был спасен оттуда сотрудниками посольства. С Вольтером он так и не увиделся. Зачем курьеру Пушкину престарелый Вольтер, когда вокруг полно хорошеньких француженок?

Игра в карты тоже была любимым занятием пушкинского родственника. Его то и дело обвиняли в шулерстве, и наконец он ушел в отставку и стал жить только за счет игры.

Иное дело – его брат Миша. Михаил как будто был его полной противоположностью – умница, коллежский советник, опекун воспитательного дома в Москве. Он тоже служил в Преображенском полку и участвовал в событиях 1762 года, когда Екатерина пришла к власти. Известно, что Екатерина Романовна Дашкова, переодевшись в мундир Михаила Пушкина, сопровождала будущую императрицу в Петергоф. Впоследствии он был ревизором на мануфактурных фабриках Москвы. Это был человек со связями, умеющий производить впечатление на нужных ему людей. Он был в товарищеских отношениях с Михаилом Ивановичем Дашковым, мужем княгини, переодевавшейся в его мундир. Оба Михаила вместе служили.

Впоследствии Дашковы выручали Михаила «из неприятностей, возникших после того, как Пушкин вытолкал из своего дома французского банкира, которому задолжал. Началось следствие, но по заступничеству княгини дело было кончено миром» (В. Руденко «Дело фальшивомонетчиков «бывших Пушкиных»).

Дашкова писала о Михаиле Пушкине: «Поручик Михаил Пушкин служил в одном полку с моим мужем. Он был очень умен и благодаря его тонкому уму и остроумной беседе пользовался большим успехом у молодежи. У Пушкина отец потерял место и попал под суд за лихоимство в последние годы царствования Елизаветы; жалованье Михаила было невелико, и мой муж великодушно выручал из денежных затруднений как его, так и его брата…»

«Великодушно выручавшему» мужу было в то время не так уж много лет. Жизнь его оказалась коротка: в 1763 в чине вице-полковника лейб-гвардии Кирасирского полка Дашков был отправлен в Польшу с отрядом, чтобы поддержать воцарение С. Понятовского, а в августе 1764 года он в возрасте 28 лет умер от ангины в городе Пулавы, на юго-востоке Польши.

Однако еще в октябре 1763 года «подопечный Дашковых переметнулся в лагерь враждовавшего с княгиней Григория Орлова и с его помощью перешел из поручиков лейб-гвардии Преображенского полка на гражданскую службу прокурором в коммерц-коллегию, членом мануфактур-коллегии и опекуном московского Воспитательного дома с гражданским чином коллежский советник. При этих должностях предприимчивый человек мог развернуться, а денег Михаилу Алексеевичу всегда не хватало: жил он на широкую ногу, кутил, играл в карты».

Драматург А.П. Сумароков с иронией аттестовал братьев Пушкиных как людей «честностию своей слишком прославленных».

Афера

В 1770 году Михаил женился на княжне Наталье Волконской. Казалось бы, женитьба и появление первого ребенка должны были радовать. Но не радовало все это Михаила, потому что не было денег на содержание семьи. И тогда его легкомысленный братец приехал в Москву из Петербурга и подсказал идею – печатанье фальшивых ассигнаций. А что такого! Нужны только клише для оттисков, денежная бумага и типографская краска. И тогда останется только наладить сбыт.

Клише и бумагу собирался купить в Амстердаме сам Сергей. У него, кстати, тоже имелись полезные связи, только совсем иного рода – например, некий священник-расстрига Луи Барро Бротар, сбежавший из Парижа в 1766 году. Бротару не составило труда найти гравера для нелегальной работы. Организовать сбыт купюр предстояло Михаилу через Мануфактур-коллегию. И Михаил связался с вице-президентом Мануфактур-коллегии Федором Сукиным, который мог помочь в подмене настоящих денег фальшивыми.

Провал предприятия

Но уже в самом начале все пошло не так, как было задумано. Тащить оборудование через границу – дело непростое. А тут еще сообщник, перетрусив, «поплыл». Это был конечно не поп-расстрига, весь свой в доску, а занимавший приличный пост Федор Сукин, которому все это очень не нравилось. Он-то всех и сдал. Сергей Пушкин еще не успел добраться до границы, а донос уже лежал на столе полицмейстера.

6 февраля 1772 года Екатерина II писала Броуну, генерал-губернатору Лифляндии:

«Беспутным своим поведением известный Сергей Пушкин в прошлом году поехал в чужие края. Ныне подозрение есть, что он сие учинил, чтобы там стараться подделывать наши банковые ассигнации, коих пересылать будто бы намерен к своему брату в Москве, к Михаилу Пушкину. Прикажите неприметно примечать на вашей границе, не проявятся ли где пакеты на имя Михаила Пушкина и если таковые будут, то под видом контрабанды велите их осматривать и если найдете чего, то, не мешкая, отправьте ко мне с нарочным… Екатерина».

Поэтому за Сергеем Пушкиным установили слежку, на обратном пути арестовали и привезли прямо в Петропавловскую крепость. Улики были налицо: спрятанные в его санях штемпели и литеры для ассигнаций.

«Брат Сергей был задержан на польской границе при попытке провезти в Россию клише и др. приспособления для печатания фальшивых денег. Вина его была бесспорна, а причастность Михаила Алексеевича к этому делу вытекала из перлюстрированного письма младшего брата старшему. «Брат винный к невинному этак писать не станет», – рассудила императрица, державшая следствие под личным контролем».

Обоих велено было именовать «бывшими Пушкиными», но запрет на фамилию не касался детей: императрица не желала, чтобы одна из ветвей древнего дворянского рода пресеклась столь позорным образом.

Потом арестовали Михаила. 5 октября 1772 года обоих приговорили к смертной казни. Им также грозило наказанием кнутом, клеймение, вырывание ноздрей. Но Екатерина II все же смягчилась, если это, конечно, можно так назвать. Сергея лишили чинов и званий, устроили ему гражданскую казнь: возвели на эшафот, сломали над ним шпагу и поставили на лбу клеймо – букву «В», что значит «вор».

Судьба Михаила

«Менее винного» старшего брата, также лишенного прав состояния, пожизненно сослали в сибирский Тобольск. Теперь обоих надлежало называть «бывшие Пушкины».

Сергей семь лет провел в Пустозерском остроге на реке Печоре. Потом он оказался в Зосимо-Савватиевском монастыре, где и умер в 1795 году, всего за год до всеобщей амнистии.

Сергея Пушкина обвиняли в шулерстве

Как ни странно, сдавший сообщников Федор Сукин тоже пострадал: его лишили чинов и сослали в Оренбургскую губернию на поселение. А беглого француза Бротара отправили в сибирский город Нерчинск.

Наталья Абрамовна Волконская-Пушкина поехала за мужем в Тобольск: «С разрешения императрицы добровольно последовала за мужем в ссылку в Сибирь, оставив сына Алексея на попечение семьи Ивана Ивановича Мелиссино – опекуна Воспитательного дома. Бывший Пушкин с женой неплохо обустроились в Тобольске, раз супруги имели возможность держать два десятка дворовых людей».

Поначалу Михаил еще надеялся на заступничество шурина – героя суворовских походов. Но генерал Волконский погиб в 1788 году под Очаковым. Надежды больше не осталось, и теперь душевные силы ссыльного поддерживала только его жена, о которой он писал в своих стихах: «Супругой я призрен… я ею успокоен… Я ей дышу!»

В Сибири Михаил вновь обратился к литературной деятельности. Он находился под полицейским надзором, но порой ему удавалось передавать знакомым свои литературные труды. Известно, что в 1784 году были задержаны три короба с книгами, отправленные на имя генерал-майора Г. Осипова знакомым Пушкина М.И. Веревкиным. Н.П. Николев в книге «Творения» (1797. Т. 4) напечатал присланные из Сибири стихи Михаила Пушкина «Послание М.А. бывшего П-на к Н.П. Николеву». Михаил – автор перевода книги К.-Ж. Дора «Несчастия, от непостоянства происходящие, или Письма маркизы Сирее и графа Мирбеля» (1788).

Михаил принимал участие в журнале «Иртыш» (1789—1791), издававшемся в Тобольске Панкратием Сумароковым, племянником знаменитого драматурга, который по стечению обстоятельств был сослан в Сибирь по той же причине, что и Михаил, – за изготовление фальшивых монет. Познакомился талантливый Михаил и с выдающимся писателем А.Н. Радищевым, который направлялся в Илимск.

В Тобольске у Пушкиных родилось еще двое детей – Екатерина (1775) и Варвара (1779). Старшая через год умерла. А Варвара прожила 75 лет и умерла уже в 1854 году. Она вышла замуж за князя Гагарина и стала княгиней. У Варвары Гагариной было пятеро детей, из которых двое умерли в младенчестве.

Из Тобольска в Москву Наталья Пушкина вернулась уже вдовой. Она умерла в 1819 году в возрасте 75 лет. Кстати, запись в метрической книге тобольской церкви Рождества Богородицы от февраля 1793 года выглядит совершенно удивительно: «Нещастный Михаил Алексеев Непушкин умер 56 лет с покаянием».

У первенца Михаила и Натальи Пушкиных, воспитанного в семье родственников, было впоследствии 12 детей. Алексей Михайлович Пушкин получил блестящее образование, но был игроком и кутилой, как некогда его дядя. При этом он обожал играть в спектаклях и слыл известным театралом и остроумным собеседником. Переводческий дар ему тоже передался от отца, которого он никогда не видел. Алексей вышел в отставку генерал-майором, шефом Нижегородского Драгунского полка, расквартированного на Кавказе. После отставки он посвятил себя литературной деятельности. П.А. Вяземский называл Алексея энциклопедистом с русской закваской.

Александр Сергеевич Пушкин был знаком со своим родственником – сыном «Не-пушкина». Узнав о смерти Алексея в 1825 году, он очень расстроился.

Как мы видим, проступок отца на жизни и карьере его детей не сказался.

Дороги, которые мы выбираем

«Прошлое – это кладбище наших иллюзий, где на каждом шагу спотыкаешься о надгробия».
Эмиль Золя

В истории старых Англии и Шотландии все дороги и все судьбы причудливым образом переплетаются и в конце концов соединяются в одном печальном месте – там, где река Стикс катит воды свои. Конечно, можно заметить в этих словах иронию: все мы там будем, и нет в этой мысли ничего оригинального. Однако с британцами в XVII—XVIII веках совершенно не тот случай. Многие из них не умирали своей естественной смертью, и этот факт объединял британцев. А то, что, казалось бы, должно было их всех бюрократически объединить – речь идет о закрепленном за каждым смертным участке земли на кладбище, – как раз не объединяло, а разделяло, поскольку – по деяниям и упокоение. Закон того времени строго распределял – кому попасть с почетом на кладбище, а кому быть разделанным, подобно свиной туше, и оказаться закопанным на каком-нибудь лобном месте в назидание другим. Суровые были времена, и о демократии и правах человека не помышляли. Битвы кланов, похищения людей, политические авантюры и религиозные войны, – все это в полной мере можно считать криминалом, но в те времена это нередко считалось клановой, родовой традицией и воспринималось как обычное явление. Хотя свои уголовные и административные меры все же были. Чего стоит, например, такая «административная» мера наказания, как «Письма о взаимном общении» – официальный запрет на общение приличных граждан с провинившимся. Мера для того времени показательная, но для нашего – едва ли. Хотя и сейчас есть нечто подобное – домашний арест и запрет общаться с посторонними и пользоваться гаджетами. Первобытным изгнанием это, конечно, не назовешь, но все равно неприятно. Как и то, что по навету соседа человека могут обвинить в измене и отрубить ему голову. Но и в этом случае был выход – вокруг Британии и Шотландии, как известно, масса труднодоступных островов, где можно спрятаться и переждать: сменится монарх или правительство, а там, глядишь, и помилуют. Авантюрные были времена и непредсказуемые.

Пороховой заговор

С этого невероятного и громкого события начался в Англии XVII век. Притеснение католиков вызывало недовольство в стране, и причиной заговора стало желание отомстить королю Якову I за его стремление утвердить в стране протестантизм. Он сам, воспитанный в пресвитерианской Шотландии, опирался на пуритан, и их влияние в парламенте возрастало. Элита и государственные служащие, ориентированные на католиков, боялись окончательно лишиться своего влияния.

Письмо

Попытка противников монарха покончить разом и с королевской семьей, и с парламентариями с треском провалилась из-за письма, отправленного лорду-католику Монтиглу. Оно существует. Это поврежденный и состарившийся от времени лист бумаги с несколькими строками рукописного текста на английском языке. Письмо, которое анонимный автор отправил Уильяму Паркеру, 4‑му барону Монтиглу, сыграло важную роль в раскрытии заговора. Личность автора так и не была установлена.

В письме ему советовали не посещать заседание 5 ноября 1605 года, поскольку палата представителей «получит удар». То есть это было предупреждение доброжелателя. Звучало оно так:

«Милорд, из любви, которую я питаю к некоторым вашим друзьям, я забочусь о вашей безопасности. Поэтому я бы посоветовал, если вам дорога ваша жизнь, придумать какой-нибудь предлог, чтобы не появляться в парламенте; ибо Бог и человек согласились наказать зло этого времени. И не относитесь легкомысленно к предостережению, а поезжайте в свое имение, где вы сможете спокойно переждать эти события. Ибо, хотя и не видно никакого переполоха, все же я говорю, что в этом парламенте они получат ужасный удар и притом не увидят, кто причинит им боль. И не следует порицать этот совет, потому что он может принести вам пользу и не причинит вреда; ибо опасность минует, как только вы сожжете письмо. И я надеюсь, что Бог, под чью святую защиту я вас вверяю, ниспошлет вам благодать, чтобы вы могли с выгодою ею воспользоваться».

* * *

По сей день роль лорда Монтигла вызывает подозрения. Что это за письмо и почему послано именно ему? Некоторые историки полагают, что он сам был участником заговора и предал своих товарищей. Другие говорят, что он не понял содержания письма и его намеков, поэтому предпочел отнести письмо лорду Сесилу. Существует даже версия, что идентифицировать почерк не удалось из-за того, что сам лорд Сесил переписал его от руки перед вручением королю, чтобы автора невозможно было уличить. Правда, выглядит эта версия притянуто.

Барон Монтигл

Его звали Уильям Паркер. Он был 13‑м бароном Морли и 5‑м бароном Монтиглом, английским пэром. Титул матери-баронессы он унаследовал еще в 1585 году, титул Морли он получит уже в 1618 году, после смерти отца.

На момент заговора Монтиглу исполнилось тридцать лет, и он уже 16 лет как был женат на Элизабет Трешем, дочери сэра Томаса Трешема. То есть в момент заключения брака Монтиглу было всего 14 лет, а невеста была старше его на два года. Это не помешало ей впоследствии пережить своего супруга на 26 лет. У пары родилось шестеро детей.

Упоминание его женитьбы важно, потому что шурин Монтигла Фрэнсис Трешем был участником заговора. Упомянутое письмо, содержащее предупреждение, Монтигл получил 26 октября. Он передал письмо Роберту Сесилу, 1‑му графу Солсбери, а тот сообщил королю. Монтигл лично участвовал в осмотре подвала и обнаружении взрывчатки. За преданность он был награжден земельным наделом и деньгами.

Сесил знал о волнениях католиков еще до письма, но сама суть заговора была ему неизвестна. Он лишь наблюдал за происходящим. 1 ноября письмо оказалось у короля, и Якоб I догадался, что оно намекает на «какую-то уловку с огнем и порохом», возможно – на мощный взрыв. От такого погиб его отец, лорд Дарнли, в 1567 году.

Лорд Дарнли был мужем шотландской королевы Марии Стюарт. В ночь с 9 на 10 февраля 1567 года дом в Керк-оʼФильде, где остановился Дарнли, был взорван. Подвал дома оказался набит пороховыми бочками. Тело лорда нашли в саду: видимо, он пытался бежать. Впоследствии распускались слухи, что в покушении виновата Мария Стюарт. Это послужило ее свержению летом того же года.

Участники Порохового заговора

Все это Якоб I вспомнил и, конечно, подумал: «Значит, и меня тоже?»

На следующий день его посетили члены Тайного совета, чтобы сообщить о необходимости обыска во всех помещениях дворца.

А Трешем в это самое время призвал Кейтсби и Винтера отказаться от плана. Но заговорщики были настроены решительно и воинственно. Их сообщник Томас Перси сказал, что готов «выдержать самое суровое испытание ради великой цели». Утром 4 ноября Роберт Кейтсби и его товарищи уехали в Мидлендз, чтобы подготовить восстание. Кейтсби и Фокс со своими сообщниками, заложив порох в подвале здания, намеревались взорвать собравшиеся на совместное заседание в Вестминстерском дворце верхнюю и нижнюю палаты и всю королевскую семью.

Провал

Заговорщик Гай Фокс был пойман в подвале Вестминстера тогда же, 5 ноября, с заложенной взрывчаткой. Дальнейшая экспертиза показала, что такого количества взрывчатки (почти 2,5 тонны пороха) хватило бы, чтобы разрушить весь Вестминстерский дворец и повредить все здания в радиусе километра.

План Порохового заговора был спланирован не Фоксом, а Робертом Кейтсби. Фокс прошел солдатскую службу, участвовал в 80‑летней войне с протестантами, дослужился до сержанта и знал подрывное дело (в зарубежной историографии «Восьмидесятилетней войной» часто называется Нидерландская война за независимость, начавшаяся с восстания нидерландских провинций в 1566 году и длившаяся до 1648 года. – М.С.). Он, как специалист по пороху, был непосредственным исполнителем, потому и попался первым.

В кружок заговорщиков входили братья Томас и Роберт Винтеры, братья Кристофер и Джон Райты, Джон Грант, Том Перси, Эмброуз Руквуд, Роберт Киз, Фрэнсис Трешем, сэр Эверард Дигби и Томас Бейтс, слуга Роберта Кейтсби.

Арестованный Фокс назвался Джоном Джонсоном и был допрошен членами Личной палаты короля. 6 ноября король приказал подвергнуть его пыткам. Воля Фокса была сломлена, и 7 ноября он назвал свое имя, а 8 ноября начал называть имена тех, с кем был связан. 9 ноября была названа фамилия «Трешем». Несколько заговорщиков во главе с Кейтсби успели сбежать из города, узнав об аресте Фокса.

Четверо – Роберт Кейтсби, Томас Перси, Кристофер Райт и Джон Райт – погибли 8 ноября во время вооруженной осады Холбич-хауса в Стаффордшире, где они укрывались. Удивительная подробность: Том Перси и возглавлявший заговор Роберт Кейтсби оказались застреленными одной и той же пулей, выпущенной из мушкета Джона Стрита.

30 января 1606 года были казнены сэр Эверард Дигби, Роберт Винтер, Джон Грант и Томас Бейтс. Казнь состоялась у западной оконечности собора Святого Павла. Заговорщиков вешали, потом вырывали им кишки, а тела четвертовали. На следующий день во дворе старого Вестминстерского дворца казнили Томаса Винтера, Эмброуза Руквуда, Роберта Киза и Гая Фокса. Фокс, не дожидаясь экзекуции, спрыгнул с пьедестала виселицы и сломал себе шею.

Стоит обратить внимание на то, что Фрэнсиса Трешема в числе казненных не было. Потому что его вообще уже не было.

Об этом помнят

После этого события католикам еще 200 лет пришлось терпеть притеснения в Англии, и только в начале XIX века они получили политические права.

Личность Гая Фокса стала легендарной. 5 ноября считается его памятным днем, и в этот день запускают фейерверки, сжигают куклу Гая Фокса, устраивают уличные шествия. Ему посвящают стихи и поэмы.

Помни, помни пятое ноября,
Заговор, порох, измена.
Гай Фокс хотел взорвать короля,
Парламент взорвать непременно.

Англию-старушку свергнуть пора,
Но с фонарем и со спичкой
Пойман был Фокс в подвале двора
За своей подрывной привычкой.

Видно, Всевышний такого хотел,
Поэтому Фокса поймали.
Бочки пороха наделали дел,
Но короля не достали.

Привет, ребята! Звоните в колокола!
Да здравствует король! Ол-ла! Ол-ла!
Боже, храни короля! Гип-гип-ура!

* * *

И вот они, последствия того заговора, дотянувшиеся до более поздних времен – во время фейерверков неизменно кто-нибудь получал серьезные ранения, и уже в 2004 году был принят специальный закон о проведении фейерверков. А перед заседаниями парламента подвалы Вестминстера теперь всегда тщательно обыскивали.

У Джона Леннона была песня «Помни», которая заканчивалась словами «пятое ноября» и взрывом. В сборнике стихов немецкого поэта Гюнтера Кунерта «Под этим небом», вышедшем в 1955 году, есть «Баллада о Великом пороховом заговоре».

Пороховому заговору был посвящен сериал «Порох» (три серии, ВВС, 2017).

В 1‑м эпизоде 3‑го сезона сериала «Шерлок» секретная террористическая сеть пыталась взорвать британский парламент тоже 5 ноября.

Жизнь и смерть Фрэнсиса Трешема

После провала Порохового заговора в ноябре 1605 года осталось много вопросов. Итак, Фрэнсис Трешем не был убит во время осады заговорщиков и не был казнен.

Во всех сопутствующих обстоятельствах скорее усматривается не участие барона Монтигла в заговоре и его предательство, а попытка его шурина Фрэнсиса Трешема предупредить родственника об опасности. Очевидно, он полагал, что Монтигл, как муж его сестры и католик, разделяет его взгляды и сочувствует заговору, поэтому сам на заседание не пойдет, но будет держать полученное им письмо «от доброжелателя» в секрете. Так Монтигл узнал о готовящемся покушении и донес кому следует.

О том, что письмо-предупреждение, возможно, написал шурин Монтигла, историки писали не раз. Марк Николс утверждал, что Фрэнсис – автор письма, указывая на тот факт, что, как только Кейтсби стало известно о существовании такого документа, он сразу заподозрил именно Трешема и отправился с Томасом Винтером выяснять с ним отношения. Они угрожали повесить его за измену, но Фрэнсис клялся, что он тут ни при чем. Доказательств его авторства действительно не было.

12 ноября 1605 года Фрэнсис был арестован и заключен в Лондонский Тауэр. В признании он пытался смягчить свою причастность к заговору, но никогда не упоминал о том письме. Британский писатель леди Антония Фрейзер считает, что со стороны Фрэнсиса это было упущением, поскольку теперь это письмо могло бы сделать из него не заговорщика, а спасителя монархии. Фрэнсис мог бы этим оправдываться. Если, конечно, он был автором письма.

Согласно его признанию, Трешем присоединился к заговору в октябре 1605 года. Роберт Кейтсби попросил его выделить крупную сумму денег и предоставить в пользование заговорщиков поместье Раштон-Холл. Но Трешем ничего этого не сделал, он выделил небольшую сумму Томасу Винтеру и все время нервно говорил о том, что в результате заговора погибнут два его зятя – Уильям Паркер, 4‑й барон Монтигл, и Эдвард Стоуртон, 10‑й барон Стоуртон.

Бурная жизнь юноши

Фрэнсис учился в Оксфорде. С Робертом Кейтсби он познакомился в тюрьме, когда они оба были арестованы во времена Испанской армады.

В 1593 году он женился на Энн Тафтон, дочери сэра Джона Тафтона из Хотфилда в Кенте. У пары было трое детей: близнецы Люси и Томас и Элизабет. Томас умер в младенчестве, Люси стала монахиней в Брюсселе, а Элизабет вышла замуж за сэра Джорджа Хениджа из Хейнтона, Линкольншир.

Фрэнсис Трешем

Паинькой Фрэнсис никогда не был и с самой юности оказывался замешан во всевозможные заговоры. 8 февраля 1601 года он присоединился к графу Эссексу, поднявшему восстание против правительства. Целью Эссекса тогда было обеспечить свои собственные амбиции. Однако иезуитский священник Генри Гарнет оставил описание идейных молодых людей, которые сопровождали Эссекса. Они явно были людьми, заинтересованными в основном в продвижении католического дела.

Трешем попал в тюрьму. Его сестра, та самая Элизабет, леди Монтигл, обратилась к двоюродному брату Джону Трокмортону за помощью. И тому удалось апеллировать к «трем самым достопочтенным священникам и одному особому средству» (последнее, видимо, означало какой-то документ или денежный подкуп). Что это все значит и кем были эти люди, неизвестно. Но в результате этих действий Фрэнсиса обещали освободить за 2 тысячи фунтов стерлингов, которые его отец должен был заплатить Уильяму Эйлоффу. Очевидно, речь шла о банальной взятке.

21 июня 1601 года Фрэнсиса освободили. Но этот опыт его ничему не научил. И в 1602 и 1603 годах он участвовал в католических интригах, связанных с Испанией. В частности, он помогал переправиться туда Томасу Винтеру, Энтони Даттону и Гаю Фоксу. После Порохового заговора эти события были аттестованы как «Испанская измена».

Позднее Фрэнсис все-таки вознамерился отказаться от опасных связей и поддерживать короля, о чем он и сказал Томасу Винтеру. Так ли это было или Фрэнсис просто пытался в 1605 году выгородить себя, неизвестно.

Авторитет отца

Отец Фрэнсиса Трешема, родившийся ближе к концу правления Генриха VIII, считался одним из лидеров католической общины. В 1580 году 37‑летний Томас Трешем стал прихожанином католической церкви и в том же году позволил иезуиту Эдмунду Кэмпиону остановиться в его доме в Хокстоне. После поимки Кэмпиона в 1581 году Томаса судили за помощь иезуитам. Отказ Томаса полностью подчиниться следователям положил начало многолетним штрафам и тюремным срокам.

Он приветствовал восшествие Якова I на английский престол, надеясь на лучшее, но обещания короля учредить комиссию по лесному хозяйству и отменить штрафы за рекузантство – отказ от обязательного участия в англиканских богослужениях – выполнены не были. Финансы Томаса Трешема были серьезно подорваны штрафами за рекузантство в размере 7720 фунтов стерлингов, а расходы на замужество шести дочерей в размере 12 200 фунтов стерлингов привели к тому, что его долги в 1605 году составляли 11 500 фунтов стерлингов. Тогда же, 11 сентября 1605 года он умер, так и не узнав об участии сына в заговоре.

Сын Фрэнсис пережил своего отца на три месяца и двенадцать дней.

Смерть заговорщика

Как пишут историки, Фрэнсис Трешем умер в лондонском Тауэре от естественных причин в 38‑летнем возрасте. Возникает вопрос: почему так рано и что это за причины?

Поначалу он отказывался сотрудничать со следствием, но 13 ноября признался в причастности к заговору и даже изложил следователям свою версию событий. По его словам, он тогда не думал, что втягивает своих родственников в «самое пекло и горнило» заговора. Он утверждал, что ничего особенного не делал и готов был признаться только в сокрытии заговора, отрицая, что когда-либо был его активным участником. В конце ноября он согласился, что в 1602 и 1603 годах совершил ряд поступков, которые можно трактовать как «государственная измена в пользу Испании». Фрэнсис уверял, что ему удалось убедить Томаса Винтера и Томаса Перси отложить взрыв в Вестминстере и что он планировал обязательно предупредить секретаря короля Томаса Лейка о «пуританском заговоре». В общем, Фрэнсис выкручивался как мог и больше всего жалел жену и детей, на которых падала тень его проступков.

И тут, как уверяют документы и воспоминания современников, у Трешема начались затруднения с мочеиспусканием, вызванные воспалением мочевыводящих путей. В декабре его здоровье резко ухудшилось. С чем был связан этот недуг, непонятно. Возможно, то был результат нервного стресса. Историки свидетельствуют, что Трешема в тюрьме навещал доктор Ричард Фостер, который лучше разбирался в его болезни, чем постоянный врач семьи. Фрэнсису уже приходилось лечиться у Фостера от этой болезни, которая подкосила его в Тауэре.

В последние дни Фрэнсис был окружен тремя врачами и двумя медсестрами, которым помогал Уильям Вавасур – по слухам, он был его сводным братом, незаконнорожденным. Жена Фрэнсиса Энн очень переживала. Относительно переживаний сестры Фрэнсиса Элизабет и ее мужа Монтигла нам ничего не известно.

На смертном одре Фрэнсис Трешем извинился перед священником-иезуитом Генри Гарнетом за то, что обвинил его в государственной измене в пользу Испании. Однако его извинения не помогли. У Трешема был найден, наряду с другими «еретическими, предательскими и проклятыми книгами», трактат Гарнета о тайных оговорках, и генеральный прокурор Эдвард Коук использовал это во время суда над Гарнетом. Священник был казнен в мае 1606 года.

А Фрэнсис изо всех сил пытался убедить следствие и окружающих в своей невиновности или виновности частичной. Он умер в два часа ночи 23 декабря 1605 года.

Позднее, несмотря на то, что его так и не судили, его отрубленная голова присоединилась к головам Кейтсби и Перси, выставленным на всеобщее обозрение в Нортгемптоне, в то время как тело Фрэнсиса было брошено в яму на Тауэр-Хилл. Поместья Фрэнсиса перешли к его брату Льюису.

Случай с адвокатом

Красивейшее здание, собор Сент-Джайлс с 1633 года принадлежал Эдинбургской епархии, и к этому приложил руку печально известный король Карл I, которому тоже не довелось почить в старости на смертном одре. Но об этом чуть позже, ибо начинать эту историю следовало бы с конца.

Итак, собор Святого Джайлса, получивший прозвище «Праматерь мирового пресвитерианства». Первая церковь Святого Джайлса была небольшим зданием в романском стиле. От него остались только фрагменты. В XIV веке его заменило нынешнее здание, которое было расширено между концом XIV и началом XVI веков. 23 июля 1637 года шотландские прихожане взбунтовались прямо в соборе во время службы, когда король Карл решил заставить их молиться по новому, пересмотренному молитвеннику, и это событие ускорило формирование союза ковенантеров, сторонников особо строгой формы пресвитерианства, и начало Войн трех королевств.

К концу XVII века Святой Джайлс был одним из самых важных средневековых приходских церковных зданий в Шотландии. В пасхальное воскресенье 31 марта 1689 года службу проводил Уильям Хэй, епископ Морейский. Но это история не о соборе Святого Джайлса и не о епископе Морейском. Она – о шотландском юристе, прихожанине собора.

* * *

После окончания службы 59‑летний сэр Джордж Локхарт из Карнвата вышел из собора и направился привычной дорогой в сторону моста Георга IV. Его сопровождали двоюродные братья Джон Локхарт и Дэниел Локхарт. Эти трое, увлеченные разговором, не замечали одинокого преследователя, который шел сзади в нескольких шагах от сэра Джорджа. Звали его Джон Чизли, и был он родом из Далри.

Если все Локхарты представляли собой весьма уважаемую семью со множеством титулов и регалий, то Чизли казался вполне обычным эдинбургским мещанином, но это было не совсем так. Он был сыном Уолтера Чизли из Далри и его жены Кэтрин Тод, дочери сэра Арчибальда Тода, дважды становившегося проректором (главой городского совета) Эдинбурга в середине XVII века. Братья Джона тоже времени зря не теряли: и Роберт, и Джеймс были купцами, и весьма успешными, а Роберт (1650—1705) даже стал депутатом от Эдинбурга в Шотландском парламенте с 1692 по 1702 год, а с 1694 по 1696 год – лордом-проректором Эдинбурга.

Всего этого нельзя сказать о Джоне Чизли, о котором мало что известно, кроме того, что у него было десять детей, которых он бросил, и того, что он кончил свою жизнь самым ужасным образом.

Сэр Джордж Локхарт знал Джона Чизли, но в тот момент не видел его.

Улица Эдинбурга близ собора Сент-Джайлс

Эта история не случайно начата описанием собора Сент-Джайлс: жестокосердная судьба довольно часто настигала известных лиц именно после церковной службы. И это понятно. Есть некоторая неизменность привычек у людей консервативного толка, и в наибольшей степени это связано с отправлением религиозных ритуалов. Заведенный порядок нельзя нарушать, и этим пользуются убийцы. К примеру, 6 августа 1875 года так погиб президент Эквадора Габриель Гарсия Морено: он выходил из кафедрального собора Кито, и колумбийский студент Фаустино Райо несколько раз ударил его мачете, а трое его сообщников стреляли из револьверов. Та же участь ожидала и великого греческого и русского политика Иоанна Каподистрия: 9 октября 1831 года в греческом городе Нафплионе его возле собора подстерегли братья-террористы Мавромихали.

Конечно, личности эквадорского и греческого правителей не слишком сопоставимы с личностью обычного эдинбургского адвоката. Но сопоставим ли в таком случае мотив преступления?

Думается, мотив убийства адвоката вызвал бы ни с чем не сравнимое удивление. Этих двоих – Локхарта и его преследователя – связывало и в то же время развело по разные стороны баррикад грошовое, в сущности, дело. И вспомнили мы о нем именно потому, что оно является живой иллюстрацией того, как измельчали к концу грозного века мотивы, приведшие к гибели двух человек – адвоката и его убийцы.

Адвокат – профессия не лишенная риска. Мы, конечно, не собираемся утверждать, что каждый британский стряпчий, которых здесь уйма, непременно становится жертвой своей профессиональной деятельности. Но скорее уж XIX век превратил эту профессию в унылую бюрократическую рутину без фатального исхода. В XVII веке было иначе, и случай с Джорджем Локхартом показывает, как незначительная тяжба способна была привести к трагедии.

Джон Чизли подошел ближе и выстрелил адвокату в спину, прямо возле его дома. Локхарт не успел даже понять, за что его убили. Может, и хорошо, что не успел, поскольку причина была до пошлости банальна – за алименты. Дело в том, что этот Чизли, отец десятерых детей, только что развелся со своей женой Маргарет Николсон. Маргарет, не в силах кормить детей в одиночку, подала на мужа в суд, чтобы получить алименты. Сэр Джордж, выступив адвокатом по ее делу, добился для нее содержания в 1700 фунтов. Разгневанный этим решением, Чизли решил убить Локхарта.

После убийства бежать он не пытался и тут же сдался правосудию. На следующий день Чизли во всем признался на суде. Два дня спустя его перевели из тюрьмы Толбут в Меркат-Кросс на Хай-стрит. Здесь ему как убийце отрубили правую руку и вывесили ее на воротах Вест-Порта. Затем Чизли отвезли на виселицу в Галлоули (перекресток улиц Пилриг и Лейт-Уок), где его вздернули, а пистолет, который он использовал для убийства, повесили ему на шею. Тело убийцы должно было отвращать его сограждан от подобных действий.

Странным во всей этой истории представляется нелепость мотива, который привел к гибели двух человек, причем смерть убийцы была поистине лютой. Стоило ли из-за алиментов для многодетной матери лишать жизни ее адвоката и претерпевать потом мучительную казнь? Здесь можно найти единственное объяснение: 1700 фунтов оказались для Чизли непосильной суммой. Но, во-первых, это были его собственные десять детей, и стоило бы прежде подумать, сможешь ли ты их обеспечивать. Очевидно, братья этого Джона Чизли, купцы и политики, своих детей обеспечивали. И, во-вторых, при отсутствии денег не проще ли было бежать из страны, где-то затеряться? В те времена не существовало ни Интерпола, ни видеокамер. К тому же XVII век – столетие путешественников, авантюристов, пиратов и матросов. В Африке или Латинской Америке Чизли бы не нашли. Есть и другое объяснение поступка Чизли: он просто обладал взрывным, бешеным нравом – сначала делал, а потом думал. Но его явно продуманное преступление – с выслеживанием возле собора и преследованием на расстоянии – как-то мало сочетается с мгновенной вспышкой гнева и состоянием аффекта. Остается и третья версия, более связанная с социальной психологией, – менталитет людей XVII века, готовых во всем идти до конца, даже до такого конца. Они не останавливались в своих желаниях, стремлениях, целях, буквально во всем. Они действительно были фанатиками – веры, долга, мести, злости и много чего еще. Скоро мы в этом убедимся.

Безумие семьи Чизли

Несмотря на позорное происшествие с Джоном Чизли, его семья в тот момент еще не пострадала. Братья продолжали делать весьма неплохую карьеру политиков и бизнесменов. Чего, спрашивается, не хватало этому Джону Чизли для если не благополучия, то хотя бы нормальной жизни? Мог бы тоже заниматься предпринимательством, в том числе и в Лондоне, а заодно содержать свое многочисленное потомство. Однако не стоит торопиться с выводами. С братьями этого темпераментного неудачника все оказалось тоже не так просто.

Масштабный проект

В документе об учреждении «Шотландской компании, торгующей в Африке и Индии» (она была создана в 1685 году), Роберт и его брат Джеймс участвовали наряду с 30 другими акционерами, в числе которых был и Адам Кокберн, лорд Ормистон, шотландский политик и судья, умерший, кстати, от старости на 79 году жизни и безо всяких эксцессов, в отличие от других наших действующих лиц. Но речь не о нем, а о злополучных братьях Чизли. Джеймс Чизли, переехавший в Лондон и там занимавшийся торговлей, стал одним из двух «английских» участников Шотландской компании (все подписавшие лица, кроме двух, были шотландцами по рождению). Помимо торговли камнями, фруктами и прочими атрибутами Африки и Азии, подписанты оказались втянуты и в работорговлю, что по тем временам было распространено настолько же, насколько в современном мире – наркоторговля.

«Бедлам»

Но попытка заселения области Дарьен, лежащей на границе современных республик Панама и Колумбия, не увенчалась успехом. Сельское хозяйство себя не оправдало из-за трудных условий. Местные жители, уже познакомившиеся с испанцами, вовсе не жаждали иметь дело с британскими колонистами. Впрочем, они приносили в дар фрукты и бананы, но все это присваивали матросы, остававшиеся на борту кораблей. Хранить фрукты они не умели, неправильная укладка приводила к порче продуктов. Оставалось одно – охотиться на гигантских черепах, но это было рискованно и трудно, а в условиях голода и болезней находилось все меньше желающих добывать живой корм. В дело вмешался и международный фактор: король Англии и Шотландии, а также правитель Нидерландов Вильгельм, не желавший конфликта с Испанией, дал указание голландским и английским колониям не снабжать шотландские поселения провизией. Исключением стал алкоголь, но он же привел поселенцев к повсеместному пьянству и ускорил их деградацию и гибель.

И, наконец, местные болезни. Дизентерия, вызванная гниющей пищей, полной червей, а также типичные для этих мест малярия и лихорадка – ко всему этому шотландцы явно не были готовы. По десять, а то и двадцать человек в день – это не просто высокая смертность, это – катастрофа. Более 80 % участников умерли в течение года, и поселение дважды оказывалось покинутым и заброшенным.

Штаб-квартира Дарьенской компании в Эдинбурге

Тут в дело вступила так называемая схема Дарьена, в которую были вовлечены по крайней мере двое из подписантов, о которых уже говорилось. Схема Дарьена была неудачной попыткой в конце 1690‑х годов получить богатство и влияние путем основания Новой Каледонии, колонии в Дарьенском ущелье на Панамском перешейке. План, поддержанный в основном инвесторами из Шотландии, предусматривал, что колония, расположенная на берегу залива Дарьен, должна была создать сухопутный маршрут, соединяющий Тихий и Атлантический океаны, и управлять им. Но и этот план не сработал.

Провал грандиозного дела

Существует множество объяснений дарьенской катастрофы. Выдвигались разные версии, предполагавшие, что предприятию мешали плохое планирование и снабжение, разногласия в руководстве, отсутствие торговли с местными племенами коренных народов или соседними голландскими и английскими колониями, эпидемии тропических болезней, широкое противодействие схеме со стороны коммерческих кругов Англии и неспособность предвидеть военный ответ со стороны Испанской империи. В начале XVIII века компанию уже называли «Эдинбургским бедламом» и «Домом Дарьена». Именно тогда, в марте 1700 года, так и не освоенная земля была окончательно покинута после осады испанскими войсками, которые блокировали гавань. Вспомним указание короля Вильгельма, опасавшегося международных противоречий. То есть вновь всему виной была конкуренция морских сверхдержав, а еще говорят, что в то время не было геополитики как таковой! Еще как была, и в первую очередь на морях.

Поскольку компания, работавшая на колонизацию, на 20 % поддерживалась деньгами Шотландии, ее крах привел к финансовому краху всей шотландской экономики. Та была небольшой, а ее экспорт крайне незначительным. Зависимость от Англии, неспособность конкурировать с сильным соседом, навигационные акты, ограничившие шотландское судоходство, – все это привело к зависимости и разорению. Шотландия потеряла почти 15 % населения из-за политической изоляции и внутренних войн (Войны трех королевств 1639—1651 годов) и конфликтов, связанных с религиозным противостоянием между 1670—1690 годами. Этот период 1690‑х годов называли здесь «семь тяжелых лет» из-за неурожаев и голода, вызванных еще и похолоданием. Становилось очевидно, что политический союз с Англией неизбежен – просто, чтобы выжить. Естественно, что шотландцы, в душе своей патриоты и националисты, искали иных путей и лелеяли в душе несбыточную мечту стать великой торговой и колониальной державой, подобной Англии. В 1695 году учредили Банк Шотландии, который должен был помочь в реализации этой идеи. Однако Англии и Голландии все это было невыгодно, тем более что им все время приходилось отвлекаться на конкуренцию с Испанией, а Англии – еще и на войну с Францией. Теория меркантилизма, господствовавшая в Англии, не могла мириться с нарушением статус-кво: по этой теории, если Шотландия вознамерилась увеличивать влияние, значит, собиралась отхватить значительный кусок у Англии и нарушить баланс. План Дарьена из обычного конкурента и возможного партнера превратился в угрозу английским торговцам. И Шотландию задавили судебными исками, лишили помощи.

Было бы несправедливо утверждать, что только Англия несла вину за разорение. Воровство процветало и в самой компании. К примеру, один из членов совета директоров присвоил средства компании и забрал ее акции, за что впоследствии был уволен.

Так закончилась эта история. Провал проекта колонизации вызвал огромное недовольство по всей южной низинной части Шотландии, где пострадала почти каждая семья. Некоторые возлагали ответственность на англичан, а другие считали, что они могут и должны помочь в еще одной попытке заставить схему работать. Компания обратилась к королю с просьбой подтвердить их право на колонию. Однако он отказался, сказав, что, хотя ему жаль, что компания понесла такие огромные убытки, возвращение Дарьена означало бы войну с Испанией. Продолжающиеся бесполезные дебаты по этому вопросу еще больше усилили горечь чувств. По оценкам, в этот проект было инвестировано 15—40 % всего фактического капитала в Шотландии.

На исходе столетия, летом 1699 года, колония была покинута. В ней осталось только шесть человек, которые были тяжело больны и не могли передвигаться. Покинувшие колонию продолжали умирать по дороге, из 1200 поселенцев выжили 300 человек. В ямайском городе Порт-Ройял они запросили помощи, но по приказу английского правительства им отказали: опасались разозлить испанцев. И даже у себя на родине вернувшиеся были названы позором страны и отрекались от своих семей.

Бесславный конец

Все это долгое повествование было необходимо, чтобы объяснить ситуацию, которая привела к разорению и гибели даже весьма успешных семейств. Что уж говорить о тех людях, на семье которых уже стояла отметина судьбы. Они как будто с самого начала несли на себе печать невезения. Так мы вновь возвращаемся к бедовому семейству Чизли. Оба брата-коммерсанта были инвесторами компании и стали банкротами схемы Дарьена.

Джеймс Чизли, судя по немногим сообщениям, из-за огромных финансовых потерь лишился рассудка. Если бы ему довелось прожить до учреждения так называемого Союза 1707 года – политического объединения Англии и Шотландии и образования Великобритании, – то Джеймс получил бы приличную компенсацию за свои потери из-за плана Дарьена. Однако он умер в начале XVIII века и был похоронен в Эдинбурге, на кладбище Грейфрайерс, в той же могиле, где и его мать. Роберту Чизли повезло больше, потому что он сделал ставку не только на финансовые предприятия, но и на чиновную жизнь. Напомним: с 1694 по 1696 год он был лордом-проректором Эдинбурга, а с 1692 по 1702 год заседал в Шотландском парламенте. Но датой его смерти считается 1705 год, так что компенсации он тоже не получил.

Дикая история леди Грейндж

Племянницей братьев-коммерсантов и дочерью казненного убийцы Джона Чизли была Рейчел Чизли – одна из тех десяти детей, которым Джон отказался платить алименты. Эта дама, впоследствии леди Грейндж – то есть жена Джеймса Эрскина, лорда Грейнджа, – фигура сама по себе диковинная. Кстати, ей, как члену семьи, тоже полагалась та самая компенсация 1707 года за неудачную историю с колониями. Возможно, она прожила бы вполне приличную, но незаметную жизнь, как многие шотландские женщины среднего класса. Однако Рейчел, более известная в истории как леди Грейндж, унаследовала взрывной характер отца, и это качество стало для нее фатальным, как и для ее печально известного родителя. Леди Грейндж тоже не довелось умереть в мире и покое среди многочисленных потомков.

* * *

Интересно, что само по себе слово «история» весьма многогранно. Вспомним, к примеру, Н.В. Гоголя и М.А. Булгакова. У Гоголя в прозаической поэме «Мертвые души» персонаж Ноздрев был назван «историческим человеком», потому что все время влипал в истории. Не менее иронично это слово звучит у Булгакова в романе «Мастер и Маргарита»:

«– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу, ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!»

Если же брать более серьезный аспект, то выяснится, что историй действительно по крайней мере две. О таком феномене писал итальянский издатель и публицист Фабрицио Расера, только он такую «вторую историю» называл «общественной памятью» и писал, что «существует любопытный парадокс, заслуживающий изучения. Общественная память и исторические труды не идут рука об руку, или, что еще вернее – они идут не только с разной скоростью, но в разных направлениях».

Речь о том, что общественная память тяготеет к романтическому восприятию исторических событий и личностей, она руководствуется стихийными страстями и преувеличенными чувствами. Причем эта общественная память, или «вторая история», вовсе не является мифом, вымыслом, – она воспроизводит реальные события. Однако события эти почти никогда не включаются в учебники истории и научные сочинения, потому что носят хоть и резонансный, но узко частный характер. Такие «истории» – для писателей типа Дюма-отца: герои и события настоящие, но много во всем этом авантюрного.

Именно такой параллельной историей оказалась странная жизнь леди Грейндж: она была отнюдь не вымыслом, но политического значения не имела, поэтому стала достоянием культуры – романов, пьес, стихов, песен. То есть всего того, что людям намного понятнее и интереснее, нежели сухие факты из архивов и научных трудов.

Жизнь одной девочки

При рождении ее звали Рейчел Чизли, и она, как уже говорилось, была одним из десяти детей убийцы Джона Чизли, казненного в 1689 году. То есть в некотором смысле малолетняя Рейчел, сама того не ведая, стала причиной гибели одного человека и позорной казни другого – своего отца. Конечно, Рейчел была не виновата, а Чизли был не слишком хорошим отцом и погубил свою жизнь из-за нежелания обеспечить собственных отпрысков. Но судьба есть судьба, и в том, как она сложилась у подросшей Рейчел Чизли, видится что-то зловещее, похожее на предопределение. На момент казни отца ей было около десяти лет.

Дата замужества Рейчел с Джеймсом Эрскином неизвестна: судя по тексту письма, которое она написала намного позже, это могло быть в 1707 году, когда ей было около 28 лет.

Сам Джеймс Эрскин был младшим сыном Чарльза Эрскина, графа Мара: в 1689 году, когда был казнен отец Рейчел, старший брат ее будущего мужа Джон Эрскин стал графом Маром, унаследовав титул умершего отца. То есть будущие супруги потеряли отцов в один и тот же год.

Графы, лорды! Звучит весьма внушительно: прекрасная партия для девушки из неблагополучной семьи, дочери убийцы. Однако не все так просто.

В Шотландии по-прежнему было весьма популярно дело якобитов, преследуемых властью сторонников свергнутого в 1688 году английского короля Якова II, также короля Шотландии и Ирландии, его сторонника графа Джона, брата Джеймса Эрскина и деверя Рейчел, прозвали «Боббинг Джон» за его разнообразные авантюры. Он играл заметную роль в восстании якобитов 1715 года и был лишен титула и отправлен в изгнание, откуда в Шотландию уже не вернулся. Все это бросало некоторую тень на его брата Джеймса, и до поры до времени это не представляло опасности, но Джеймс имел основания нервничать.

Юная леди Грейндж была описана современниками как «дикая красавица». Ее замужество, судя по всему, состоялось только после того, как она забеременела. Молодожены проживали то в доме у подножия Ниддрис-Винд на Хай-стрит в Эдинбурге, то в поместье в Престоне, которым леди Грейндж еще и управляла. Ее муж считался успешным юристом, в 1710 году он стал лордом-клерком. В этом браке родилось девять детей (почти как у ее отца и матери): Чарльз, Джон, Джеймс, Мери, Мэгги, Фанни, Джинни, Рейчел и Джон. Джон и Мэгги умерли в детском возрасте, а Джеймс впоследствии женился на своей кузине Фрэнсис – дочери того самого беглого якобита «Боббинг Джона».

Брак Рейчел Чизли нельзя назвать удачным. С самого начала у супругов возникли разногласия, которые все больше становились достоянием общественности. В конце 1717 или начале 1718 года Джеймс Эрскин получил предупреждение от своего друга о том, что у него в правительстве есть враги. Он был озабочен собственными проблемами, и в тот момент ему необходим был крепкий тыл в семье, покой в доме, которого, как выяснилось, не было.

Леди исчезает

В то же самое неспокойное время один из воспитателей детей Эрскинов записал в своем дневнике, что леди Грейндж представляется «властной женщиной с неразумным характером». Ее внезапные нервные вспышки пугали младших детей. Этим, кстати, объясняются все дальнейшие события: после неожиданного исчезновения матери никто из ее детей, старшему из которых исполнилось двадцать лет, особо не интересовался, куда она пропала: им просто стало спокойнее и вольготнее жить. Историк Маргарет Маколей пишет, что «спокойное принятие семьей исчезновения их матери убедило бы многих, что это не должно беспокоить и их». Однако все по порядку.

По мере того как семейные проблемы Эрскинов увеличивались, поведение леди Грейндж становилось все более непредсказуемым. В 1730 году ее лишили надзора за поместьем Престон, что еще больше усилило ее тревожное, нервное состояние и подозрения в отношении мужа. Через некоторое время она обнаружила, что у Джеймса роман с владелицей кофейни Фанни Линдси. В этом, в сущности, не было ничего удивительного: у Эрскина были не лучшие времена в жизни, и он искал приятного общества, а дома его ждали только упреки и вспышки гнева.

Рейчел не придумала ничего лучше, как пригрозить мужу самоубийством. Она заявила, что побежит по улицам Эдинбурга голая, чтобы все ее видели и осудили его. Потом она продемонстрировала Джеймсу бритву, которую держала под подушкой, и напомнила, что она – дочь убийцы.

27 июля 1730 года Рейчел подписала официальное письмо о разводе с Джеймсом Эрскином, но ситуация только усугубилась. Очевидно, леди Грейндж была в самом деле не в себе: она не раз била своего мужа на улице и в церкви на глазах у людей. Позднее Эрскин вместе с ребенком был вынужден прятаться от нее в таверне целых два часа, дожидаясь, пока она перестанет буянить. Трудно сказать, что это было. Возможно, вся семья Чизли была психически нездорова, и заболевание Рейчел носило наследственный характер: такая версия существовала. Но также возможно, что на Рейчел оказали влияние многочисленные роды и выкидыш: в то время послеродовые отклонения у женщин еще не изучались. Так или иначе, она вела себя неадекватно и становилась небезопасна.

Однажды Рейчел перехватила одно из писем мужа и отнесла его властям, утверждая, что это свидетельство государственной измены. Это были уже не шутки. Рассказывали, что она стояла возле дома в Ниддрис-Винд, размахивала письмом и выкрикивала непристойности. В январе 1732 года леди Грейндж внезапно заказала дилижанс до Лондона. Это стало последней каплей. Никто не понимал, зачем ей понадобилось ехать в Лондон. Джеймс Эрскин и его друзья, опасаясь, что ее присутствие в столице Англии создаст им новые проблемы, решили, что пришло время принять решительные меры. Леди Грейндж должна была исчезнуть.

Похищение

В ночь на 22 января 1732 года леди Грейндж была похищена из своего временного жилища на Ниддрис-Винд у Королевской Мили горскими лордами Родериком Маклеодом, Саймоном Фрейзером и Макдональдом. Помимо них в этом участвовали еще несколько человек из их окружения. Удивительно то, что вся эта толпа мужчин едва смогла справиться с одной немолодой женщиной: в то время похищенной даме было уже более пятидесяти лет. Она отбивалась так яростно, что даже потеряла несколько зубов.

Рейчел завязали глаза и вывезли из города. Потом пересадили в ожидающий экипаж, нанятый Александром Фостером из Карсебонни. Направляясь на север, они вновь сменили транспорт: из экипажа возле развилки Малтрес-Хилл пересели на коней и отправились верхом на запад к дому адвоката Джона Маклеода, где заночевали. Затем леди Грейндж доставили на север, в Вестер-Польмейз, недалеко от Фолкерка, где ее продержали до 15 августа 1732 года на первом этаже пустой башни.

Письма из неволи

Возможно, эта история так и осталась бы достоянием семьи – скелетом в шкафу той давней эпохи. Однако историю леди Грейндж сделали известной ее письма – «письма из подземелья», или «письма из неволи».

Позднее леди так описывала случившееся с ней: «22 января 1732 года я поселилась в доме Маргарет МʼЛин, и незадолго до полуночи миссис МʼЛин, находившаяся на участке, открыла дверь, и в мою комнату ворвались слуги Саймона Фрейзера, лорда Ловата и его двоюродного брата Родерика Маклеода. Они бросили меня на пол варварским образом, их жесткие, грубые руки были в моей крови, они издевались над моим лицом, вырвали мне несколько зубов, разорвали повязку на моей голове и вырвали часть моих волос. Я боролась и защищалась. Тогда Род приказал связать мне руки и закрыть мне лицо, проявив жалость лишь в том, чтобы я не задохнулась. Они несли меня вниз по лестнице как безжизненное тело» (Письмо, написанное леди Грейндж на Сент-Килде, 1738 год).

Дальше, запутывая следы, ее увезли на запад. Участвовали в этом Питер Фрейзер, паж лорда Ловата, и его люди. Ехали через Пертшир. В Балкуиддере, согласно традиции, пленницу привели в большой зал и угостили олениной. Спать расположились на вересковых кроватях, покрытых оленьими шкурами.

Кстати, возможных свидетелей вся эта история с появлением не совсем свободной леди едва ли могла смутить. Дело в том, что неподалеку располагался легендарный пруд Святого Филлана на реке Филлан: этот пруд считался целебным, и его регулярно использовали как лекарство от безумия, что вполне могло объяснить присутствие неуравновешенной дамы любопытным зевакам.

Детали дальнейшего маршрута неясны, но вполне вероятно, что Рейчел доставили через Глен-Коу в Лох-Несс, а затем через Глен-Гарри в Лох-Хорн на западном побережье. После небольшой задержки ее посадили на борт корабля до Хейскера, главного острова архипелага Монах.

Положение Рейчел осложнялось тем, что она оказалась в компании мужчин, которые были верны не закону, а вождям своих горских кланов. Большинство из них вообще не знали английского и объяснялись на гэльском языке, то есть языке горской Шотландии. Леди, впрочем, оказалась не глупа и ухитрилась даже кое-что понять и выучить из их фраз еще в процессе поездки. Самым обидным было то, что на берегу Лох-Хорна к ней приходили с визитом молодые представители местной аристократии, но никто из них не помог. Вот ее слова: «Они пришли с намерением посмотреть на меня, а не освободить». Возможно, ее контролировали и не давали остаться с посторонними наедине.

В неизвестности

Острова Монах, также известные как Хаскер, расположены в 8 километрах (или 5 милях) к западу от Северного Уиста на архипелаге у западного побережья Шотландии. Их общая площадь 357 гектаров (880 акров). Острова эти низменные и плодородные, а их население в XVIII веке составляло около 100 человек.

Рейчел жила в изоляции два года, ей даже не сказали название острова, на котором она находилась, и ей потребовалось некоторое время, чтобы узнать, кто хозяин дома. Когда она пожаловалась ему на свое состояние, хозяин сказал ей, что у него нет указания специально обеспечивать ее одеждой или едой, кроме той обычной еды и одежды, к которым привыкли он и его жена.

Хижина на острове Сент-Килда

Леди Грейндж жила там до июня 1734 года, когда Джон и Норман Маклеод из Норт-Уиста прибыли, чтобы перевезти ее в другое место. Они сказали ей, что везут ее на Оркнейские острова, но вместо этого отплыли к архипелагу Сент-Килда в Атлантике.

Каменная хижина Сент-Килды

Позднее эта руина на острове Хирта в архипелаге Сент-Килда стала достопримечательностью и частью легенды леди Грейндж. «Дом» на самом деле представляет собой большую каменную хижину для хранения инвентаря, расположенную на деревенском лугу. Она напоминала «гигантский рождественский пудинг». Некоторые считали, что эта хижина вовсе не была местом заточения Рейчел: она была построена на месте более крупного дома, где узница жила во время заключения.

Остров Хирта находился еще дальше от цивилизации, чем острова Монах – в 66 километрах (41 миле) к западу-северо-западу от Бенбекулы, в северной части Атлантического океана. Это была полная изоляция, в которой леди предстояло жить.

Чем не сюжет для Александра Дюма? «Узница замка Иф». Единственным способом выбраться с острова было рискованное путешествие на открытом баркасе и несколько дней и ночей тяжелой гребли и плавания в открытом океане. Осенью и зимой это было совершенно невозможно. В любое время года здесь поднимались волны высотой до 12 метров (40 футов), бились о побережье Виллидж Бей, и даже в более спокойные дни судно могло налететь на скользкие скалы. Отрезанные расстоянием и погодой местные жители мало знали об остальном мире, и никто на острове не говорил по-английски.

Рейчел описала Хирту как «отвратительный, вонючий, бедный остров»: «Я была несчастна на Хаскере, но здесь мне в десять раз хуже». Ее жилье было очень примитивным – земляной пол, ветхая крыша: дождь стекал по стенам, а снег зимой приходилось горстями выгребать из-за кровати. Она спала целыми днями, пила столько виски, сколько ей было доступно, и по ночам бродила по берегу, оплакивая свою судьбу.

Во время своего пребывания на Хирте она написала два письма, рассказывающих ее историю. И эти подробные письма-дневники в конце концов дошли до Эдинбурга. Одно из них, датированное 20 января 1738 года, попало к Томасу Хоупу из Ранкилора, ее адвокату, в декабре 1740 года. Некоторые источники утверждают, что первое письмо было спрятано в какой-то пряже, которая была собрана как часть арендной платы и доставлена в Инвернесс, а оттуда в Эдинбург. Идея сокрытия письма в пряже также упоминается шотландским писателем Джеймсом Босуэллом в его «Журнале путешествия на Гебриды» («Дневник путешествия на Гебридские острова с Сэмюэлем Джонсоном, доктором права», 1785 год). Кстати, Босуэлл, известный как талантливый писатель, но легкомысленный и распущенный человек, не без цинизма обсуждал тему леди Грейндж с приятелем, доктором Джонсоном во время путешествия по Гебридам в 1773 году. Босуэлл писал: «Сегодня после обеда мы говорили о необычайном факте, что леди Грейндж была отправлена в Сент-Килду и заключена там в течение нескольких лет без каких-либо средств и помощи. Доктор Джонсон сказал, что, если Маклеод даст знать, что у него есть такое место для непослушных дам, он мог бы сделать его очень прибыльным островом».

Относительно способа доставки писем с острова историк Маргарет Маколей заявляет, что этот метод доставки письма, спрятанного в мотки пряжи, «не имеет под собой реальной основы» и что оба письма были контрабандой вывезены из Хирты Родериком Макленнаном, местным священником. Но каким бы ни был маршрут посланий леди Грейндж, первое же письмо произвело фурор в Эдинбурге. Оно привлекло внимание к семье Эрскинов, но не стоит забывать, что Джеймс был из сообщества юристов. Его друзьям удалось предотвратить попытки получить ордер на обыск архипелага Сент-Килда.

Во втором письме, адресованном доктору Карлайлу, священнику Инвереска, леди Грейндж с горечью пишет о роли лорда Ловата и Родерика Маклеода в ее похищении и сетует на то, что сэр Александр Макдональд назвал ее «грузом». Потрясенный ее состоянием, доктор Карлайл нанял шлюп с двадцатью вооруженными людьми на борту, чтобы отправиться в Сент-Килду. Он уже отплыл 14 февраля 1741 года, но прибыл слишком поздно. Леди Грейндж была увезена с острова, вероятно, еще летом 1740 года.

Без надежды

У этой истории, в отличие от знаменитого романа Дюма, хорошего конца не будет. К 1740 году леди Грейндж был 61 год. В спешке вывезенную из Сент-Килды, ее перевозили в различные места, включая, возможно, Ассинт на крайнем северо-западе материковой Шотландии и районы Внешних Гебридских островов Харрис и Уист, прежде чем прибыть в 1742 году в Уотерниш на острове Скай, расположенном в архипелаге Внутренние Гебриды на западе Шотландии. Там, в Уотернише, ее поселили в доме Рори МакНила. Леди Грейндж умерла там 12 мая 1745 года, и неделей позже МакНил «достойно похоронил» ее на кладбище Трампана. Но даже в этом нет полной достоверности. Другие источники утверждают, что она умерла в июне 1749 года в скромном коттедже в Идригилле – небольшой деревне на побережье залива Уиг, на западной стороне полуострова Троттерниш.

По неизвестным причинам через некоторое время в соседнем Дуйринише были проведены вторые похороны, где собралась большая толпа, чтобы посмотреть на захоронение гроба, наполненного дерном и камнями.

Иногда утверждается, что это были уже третьи ее похороны: первые лорд Грейндж якобы провел в Эдинбурге вскоре после ее похищения, чтобы отвести от себя подозрения. Однако эта история больше похожа на вымысел. Она впервые была опубликована в 1845 году, и никаких доказательств ее правдивости не нашлось.

Много вопросов

История леди Грейндж примечательна, и специально занимавшаяся биографией пленницы Маргарет Маколей в 2009 году озвучила вопросы, требующие объяснения: что заставило Джеймса Эрскина пойти на такие экстраординарные шаги? Почему так много людей были готовы участвовать в этом незаконном и опасном похищении его жены? Как она так долго удерживалась в неволе без спасения? Все это напоминало конспирологию.

Однако первый и второй вопросы связаны между собой. Все участники этого похищения так или иначе участвовали в якобитском движении и опасались огласки и преследования. Брат Эрскина Джон уже находился в изгнании за поддержку якобитов. Саймон Фрейзер, лорд Ловат, ставший ключевой фигурой в похищении леди Грейндж, также был шотландским якобитом и позднее пострадал из-за этого. Его старший брат Александр погиб от ран, полученных при сражении на стороне якобитов в победоносной битве при Килликрэнки. Помимо Саймона Фрейзера и Александра Макдональда из Слита, к похитителям причисляли Нормана Маклеода из Данвегана, который стал известен по письмам леди как «злобный человек». Он был британским политиком, заседавшим в Палате общин с 1741 по 1754 год, но также и 24‑м вождем клана Маклеод. У него тоже были все основания опасаться за свою репутацию, а возможно – и жизнь.

Никаких конкретных доказательств заговора юриста Джеймса Эрскина против короны или правительства никогда не появлялось, но любая угроза такого разоблачения, основанная на фактах или фантазиях, безусловно, была бы воспринята всеми заинтересованными сторонами очень серьезно. А неуравновешенная леди с ее публичными демаршами и доносами все больше становилась проблемой для Эрскина и его товарищей. Таким образом, ему было относительно легко найти сообщников среди дворян Хайленда. В самом Эрскине «удивительно сочетались хорошие и дурные качества». В дополнение к своей юридической карьере он был избран в парламент в 1734 году и невредимым пережил перипетии восстания якобитов в 1745 году. Эрскин был распутником и любителем выпить, но в то же время слыл глубоко религиозным. Это последнее сыграло важную роль в решении не убивать жену, а просто изолировать от общества. Он даже не посмел жениться на своей давней подруге Фанни Линдси, пока не узнал о смерти первой леди Грейндж.

Причина, по которой спасти Грейндж так и не удалось, заключается в удаленности Гебридских островов от англоязычного мира в начале XVIII века. До 1776 года не было никаких надежных морских карт этого района. Карта Гебридских островов, составленная исследователем Йоханом Блау лишь в 1654 году, считалась лучшей из доступных. Без местной помощи и специальных знаний поиск пленника в этом глухом районе потребовал бы значительных экспедиционных сил. Тем не менее отсутствие всяких действий со стороны эдинбургского общества в целом и детей пропавшей женщины в частности, чтобы найти и вернуть ее, весьма примечательно. Иерархи Кирка (национальная церковь в Шотландии), например, не пытались связаться с ней или сообщить в столицу о ее исчезновении, хотя они легко могли это сделать. Каким бы ни был призыв к морали и естественной справедливости, дочь Джона Чизли, очевидно, не пользовалась уважением в родном городе.

В своем отчете об этом деле Маргарет Маколей исследует отношение общества XVIII века к женщинам и отмечает, что, хотя до сих пор сохранились многочисленные документы друзей и сторонников лорда Грейнджа, мы не располагаем ни одним свидетельством о случившемся какой-либо женщины, современницы леди Грейндж, за исключением ее самой. В то время сложно было получить развод, и разведенным матерям редко давали опеку над детьми. Кое-что об отношении Джеймса Эрскина к этим вопросам, пожалуй, можно понять из того факта, что в своей первой речи в Палате общин он единственный выступил против отмены законов, касающихся колдовства. Даже в его время это казалось чрезмерно консервативным, и его рассуждения были встречены смехом, что фактически положило конец его политической карьере.

В то же время историографы Собески-Стюартов (наследники престола в изгнании, в том числе Чарльз, были детьми Марии Собески и Джеймса Стюарта), писавшие в середине XIX века, подавали эту историю с противоположной стороны – с точки зрения потомков аристократов Хайленда, которые несут ответственность за похищение и заключение Рейчел Чизли. Они подчеркивали личные недостатки леди Грейндж, ее ужасный характер и вызывающее поведение, хотя с современной точки зрения это вряд ли кажется веским основанием для судьи, члена парламента и его богатых друзей организовать незаконное похищение человека и своей волей приговорить его к пожизненному заключению.

Что касается самой леди Грейндж, то ее вспышки гнева и пристрастие к алкоголю были важными причинами ее жизненной катастрофы. Александр Карлайл охарактеризовал ее как «бурную и возмутительную», отметив при этом, что в интересах ее мужа было преувеличивать природу ее бурных эмоций.

Маргарет Маколей считает, что конечной причиной ее проблем была реакция на неверность мужа. Пытаясь разорвать его отношения с миссис Линдси, владевшей кофейней в Хеймаркете, Рейчел пригрозила ему доносом и разоблачением как сочувствующего якобитам. Возможно, она не понимала серьезности этого обвинения и опасности, которую оно представляло для ее мужа и его друзей. Дальше в дело вступил их инстинкт самосохранения.

Общественная память

Письма Рейчел Чизли, похожие на рассказы, вдохновили историка Уильяма Эрскина на создание в 1798 году романтической поэмы под названием «Послание леди Грейндж Эдварду Д., эсквайру», а писателя У.К. Маккензи – на создание романа под названием «Леди Хирта, повесть об островах» (1905). Шотландский поэт Эдвин Морган опубликовал в 1984 году сонет под названием «Леди Грейндж на Сент-Килде».

Шотландский драматург Сью Гловер написала двухактную пьесу «Соломенное кресло», премьера которой состоялась в Эдинбурге в 1988 году. Критик Марк Фишер писал после премьеры: «Иногда драматург создает героя, который оказывается больше самой пьесы, где он обитает. Без Рейчел Чизли, законной жены Джеймса Эрскина, лорда Грейнджа из XVIII века, драма Сью Гловер «Соломенное кресло» была бы исторически интересным, но театрально заурядным воспроизведением жизни на Сент-Килде. Мы бы увидели Эниаса Ситона, стандартного священника, сжимающего Библию и обижающегося на безбожие островитян. Мы увидели бы его новую жену Изабель, которая, несмотря на всю свою молодость и наивность, более остро чувствует несправедливость, чем ее начитанный муж. И мы увидели бы Уну, местную соль земли, более незамысловатую, чем кто-либо из них, несмотря на ее языческие суеверия. <…> Но с замечательной леди Грейндж на сцене это совсем другая история. Она была женщиной, которую в 1732 году похитил собственный муж. Он сослал ее на Внешние Гебриды, и только ее чувство принадлежности к высшему классу могло защитить ее от невзгод. Настолько необузданная, насколько это вообще возможно для нее от природы, она импульсивна, раздражительна и дерзка, с бегающими глазами, растрепанными волосами и голосом, который возвращается к надменному величию, как бы низко она ни опускалась. Это великолепное представление великого персонажа, даже если оно делает все вокруг более заурядным».

В 1996 году появилась еще одна пьеса – «Бурдалан» Джудит Адамс. Она была поставлена в Центре искусств Баттерси в Лондоне.

В 2016 году покойная Рейчел Чизли вдохновила Эндрю Драммонда на создание фантастического романа «Книги заточения леди Грейндж». В 2020 году Сью Лоуренс публикует роман «Недостоверная смерть леди Грейндж».

Таким образом, это частное происшествие, которому скоро исполнится три века, остается впечатляющим сюжетом для писателей и историков по сей день, и в некотором смысле леди Грейндж не так уж несчастна: она не была забыта, и посмертно, будучи вполне обычной женщиной, обрела массу почитателей и долгую память, которая не снилась иным творческим людям или политическим деятелям.

Впрочем, именно теперь стоит упомянуть одного из ее похитителей – Саймона Фрейзера, лорда Ловата, по прозвищу Лис. Он тоже вошел в историю и стал частью общественной памяти, поскольку его история выглядела не менее удивительно и гораздо более авантюрно, чем история леди Грейндж.

Последняя шутка Лиса

Если кому-то хочется считать эту смерть возмездием за леди Грейндж, считайте. Но, думается, судьба бывает слепа в своем выборе: иным злодеям она дает по 90 и 100 лет жизни, другие становятся жертвой случайности. Однажды судьба не миновала и Ловата. Причем встретить свой конец ему пришлось почти тогда же, когда и леди Грейндж – в промежутке между двумя предполагаемыми датами ее смерти: 1745 и 1749 годами. Леди томилась на островах и умерла тихо и незаметно. Ловат жил и умер более чем заметно – в гуще политической жизни.

Хороший мальчик

Саймон Фрейзер, 11‑й лорд Ловат, по прозвищу Лис, родился в 1667 году – через год после восстания ковенантов, в котором участвовали настоящие фанатики идеи, люди, которые готовы были идти на смерть за свои религиозные убеждения. Фрейзер был шотландским якобитом и главой клана Фрейзер из Ловата, известного своей враждебностью и нелояльностью по отношению к властям. Мать у него тоже была не простая – из клана Маклеод (дочь 16‑го главы клана). Шотландия вся представляла собой вотчину феодальных кланов. И нет ничего удивительного, что Саймон получил домашнее образование и владел с детства гэльским, английским, французским языками и, разумеется, латынью.

Он поступил в Королевский колледж в Абердине, где слыл «прилежным учеником» и получил степень магистра искусств в 1695 году. Как видим, этот образ просвещенного аристократа пока что совершенно не вяжется с амплуа шекспировского злодея.

Плохой мальчик

Однако в тот самый момент юноша оказался на перепутье из-за неумелого руководства кланом Хью Фрейзером, 9‑м лордом Ловатом. Угрозу клану представляло растущее могущество соседнего клана Маккензи, а также его союзника Джона Мюррея, который был к тому же шурином Хью Фрейзера – братом его жены, наподобие жаждущего власти Бориса Годунова. Таким образом, Саймону необходимо было обеспечить преемственность титула своего отца, чтобы вероломные враги не отобрали его. Ну прямо гамлетовская история! Куда ни кинь, всюду – литературная классика.

Саймон Фрейзер, 11-й лорд Ловат.

Начало XVIII в.

У молодого Саймона было два пути для предъявления своих прав: либо закон, либо армия (читай: создание частного вооруженного отряда). Он выбрал последнее: отправился в Эдинбург и обязался набрать триста человек из своего клана для формирования полка. Формально – на службе у Вильгельма III и Марии II. Это было сделано скорее для того, чтобы под его влиянием оказалась группа хорошо обученных, преданных солдат, чем для лояльности правительству. То есть Саймон по старой феодальной традиции формировал собственное войско, чтобы было чем угрожать соперникам – всем этим Маккензи и Мюрреям. Однако подозрительный лорд Джон Мюррей был к тому же полковником в войске Фрейзера, причем имел больший авторитет, чем Саймон, который, как мы помним, был по специальности не военным, а магистром искусств.

В начале 1696 года, во время поездки в Лондон в компании Саймона и Джона Мюррея, Хью Фрейзер объявил, что его титул лорда Ловата унаследуют либо Томас, либо Саймон Фрейзеры. В том же году Хью умер, и Томас, отец Саймона, принял титул 10‑го лорда Ловата, но право наследования по-прежнему оспаривал у него Джон Мюррей – граф Таллибардин и самый могущественный человек в Шотландии.

После яростного спора в Эдинбурге, когда Мюррей попытался заставить Саймона отказаться от притязаний на лордство, Саймон пошел на беспрецедентный шаг. Он немедленно отправился в замок Доуни, чтобы договориться с вдовой Хью и, соответственно, сестрой Мюррея о своей помолвке с ее малолетней дочерью Амелией. Примчавшийся вслед за ним Джон Мюррей сразу же перевез юную племянницу в замок Блэр, крепость Мюрреев, полагая, что там Саймон ее не достанет. Он намеревался выдать девицу замуж за Александра Маккензи, наследника лорда Солтауна, не имевшего отношения к Фрейзерам. Но магистр искусств вновь всех удивил. В ответ на демарш Мюррея он, выражаясь современным языком, «взял заложника» – похитил того самого Александра, магистра Солтауна, заманив его на свою территорию и посадив под замок. Стоит заметить, что это был первый опыт похищения человека в биографии Саймона Фрейзера.

Решив запугать потенциального жениха-соперника, Саймон приказал построить виселицу за окном его тюрьмы и, пригрозив повесить его, успешно отговорил Александра от женитьбы на юной наследнице Фрейзеров.

Так что эта история свидетельствует, что похищение людей было для Саймона Фрейзера, будущего лорда Ловата, привычным делом еще в молодости, поэтому к моменту пленения леди Грейндж опыт у него уже имелся.

На самом деле подобный инцидент (с похищением и шантажом, которые в современном мире расцениваются как уголовщина) был характерен для частной клановой вражды в Шотландии. Однако взбешенный Мюррей не собирался оставлять это дело без внимания. Он действовал вероломно. «В каком смысле вероломно?» – спросите вы. Ведь куда уж вероломнее похищать людей и угрожать им виселицей. А в таком смысле: варварский эпизод с похищением и виселицей не выносил сор из избы и оставался частным, семейным делом – типа «стенка на стенку». А Мюррей повел себя как ябеда и доносчик, что в те времена совсем не уважалось: он объявил, что Фрейзеры подняли открытое восстание против короны, и подтолкнул полковника, отвечающего за правительственные казармы в Форт-Уильяме, выступить против Фрейзера и арестовать его как изменника. То есть, во-первых, солгал, а во-вторых, прибег к клевете и попытался вовлечь в частное дело машину государства.

Фиктивный брак

Однако прежде чем малоподвижная корона смогла отреагировать, Саймон в октябре 1697 года совершил поступок, который должен был иметь ужасные последствия как для него самого, так и для других. Во время его пребывания в замке Доуни он пригласил священника и предложил обвенчать его с малолетней Амелией. Священник, очевидно, не очень хотел, чтобы с ним поступили так же, как ранее с женихом, поэтому обвенчал беспрекословно, несмотря на возраст невесты. Семья невесты, самая могущественная в Шотландии, естественно, была разгневана этим актом насилия. Но Саймона девочка-подросток не интересовала, она была лишь разменной монетой для легитимизации наследования, а венчание он воспринимал как розыгрыш, своего рода игру, не имеющую настоящей юридической силы. Для него и он сам, и его невеста оставались вправе строить свою дальнейшую жизнь по своему усмотрению.

Супруги расстались в декабре того же 1697 года, и позднее Саймон еще успел дважды жениться до смерти Амелии 6 мая 1743 года, не добиваясь при этом развода. К слову сказать, Саймон пережил свою первую жену всего на четыре года, а покинутая Амелия тоже после этого странного венчания вышла замуж, причем все за того же Александра Маккензи.

Как только Саймон позволил своей фиктивной жене покинуть его и воссоединиться с ее семьей в замке Блэр, Тайный совет и Сессионный суд (верховный гражданский суд Шотландии), возмущенные таким святотатством, выпустили «Письма о взаимном общении», запрещающие людям «общаться» с Саймоном, его отцом и кем-либо из его последователей. Более того, они могли быть доставлены в суд «живыми или мертвыми». Для достижения этой цели на территорию Фрейзера в феврале 1698 года была направлена военная экспедиция в составе людей Мюррея и правительственных войск, но им так и не удалось захватить его. Саймону и его отцу удалось сбежать в высокогорье, и войскам ничего другого не оставалось, как только разгромить опустевшие владения Фрейзеров.

В бегах

В конечном счете Фрейзеры были привлечены к ответственности по двум обвинениям: принудительный брак и изнасилование, а также – создание вооруженной организации. В сентябре 1698 года Саймон, его отец и двадцать наиболее уважаемых мужчин клана были заочно осуждены за тяжкое преступление – мятеж. В конце концов Саймон и его отец нашли убежище в замке Данвеган на острове Скай. Это был дом предков Саймона Маклеодов, – к их клану принадлежала его мать. Именно здесь в мае 1699 года умер 69‑летний Томас, за голову которого все еще была назначена награда. Теперь Саймон принял титул лорда Ловата, но он оставался вне закона и не мог претендовать на свои владения. Саймону пришлось похоронить отца в Данвегане вместо традиционного места захоронения Ловатов в Уордлоу, недалеко от Бьюли. Позднее, получив титул, он установил особенно экстравагантный мемориальный камень в мавзолее Уордлоу.

Вожак

Несмотря на эти невзгоды, Саймон Фрейзер по-прежнему пользовался преданностью своего клана, не в последнюю очередь из-за систематических попыток Мюрреев разорить собственность тех его родственников и сторонников, которые были благосклонны по отношению к нему. После своего возвращения с острова Скай Саймон Фрейзер, собрав вооруженный отряд из трех сотен своих сторонников, успешно устроил засаду близ Инвернесса – в нее угодили примерно 600 людей из отряда Мюррея, а также правительственных солдат. Саймона отговорили от их убийства, но двух братьев Мюррея, могущественного графа Таллибардина, он заставил в знак покорности поцеловать кончик его меча. Затем вражеский отряд был вынужден пройти испытание. В этом деле Саймон показал, что он способен выполнять важную роль вождя горцев – быть военным лидером.

Но юридически все было намного сложнее. Саймон столкнулся с тем, что вступить во владение землями Фрейзеров ему было почти невозможно. При этом обратиться за помощью к закону он по понятным причинам не мог. Как Мюррей, так и его союзник Джордж Маккензи жестко контролировали судебную систему Эдинбурга. Однако Саймон нашел могущественного союзника в лице Арчибальда Кэмпбелла, 10‑го графа (а после 1701 года – первого герцога) Аргайла и главы могущественного клана. Кэмпбелл посоветовал Саймону отправиться в Лондон и просить прощения у короля Вильгельма, одновременно сообщив в письме о «хаосе и не утихающей вражде», с которой Мюррей преследует Саймона. Другие влиятельные голоса поддержали мнение авторитетного Кэмпбелла, и в конечном счете это повлияло на короля, который теперь был озабочен сохранением мира в Шотландии, пока он вел войну во Фландрии. Помилованный в 1700 году, Саймон мог принять титул лорда Ловата в родовой резиденции в замке Доуни, а Кэмпбелл сам был возведен в герцогство, и его возвышение, казалось, предвещало падение Мюррея и продвижение Саймона. Но успех оказался недолгим.

Персона нон-грата

Дело о принудительном браке и изнасиловании все еще оставалось нераскрытым, поскольку это касалось частных лиц, а не короны, и Мюрреи не смягчили это обвинение и продолжали добиваться справедливости. Когда Саймон не явился в суд в феврале 1701 года, чтобы ответить на обвинение в «возмутительном поведении и хамстве», его снова объявили вне закона. Год спустя за этим последовали новые «письма о запрете взаимного общения» (этот запрет еще известен под названием «Комиссия огнем и мечом»). К тому же в марте 1702 года Вильгельм III умер, и трон унаследовала королева Анна. А она благоволила к Мюррею, а не к Кэмпбеллу.

Окончательный удар был нанесен в середине 1702 года, когда Амелия, 13‑летняя дочь Хью, 9‑го лорда Ловата, как уже говорилось, вышла-таки замуж за Александра Маккензи, который взял имя «Александр Маккензи из Фрейзердейла». Предположительно, это юридически сделало его Фрейзером. А по условиям брачного контракта Хью Фрейзера от 1685 года его первенец должен был унаследовать титул и поместья Ловат. Захват земель Фрейзера кланом Маккензи был очень близок к завершению. Пока Саймон был в Лондоне, стремясь добиться аудиенции у королевы, молодожены переехали в замок Доуни. По совету Кэмпбелла Саймон покинул Великобританию и направился на континент – в то место, которое могло помочь ему в решении вопроса о наследстве. В Сен-Жермен-ан-Лэ во Франции находился суд изгнанных Стюартов, все еще имевших определенные права.

При дворе изгнанников

После 15 лет изгнания семья Якова II все еще надеялась вернуть себе троны Англии и Шотландии. Бывший король Яков умер за несколько месяцев до прибытия Саймона, но его 14‑летний сын Джеймс, впоследствии претендовавший на престол Англии под именем Якова III, был начеку и ожидал своего часа. Однако, как это часто бывает, даже двор в изгнании не был един: он разделился на две фракции. Одна из них, возглавляемая графом Миддлтоном, которого называли «добродушным, приветливым и терпеливым», выступала за мирное восшествие юного Джеймса на английский престол после смерти королевы Анны. Другую фракцию возглавлял герцог Перт, считавшийся «гордым и страстным». Он рассматривал вооруженное восстание в Шотландии при материальной поддержке Франции как наиболее вероятный способ восстановить былую славу семьи. Воинственный Саймон, естественно, тяготел к фракции «гордого и страстного» герцога Пертского, не в последнюю очередь потому, что двоюродный брат Саймона, Джон Маклин, уже принадлежал к ней.

Одним из важных шагов, предпринятых Фрейзером для продвижения своего дела, было обращение в католицизм. Двор Стюартов был исключительно католическим, мать принца Джеймса Мария Моденская установила стандарт благочестия, а сам граф Миддлтон недавно принял католичество. Став католиком, Саймон также смог добиться частной аудиенции у короля Франции Людовика XIV в Версале. Здесь, говоря на «хорошем французском с шотландским акцентом», он выдвинул план восстания якобитских кланов Хайленда при поддержке французских войск, а также предоставления оружия и денег. Позже он дополнил этот план: около пяти тысяч французских солдат должны были высадиться на восточном побережье Шотландии, в Данди. В то же время пятьсот человек должны были высадиться на западном побережье и захватить Форт Уильям или Инверлохи. Вместе они должны были двинуться к Эдинбургу, собирая людей из кланов по мере продвижения. Участие горцев было «главной и новаторской особенностью» плана Саймона. Более поздние историки также предполагали, что этот план лег в основу обоих крупных восстаний якобитов в 1715 и 1745 годах.

Хотя правящий совет якобитов в конечном счете согласился с этим дерзким планом, «добродушный, приветливый и терпеливый» Миддлтон вновь проявил осторожность и порекомендовал Людовику вначале отправить Фрейзера обратно в Шотландию для выяснения обстановки: надо было получить письменные доказательства того, что кланы Хайленда восстанут, если там высадятся французские войска. Итак, проведя год во Франции, Саймон вернулся в Шотландию в середине 1703 года, чтобы подготовить вторжение и восстание, которые могли позволить ему вернуть свой титул и поместья.

Двойная игра

Сначала Саймон посетил Лондон, затем Шотландию и убедился, что, хотя экономические трудности вызвали значительное недовольство правительством королевы Анны, вожди горцев без энтузиазма отнеслись к идее очередного восстания. В сентябре 1703 года он встретился с представителем Анны в шотландском парламенте Джеймсом Дугласом, герцогом Куинсберри, и поделился подробностями плана французского вторжения. Он также показал ему письмо от Марии Моденской, адресованное «Л. Дж. М.», которым, как он предположил, был лорд Джон Мюррей. Кстати, эти инициалы, вероятно, были добавлены самим Фрейзером – для правдоподобия. Вот такая вот интрига.

Не стоит забывать о том, что истинной целью Фрейзера было возвращение титула Ловат и поместья, а вовсе не возвращение беглых Стюартов. Более поздние свидетельства указывали на то, что предательство дела Стюартов было попыткой вовлечь своих политических врагов Мюрреев и Куинсберри в якобитский заговор. В отсутствие успешного восстания это обеспечило бы его политическую реабилитацию. Ради этого он пытался втереться в доверие к правительству.

Куинсберри быстро купился на это и даже предоставил Фрейзеру паспорт на вымышленное имя, позволяющий ему покинуть страну. Поскольку уже ходили слухи о возвращении Фрейзера и раздавались призывы к его поимке, он был вынужден вернуться во Францию для объяснений.

Фортуна переменчива

По возвращении в конце 1703 года Ловат подготовил отчет для Марии Моденской с кратким изложением поддержки якобитов в Шотландии. Отчет был фальшивым от начала до конца и рисовал радужную картину повсеместной поддержки Стюартов и ликования преданных жителей, готовых возвести ее сына на трон. Вначале эти новости о его двойных сделках были встречены тепло, но потом они достигли Парижа. Король Людовик XIV не был столь наивен и отправил хитрого Ловата в изгнание в Бурже. Недооценив степень своей немилости, Саймон использовал выданные ему французским королем деньги для оплаты пышных торжеств в городе в знак признания военных успехов Франции. В ответ Людовик отправил его в тюрьму в Ангулеме, и следующие три года он уже ни на что влиять не мог. В 1707 году Саймона перевели в город Сомюр. Он уже не сидел в тюрьме и мог переписываться и принимать посетителей, но ему запрещено было посещать Париж или Шотландию.

Во владении Ловата

В это время на покинутой Саймоном родине жизнь шла своим чередом. Даже в 1714 году многие дворяне из клана Фрейзера все еще не признавали Александра Маккензи своим вождем, хоть он и был женат на наследнице, той самой Амелии, и жил в замке Доуни. Группа людей из клана Фрейзера послала одного из своих, Джеймса Фрейзера из Касл Лезерс, в Сомюр, чтобы вернуть домой Саймона. Таковы люди: воинственный авантюрист Саймон нравился им больше, чем законопослушный Александр. Но поскольку все еще действовал запрет на возвращение Саймона в Шотландию, джентльмены вернулись ни с чем. Они ехали домой через Дувр, а Саймон остался в Лондоне, чтобы определить наконец свой юридический статус. В этот момент политические события снова вторглись в его авантюрную жизнь.

Незадолго до его возвращения в Великобританию умерла бездетная королева Анна, и наследником стал Георг Ганноверский. Но тут в сентябре 1715 года в Шотландии вспыхнуло восстание якобитов, возглавляемое графом Маром. Видя возможность искупления вины, Саймон добился разрешения вернуться в Шотландию и помочь сплотить членов клана Фрейзер для поддержки правительства. Это был шанс стать «своим» и делом доказать преданность.

После трудного путешествия на север Фрейзер наконец встретился со своими верными соплеменниками за пределами Инвернесса, который был оккупирован войсками якобитов. Клан Маккензи уже провозгласил королем Шотландии Стюарта, и несколько сотен людей Фрейзера присоединились к ним под предводительством графа Сифорта. Но тут явился Саймон, и ситуация резко изменилась: «Когда они услышали, что я нахожусь в своей стране, они массово стали дезертировать из армии Мара».

Энергия и тактическая сообразительность Фрейзера придали новый импульс кампании правительства на севере, и, обеспечив отсутствие подкреплений, он ускорил капитуляцию Инвернесса с его якобитским гарнизоном 12 ноября 1715 года.

Конформист

За свои усилия, в том числе выдачу графа Сифорта, в марте 1716 года Саймон Фрейзер получил полное помилование от короля. Теперь он мог занять замок Доуни в качестве 11‑го лорда Ловата, не опасаясь ни ареста, ни казни. Он также мог претендовать на доход от поместий, пока был жив предыдущий арендатор Александр Маккензи: этот последний теперь томился в тюрьме Карлайла за то, что принял сторону якобитов. В качестве еще одного признака восстановления своей легитимности Ловат был также назначен губернатором замка в Инвернессе и получил право командовать собственной пехотной ротой. Высказывалось предположение, что Ловат «всегда был якобитом», а его лояльность лондонскому правительству была просто средством для достижения цели – сохранения своего титула и возвращения принадлежавших ему поместий. Факты свидетельствуют о том, что поддержка Ловатом как Стюартов, так и их соперников зависела от того, кого из них он считал более выгодным для своих личных целей.

Дальше жизнь Саймона была связана с решением юридических и финансовых проблем, которые он унаследовал вместе с титулом, а также с защитой против судебных исков, предъявляемых различными истцами в судах (биографы предполагали, что эти процедуры, возможно, даже доставляли ему удовольствие). Одним из серьезных юридических споров был конфликт с Александром Маккензи, помилованным к тому времени. Спор разгорелся из-за доходов от поместий и тянулся в судах до 1730‑х годов. Только тогда, после выплаты крупной суммы денег в качестве компенсации, Саймон стал бесспорным обладателем своего титула и поместий.

У Ловата была средневековая концепция роли главы клана. Он не терпел, когда с ним не соглашались, яростно ссорился с такими людьми, как Александр Фрейзер и Джеймс Фрейзер. А его отношения с младшими членами клана были нарочито отеческими и контролирующими. Обычно, когда Саймон выходил за границу поместья, у него был мешок с фартингами, содержимое которого он раздавал всем встреченным нищим. Он мог остановить человека на дороге, спросить, сколько у него детей, дать ему дельный совет, пообещать решить его проблемы, если они у него были.

По его собственной оценке, он заботился о том, чтобы члены его клана были «всегда хорошо одеты и вооружены, как шотландские горцы, и не позволяли себе одеваться, как люди из шотландских низин». Сам он держал роскошный стол в своем замке, ломившийся от разных видов мяса и напитков. Как отмечал один из современных биографов, на самом деле это было перераспределение ренты, которую он собирал с членов клана.

Про то, что в 1697 году Саймон силой взял себе в жены Амелию, все, к счастью для него, давно уже позабыли, и в 1717 году он женился на Маргарет Грант. В этом браке, самом успешном в личной жизни Ловата, родились девочки – Джорджина, Джанет и Сибилла – и два мальчика – Александр и Саймон. Кстати, Саймон, родившийся в 1726 году, позднее стал магистром Ловата. Маргарет Грант умерла в 1729 году, и Ловат четыре года спустя женился на 23‑летней Примроуз Кэмпбелл из Мамора. От этого брака родился один ребенок, Арчибальд, ставший впоследствии лондонским торговцем. Но его новая семейная жизнь счастливой не была, и супруги расстались в 1738 году. После этого леди Примроуз жила в семиэтажном многоквартирном доме на Королевской миле в Эдинбурге. Позднее это место прозвали «Земля леди Ловат».

После следующего неудавшегося восстания 1719 года правительство пришло к выводу, что горными землями Шотландии можно управлять только при содействии вождей кланов или их наследников. Многие изгнанники-якобиты получили помилование и вернулись домой, в том числе Уильям Маккензи, граф Сифорт, что угрожало влиянию Ловата на правительство. В мемориале 1724 года он подчеркнул роль независимых компаний Хайленда, то бишь частных вооруженных отрядов, принадлежавших вождям кланов, в контроле над горными областями Шотландии. Они были распущены в 1717 году, лишив его важного источника власти и доходов. Британский парламентарий Джордж Уэйд был направлен в Шотландию в 1724 году для оценки этих предложений и одобрил создание шести новых отрядов, одним из которых командовал Ловат. Уэйд также рекомендовал строить новые крепости, соединенные разветвленной сетью военных дорог; в 1725 году он был назначен главнокомандующим Шотландии. Ему было поручено претворить в жизнь всё, что он сам и рекомендовал. Это угрожало подорвать влияние традиционных вождей горцев.

В начале 1730‑х годов Ловат поссорился со своими союзниками-вигами, включая Аргайла и Дункана Форбса, а к 1737 году он возобновил контакты с изгнанниками из рода Стюартов. В 1739 году предложения Джеймса Стюарта о герцогстве было достаточно, чтобы заручиться его поддержкой в создании Якобитской ассоциации вместе с несколькими другими видными деятелями Шотландии. Зная об этих шагах, в 1740 году правительство отстранило его от командования собственным вооруженным отрядом, и он счел это оскорблением.

Восстание 1745 года

23 июля 1745 года Чарльз Эдвард Стюарт к большому разочарованию шотландцев высадился в Эрискее. Шотландцы убеждали его не делать этого без поддержки французских войск, без оружия и денег. Многие советовали ему вернуться во Францию. Ловат посылал сообщения о поддержке обеим сторонам. Выбор Ловата осложнялся тем фактом, что среди высокопоставленных лидеров якобитов были его давние враги лорд Джордж Мюррей и Таллибардин. После победы при Престонпансе в сентябре он решил эту проблему, приказав своему сыну Саймону, магистру Ловата, присоединиться к якобитам. Хотя Саймон-младший считал восстание бессмысленным, современники отмечали, что он не мог пойти против воли отца, который был «очень строгим человеком», обладавшим огромной властью над своими детьми.

Интересно, что после двух похищений (соперника Александра Маккензи в 1696 году и строптивой леди Грейндж в 1732 году) Саймон Ловат, видимо, вошел во вкус, понимая, что это лучший способ шантажа: 16 октября 1745 года Фрейзеры по его указанию попытались похитить политика Дункана Форбса из его дома и напали на Форт Огастес в начале декабря (в период обоих Якобитских восстаний клан Форбсов был на стороне британского правительства). Похищение не удалось.

Окончательно потеряв терпение, власти арестовали Ловата в замке Доуни и отвезли в Инвернесс, но 2 января он без труда сбежал оттуда и был перевезен членами клана Фрейзеров в Гортлек-хаус с видом на озеро Лох-Несс. Удалось ли ему наблюдать там знаменитое чудовище, науке неизвестно. Да и само бегство уже не напоминало веселую авантюру: из-за разыгравшихся у Саймона подагры и артрита его пришлось нести на носилках. Ему оставалось надеяться только на то, что у англичан нет точной карты Шотландского нагорья, и это поможет ему укрыться (не случайно власти создадут после 1745 года специальную картографическую службу, ведь с появлением надежной карты будет легко ловить таких проблемных людей, как Ловат). Однако вскоре была получена информация о том, что Ловат скрывается на острове Лох-Морар, и 7 июня он был арестован.

Последняя шутка Лиса

Помещенный в лондонский Тауэр Саймон Фрейзер, лорд Ловат, ожидал суда по обвинению в государственной измене. Судебный процесс начался в марте 1747 года и занял всего неделю, причем первые пять дней состояли из перечисления преступлений и демонстрации доказательств против обвиняемого. К тому моменту Саймон успел изрядно всем надоесть. Точнее вся его жизнь представляла большую проблему. На шестой день он выступил в свою защиту, но результат был предрешен, и обвинительный вердикт вынесен в конце дня. Истории известна последняя фраза Ловата: «Умереть за свою страну приятно и достойно». Предполагалось, что его ждет казнь предателя – повешение, нанесение телесных повреждений и посмертное четвертование. Но король постановил обезглавить Ловата.

Pulsuz fraqment bitdi.