Kitabı oxu: «Бархан. Сильнее боли»

Пролог

Когда-то она дала мне то, в чём я так отчаянно нуждался: любовь, нежность, заботу, дом.

Казалось бы, Бархатов, чего тебе ещё надо?

Но однажды моё внутреннее чудовище всё-таки вырвалось наружу, и я собственными руками всё уничтожил.

Теперь я сделаю всё, чтобы её вернуть.

***

Поздно вечером муж позвонил по видеосвязи.

Я ответила почти сразу. Соскучилась, глупая.

На экране появился гостиничный номер. Полумрак, бутылка на столе и его лицо — пьяное и совершенно чужое.

За его спиной мелькнула девушка.

— Кто она?

— Твоя замена. — Он криво усмехнулся.

Девушка уверенно подошла к нему, словно имела на это полное право, обняла за плечи и легко поцеловала в щёку.

Он не отстранился. Не убрал её руки.

— Ты правда думала, что особенная? Единственная? Незаменимая?

Девушка громко засмеялась. Я ждала, что он остановит её. Он продолжал смотреть в камеру.

— Нет, Дашенька. Не особенная. Не единственная. И, как видишь, вполне заменимая.

Телефон задрожал в руках.

— Просто прими факт: я наигрался.

— Ты не можешь так… — прошептала я.

— Могу. Уже смог. Собирай свои вещи и убирайся из моей жизни. Ты мне больше не нужна.

Связь оборвалась.

Я ещё держала телефон у лица. Всё собиралась сказать: «Но мы же…»

Только никакого «мы» у него больше не было.

Он решил всё за нас.

Когда-то я нашла в нём спасение: любовь, защиту, тишину. Руку, за которую хотелось держаться.

А потом он сломал во мне то, что уцелело даже после Йемена.

Глава 1. Дорога на Таиз

Июль 2017 года. Йемен.

Дорога на Таиз тонула в солнце, пыли и дыму.

Горели машины с красными крестами на дверцах. Пламя пожирало ящики с гуманитарной помощью, лекарства, пластиковые канистры, документы — всё, до чего могло дотянуться.

Вокруг метались люди: военные, гражданские, сотрудники миссии. Одни кричали и звали на помощь, другие лежали неподвижно.

Чуть в стороне, возле двух тел — мужчины и женщины — сидела девушка. Её звали Дарья.

Она раскачивалась вперёд-назад, обхватив себя руками, и смотрела перед собой пустым взглядом.

— Я поняла, папа, — шептала она. — Тюльпаны. Мамочка, папа… тюльпаны…

Совсем недавно, в мае, ей исполнилось восемнадцать. Были свечи, смех, объятия, счастливые глаза родителей. Люди говорили ей красивые слова, желали счастливого будущего и дороги без бед.

Теперь будущего не было. Родители лежали рядом. А многие из тех, кто ещё недавно поднимал за неё бокалы, теперь лежали на этой же дороге — мёртвые или раненые.

К ней подбежал мужчина в медицинской жилетке, опустился рядом, быстро осмотрел руки, лицо, шею, плечи. Потом обернулся и кому-то крикнул:

— Жива! Не ранена! Но она в шоке.

Девушка не подняла головы.

— Я поняла, папа, — повторила она едва слышно. — Тюльпаны.

А до этой дороги, до Таиза, до дыма и огня, у неё была жизнь.

***

Мои родители познакомились ещё в восьмидесятых, в Новосибирском мединституте. Оба стали хирургами.

Детей у них долго не было. Сначала ждали, лечились, снова ждали, а затем почти смирились.

А потом появилась я. Поздняя, неожиданная, будто тихий ответ на их многолетнюю молитву. Они назвали меня Дарьей. Даром.

Когда мне исполнилось пять лет, родители устроились в Международный Красный Крест.

Сначала это казалось им рискованным контрактом, но со временем миссия стала их образом жизни.

Тем, от чего уже невозможно отказаться.

Они добились разрешения взять меня с собой — не в самые опасные точки, конечно, а туда, где при миссиях можно было жить с ребёнком: в относительно спокойных городах, где сохранялось подобие цивилизации.

Я росла между странами, больницами и офисами миссий.

Нас несло по миру — из страны в страну, туда, где были нужны врачи, лекарства и терпение.

Когда я подросла, то тоже стала помогать миссии как волонтёр: переводила, заполняла анкеты, разбирала списки пациентов, переносила данные в отчёты, проверяла документы.

Но где бы мы ни жили, я знала: мама и папа рядом, значит, я дома.

И мы были очень счастливы.

***

А потом случился Таиз.

Гуманитарная колонна. Дорога. Жёлтый йеменский свет. Отец сидел впереди, рядом с водителем, мама — ближе ко мне. В машине пахло лекарствами и горячим пластиком.

Я помню, как колонна остановилась. На дороге стояла выгоревшая машина, а за ней — люди с оружием. В этой части Йемена тогда считалось относительно спокойно. Если нас и останавливали, то обычно это был просто очередной блокпост: проверили документы, задали пару вопросов — и мы ехали дальше. Но не в этот раз.

В этот раз нас заставили выйти из машин.

Я стояла на обочине. Жёлтая пыль липла к губам, ресницам и коже.

Родители прошли чуть вперёд. Отец говорил с кем-то из наших — коротко, спокойно, как обычно говорил в операционной.

Глядя на него, я была уверена: сейчас нас пропустят, и мы поедем дальше.

Потом раздалась первая очередь. Просто звук, который разорвал воздух.

Мама даже не успела испугаться. Она повернулась ко мне — растерянная, будто всё ещё пыталась понять, что происходит. Губы дрогнули, словно она хотела произнести моё имя.

Она упала рядом с машиной, а всё вокруг продолжало двигаться.

Отец обернулся.

Я помню его лицо. Не полностью — только глаза. В них было всё сразу: шок, ужас, потеря, которую невозможно исправить. Он посмотрел на маму, потом на меня.

— Дарья!

Он бросился ко мне.

Между нами было всего несколько шагов, но в тот момент они казались длиннее всей моей жизни. Я стояла, не двигаясь. Ноги не слушались.

Помню, как он упал не на землю — на меня. Тяжело, всем телом. Отец крепко прижал меня к земле: одна рука легла мне на затылок, вторая — обхватила плечи.

Вторая очередь настигла его как раз, когда он закрыл меня собой. Я оказалась под ним, лицом к горячей пыли, и вдруг весь мир стал маленьким: земля, его дыхание, стук сердца у моего уха.

Тук… Тук… Тук… Тук… Тук… Он был жив.

Я слышала это. Я держалась за этот звук, как за верёвку над пропастью. Пока сердце отца билось, мне казалось, что всё ещё можно вернуть. Что мама сейчас поднимется. Что кто-то остановит это. Что если я не пошевелюсь, если буду слушаться, если сделаю всё правильно, отец не уйдёт.

— Тихо, — прохрипел он.

«Пробито лёгкое», — подумала я.

Тук… Тук… Тук… Тук…

Хотелось закричать: «Папа». Хотелось попросить его встать, забрать меня, увезти куда угодно, только не оставлять здесь, на этой дороге, среди пыли, выстрелов и чужих криков. Но он только сильнее прижал мою голову к земле.

Тук… Тук… Тук… Его сердце билось всё медленнее.

— Даша, замри.

Раздался взрыв. Я слышала чьи-то шаги и обрывки чужой речи.

Тук… Тук…

— Как тюльпан, — сказал он почти беззвучно.

Какой тюльпан? Он, наверное, бредит.

Тук… Я всем своим существом ощущала, как жизнь покидает его.

Тук…

Следующего удара не было.

Я ждала его. Сначала — как ждут звук, который обязан повториться. Потом — как ждут чуда. Но чуда не произошло.

Всю свою жизнь отец спасал людей. И последней жизнью, которую он успел спасти, была моя.

После катастрофы люди часто говорят, что всё произошло слишком быстро, а понимание пришло позже.

Со мной было иначе.

Я поняла всё сразу. Поняла не разумом, а телом, всем своим существом. Землёй под щекой, рукой отца на моём затылке, пылью во рту, маминым неподвижным силуэтом у машины, тишиной там, где ещё мгновение назад билось его сердце.

Это был не страх и не боль.

Это был крах. Полный. Неотвратимый.

Больше не было мамы, не было отца, не было «потом», в котором кто-то объяснит, спасёт, вернёт, исправит.

Была только я — под мёртвой тяжестью отцовских рук.

И тогда сознание не выдержало. Оно отступило от настоящего, как от края бездны, куда больше нельзя смотреть.

Провал.

***

Реальность оборвалась, и вместо неё передо мной раскинулась пустыня из моего детства. Там отец ещё был жив, а мне было тринадцать.

Это была весенняя пустыня — короткое, почти невозможное чудо, которое длится всего несколько недель.

Земля ещё хранила влагу. Между камнями и песком пробивалась редкая зелень, а там, где совсем недавно, казалось, не могло расти ничего, вдруг появлялись цветы.

Тюльпаны.

Дикие, яркие, алые.

Они горели посреди пустыни маленькими язычками пламени, будто земля долго прятала внутри огонь и только теперь выпустила его наружу.

Отец присел рядом с одним тюльпаном. Осторожно обхватил ладонями воздух вокруг цветка, словно держал маленькое пламя.

— Tulipa systola, пустынный тюльпан, — сказал он. — Посмотри на него, Дашенька. Что ты видишь?

— Цветок. Красивый, — пожала я плечами.

— Только красивый? — Отец улыбнулся.

Я наклонилась ближе. Лепестки тонко светились на солнце, а стебель казался слишком хрупким для ветра и камней.

— Нежный, — сказала я. — Хрупкий.

Отец кивнул.

— Вот все так и думают. Но тюльпан не так прост, как кажется. А настоящая сила тюльпана не здесь.

Он коснулся пальцами земли у основания стебля.

— Вот где его сила, — сказал отец. — Под землёй, в луковице. Сверху может не остаться ничего, жара выжжет всё, пустыня заберёт жизнь обратно. Но тюльпан не погибнет, он просто станет невидимым.

— Значит, он сильный?

Отец посмотрел на меня.

— Очень. Просто его сила тихая. Тюльпан не спорит с пустыней. Он не кричит ей: «Я всё равно буду цвести тебе назло». Он уходит глубже, туда, куда не достаёт солнце. Бережёт себя. Копит силы. Ждёт. И однажды он обязательно снова расцветает.

Я сидела рядом с ним на корточках и слушала очень внимательно. Тогда мне казалось, что отец просто рассказывает про цветы.

Он убрал руки. Тюльпан чуть качнулся от ветра, но не согнулся.

— Запомни, Даша, — сказал отец. — Однажды может показаться, что весь мир против тебя. Как пустыня против тюльпана: слишком жарко, слишком сухо, слишком страшно, и помощи ждать неоткуда. В такой момент не нужно сражаться открыто. Иногда главное — просто сохранить жизнь.

Он провёл пальцами по земле у стебля.

— Уйти глубже. Сберечь силы. Не дать боли уничтожить тебя. Тюльпан возвращается к свету не сразу, а когда приходит его время. Это первый урок.

— А второй? — спросила я.

Отец посмотрел на цветущую землю и обвёл её рукой.

— Второй — вот он.

Я проследила за его взглядом.

— Видишь? Тюльпан не становится жёстким. Он остаётся цветком. В этом тоже сила.

— В красоте?

— В красоте, в мягкости. В способности нести жизнь туда, где её уже не ждут. Иногда после боли человек становится холодным, жестоким, закрытым. Но тюльпан учит другому. Он не превращается в колючку. Не пытается переделать пустыню. Не мстит земле за засуху. Не требует, чтобы мир стал добрее. Он переживает засуху и всё равно расцветает.

Он улыбнулся.

— И когда тюльпаны распускаются, они преображают всё пространство вокруг себя. И даже пустыня становится прекрасной, когда приходит время тюльпанов.

***

В следующую секунду я вновь оказалась в жестокой реальности.

Жар бил отовсюду — от солнца, от земли, от машин, которые горели неподалёку. В воздухе висела пыль, пахло раскалённым металлом, дымом и кровью. Чужие руки поднимали меня с земли. Чьи-то голоса звучали рядом, но слова распадались, не доходя до смысла.

— Я поняла, папочка. Тюльпаны…

Дальше всё было как в тумане.

Посольство, документы, вопросы, подписи, перелёт — всё слилось в одну длинную полосу между Йеменом и Москвой.

Глава 2. Жить дальше

После Йемена жизнь не продолжилась. Она началась заново.

И привыкать к новой жизни было очень тяжело.

Точнее — к жизни вообще.

Москва должна была быть домом, но казалась чужой.

Родственников у меня не было. Бабушки и дедушки давно умерли, близких родных не осталось.

Но коллеги родителей меня не бросили. Они помогли с тем, на что у меня самой не хватило бы ни сил, ни понимания: перевозка тел, похороны, документы, счета, справки. Я могла только кивать, подписывать бумаги и делать то, что мне говорили.

Особенно меня опекала Валентина Павловна, мамина коллега. Первое время она привозила продукты и помогла найти психолога.

И за это я ей безумно благодарна.

Ещё в нулевых родители продали всё, что оставалось у них в Новосибирске, и взяли в ипотеку трёхкомнатную квартиру в Москве. Зарплату они получали в долларах. Доллар рос к рублю, и ипотеку удалось закрыть быстрее, чем они когда-то рассчитывали.

Они говорили, что однажды у нас будет место, куда можно вернуться. Но возвращаться пришлось мне одной.

Квартира была почти необжитой. Светлые стены, какая-то мебель, закрытые двери комнат — всё казалось чужим. Иногда я ловила себя на желании рассказать маме какую-нибудь мелочь. Брала телефон и откладывала обратно.

Первые месяцы я почти не выходила из дома.

Могла с вечера собрать папку для юриста, утром одеться и надолго застыть в прихожей. Стоило представить дорогу, людей, весь этот слишком большой мир — начинали дрожать ноги.

Дни сливались между собой: чайник, звонки, документы, тишина, ночь. С психологом мы договорились начинать с небольших выходов из дома.

Поход в ближайший магазин иногда был единственным делом, на которое меня хватало за день.

День за днём собирала себя по частям. Наверное, со стороны это выглядело как сила. Но на самом деле я просто выполняла последнее, что оставил мне отец.

Жить.

С детства я была на домашнем обучении, а в московской школе, к которой была прикреплена, проходила ежегодную аттестацию во время их отпусков. Отец объяснял математику, проверял диктанты и учил выхватывать главное из текста и разговора.

Когда-то я думала стать врачом, но слишком остро чувствовала чужую боль. Родители умели справляться с чувствами и работать, а я сомневалась, что смогу так же.

Зато с документами, переводами и организацией я справлялась хорошо. К тому же английский и французский были для меня почти родными языками — они сопровождали меня с детства, из страны в страну, из миссии в миссию.

Всё это неожиданно пригодилось, чтобы разбираться с обломками собственной жизни.

И теперь я училась заочно на менеджменте. Первый курс был уже позади.

Денег у меня было немного, но на первое время хватало. О том, что будет, когда закончится это «первое время», я даже не пыталась думать.

Один из отцовских коллег дал мне визитку крупной юридической фирмы «Линия права». Сказал, что там надёжные специалисты и мне помогут с наследством, нотариальным оформлением, счетами родителей и страховыми выплатами.

Так у меня появился юрист — Марина Юрьевна. Она объясняла мне, какие документы нужны, куда подать заявление, что перевести, заверить, запросить. Помогала всё оформить, заполнить, отправить.

Наследственное дело было открыто, и нужно было просто ждать положенный срок.

А вот со страховкой всё затянулось. Для сотрудников Красного Креста она была обязательной, но международные документы, подтверждения, запросы и ответы требовали времени.

В декабре мне позвонили из юридической фирмы и сказали, что Марина Юрьевна уходит в декрет. Моё дело передавали другому специалисту.

Я послушно согласилась приехать, а когда положила трубку, первым желанием было перезвонить и всё отменить.

К Марине Юрьевне я привыкала два месяца. Теперь же нужно было снова собираться с духом и идти к чужому человеку. Ещё и мужчине.

Глава 3. У меня тоже июль

Декабрь 2017. Москва.

Александр.

Одна из наших юристов ушла в декрет, и её папки переехали ко мне на стол. Переехали, естественно, молча и без моего согласия.

Одно из дел касалось страховки погибших сотрудников гуманитарной миссии.

Супруги Тихомировы. Йемен. Июль 2017 года.

Я задержался на дате.

Надо же, у меня тоже был свой июль семнадцатого. Только о моём напоминали не документы, а шрамы.

Страховая была в США, бумаги — на разных языках, процесс — муторный, но почти завершённый.

Мне нужно было встретиться с наследницей и обсудить детали.

Дарья Сергеевна Тихомирова. Восемнадцать лет.

В этом возрасте девочки обычно выбирают платье на Новый год, ругаются с подругами, влюбляются в каких-нибудь сопливых придурков и страдают из-за ерунды.

А Дарья Сергеевна сидела в юридической фирме и разбиралась со страховой выплатой за погибших родителей.

Жизнь, как всегда, умела быть оригинальной мерзавкой.

Я вышел в приёмную и увидел её.

Небольшая, худенькая, в светло-голубой кофте. Тёмно-русые волосы — густые, длинные, почти до пояса — были собраны в низкий хвост. Несколько прядей выбились у лица.

Лицо — мягкое, юное, светлое. Без этой московской отточенности, когда каждая черта заранее согласована с косметологом и фотографом.

Сидела, вцепившись в папку обеими руками.

Слишком юная для такой папки.

Я посмотрел в её серо-голубые глаза и понял, что пропал.

— Дарья Сергеевна? — спросил я.

— Да.

Протянул руку для приветствия. Она коснулась моей ладони — и меня вдруг прошило каким-то совершенно идиотским током.

Никогда в жизни не верил в эту романтическую хрень: «любовь с первого взгляда», «искра», «бабочки в животе», «родственные души» и прочие сказки для людей с дефицитом здравого смысла.

Считал, что всё это придумали дебилы и нежные барышни, которым нравится красиво страдать.

А нет, надо же. Люди, похоже, не врали.

Прекрасно, Бархан. Дожил. Девушка пришла обсуждать документы по погибшим родителям, а ты стоишь и переживаешь любовный припадок.

Потом она заметила шрамы на моём лице.

Обычно при первой встрече со мной у людей появляется особое выражение лица: они уже всё заметили, но отчаянно пытаются сделать вид, что ничего не заметили, и теперь не знают, куда деть глаза.

Я уже приготовился к этой обязательной программе.

Но она не отвела глаза. Смотрела прямо, без испуга, жалости и старательного разглядывания стены за моим плечом. Так, будто шрамы были не уродством, а просто частью меня.

И я вдруг подумал: а если она сможет? Сможет не испугаться, не пожалеть, не отвернуться. А увидеть меня. Настоящего. Под всем этим великолепным фасадом из шрамов, ожогов, сарказма и дурного характера.

Придурок. Я знал её меньше минуты, а уже успел мысленно устроить себе надежду, страх и гражданскую панихиду по здравому смыслу.

В кабинете я открыл дело и начал говорить о страховой выплате, запросах, переводах, сроках.

Говорил ровно, спокойно, профессионально. В общем, изображал человека, у которого в голове юридический процесс, а не серо-голубые глаза.

Продолжал говорить о документах, а сам всё сильнее понимал: передо мной сидит не просто клиентка.

Передо мной сидела девушка, которая пережила ад и почему-то всё ещё не стала камнем.

Нежная — и при этом странно сильная.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время хотел не взять, не победить, не доказать. Захотел стать достойным. Достойным её.

Вот это уже было по-настоящему страшно.

Потому что влюбиться — ладно. Переживём. Наверное.

Но захотеть, чтобы тебя полюбили в ответ, — это уже роскошь для совсем отчаянных идиотов.

А я, видимо, именно им и оказался.

Отлично, Бархан. Поздравляю. Кажется, ты влюбился.

С первого взгляда.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

***

Дарья.

Встречу с моим новым юристом назначили на четверг, на двенадцать часов. Я приехала вовремя.

Секретарь вежливо улыбнулась и попросила подождать.

Я устроилась в приёмной возле кабинета. На коленях у меня лежала папка с документами. Я держала её обеими руками, будто это была не папка, а что-то живое. Последнее, что ещё связывало меня с родителями: бумаги, подписи, справки.

Дверь кабинета открылась.

Ко мне вышел молодой мужчина в чёрном костюме и галстуке. Высокий, темноволосый, с карими глазами.

— Дарья Сергеевна?

Голос оказался неожиданно красивым — низким, с лёгкой хрипотцой. Такой тембр хотелось слушать, даже если он произносил обычные деловые слова.

— Да.

— Александр Владимирович.

Он протянул правую руку. Я поднялась и вложила свою ладонь в его. Его ладонь была тёплой и сильной, и от этого короткого прикосновения неожиданно стало спокойнее.

Когда он повернулся к двери, я заметила шрамы на левой стороне лица.

Два. Почти крест-накрест. Один начинался у линии роста волос, пересекал бровь и уходил к скуле. Второй тянулся поперёк — от скулы к щеке.

След ожога занимал нижнюю часть щеки, переходил на шею и исчезал под воротником белой рубашки.

Я опустила взгляд ниже.

Левая кисть тоже была обожжена, а двух пальцев — мизинца и безымянного — не хватало. Как будто их срезало.

Мой взгляд задержался на нём всего на секунду, но он заметил.

В его глазах тут же появилось что-то холодное и привычное. Так смотрят люди, которые давно привыкли к чужой неловкости: к испугу, жалости, смущению, желанию поскорее отвести глаза.

Но меня шрамы не пугали.

Я не знала, что с ним случилось, но подумала, как трудно ему, наверное, было потом возвращаться к обычной жизни. Заново привыкать к себе, к людям.

Мне самой до сих пор это плохо удавалось.

В его внешности не было лёгкой, праздничной красоты, которой любуются и которую быстро забывают.

Он был красив иначе. Необычной красотой — сдержанной, сильной, спокойной.

— Прошу, — сказал он и открыл дверь кабинета.

В кабинете Александр Владимирович сел напротив, открыл моё дело и начал говорить о страховой выплате, запросах, переводах, сроках.

Я слушала, кивала, пыталась сосредоточиться на документах.

Но всё равно несколько раз ловила себя на том, что смотрю на него.

На шрамы. На повреждённую руку. На внимательный взгляд.

Он говорил спокойно, но без лишней мягкости. В его манере вообще не было мягкости. Но почему-то именно рядом с ним стало безопаснее.

Странное чувство. Наверное, именно тогда я впервые подумала, что он хороший.

Раненый. Живой. И почему-то прекрасный.

***

Когда все юридические вопросы были обговорены, Александр Владимирович закрыл папку и посмотрел на меня.

— Дарья Сергеевна, вы обедали?

— Нет.

— Тогда предлагаю исправить. Внизу есть кафе.

Приглашение застало меня врасплох.

— Не пугайтесь. — Он улыбнулся. — Это всего лишь бизнес-ланч.

— Ну хорошо.

В кафе я заказала чай и салат, он — кофе и что-то горячее.

— Дарья, как вы справляетесь? — вдруг спросил он.

— С чем?

— С тем, что случилось в июле.

Вопрос оказался слишком личным для делового обеда.

Он заметил моё смущение и коснулся пальцами левой стороны лица — там, где шрамы пересекали кожу.

— У меня тоже июль семнадцатого.

— Плохо справляюсь, — честно ответила я.

Мой ответ его не удивил.

— Но хуже всего тишина и одиночество, да?

Вот тут он попал точно в самое болезненное. Похоже, слишком хорошо знал, о чём говорит.

— Да, — сказала я тихо.

— Друзья есть? — спросил он. — Парень?

Ну насмешил.

— Я вас умоляю, Александр Владимирович. Какие друзья? Какой парень? У меня ПТСР цветёт буйным цветом. Для меня выйти из дома — подвиг. А то, что я сейчас сижу с Вами и обедаю, — достижение. Завтра психолог будет меня за это хвалить. Она настойчиво рекомендует мне чаще выходить из изоляции.

— Парня, значит, нет? — уточнил он с подозрительно деловым интересом.

— Нет.

— Прекрасно! — слишком довольно заявил он.

Я удивлённо посмотрела на него, и он снова стал серьёзным.

— Что ж, Дарья Сергеевна, тогда мы будем выполнять рекомендации психолога. Выходить из изоляции.

— Мы?

— А как же! У видите ли похожая проблема

Он сделал глоток кофе.

— Приглашаю вас в субботу на каток.

— На каток? Я даже на коньках кататься не умею.

— Никогда не поздно научиться.

Отказываться почему-то не хотелось.

— Почему бы и нет? — Я пожала плечами.

— Отлично, — ответил Александр Владимирович.

Я вернулась домой в привычную тишину. Но почему-то сегодня мне было не так одиноко, как обычно. Хотелось улыбаться. До субботы оставалось целых два дня, а мне уже не терпелось, чтобы она наступила. Надо же, что со мной творится!

Но стоило представить шумный каток, толпу незнакомых людей, как стало страшно. А вдруг опять накроет? Может, отказаться? Нет, не хочу.

Мысли то и дело возвращались к Александру. Мне хотелось снова его увидеть, узнать поближе. И особенно — получить ответ на один вопрос.

Интересно, что же с ним случилось?

Визуалы героев

Александр Владимирович Бархатов

27 лет

Бывший мажор-циник, которому жизнь испортила лицо, перевернула мировоззрение, но оставила главное — человечность.

Дарья Сергеевна Тихомирова

18 лет

Нежная девушка, у которой жизнь слишком рано отняла почти всё, но не смогла забрать главное — её мягкость, доброту и способность любить.

Глава 4. Мажор

Ноябрь 2015 года

На окраине села стоял сарай. Глиняные стены, щели в досках, сухая земля вместо пола. Внутри пахло спёртым воздухом и старой соломой.

В сарае находились двое.

У одной стены сидел мужчина, поджав под себя левую ногу. Ему было около тридцати пяти. Светлые волосы, прямые жёсткие черты лица — в каждом штрихе чувствовалась внутренняя сталь.

Позывной — Барс. И этот позывной удивительно ему подходил. В нём была та самая спокойная пластика сильного зверя, который может лежать неподвижно часами, а потом сорваться за долю секунды.

Глаза у Барса были серые, глубокие, пронизывающие. Его взгляд был такой, будто он не просто смотрел, а считывал всё вокруг: людей, страх, ложь, слабые места и возможные выходы.

Барс внимательно рассматривал другого, лежащего у противоположной стены, — парня лет двадцати пяти.

Александр Бархатов. Позывной ему дать ещё не успели.

Молодой, красивый, холёный. Даже избитый и грязный, он всё равно выглядел человеком из сытой московской жизни.

В нём читалась порода: хорошая стрижка, правильные черты лица, ухоженные руки с длинными пальцами, аккуратные ногти.

Новая форма смотрелась на нём чужой, будто ещё недавно он был в дорогом костюме, а потом его наспех переодели в военного. Теперь форма была грязной, порванной и пропитанной кровью.

Барс таких видел редко, но узнавал быстро: породистый мажор, выросший на больших деньгах и в полном отрыве от реальности.

Лицо разбито, губа рассечена, под глазом тёмный синяк.

Дышал он тяжело, будто даже воздух приходилось втягивать через боль.

Александр пошевелился. Сначала едва заметно. Потом болезненно вздохнул и открыл глаза.

***

Я пришёл в себя в каком-то сарае и попытался подняться. Зря. Болело всё. Включая чувство собственного величия.

Где я вообще?

— Ты в плену, — прозвучал чей-то голос.

Потрясающе. Сознание вернулось, а вместе с ним — реальность, от которой хотелось сразу уйти обратно в отключку.

Огляделся. Напротив меня сидел какой-то мужик в форме и изучал меня взглядом.

— Лучше не дёргайся, — сказал он. — Избили тебя, конечно, знатно. Колено разбито, плечо повреждено. Остальное по мелочи, не в счёт.

Он помолчал.

— В общем, у тебя «ушиб всей бабушки». Выглядишь хреново, но жить будешь.

Отличная новость. Очень своевременная.

А то я уже начал переживать, что Вселенная устала издеваться и взяла перерыв.

Минут через десять дверь открылась, и в сарай вошли двое с автоматами. Один из них поставил на пол поднос: две кружки воды и две миски с какой-то едой.

Сероглазый молча взял одну миску и принялся есть с аппетитом карапуза, которому выдали манную кашу в детском садике.

Вторую пришлось взять мне. Содержимое выглядело так, будто его уже кто-то ел, потом пожалел об этом и вернул обратно в миску.

Зачерпнул ложку, попробовал. Гадость. Редкая.

Но инстинкт выживания и пустой желудок настойчиво умоляли меня съесть эту… эту… не знаю, как это вообще называется.

Да уж, ещё недавно я ел в лучших ресторанах Москвы.

Я усмехнулся. Кажется, сероглазый это заметил.

— Это точно! — сказал он.

— Что?

— Ну… это точно. Ещё вчера ты ел в лучших ресторанах, а сегодня — эту баланду.

И заржал.

Я завис на секунду. Сероглазый пояснил:

— Просто у тебя на морде написано, что ты мажор. Вот ты и усмехнулся, когда понял, как быстро жизнь сменила тебе меню.

Охренеть.

Да кто это вообще такой?

— Я Барс. Разведка.

— Ты что, мысли мои читаешь?

— О-о-о, нет. Сомневаюсь, что там есть что-нибудь интересное.

Он зачерпнул ещё ложку.

— Так что не льсти себе. Ты просто очень предсказуемый, — произнёс он с ленивой насмешкой.

А я даже не сразу нашёлся, что ответить. Вообще-то со мной такое случалось редко. Обычно язык у меня работал быстрее головы. Иногда вообще без участия головы. А тут молчали оба: и язык, и голова.

Я снова уставился в эту серую массу. Нет. Не осилю.

Но я честно попытался. Съел не больше половины, получил моральную травму и понял, что на сегодня с меня хватит.

Мужик с позывным из зоопарка это заметил и протянул руку.

— Не будешь? Давай сюда.

Я подвинул ему миску.

— На, держи. Говна не жалко.

Он спокойно взял мою порцию и начал уплетать с такой довольной рожей, будто ему выдали ужин от шеф-повара.

Я посмотрел на него с лёгким ужасом. Пока я страдал над двумя ложками, этот, как его там, Барс, спокойно закрывал вопрос питания.

Да уж. Он явно создан для выживания, и эволюция определённо была на его стороне.

— Ну что, мажор, — сказал он, не отрываясь от миски. — Давай, рассказывай, как ты докатился до такой жизни.

— В смысле?

— В прямом! Очень интересно послушать, как ты достал собственного отца.

О, Боже! Откуда он знает? Неужели на мне и правда всё написано крупным шрифтом? Очень неприятно и даже как-то обидно. Я отвернулся к стене. За спиной послышался смешок.

— Да ладно тебе. Неизвестно, сколько нам здесь сидеть. А молчать — удовольствие для людей с богатым внутренним миром. А у тебя, подозреваю, с этим напряжёнка.

Хотелось послать его. Вот честно. Но сидеть в тишине и действительно было невыносимо. К тому же молчать рядом с человеком, который уже и так прочитал тебя как дешёвую брошюрку, было глупо.

— Ладно, — сказал я. — Всегда мечтал дать интервью. Правда, представлял себе обстановку чуть подороже, а аудиторию чуть побольше и посолиднее.

***

Я родился с золотой ложкой во рту и золотым градусником в жопе.

Моя мать погибла, когда мне было семь лет. Банальное ДТП.

Отец ушёл в себя.

Пил и трудоголил. Днём он был на работе, а по вечерам закрывался в кабинете, пил и разговаривал с её портретом.

Наверное, он тоже страдал. Не знаю. Мы с ним такие вещи не обсуждали. В нашей семье вообще не принято говорить о чувствах.

Видел я его редко. По сути, я остался один в огромном доме. Хотя формально один я, конечно, не был. Вокруг меня крутилась целая гвардия: няни, охрана, прислуга, какие-то гувернантки с выражением лица типа «ваш ребёнок снова ведёт себя как маленький мудак».

Отец начал таскать ко мне психологов. Они несли мне что-то вроде: что я ни в чём не виноват, что злиться — нормально, что горе нужно прожить, что мама хотела бы видеть меня счастливым.

Спасибо! Очень не помогло.

Моя мать в могиле, отец бухает и ночует на работе, а какой-то мужик в сером костюмчике объясняет мне, что надо «принять свои чувства». И я принимал. Обычно — швыряя в стену то, что попадалось под руку.

Через четыре года отец снова женился.

Женщина, если честно, нормальная. Без дешёвых попыток сыграть мне новую мамочку. В общем, делала всё правильно.

Но я возненавидел её за сам факт существования. За то, что мать умерла. За то, что она заняла место рядом с отцом. За то, что он снова был счастлив.

Вот и вся моя справедливая, охренительно зрелая причина.

У неё была дочь. Пять лет, светлые бантики и большие глаза. Отец принял её сразу. Со мной он говорил редко, зато этой девочке улыбался, гладил по голове, интересовался её жизнью.

Прелесть какая. Прям семейная идиллия.

Её я тоже возненавидел с первого взгляда.

В детстве я издевался над ней как мог. Троллил, цеплялся, унижал, придумывал прозвища, доводил до слёз.

Отец злился, её мать пыталась говорить со мной спокойно, сводная сестра плакала, а я делал вид, что вообще не понимаю, в чём проблема.

А когда у них родились ещё двое детей — погодки, мальчик и девочка, — то «тут Остапа понесло» окончательно и бесповоротно.

Единственной моей отдушиной был мой лучший друг Кирилл. Наши отцы дружили ещё со школы.

Мы с Кириллом учились в одной элитной школе, где, разумеется, были элитными учениками. Девчонки бегали за нами толпами, мальчишки пытались примкнуть к нашей свите. Слабых же мы нещадно травили, а учителя делали вид, что держат ситуацию под контролем.

Родители Кирилла постоянно скандалили, то разводились, то сходились, пока окончательно не разбежались. И у них обоих появились новые семьи и дети. Кир жил то у отца, то у матери и, по сути, везде был лишним. В принципе, как и я.

В общем, у нас было всё, кроме одной мелочи — любви.

— Ах, какие несчастные, бедненькие детишки, — перебил меня Барс.

— Ага, только не бедненькие. Мы очень рано поняли, что отсутствие любви отлично компенсируется деньгами, наглостью и привычкой получать всё, что захочешь.

После школы я поступил в институт на юридический.

К тому времени я так достал отца, его семью, охрану, прислугу и даже мебель в доме, что отец выделил мне одну из своих квартир.

Типа взрослый сын должен жить отдельно. На самом деле он просто спасал остатки своей нервной системы.

Учился я, кстати, очень даже неплохо. От отца мне достались хорошие мозги. Хотя… дело было не только в этом. Отец финансировал все мои хотелки только при условии, что я хорошо учусь.

Когда я ещё учился в магистратуре, отец устроил меня к себе на работу. Моей главной обязанностью было вникать в дела отца и учиться быть им. Работа непыльная, хоть и скучная.

В общем, всё было отлично. Мы с Кириллом были королями вечеринок. Красивые рожи, накачанные бицепсы, пресс кубиками, денег как грязи и вечный праздник жизни.

Кирилл, конечно, думал, что номер один — он. Я с ним не спорил. Зачем портить человеку красивую иллюзию? Номером один, разумеется, был я.

— Ну и, конечно же, рано или поздно ты допрыгался, — предположил Барс.

— Да.

Глава 5. Изгнание

Буквально несколько дней назад мы, как обычно, куражились. Я, моя Лерка и Кир с какой-то своей очередной подружкой гоняли по Москве на моём Bentley с музыкой на всю катушку.

Затем был ресторан, где, собственно, мы и начали пить. Дальше забурились в ночной клуб. После клуба поехали в подпольное казино, где спустили до хрена денег.

Потом случилась драка. Не помню с кем и из-за чего, но битва была зачётная.

Под утро мы завалились ко мне. Пили дальше, несли какую-то гениальную хрень, смеялись. Кир с подругой ушли ближе к рассвету.

Проснулся я от того, что в дверь назойливо звонили. Я кое-как поднялся, открыл дверь.

О-о-о, нет. Отец… День сразу заиграл новыми красками.

В основном чёрными.

Он вошёл без приглашения. Впрочем, квартира была его, а я здесь просто красиво жил за его счёт. Он молча, по-хозяйски, прошёл по гостиной: бутылки, грязные бокалы, запах травки.

Потом отец заглянул в спальню. Обнажённая Лерка ещё лежала в постели и, увидев его, испуганно натянула на себя простыню.

Отец посмотрел на неё, потом на меня.

— Шлюху свою убери отсюда.

Я закатил глаза и пошёл на кухню.

Жутко хотелось пить.

Отец пошёл следом.

— Ты совсем охренел? — спросил он.

И по его интонации я понял: всё, приехали. Нравоучений сегодня не избежать.

— Сегодня утром ко мне приходила полиция, — начал отец.

— О-о-о! Ваше святое высокоблагородие изволило накосячить?

— Нет, — сердито ответил он. — Это по твою душу! Ты же у меня прописан.

— И что?

— Вчера была массовая драка. Трое в больнице. Камеры зафиксировали тебя и твоих дружков.

— Ну и?

Отец резко выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Мне опять тебя отмазывать? Как долго я ещё буду подчищать за тобой дерьмо? — закричал он.

— А тебе трудно, что ли? — ответил я очень спокойно.

Я открыл холодильник. Отец продолжал.

— За последние три года ты разбил две машины! Пять приводов в полицию за хулиганство! Разнёс вип-зал в клубе, затопил квартиру этажом ниже после очередной вечеринки, сорвал мне встречу с партнёрами, устроил скандал на закрытом приёме! Я постоянно вынужден урегулировать последствия твоих выходок и оплачивать штрафы, ремонты, адвокатов, компенсации!

Отец почему-то называл это проблемами. Я предпочитал термин «активная молодость».

— Ну и что? Обеднел, что ли?

Я открыл пиво и сделал несколько больших глотков.

Холодненькое отлично легло на старые дрожжи, и меня сразу снова повело.

Рыгнул. Смачно.

У отца дёрнулась скула, лицо покраснело, и его начало трясти.

Ну всё, достал.

— На работу приходишь прямо из клуба. Помятый. В чём попало.

— В чём попало? Это Armani, между прочим.

— Ты ведёшь себя как свинья, — продолжал орать отец. — Секретарш лапаешь, на совещаниях зеваешь, документы не читаешь. И вообще, когда ты последний раз был на работе? Тебе двадцать пять, Саша! Слышишь? Двадцать пять! Ты когда наконец возьмёшься за ум?

— Ой, ну началось.

— Началось? — Он ударил ладонью по столешнице. — Мне стыдно за тебя, понял? Стыдно.

Вот тут надо было заткнуться и изобразить раскаяние. Минимум усилий — максимум пользы. Но я так не умею.

— Ну не повезло тебе с наследником, бывает.

Гениально, Бархатов. Просто вершина дипломатии.

— Наследником? — Отец зло усмехнулся. — Да как я могу доверить тебе своё наследство? Ты же его просрёшь!

Спорить было лень. А вот довести его до бешенства почему-то очень хотелось.

— Не-е-е, не просру. Я его прое…у (использую крайне нерационально). Буквально… На шлюх спущу.

Отец резко подошёл и влепил мне пощёчину.

— Ты чудовище, — сказал он.

Гнев в его глазах за секунду сменился разочарованием.

Он ушёл.

***

На кухню заглянула Лерка.

— О, Лерусь, поехали пожрём, что ли. Уже обед. И машину от ресторана заберём.

До ресторана добрались на такси, поели. Нам принесли счёт, но оплата не прошла.

Странно!

Я открыл приложение банка. На карте — пятьсот рублей. Пятьсот!!!

Значит, вчера я прокутил почти пол-ляма.

Да уж, эпичная вышла гулянка.

А ещё это значило, что нужно ехать на поклон к отцу.

— Лер, добавь, — сказал я. — Верну потом.

Судя по её лицу, я предложил ей продать почку.

— Саш, это вообще кринж. С чего это я должна платить?

— Просто добавь, пожалуйста. Верну тебе.

Мы расплатились, забрали мою машину и поехали обратно ко мне.

Голова болела с похмелья, губа разбита, на скуле синяк, на костяшках — ссадины после вчерашней драки.

Что там отец говорил? Трое пострадавших?

Фа-а-ак!!! Я как юрист быстро понял, что дело пахнет керосином.

Кирилл умел вовремя подмазаться к своему отцу, изобразить сердобольный взгляд кота из «Шрека» и ловко провернуть всё так, будто он просто стоял рядом и случайно дышал воздухом.

В общем, по «манипуляциям и отмазкам» у Кира всегда была твёрдая пятёрка.

А я? А я, как идиот, всегда лез на рожон. Желательно с разбега, с матом и под камерами.

Заметил, что Лерка сидит обиженная.

— Лерусь, ну ладно тебе, не переживай, — сказал я. — Сегодня закину тебе денег.

Она резко повернулась ко мне.

— Да не в деньгах дело, Саша.

О-о-ой, ну вот. Началось.

— А в чём?

— Твой отец назвал меня шлюхой. Шлюхой! А ты даже не заступился. — Голос у неё дрогнул.

Я устало выдохнул. Господи, мне б её проблемы…

— Лер, мне сейчас вообще не до этого.

— А мне до этого! Мы встречаемся почти полгода, а ты меня до сих пор не познакомил со своей семьёй!

— Послушай, мы с тобой классно проводим время. При чём тут семья?

Она посмотрела на меня так, будто я только что лично разрушил институт брака.

— То есть ты на мне жениться не собираешься?

Жениться? Вот ещё!

— Я вообще жениться не собираюсь.

Лерка фыркнула.

— И зачем я тогда трачу на тебя время? Лучше бы с Игорьком начала встречаться.

Вот тут меня перекосило. Голова трещит, на карте ноль, уголовка где-то маячит на горизонте, а она жужжит, как муха над покойником. Вот прям самое время планировать брак. Ещё и Игорька какого-то приплела.

Я резко притормозил у тротуара, перегнулся через неё и открыл пассажирскую дверь.

— Ну и вали к Игорьку!

Она уставилась на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Передавай ему мои соболезнования.

Лерка вылетела из машины и хлопнула дверью так, что у меня в виске отозвалось.

— Ты, ты… чудовище! — крикнула она.

Я рванул с места.

Отлично. Сегодня я уже второй раз побывал чудовищем. День, можно сказать, продуктивный.

***

Домой я ехал злой и с одной мыслью: нужно как-то мириться с отцом.

Но, похоже, отец уже всё решил за меня.

Дверь в квартиру была открыта, а в проёме торчал какой-то мастер и менял замок.

Я вошёл внутрь. В квартире работал клининг. На кухне какая-то тётка оттирала полы, в гостиной гудел пылесос, ещё две складывали мои вещи в коробки. Интересно… девки пляшут.

Похоже, квартиру отмывали от меня. Причём основательно.

В коридоре стоял здоровенный мужлан с лицом кирпича и эмоциональным диапазоном табуретки.

Я его сразу узнал — один из людей личной охраны отца.

— Что здесь происходит? — растерянно спросил я.

Он даже бровью не повёл.

— Александр Владимирович, всё происходит по распоряжению вашего отца. Ваши вещи будут отвезены на склад временного хранения. Адрес пришлю сообщением.

Потом охранник отца протянул руку.

— Александр Владимирович, ключи от машины, пожалуйста.

Вот тут остатки самообладания красиво пошли на хер. Я достал ключи от моей любимой машины и швырнул ему в грудь. Тот поймал их спокойно, даже не моргнул.

Сука, профессионал.

— Ваш отец ждёт вас в офисе, — сказал он. — Все вопросы можете задать ему лично.

Я развернулся и пошёл к лифту. И тут я вспомнил, что машины нет и денег на такси тоже. Пришлось возвращаться к охраннику.

— Эй, ты, слышь, не помню, как там тебя. Дай денег на такси.

Это днище, конечно. Наследный принц просит денег у опричника короля.

Опричник с тем же каменным лицом достал портмоне и протянул мне купюру.

— Вот. Держите. На метро.

Я уставился на купюру.

— Метро?

Последний раз в метро я был… Никогда.

Но выбора не было. Пришлось разбираться в схемах и турникетах. Наследный принц официально вышел в народ. Народ, правда, об этом не просил.

***

Его величество встретил меня в кабинете своего дорогущего офиса.

Вообще мой отец занимается тем, что управляет собственными активами: покупает и продаёт компании, объединяет одни, дробит другие, заходит в новые проекты и вовремя выходит из старых.

В данном случае активом, видимо, был я. Проблемным и убыточным активом.

Похоже, он уже остыл. Сидел за столом с тем невозмутимым выражением лица, с каким обычно крутил своими миллионами и объяснял людям, почему они только что проиграли.

— Садись, Саша.

Я сел.

— Итак, — начал он ровно. — С сегодняшнего дня я лишаю тебя всего.

Я промолчал, хотя внутри всё съёжилось.

— Всего: квартиры, машины, наследства, содержания и работы. Ты уволен. С этого момента ты начинаешь оплачивать свою жизнь сам.

Отец не пугал. Он действительно закрыл лавочку.

— Далее. Вчерашняя драка. Камеры есть. Свидетели есть. Троим пострадавшим причинён вред здоровью средней тяжести. Плюс хулиганство. И самое неприятное, Саша, всё это группой лиц, то есть с отягчающими. Ты и сам прекрасно знаешь, что тебе и твоим дружкам грозит реальный срок.

Отец откинулся на спинку кресла.

— И я в последний раз прикрою твою жопу.

Вот теперь стало интересно.

— Пойдём на мировую. Пострадавшим выплатят компенсацию. Большую. Гораздо больше, чем они получили бы через суд. Заявления заберут, шум погасим. Но это последний раз, Саша.

— Но-о-о…? — спросил я, потому что после таких предложений обязательно шло НО.

— Но… Ты отправишься в Сирию. В зону боевых действий.

Вот это поворот!!!

— Куда? В Сирию? В зону боевых действий?

Мой шок в шоке.

— Да, послужишь немного Родине.

Охренеть!

— Я не понял, у нас что? Война с Сирией?

Отец закатил глаза.

— Ты вообще новости смотришь? Знаешь, что в мире происходит?

Нет, конечно. Оно мне надо?

Отец будто не заметил моей растерянности и продолжил.

— Пока всё не уляжется, тебе лучше покинуть страну. Ты закончил юридический, магистратуру, военную кафедру. Поработаешь в Сирии военным юристом. Я обо всём договорился.

— Военным юристом?

— Да. Будешь фиксировать военные преступления ИГИЛ против мирного населения.

— Что? ИГИЛ…? А это вообще кто? — спросил я и окончательно понял, что перестал понимать происходящее.

Отец посмотрел на меня как на идиота и протянул бумаги.

— Подписывай контракт. Или выгребай сам.

Отец всегда умел давать выбор без выбора. И всегда заранее знал результат. Он уже договорился. И бумажки вон у него уже готовы.

Первый вариант — самому разбираться с уголовкой без денег и без отцовской защиты. Второй — Сирия.

Выбор, конечно, роскошный.

— Значит, Сирия, — сказал я и подписал.

— Решение принято, — кивнул отец.

***

— Да-а-а… — протянул Барс. — Вечная проблема отцов и детей. Смотрю, отца ты недолюбливаешь. И злишь явно специально. Но и он не прав.

— В чём же?

— Сначала разбаловал деньгами. А потом слишком поздно спохватился. Но теперь ты уже мудак-переросток. Исправлению вряд ли подлежишь.

— Ну отлично! Спасибо за семейную консультацию, доктор, — парировал я.

Барс улыбнулся.

— Валяй дальше.

Глава 6. Пять дней

А дальше всё завертелось слишком быстро.

Рано утром я прилетел в Сирию на военно-транспортном самолёте.

Вокруг двигались люди в форме, гудела техника, кто-то переговаривался по рации. Все были при деле. Один я стоял с сумкой и видом человека, которого случайно занесло не на тот рейс.

Меня провели в штаб. Представили начальнику юридической группы — сухому полковнику Клименко. Тот принял меня без восторга.

— Бархатов? Военный юрист? — спросил он, глядя в документы.

— Так точно.

— Будете работать с фиксацией преступлений боевиков против мирного населения. Свидетели, фото, видео, справки, передача по линии командования. Поняли?

Я кивнул. Но понял я только то, что ничего не понял.

До обеда я пытался вникнуть в местные порядки. Получалось средне.

После обеда меня снова вызвали. Полковник стоял у карты.

— Недалеко отсюда сирийские части зачистили населённый пункт. Боевики ушли. Нужно выехать с группой, осмотреть место, зафиксировать последствия.

Мы вошли в село после зачистки.

Разбитые дома. Крики. Какая-то женщина сидела на земле и плакала так, будто из неё вытащили всё живое.

Потом я увидел тело. Вернее, то, что от него осталось.

Мужчина лежал у стены, весь в крови, пыли и обрывках собственной одежды. Рука была оторвана полностью и лежала рядом так буднично, будто её просто туда положили. Его лицо застыло в перекошенной гримасе, глаза были открыты, рот — распахнут в крике.

Меня вырвало прямо там, у полуразрушенной стены. Организм первым понял, что московский мажор к реальности не готов, и решил высказаться за меня.

И тут я заметил ещё одно тело. Маленькое. Детское.

Меня снова скрутило и вырвало второй раз.

Вся моя жизнь — клубы, рестораны, драки, машины, бабки, понты — вдруг стала очень жалкой.

Там, в Москве, я считал катастрофой пустую карту и отобранную машину. Здесь же люди теряли всё. Не деньги и тачки, а детей, дом и собственную жизнь.

Шок был такой силы, что мозг тупо отказывался принимать происходящее. Будто я смотрел не на реальность, а на какую-то жуткую ошибку мира. На картинку, которая не должна существовать. Не может существовать.

Я стоял и ждал, что сейчас всё исчезнет. Что кто-нибудь выключит этот кошмар и вернёт меня обратно в Москву — в мой безопасный мир, где все проблемы можно было решить деньгами, связями или одним звонком отцу. Но ничего не исчезало.

И я оставался посреди всего этого ада — беспомощный и совершенно охреневший.

Через несколько минут впереди раздался взрыв. Пыль взлетела стеной. Кто-то закричал.

Стрельба. Команды. Чужая речь.

Рация захрипела так, будто тоже решила сдохнуть от ужаса.

Я обернулся — и не успел понять вообще ничего.

Удар в спину. Земля под лицом.

Меня подняли чьи-то руки. Грубо и резко, как мешок с дерьмом. Передо мной стояли бородатые люди с оружием и чёрными тряпками, намотанными на головы.

И вот тогда я и увидел, кто такой ИГИЛ.

Похоже, жизнь решила, что теоретическая часть мне ни к чему, и сразу провела практическое занятие. Очень познавательно.

Потом меня били, пока я не перестал дёргаться. Связали руки, закинули в пикап и повезли неизвестно куда.

И только тогда до меня дошло: самое страшное только начинается.

А теперь я сижу здесь, в этом вонючем сарае.

Вот в принципе и всё.

Вот так я докатился до такой жизни.

***

Барс выдержал паузу и подытожил:

— То есть ты умудрился попасть в плен в первый же день? Ну, молодец, что тут скажешь!

И ведь не поспоришь, зараза. Я скривился.

— Спасибо. Я старался.

Барс коротко хохотнул.

— Да уж… Тяжело тебе здесь придётся, мажор.

— Издеваешься?

— Нет, — сказал он спокойно. — Просто ты наивно полагаешь, что это худший день в твоей жизни. Но, боюсь, что ты сильно ошибаешься.

***

В плену мы провели долгих пять дней.

За это время я узнал о себе больше, чем за предыдущие двадцать пять лет. И, надо признаться, результат этого знакомства меня совершенно не порадовал.

Моё состояние было, мягко говоря, паршивым. Я был подавлен, разбит и впервые не знал, что делать. Раньше я всегда мог наорать, заплатить или позвонить отцу. Здесь не работало ничего.

Тогда же я впервые узнал, что такое голод. Не московское «я сегодня не завтракал», а настоящий голод, когда баланда в миске кажется самой вкусной едой на планете. Я уже не выпендривался, уплетал эту серую хрень за обе щёки и, если честно, не отказался бы от добавки.

Но хуже голода была жажда. Воды давали мало, и мы растягивали её как могли: по глотку, по капле. За стакан воды я тогда отдал бы что угодно. Правда, отдавать мне было нечего.

Барс же был вполне бодр и весел, словно находился в своей естественной среде обитания.

Каждый день он отжимался, разминался, делал какие-то упражнения, чтобы поддерживать форму.

Я на такое был не способен. Я способен поддерживать форму только в дорогом спортклубе, с кондиционером, лимонной водичкой и личным тренером.

Мы много разговаривали. Барс оказался очень интересным собеседником. Казалось, он знал всё обо всём.

Ещё на второй день нас вытащили на допрос. Допрос вёлся на ломаном английском.

Сказать мне было нечего, и поэтому меня в очередной раз просто избили.

И вот тут выяснилась ещё одна прекрасная правда обо мне: боль я не переносил вообще.

Совсем. До ужаса. Я мог строить из себя кого угодно — наглого, смелого, бессмертного, — но стоило боли стать настоящей, как весь мой пафос стекал куда-то в пыль.

Барса тоже били. Он молчал или отвечал коротко.

А когда они переходили между собой на арабский, делал вид, что не понимает ни слова. Хотя арабский он прекрасно знал.

После допроса нас снова вернули в сарай. Я сполз по стене на пол.

— Что делать будем?

Барс усмехнулся разбитой губой.

— Будем сидеть красиво.

— Мой отец может заплатить выкуп, — сказал я. — Любые деньги. Серьёзно. Вообще любые.

— Сашка, твой отец тебе здесь не поможет. Забудь. Здесь твоя фамилия и деньги стоят примерно столько же, сколько грязь на полу.

— Но почему?

— Потому что они не торгуют пленными. ИГИЛ неплохо финансируется и такими сделками не живёт.

Он сделал паузу.

— Для них ты абсолютно бесполезен, — сказал Барс. — Информации у тебя никакой нет. Твоя жизнь здесь не стоит ничего.

Моя самооценка только что получила местную рыночную оценку. Ноль. Без торга.

И это было обидно. Раньше я почему-то думал, что из всех миллиардов человеческих жизней самая ценная — моя.

— Можно подумать, твоя жизнь какую-то ценность представляет, — огрызнулся я.

Барс посмотрел на меня спокойно.

— Представляет. Я гораздо более ценный кадр, чем ты, мажор. Только они об этом не знают. Сказал им, что я обычный рядовой.

Барс помолчал.

— За мою голову назначена очень высокая награда. И если они узнают, кто я на самом деле, то мне конец. Сначала меня будут жестоко пытать. И если я расколюсь – погибнет много людей. Поэтому я не расколюсь. И тогда меня убьют… с особой жестокостью.

— И кто же ты на самом деле? — спросил я удивлённо.

— Тебе этого знать не нужно.

Гораздо позже я узнал, что Барс был майором военной разведки. У него по всему Ближнему Востоку были информаторы. А за информацию в его голове любая разведка мира продала бы мать родную. ЦРУ, MI6, Моссад, ИГИЛ — да кто угодно. Барс был не просто разведчиком. Он был просто Гудини военной разведки.

Да уж… А вот от моих слов, как и от меня самого, точно ничья жизнь не зависела. Для моей гордыньки, конечно, удар ниже пояса.

Но, если честно, это очень даже хорошо, что я ничего не знаю.

Я побои-то тяжело переношу, а пытки не перенёс бы точно.

И нужно честно признаться, что если бы меня пытали, то я бы выложил всё сразу, с подробностями и, наверное, ещё поблагодарил за внимание. Сдал бы всех, даже если это кому-то стоило жизни.

Вот такой я, как выяснилось, слабый мудак. Герой.

***

На пятый день нас вывели из сарая.

Боевики о чём-то спорили, потом, видимо, приняли решение. Нас связали и загрузили в пикап.

— Что происходит? — шёпотом спросил я Барса.

— Сейчас нас вывезут в пустыню и расстреляют, — сказал он таким будничным голосом, будто сообщил, что нас везут на прогулку.

У меня внутри всё рухнуло. Барс покосился на меня.

— Что-то ты побледнел, мажор. Что? Не готов ко встрече с Господом Богом?

Я сглотнул.

Вот вообще не готов!

— Можно подумать, ты готов.

Барс пожал плечами.

— Я? Я всегда готов.

Нас везли в открытом кузове пикапа. Водитель и ещё один сидели в кабине. С нами сзади — один боевик для охраны.

Я лежал на металлическом полу, связанный, и смотрел в пустоту. Вот это и есть тот самый худший день в моей жизни, о котором говорил Барс.

Накаркал, гад.

Всё! Вот теперь точно всё!

Мне было страшно так, как не было никогда в жизни. Вообще, раньше я думал, что ничего не боюсь, что страх — это не про меня. Но на самом деле оказалось: просто раньше мне нечего было бояться.

К страху примешивались жгучая злость, отчаяние и какая-то позорная детская обида. Как у ребёнка, который привык, что стоит закатить истерику — и взрослые тут же всё исправят.

Только сейчас никто ничего исправлять не собирался.

Мир не суетился вокруг меня, не извинялся и не предлагал компенсацию за неудобства.

Меня везли в пустыню убивать, а внутри всё равно билась идиотская мысль: какого хрена именно я?

Почему я?

Как будто смерть должна была посмотреть на мою фамилию, смутиться, извиниться и выбрать кого-нибудь попроще.

Но смерть, похоже, не разбирается в статусах, связях и деньгах. Ей абсолютно плевать на то, что я очень недоволен.

И это бесило так же сильно, как и пугало.

По факту я оказался тепличным растением, которое всю жизнь поливали деньгами и отцовским терпением. За пределами папиной оранжереи растение погибало. Причём очень быстро.

В моём некрологе напишут: «Без папочки продержался ровно пять дней». Позор позорный.

Я представил лицо отца, когда ему доложат, что я погиб, а его великий педагогический эксперимент провалился. Макаренко хренов!

Интересно, он сильно расстроится? Или выдохнет с облегчением, что проблема под названием «сын» наконец решилась сама собой?

И вот они — итоги моей двадцатипятилетней жизни.

Родился, покуражил, потратил кучу денег. Не принёс в этот мир ничего, кроме разрушения и разочарования.

Ну и ладно, зато хоть весело было.

А потом сдох где-то в сирийской пустыне от рук бородатых фанатиков. За то, что был бесполезен. Для них. Для своих. Для этого мира в целом.

И тело моё, конечно, никто никогда не найдёт. Сгину где-нибудь в песке, без могилы, без таблички, без пафосных речей. Да и сомневаюсь, что кто-то вообще вспомнит меня добрым словом.

Потрясающий финал для такой «грандиозной» личности, как я.

Но если бы и была надгробная речь, то типа такая: шуму много, пользы — ноль. Для себя жил отлично, для мира — зря.

А мир, сука, оказался таким же деловым, как отец: не приносишь пользы — и тебя выбрасывают в небытие.

Без объяснений, без жалости и без второго шанса.

Глава 7. Второй шанс

А дальше всё произошло очень быстро.

В какой-то момент руки Барса чудесным образом оказались свободными.

Потом он резко подался вперёд и одним ударом вырубил боевика, который сидел с нами в кузове.

Барс забрал у него нож, разрезал верёвки на моих руках, потом быстро срезал шнурки на берцах боевика, стянул с него берцы и прихватил фляжку с водой.

Я сидел и тупо на всё это смотрел.

Ну, прям фокусник!

В этот момент пикап сбавил скорость на повороте.

Барс схватил меня за шкирку и просто выкинул из кузова на обочину.

Я ударился о землю. Следом сиганул Барс. Через секунду он оказался рядом, схватил меня и потащил вниз с дороги. Мы отползли за обочину и забились в неглубокую ложбину между камнями.

Вскоре пикап вернулся. Проехал туда, потом обратно. Но нас не заметили.

Сидели там, не высовываясь, до вечера.

А когда вышли звёзды, Барс посмотрел на небо, на линию горизонта и показал рукой в темноту.

— Нам туда.

И только тогда я понял, почему в плену нас держали босыми. И зачем Барс стянул с боевика берцы. Я посмотрел под ноги: камни, колючки, сухая, жёсткая земля. Босиком идти было невозможно.

На двоих у нас была одна пара берцев. Моя нога была больше, чем у Барса, поэтому он натянул их на себя. Но даже ему они немного жали.

Можно было, конечно, обмотать ступни тряпками. Только одежды на нас было по минимуму. Да и ночью в пустыне было очень холодно. Кроме того, с разбитым коленом идти нормально я всё равно не мог.

Барс молча присел ко мне спиной.

— Залезай.

Я забрался ему на спину, Барс поднялся и пошёл.

Потрясающе. Мой внутренний аристократ требовал эвакуацию вертолётом, реальность же выдала майора разведки в режиме носильщика.

Барс, надо признать, оказался транспортом надёжным, быстрым и максимально унизительным для моего самолюбия.

Он двигался ровно и уверенно. Мышцы работали как механизм.

Я смущённо попытался что-то спросить.

— Не спрашивай меня ни о чём, — бросил Барс. — Мне дыхалку сбивать не надо. Хотя можешь трындеть как радио на фоне. А ещё лучше, фильм какой-нибудь расскажи. А то я в кино последний раз был в прошлом столетии.

— О, это я легко! Значит так… Мужика забыли на Марсе. Все улетели, он остался. Вокруг красный песок, жрать нечего, техника барахлит, связи почти нет, помощи ждать долго. Зато у него есть картошка! И, чтобы выжить, он начинает выращивать картошку. Говорят, белорусы были в таком восторге, что после этого признали его национальным героем…

Ночь. Яркое звёздное небо. Еду по сирийской пустыне на майоре разведки, чувствуя себя самым бесполезным грузом в истории российских войск.

Если бы мне неделю назад кто-то такое рассказал, я бы посоветовал ему меньше пить. Как быстро, оказывается, может измениться жизнь.

На рассвете мой ночной кинотеатр под открытым небом наконец закрылся.

Аккурат после последнего сезона «Во все тяжкие» мы вышли к какому-то селу. Барс сказал, что оно под нашими.

Он куда-то ушёл, вскоре вернулся и коротко сказал:

— За нами приедут.

Через какое-то время появилась машина. Нас подобрали и доставили на базу.

***

На базе мы сразу направились в штаб доложиться генералу.

Генерал оказался невысоким лысоватым мужиком с круглым лицом, тяжёлым взглядом, небольшим пузиком и таким видом, будто он лично придумал войну и армию.

Генерал презрительно посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Барса и заорал на него так, что задрожали стены.

— О-о-о, явился! Не запылился? Ты что творишь, падла?! Какого хрена так долго? Пять дней, Барс! Пять грёбаных дней! Отдохнуть решил, сука? Ты там что, развлекался или культурную программу проходил?

Я остолбенел. Оказывается, у нашей армии есть ещё одно оружие массового поражения — начальственный крик.

А генерал орал всё сильнее.

— Меня Москва третий день за яйца дёргает. Операция «Зной» начинается! Ты — центровой! Решил мне операцию сорвать своим героическим отсутствием?! Ты, скотина, хоть понимаешь, что без тебя вся операция раком встала?! А ты в это время устраиваешь себе отпуск у бородатых? Сволочь! Быстро приводи себя в порядок и возвращайся!

— Есть! — Барс с невозмутимым видом козырнул и вышел.

Я смотрел на генерала и вообще не понимал, что происходит.

Честно говоря, я думал, что за такое дают медаль. Ну там, за побег из плена, спасение бесполезного мажора, героизм и всё такое.

В крайнем случае — ему орден, а мне хотя бы грамоту.

Но, похоже, в местной системе награждений главным призом было: «иди служи дальше и не беси начальство».

Генерал заметил мой ошарашенный взгляд.

— А ты чего глаза вытаращил? Ты здесь новенький, ничего не понимаешь. Это же Барс!

Я молчал.

— Что обычному человеку смерть, то Барсу лёгкая прогулка, — продолжал орать генерал, только теперь на меня. — Вот что вы там, в плену делали? А? Сидели, лясы точили? Ну, подумаешь, раз в день побили. В остальное время прохлаждались!

Потрясающе. Оказывается, я пять дней отдыхал. Просто курорт был специфический: без моря, еды и гарантий выживания.

Генерал посмотрел на меня и побагровел.

— И вообще, это всё из-за тебя! — Он больно ткнул меня пальцем в грудь.

— И… и… из-за меня? — переспросил я дрожащим голосом.

— Да. Из-за тебя! Барса в плен не так просто взять, тем более этим недоумкам. И мне доложили, что Барс особо не сопротивлялся, когда вас брали. Ковалёв видел: он почти добровольно сдался.

Меня будто холодом изнутри обдало. А генерал сорвался на крик:

— Он за тобой пошёл, за придурком! Наверно, понял, что один ты там сдохнешь за пять минут, сопляк недоделанный.

Я не нашёлся, что ответить.

— И Барс мог хоть в тот же день побег устроить. Но бежать с тобой, выкидышем беспомощным, видимо, смог только через пять дней.

Я тупо моргал. А генерал уже почти хрипел, но продолжал орать.

— Пошё-о-ол вон!!! Пизд…й (извольте пройти) на место службы.

Как ошпаренный, я выскочил из штаба и бежал, напрочь забыв про колено.

Нашёл своего полковника Клименко. Он удивлённо посмотрел на меня.

— О, Бархатов! Живой что ль? — Он хотя бы не орал и по сравнению с генералом выглядел сущим ангелом.

— Ага!

— Давай, иди к врачу загляни, а то выглядишь как из мясорубки. Поешь и в порядок себя приведи. И форму пусть новую дадут, а то эту ты уже успел засрать. На всё про всё три часа. Выполняй!

Офигеть! Я-то рассчитывал, что после плена нам с Барсом хотя бы недельку дадут побалдеть в госпитале. Ну там: капельницы, белые простыни, сексуальные медсёстры, моральная реабилитация пострадавших героев.

Ага, щас.

Я пошёл приводить себя в порядок.

Но из головы не выходила одна мысль.

Что это вообще за человек такой? Он пошёл в плен из-за меня. Добровольно. Причём не знал, чем всё закончится. Терпел побои, голод, жажду, тащил всю ночь меня на себе через пустыню.

Хотя нет… Скорее всего, у него с самого начала было всё чётко просчитано, и он просто разыграл всё как по нотам.

Может, конечно, у него и правда развлечения такие. У всех свои хобби.

Но одну вещь я понял чётко: никто из моих московских дружков не сделал бы для меня ничего подобного. Никто бы не рисковал собой. Никто бы не пошёл за мной в ад.

Да что уж там. Я и сам ради них на такое не был способен. Бросил бы при первой возможности, спасая только свою шкуру.

А ведь Барс, между прочим, меня даже не знал.

Или? У меня мелькнула мысль: а не мой ли отец приставил ко мне Барса, чтобы за мной приглядывать?

Нет, не похоже. Такой человек, как Барс, ни за что бы не вписался быть нянькой у такого беспомощного мажора, как я. Не его уровень.

Да и за что? За деньги? Нет. Как я уже успел понять, в системе ценностей Барса деньги находились на самом последнем месте.

Вернее, не так. В системе ценностей Барса деньги отсутствовали.

Нет. Он спас меня исключительно из чувства жалости.

Похоже, мне просто очень сильно фартануло.

Всё-таки мир иногда даёт второй шанс. Ура!

***

За какие-то несколько дней я успел увидеть смерть, плен, голод, собственную никчёмность и человека, который оказался лучше всех, кого я знал в прежней жизни.

И это была всего лишь моя первая неделя службы в Сирии.

В Сирии я прослужил почти два года. В отпуск не ездил, хотя возможность была. Не хотел. Хотел доказать отцу, что он меня не сломал.

Я очень сдружился с Барсом. За эти два года он сильно изменил моё мировоззрение. Все мои прежние представления о жизни перевернулись.

Не сразу. Но окончательно.

Глава 8. Боль

Декабрь 2017. Москва.

Дарья

В субботу Александр Владимирович заехал за мной. Я ужасно обрадовалась, когда его увидела.

Правда, радости моей хватило ровно до катка. Народу оказалось полно. Музыка, смех, детские крики.

Вдруг за спиной раздался резкий металлический грохот. Я вздрогнула всем телом. Сердце заколотилось, и я машинально посмотрела, где выход.

Александр Владимирович это почувствовал.

— Дарья, всё в порядке? — спросил он.

— Да.

— Можем уйти, если хотите.

Как же хотелось согласиться! Но ещё сильнее мне хотелось остаться. Ведь я так ждала этой субботы!

— Нет, останемся.

На льду мне сразу стало ясно: идея была ужасная.

Ноги разъезжались в разные стороны, я хваталась за бортик, за его руку, даже за воздух — за всё, что могло спасти меня от позорного падения. Не спасало.

Я падала, он поднимал. Снова падала — снова поднимал.

Александр Владимирович оказался на удивление терпеливым учителем. Постепенно мне даже удалось проехать несколько метров самостоятельно.

И вдруг мне стало хорошо. По-настоящему хорошо. И даже шумная толпа перестала казаться такой страшной.

Мне нравилось всё: эта музыка, мороз, наши совершенно нелепые попытки научить меня кататься. Нравилось смеяться вместе с ним. Особенно нравилась, когда он держал меня за руку. Кажется, коньки начали действовать на меня каким-то совершенно непредусмотренным способом.

После катка мы зашли в кафе.

— Дарья, — начал он, когда нам принесли чай, — предлагаю перейти на «ты».

— Я не против.

— Вот и договорились.

— Спасибо тебе. Я сегодня научилась кататься! Ну почти научилась.

— Да уж. Теперь главное, чтобы об этом не узнали профессиональные фигуристы. Могут испугаться конкуренции.

Мы пили чай, обсуждали каток. В какой-то момент Саша зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Не выспался? — спросила я.

— У меня с этим сложно. Четыре часа за ночь — уже неплохо.

— Четыре?! — Я удивлённо посмотрела на него. — А я могу двенадцать проспать. И всё равно просыпаюсь разбитой.

— Может, поменяемся?

— С удовольствием. Только мои кошмары тоже придётся забрать.

— Нет уж, Даш. У меня своих хватает.

— У тебя тоже? — удивилась я.

— Бывает.

— А мне почти каждую ночь снится папа. Он снова умирает, а я снова ничего не могу сделать.

А потом как-то само собой заговорили о том, как каждый из нас живёт после своего июля семнадцатого.

Саша немного рассказал о госпитале, о войне, о том, как трудно было возвращаться к обычной жизни.

Я — о родителях, о ночах, когда просыпалась и первое время не могла понять, где нахожусь.

Он ни разу не сказал, что мне нужно отвлечься, взять себя в руки или перестать думать о плохом. Как же я устала слышать всё это от других.

А с Сашей можно было даже не договаривать. Он и так понимал. Без неловкого сочувствия и ненужных утешений.

— Знаешь, Даш, я давно так не смеялся, — признался Саша.

— Я тоже. Правда, подозреваю, что большую часть удовольствия тебе доставляли мои падения.

— Не без этого, — рассмеялся он. — Кстати, в следующий раз предлагаю горные лыжи.

— Горные?! Саша, я сегодня на ровной поверхности с трудом удерживалась!

— Ладно, уговорила. Тогда прыжки с парашютом.

— А потом что? Покорение Эвереста?

— О! А ты откуда знаешь? Я как раз собирался предложить.

Я тяжело вздохнула и покачала головой. Саша расхохотался.

— Ладно, Дашенька, согласен на что-нибудь поспокойнее. Есть предложения?

— Есть. Давай для начала просто погуляем?

— Отличная идея!

Мы вышли из кафе и ещё долго бродили по вечерней Москве. Разговаривали обо всяких пустяках, смеялись. Я даже забыла, как ужасно устали ноги после катка.

Когда Саша проводил меня до дома, на улице уже стемнело.

Расставаться совсем не хотелось. Как же быстро пролетел день!

— Спасибо тебе огромное, — сказала я. — Это был… чудесный день.

— И тебе спасибо. Мне тоже было хорошо. Надо повторить.

— Повторить?

— Да. Завтра идём в кино.

— Завтра? — Я растерялась.

— А зачем откладывать прогресс, Дашенька?

Ну вот как с ним можно было спорить?

— Хорошо. В кино.

Про тёмный зал и толпу зрителей я вспомнила только потом. Но отказываться от встречи с Сашей совсем не хотелось.

— Ну тогда до завтра, — сказал Саша. — Звони, если что.

— До завтра, — улыбнулась я. — И ты звони, если что.

Было уже поздно, и я легла в постель, как обычно, оставив свет включённым.

После Йемена спать в темноте я так и не научилась. Свет, конечно, от кошмаров не спасал, но с ним было хотя бы не так страшно просыпаться.

На стене напротив кровати висела фотография родителей в рамке. Мягкий свет абажура освещал их улыбающиеся лица.

Я посмотрела на них.

Боль.

Одни говорят, что время лечит. Другие — что к боли со временем просто привыкаешь. Не знаю, кто из них прав. Но сегодня я почти целый день не чувствовала этой боли. Каталась на коньках, смеялась, радовалась.

И впервые за это время у меня нашлось что-то хорошее, о чём можно было рассказать маме с папой.

— Мам, пап, — тихо заговорила я, — а у меня, кажется, появился друг. Представляете? Человек, с которым можно просто поговорить. Обо всём. И которому, похоже, тоже нужен кто-то рядом.

Я ещё долго смотрела на фотографию. В квартире стояла привычная тишина, но сегодня она меня не тяготила.

И тут зазвонил телефон.

Саша.

***

Александр

Домой я вернулся поздно. Открыл дверь своей однокомнатной студии, снял куртку и бросил её у входа.

Свет я, как обычно, не включил. Уличные фонари и без меня прекрасно справлялись с освещением квартиры.

Темноту я любил. Она — моя подружка.

В ней можно было спрятаться от всего мира, а заодно и от самого себя.

В квартире было почти пусто. Голые стены, ни телевизора, ни дивана, ни кровати, ни прочих предметов роскоши первой необходимости, без которых приличный человек якобы не может существовать.

Только у стены на полу лежал матрас. Он же выполнял функции кровати.

Роскошные апартаменты Бархана! Если бы кто-нибудь из моей прежней компании заглянул в гости, наверняка спросил бы, когда привезут мебель. И очень удивился бы, услышав, что я уже обставился.

Я разделся, лёг на матрас и уставился в потолок.

Какой же замечательный сегодня был день!

Даже не припомню, когда мне в последний раз было так хорошо. Кажется, за один вечер я насмеялся больше, чем за все месяцы после госпиталя.

Я закрыл глаза, надеясь уснуть.

Но сразу, как по расписанию, из темноты начали появляться призраки прошлого.

Сегодня это был старик. Лицо в крови, руки безвольно висят вдоль тела. Рядом стонала раненая женщина. Люди разбирали завалы, оттаскивали обломки бетона, звали тех, кто мог ещё оставаться под ними.

А старик стоял и плакал.

На меня из темноты смотрели его глаза. Большие, тёмно-карие, удивительно чистые на израненном, старом лице. Глаза ребёнка, который ещё верит в доброту людей и не понимает, как они могут быть настолько жестокими.

Он смотрел на меня с какой-то наивной, почти беспомощной надеждой.

В этих старых детских глазах стояли обида, растерянность, отчаяние и боль.

Я повернулся на бок и уставился в тёмную пустоту.

Боль.

Почти два года я видел её каждый день. И ладно бы только видел — я её фиксировал. Погибшие, раненые. Имена, фамилии, возраст, показания свидетелей, фотографии. Составлял отчёты, подшивал документы.

А за каждой строчкой стоял человек. Его лицо, голос, страх. Его жизнь. Его смерть.

Я видел, до чего боль может довести человека. И до сих пор помнил тех, кого она сломала.

Их боль передавалась мне, словно заразная болезнь, проникала всё глубже и со временем стала частью меня.

Иногда мне казалось, что внутри уже просто не осталось места для новой боли. Но она всё равно находила его. Даже здесь, в Москве, за тысячи километров от войны.

Я уехал из Сирии. Но Сирия уехала вместе со мной.

Господи, как же мне всё это надоело! Когда я наконец смогу просто закрыть глаза и уснуть? Без этих лиц, без криков, без мёртвых, которые каждую ночь возвращаются ко мне.

Ну хватит, Бархан! Сегодня у тебя был первый по-настоящему счастливый день за долгое время. Может, хоть его оставишь себе?

Перед глазами вдруг возникла Даша. Смеётся, щёки красные от мороза. Она держалась за мою изуродованную руку, совершенно не замечая моих шрамов и отсутствующих пальцев.

Её смех снова зазвенел у меня в ушах.

— Ну что, темнота, — тихо произнёс я, — сегодня у меня для тебя хорошие новости. Кажется, я влюбился.

Темнота как обычно не ответила. Собеседник из неё, конечно, так себе.

— Ага, представляешь. Сам в шоке.

Я улыбнулся. Надо же, оказывается, у нас с темнотой могут быть и приятные разговоры.

Интересно, Даша уже спит? Очень захотелось ей позвонить.

Посмотрел на часы. Поздновато.

Но, с другой стороны, я же наглый. Мне можно.

Тем более она сама разрешила!

Нащупал телефон и набрал её номер.

— Да, Саша? — она ответила сразу.

Как же приятно было услышать её голос!

— Дашенька, ты ведь сама сказала: звони, если что. Так вот, это самое «если что» уже случилось.

— Да? И что же случилось? — Она засмеялась.

— У нас серьёзная проблема. Мы завтра идём в кино, а на какой фильм — понятия не имеем.

— И ты решил выяснить это прямо сейчас?

— Ну а когда? Завтра будет поздно. Вдруг все хорошие фильмы без нас покажут?

— Тогда предлагаю комедию, — она снова рассмеялась.

— Отличный выбор. После сегодняшнего катка мы заслужили исключительно развлекательный жанр.

Потом мы заговорили о фильмах, которые любили, о смешных историях из детства, о всякой чепухе, совершенно не заслуживающей обсуждения.

Мы проболтали целый час.

Когда мы наконец попрощались, я отложил телефон, снова повернулся на бок.

Как же мне хотелось, чтобы Даша сейчас была здесь со мной!

Я представил, как она лежит рядом, свернувшись калачиком, а я обнимаю её сзади, прижимаю к себе, утыкаюсь лицом в волосы, целую в шею…

И всё это, разумеется, без всякой задней мысли.

Хотя кого я обманываю? От задних мыслей я бы тоже не отказался. Я всё-таки здоровый мужик. Ну, относительно здоровый.

Но сейчас мне хотелось просто обнимать её. Чувствовать её тепло, слушать, как она дышит. Чтобы рядом со мной ей было спокойно. Чтобы, проснувшись от очередного кошмара, она могла прижаться ко мне и снова уснуть.

Мне отчаянно хотелось защитить её, быть ей нужным.

А ещё я сам хотел, чтобы меня кто-нибудь обнял. Чтобы можно было наконец расслабиться, перестать изображать из себя несокрушимого Бархана и хотя бы ночью не воевать в одиночку со своими призраками.

Хорош, Бархан! Собрался защищать девчонку от всех бед, а сам мечтаешь, чтобы она тебя обняла и пожалела.

Ну и пусть. Имею право, в конце концов!

Я закрыл глаза. Опять представил Дашу рядом, её тёплые руки, волосы, рассыпавшиеся по подушке.

Так и уснул, обнимая воображаемую Дашу.

И впервые за много месяцев мне не приснились мои погибшие друзья.

Глава 9. Дорога на Пальмиру

Июль 2017 года. Сирия.

Дорога на Пальмиру тонула в солнце, пыли и дыму.

Горели военные машины. Пламя пожирало броню, резину, ящики с боеприпасами, снаряжение — всё, до чего могло дотянуться. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, раскалённого металла и пороха.

Вокруг кричали люди. Кто-то отдавал команды. Кто-то пытался вытащить раненых из машин.

Чуть в стороне, у перевёрнутого бронетранспортёра, сидел молодой офицер, позывной Бархан.

Он сидел на земле и удивлённо смотрел на свою левую кисть так, словно она принадлежала кому-то другому. Осколок срезал мизинец и безымянный палец.

Другой удар пришёлся и по лицу. Ото лба к нижней части щеки уходил глубокий порез — страшный, неровный, уже забитый пылью и кровью.

Огонь и осколки задели плечо, левую руку, бедро и левую ногу — всё, что осталось без защиты каски и бронежилета.

Ниже колена левая нога была разбита. Берец съехал набок, ступня смотрела под неправильным, невозможным углом.

Он был контужен. Звуки доходили глухо, будто сквозь толщу воды: крики, команды, треск огня, чужие шаги. В ушах стоял высокий звон, перекрывая всё остальное.

Боли почти не было — только оглушающая пустота и странное, тупое удивление.

Земля под ним начала уходить в сторону. Звуки стали ещё дальше, свет — мутнее. Он попытался удержаться за сознание, но сил уже не было.

И темнота сомкнулась.

***

Мы ехали на базу. Нас было пятеро. Тряслись в бронетранспортёре, матерились на жару, подкалывали друг друга, смеялись. Всё как обычно.

Грек скоро должен был улетать в отпуск и последние несколько дней считал уже не дни — часы.

— Скоро я улетаю, а вы и дальше будете здесь плавиться, — довольно сообщил Грек.

— Улыбочку свою с рожи убери, а то мы тебе чемодан потеряем.

— Грек, а ты жену предупредил?

— Конечно.

— Зря. Теперь у неё есть время сбежать.

— Завидуйте молча. — Грек показал нам средний палец. — Я хотя бы месяц поживу без ваших рож.

— Сочувствуем тебе, Грек.

— Это ещё почему?

— Тебя жена полгода не видела. Думаешь, выживешь?

— А ты за кого переживаешь — за меня или за неё? — поинтересовался Грек.

— За тебя, конечно. За полгода супружеский долг с процентами набежал. Как рассчитываться будешь, бедный Грек?

— А я, Грек, за жену твою переживаю. Полгода спокойно жила — и тут ты на месяц припёрся.

— Да пошли вы, — засмеялся Грек. — За себя переживайте. Через месяц вернусь счастливый и буду бесить вас в два раза сильнее.

— Хвастаться потом будешь. А пока силы береги, тебе ещё долг отрабатывать.

Мы заржали.

А потом произошёл взрыв.

Я даже не сразу понял, что случилось.

Ещё секунду назад бронетранспортёр шёл по дороге. В следующую — всё вокруг дёрнулось, перевернулось и исчезло в грохоте.

Когда я снова начал что-то соображать, уже сидел на земле и смотрел на левую руку, не понимая, почему она выглядит так странно.

***

Очнулся я уже в госпитале. Боль пришла не волной — ударом. Лицо слева будто стянули грубой проволокой. Плечо горело.

Я лежал и смотрел в потолок. Думал не о боли. За два года в Сирии я к ней привык.

Боль — дело простое, с ней хотя бы понятно, куда деваться: терпеть, колоть обезболивающее, молчать.

По-настоящему больно было от другого.

Они погибли. Все четверо.

Как там у классика? Страшно не то, что человек смертен, а то, что он внезапно смертен.

Раньше казалось — красивая умная фраза. Теперь я знал, что она означает.

Именно от этого было больно. До невозможности.

Четырёх людей, с которыми я ещё недавно смеялся и разговаривал, просто больше не было. И с этим ничего нельзя было сделать. И принять это я не мог.

Но самым паршивым оказалось другое: во мне одновременно жили два чувства, которые, казалось, вообще не должны были существовать рядом.

Я испытывал радость, что я выжил.

И при этом — вину за то, что я выжил.

Почему они?

Почему не я?

Чем я лучше?

И ответов на всё это у меня не было.

***

В палату вошёл врач. Ничего нового он мне не сказал. Я понял это ещё там, на дороге. Множество осколочных ранений. Ожоги. Контузия. Часть кисти потеряна безвозвратно. Левую ступню, возможно, придётся ампутировать.

Лицо уже не будет прежним. Рука — тоже. Нога, похоже, решила присоединиться к общему бунту.

Вскоре пришёл Барс, мой друг.

У кровати он задержался ненадолго, спокойно оценивая весь масштаб бедствия. Ни жалости, ни этого мерзкого сочувственного выражения, от которого сразу хочется послать человека куда подальше.

Потом придвинул стул и устроился рядом.

— Ну что, Бархан, — спросил он, — тот орган, которым ты привык думать, цел?

— Вроде цел, — прохрипел я.

— Уже хорошо.

Барс наклонился вперёд.

— Ничего, Бархан. Всё к лучшему.

Вот этой фразы я от него точно не ожидал. Я скривился.

— Барс, только не начинай вот эту хрень из американских фильмов. Ага. «Всё будет хорошо, я тебе обещаю», «ты справишься», «всё наладится». А то меня вырвет.

Вместо утешений последовало:

— Ты не понял. Всё к лучшему, потому что теперь у тебя всё честно. Денег у тебя нет. Смазливой рожи теперь тоже нет. Остаётся брать душой.

— Плохие новости, Барс. Душонка у меня тоже так себе.

На это он уже рассмеялся.

— Э-э-то да… Ну, ничего. Значит, до старости будешь пугать людей своей шикарной харизмой.

— Очень сомнительно…

— Да ладно тебе, Сашка. Красавцем быть скучно. А вот страшным, злым и умным — это прям отличный стиль.

Я тоже засмеялся, хотя от этого сразу потянуло швы.

— Ты сам подумай, — продолжил он. — Раньше ты был просто мерзким мажором с красивой мордой и папиными деньгами. Таких в Москве как грязи. А теперь у тебя редкий типаж: потрёпанный жизнью циник с перспективами внутреннего роста.

Захотелось ответить что-нибудь ядовитое, но Барс меня опередил.

— И, если тебя когда-нибудь полюбит женщина, будешь точно знать: она полюбит именно тебя — такого, какой ты есть на самом деле. В общем, шанс отличный, Бархан. Не профукай.

Смеяться было больно. Барс ещё сказал что-то грубое, почти заботливое — в своём репертуаре, — потом похлопал меня по здоровому плечу и поднялся.

— Давай, Бархан. Не раскисай.

Дверь за ним закрылась.

А мне теперь предстояло разбираться, как жить с тем, что от меня осталось.

***

Со службы меня, понятное дело, списали. Дальше был перелёт в Москву, где меня, к моему удивлению, увезли не в обычный госпиталь, а в одну из лучших клиник.

Видимо, отец подсуетился.

Почти два года назад он отправил меня в Сирию на перевоспитание, а теперь я лежал в дорогой палате под капельницей и весь его педагогический эксперимент почему-то выглядел не так убедительно.

Хотя… Сирия действительно меня очень изменила. Вот только рожу жалко — она воспитательный процесс так и не пережила.

Отец пришёл ближе к вечеру. Шаги у него всегда были уверенные, тяжёлые. Казалось, даже больничный коридор должен был расступиться перед ним из уважения.

Он подошёл к кровати и сел рядом. За последние два года он почти не изменился.

Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем нужно.

Да, к новой версии меня ещё надо было привыкнуть.

В его глазах стояла странная смесь страха, растерянности, сожаления и вины.

Я думал, мне станет приятно увидеть его виноватым.

Не стало. Стало тошно. Потому что за его виноватым взглядом сразу полезло всё остальное: моя злость, моя обида, мой идиотский детский голод по отцу.

— Ну что, отец, — хрипло сказал я, — чудовище наконец-то приобрело правильные формы?

Он отвёл глаза.

Попал.

Хотелось уколоть его больнее. И одновременно хотелось, чтобы он не уходил.

Прекрасно. Внутренний ребёнок требовал отца, внутренний бунтарь — продолжать войну. Оба, как обычно, мешали жить.

Мы помолчали.

— Как ты, сынок? — спросил отец.

— Да всё хорошо, отец, — ответил я.

Прозвучало глупо.

Кажется, он хотел продолжить разговор, но не нашёл слов. Просто сидел рядом, неуверенный и почти беспомощный.

Он наконец поднялся.

— Я завтра зайду.

— Хорошо.

Он ушёл, а я остался лежать, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Злость никуда не делась. Обида тоже. Но вместе с ними осталось ещё кое-что мерзкое и упрямое: облегчение.

Он всё-таки пришёл.

***

Дальше были лечение, операции, перевязки, обезболивающие, процедуры, консультации.

И, конечно, врачи с такими умными лицами, будто обсуждали не меня, а дорогой автомобиль после аварии: кузов ведёт, детали утеряны, внешний вид спорный, но на ходу будет.

Я, конечно, был рад. Особенно части про «на ходу». Ногу удалось не только спасти, но и восстановить.

С лицом тоже работали. Пластические хирурги делали всё, что могли, и я даже не спорю — могли они много.

Но исходник им достался после творческого вмешательства войны, а война, как известно, дизайнер так себе.

Шрамы и следы от ожогов полностью убрать всё же им не удалось.