Kitabı oxu: «Антикризисный менеджер в барской усадьбе»

Глава 1-Судьбоносное лето…

Лето в этом году выдалось жарким и засушливым, растения изнывали от недостатка влаги, а асфальт буквально плавился под ногами. Мы с мужем Николаем, спасаясь от раскаленных каменных джунглей, окончательно перебрались на дачу, в наш маленький домик, который как нельзя кстати располагался на берегу небольшой речки. Находясь на заслуженном отдыхе, могли себе позволить. Вечерами мы спускались по крутому обрыву к реке и долго плескались в прогретой за день воде.

Но в тот день все пошло не так, после обеда набежали тучи, чёрные и тяжелые, загремел гром, засверкали молнии и вскоре полил ливень. Он был такой силы, будто с небес вылили разом огромную цистерну воды. Мы с Николаем спрятались в домике, пережидая разгул стихии, но вдруг со стороны реки послышались отчаянные крики, кто-то просил помощи, муж помчался на зов, я за ним.

Выбежав на берег, мы увидели двоих детей лет по пять или шесть, которые цеплялись за края перевернувшейся резиновой лодки,

Николай не раздумывая бросился на помощь, но тут так громыхнуло, что я испуганно присела закрыв голову, а когда вновь взглянула на реку, там уже никого не было, лишь лодка качалась на поднявшихся волнах.

Ничего не соображая от ужаса, я бросилась в воду, сколько я ныряла и кричала не знаю, в какой-то момент мое сознание померкло, но ускользая я все же услышала детский крик и схватила за одежду слабеющими руками. На пределе сил я вынырнула на поверхность и судорожно хватая непослушным ртом холодный воздух, вытащила следом девчонку. Она была жива и от страха повисла на мне, обхватив за шею…

— Кажись, приходит в себя!.. — вдруг услышала я мужской голос и открыла глаза.

Я лежала на соломе, укрытая чем-то тяжелым, колючим, пахнущим овчиной. Самое странное — это была телега, и она двигалась. Ею управлял бородатый мужик, одетый в старенький тулуп. Рядом со мной сидела женщина, закутанная в шаль по самые глаза, а всю эту безумную картину довершал снег, который сыпал с неба белыми пушистыми хлопьями.

— Барыня, как же вы нас напугали! — запричитала женщина, заметив мой взгляд. — Когда вы за девчонкой прыгнули в воду, мы уж и не чаяли вас увидеть живой, ан нет, Господь миловал!

Она еще что-то причитала, а я не могла понять, когда же этот тяжелый сон закончится? Где лето? Где дача? Мои легкие горели от ледяного воздуха, а руки и ноги ломило от неестественного, пронизывающего холода.

Послышался заливистый лай собак.

— Приехали, Наталья Петровна, — сказал мужик, и повозка со скрипом остановилась.

С помощью этих людей я кое-как села. Голова кружилась так, словно я каталась на карусели.

Рядом со мной на соломе зашевелился, глухо всхлипывая, сжавшийся в комок человечек. Я присмотрелась и опешила: это была девочка-подросток, лет тринадцати, бледная, синегубая от стужи. Но как?! Я же отчетливо помнила, что искала в воде маленьких пятилетних детей и Коленьку!

К повозке уже бежали люди. Одеты они были как крестьяне из исторических фильмов: в простые серые армяки, подпоясанные веревками, а на ногах у них красовались самые настоящие лапти.

— Да что же это такое?.. — прошептала я, отказываясь верить собственным глазам.

— Барыня! Матушка! Живая! — раздались голоса, и чьи-то шершавые, мозолистые руки подхватили меня, помогая выбраться из телеги.

Ноги подкосились. Тело было чужим — более тяжелым, неповоротливым, а длинный подол мокрого шерстяного платья путался в щиколотках. Меня буквально поволокли к крыльцу большого, потемневшего от времени деревянного дома с резными наличниками.

Усадьба выглядела запущенной: дорожки не расчищены, из пристроек доносилось унылое мычание, а из труб шел жидкий, едва заметный дымок. В воздухе пахло гарью, навозом и застарелой грязью.

Меня завели в просторные, но холодные сени, а оттуда — в комнату, которая, видимо, служила хозяйской спальней. Здесь стояла огромная изразцовая печь, но тепла от нее почти не ощущалось.

— Акулина! Девку-то, Лизавету, на кухню веди, пусть баба Марфа ее разотрет да на печь закинет! — крикнул мужик-извозчик.

Услышав имя «Лизавета», девочка-подросток, которую тоже завели в дом, вздрогнула и затравленно посмотрела на меня. В ее глазах не было благодарности за спасение. Там застыл дикий, животный ужас. Она ждала удара.

— Стоять, — хрипло, едва узнавая собственный голос, скомандовала я. —Девчонку… сюда. К печке. Одеяло ей.

Слуги замерли, переглядываясь с таким видом, будто у меня повредился рассудок.

— Так ведь, Наталья Петровна, матушка, — робко подала голос баба в шали, оказавшаяся горничной. — Лизавета-то… вы ж сами ее видеть не могли. Опять сбежать вздумала, дурища, в реку сиганула… Кабы не выплаты барина из Петербурга, туда бы ей и дорога…

В голове Натальи Петровны щелкнул невидимый тумблер. Информация, чужая и обрывочная, хлынула в сознание, вставая на свои места.

Эту женщину звали так же, как и меня — Наталья Петровна. Местная помещица.

Избалованная, капризная, глупая. Муж сбежал от ее истерик в столицу, оставив здесь родную дочь от первого брака — ту самую Лизу. И присылал на содержание девочки солидные деньги. Для прежней хозяйки этого тела падчерица была лишь источником дохода. Видимо, девчонка совсем отчаялась от такой жизни и решила утопиться, а мачеха, испугавшись, что лишится финансирования, кинулась за ней. Сердце прежней Натальи не выдержало ледяной воды. И в этот момент в нее вселилась я.

— Кому сказала: одеяло ей и горячего чаю. Быстро, — повторила я, и в моем голосе звякнул такой металл, что служанка испуганно икнула и бросилась исполнять приказ.

Тяжело опустившись на деревянный стул возле мутного зеркала в массивной серебряной раме. Дрожащей рукой я стерла с него пыль и посмотрела на свое отражение.

На меня смотрела женщина лет тридцати.Лицо холеное, но бледное, со следами вечного недовольства вокруг губ и капризным разлетом бровей. Только вот глаза… Глаза в зеркале были моими. Умными, повидавшими жизнь, решительными.

«Ну что, Наташа, — подумала я, судорожно сглотнув слезы, подступающие к горлу. —Похоже, твоя дача осталась в другом мире. И Коля… Господи, Коля, где же ты? жив ли?»

Дверь спальни без стука, по-хозяйски распахнулась. На пороге появился плотный, сытый мужчина в добротном суконном кафтане. Наглый взгляд, бегающие глазки ифальшивая улыбка сразу выдали его натуру. Управляющий.

— Ох, Наталья Петровна, голубушка! — запричитал он, даже не думая кланяться. — Чудо-то какое! Мы уж думали — грешным делом, преставились вы! А у нас ведь беда, барыня. Дрова-то сухие кончились, муки в амбарах всего на три дня осталось, крестьяне бунтуют… Да еще и долг соседу нашему,барину, платить надо. Придется, видать, дальнюю рощу за бесценок отдавать, я уж и купцов присмотрел…

Он говорил уверенно, явно привыкнув, что прежняя барыня отмахивалась от хозяйственных дел, подписывая любые бумаги, лишь бы ее не отвлекали от модных журналов. Он обворовывал усадьбу подчистую, пользуясь ее глупостью.

Я медленно повернулась к нему. Посмотрела сквозь него так, как смотрела на нерадивых подрядчиков на старой работе. Управляющий под моим взглядом осекся и невольно сделал шаг назад.

— Как тебя звать? — тихо спросила я.

— Так… Сидор Кузьмич я, барыня, — пролепетал он, теряя прежнюю спесь. — Чай, забыли со страху?

— Вот что, Сидор Кузьмич, — я встала, расправив плечи, и хотя тело еще подрагивало от холода, дух мой был сломлен лишь на мгновение. — Все амбарные книги, отчеты по расходам и долгам — мне на стол.Завтра в девять утра. Лично проверю каждое бревнышко и каждый мешок муки. А если хоть одна цифра не сойдется.. пойдешь под суд. Свободен.

Управляющий побледнел так, что стал белее падающего за окном снега. Он открыл было рот, но наткнулся на мой ледяной взгляд, поклонился чуть ли не до пола и боком, боком вылетел из комнаты.

Я повернулась к углу, где, укутанная в принесенную шаль, сидела Лиза. Девчонка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх медленно сменялся полнейшим изумлением.

Я подошла к ней, села рядом на лавку и мягко обняла ее за худенькие плечи. Девчонка вздрогнула, но не отстранилась.

— Ну и натерпелись мы с тобой, Лиза, — тихо сказала я, глядя в окно на бушующую метель. — Но ничего. Поплакали и хватит. Меня на кривой кобыле не объедешь. Прорвемся…

Глава 2-Оценить масштаб трагедии...

Вечер первого дня в чужом мире оказался едва ли не тяжелее, чем само спасение из ледяной реки. Когда улеглись первые крики и суета, усадьба погрузилась в зловещую, морозную тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в дымоходе.

Наталья Петровна сидела на краю постели, чувствуя, как чужое тело наливается свинцовой усталостью. В дверь робко постучали. Это была горничная, которая нерешительно переминалась с ноги на ногу.

— Наталья Петровна, матушка… Лизавету-то куда пристроить? Я в чулане у кухни ей постелила, на сундуке. Там, правда, угар из печи идет да барахло старое свалено, но девке не привыкать…

Земная Наталья Петровна нахмурилась. Перед глазами стояло бледное, испуганное лицо девочки, которая сегодня едва не рассталась с жизнью.

— В какой чулан? — голос Натальи прозвучал резко. — Там же холодина и хлам.Здесь ночевать будет. И вели истопнику подкинуть в печку хороших дров. Живее!

Горничная принесла нам ужин — на деревянном подносе дымились две миски с пустой, постной похлебкой, на дне которой плавали лишь разваренная репа да лук, и пару кусков черствого черного хлеба.

Прежняя барыня, привыкшая заказывать деликатесы на деньги мужа, такой ужин сочла бы оскорблением, но нашей героине было не до капризов.

— Садись, Лиза, — мягко сказала я, пододвигая ей стул ближе к печи. — Поешь. Нам обеим нужны силы.

Мы ужинали в полном молчании. Слышно было только, как ложки стучат о края глиняных мисок. Лиза ела торопливо, искоса поглядывая на мачеху, словно не верила, что её не прогонят. Черный хлеб оказался жестким, но сытным, а горячая похлебка наконец-то согрела изнутри.

Когда с едой было покончено, я подошла к огромной кровати и откинула тяжелое покрывало. Из-под него пахнуло залежалой пылью и застарелым потом. Белье на постели было серым, засаленным и явно давно не стиранным.

Прежняя хозяйка, погрязшая в лени, даже не контролировала слуг, а те и рады были бездельничать.

Меня передернуло от брезгливости. В своей прошлой жизни я была аккуратисткой, но сейчас выбирать не приходилось. Тело ломило, а глаза закрывались сами собой.

— Ложись со мной, — я похлопала по матрасу, глядя на замершую у двери девочку.

— Простыни, конечно, позорные, завтра же заставлю всё перестирать. Но вдвоем под одеялом будет теплее. Ложись, Лизонька.

Девочка удивленно округлила глаза, но спорить не посмела. Она аккуратно, стараясь не занимать много места, забралась на край огромной кровати. Я легла рядом, укрыв нас обеих тяжелым колючим одеялом.

Печь приятно постреливала дровами, отдавая долгожданное тепло. Я закрыла глаза, и из-под ресниц покатились горячие слезы.

«Где же ты, Коля?..» — была последняя мысль перед тем, как провалиться в глубокий, тяжелый сон без сновидений.

На следующее утро я проснулась от того, что нещадно чесалось плечо. Открыв глаза в сером рассветном полумраке, присмотрелась к засаленному изголовью кровати и едва не вскрикнула от омерзения: по старой древесине вальяжно полз жирный клоп.

Сон слетел в мгновение ока.

Лиза еще спала, свернувшись калачиком у самого края и тихо сопя.

Я решительно поднялась, завернулась в шаль и с силой дернула за шнур колокольчика, вызывая прислугу. На звон, спотыкаясь и заспанно протирая глаза, прибежала вчерашняя горничная Глаша.

— Доброго утречка, Наталья Петровна, матушка… — начала было она, но я прервала её на полуслове.

— Белье с постели снять! — скомандовала ледяным тоном.

— Тюфяк вытащить во двор, на самый мороз, да палками его как следует выколотить. Чтобы ни одной твари ползучей в этом доме к вечеру не осталось. Заодно вели девкам нагреть чаны с водой, щелока приготовить. Все простыни, одеяла и занавески — в стирку. Кипятить добела!

Глаша вытаращила глаза, испуганно перекрестившись. Прежняя барыня клопов, конечно, тоже не жаловала, но обычно лишь лениво кричала и требовала поливать кровать пахучим уксусом, а тут — тюфяки на мороз, чаны греть, стирку посреди зимы затеять!

Пока служанка, чертыхаясь про себя, сдергивала грязные простыни, я подошла к тяжелому дубовому шкафу, нужно было во что-то одеться.

Распахнув дверцы, наткнулась на целое буйство красок: кричащие шелковые платья, легкомысленные рюши, европейские фасоны с глубокими декольте — абсолютно непрактичные для суровой русской зимы в полузамерзшей усадьбе.

Прежняя Наталья явно тратила все присылаемые мужем деньги на столичную моду, наплевав на здравый смысл.

«И в этом она собиралась зимовать? Дура капризная», — мысленно выругалась я решительно перебирая вешалки.

На самом дне шкафа, задвинутое в угол, обнаружилось то, что нужно — простое, но плотное закрытое платье из добротного темно-синего сукна, подбитое мягкой байкой.

К нему я подобрала теплую шерстяную нижнюю юбку. Одевшись, наконец-то почувствовала себя защищенной от сквозняков, гулявших по комнате.

В это время на кровати зашевелилась Лиза.

Девочка испуганно захлопала ресницами, переводя взгляд со сдернутого белья на мачеху.

— Проснулась, Лизонька? Доброе утро, — мягко произнесла я.

Вернувшись к шкафу я вытащила оттуда одно из своих старых платьев — шерстяное, изумрудного цвета, которое прежняя барыня, судя по всему, переросла вширь. Оно было ярким, красивым, но главное— очень теплым.

— Глаша! — окликнула я горничную. —Лизавету умыть, причесать. А вот это платье взять и к полудню перешить под ее рост. Лишнюю длину убрать, в талии ушить, чтобы сидело как влитое. Девочка у меня как оборванка ходит, позорище на весь уезд. Выполнять!

Лиза перевела взгляд с мачехи на роскошное изумрудное платье. На ее бледных щеках впервые проступил слабый румянец, а в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

Прежде ей доставались лишь обноски со служанок, а тут — собственное барынино платье, пусть и перешитое.

Завязав волосы в строгий, аккуратный пучок, я расправила плечи и посмотрела на напольные часы в углу.Время подходило к началу рабочего дня. — Ну что, Сидор Кузьмич, — негромко, с предвкушением произнесла я, направляясь к выходу из спальни. — Надеюсь, ты подготовил свои амбарные книжечки. Аудит из XXI века ты точно не переживешь.

Пока в спальне Глаша с другими девками сдергивали простыни и с натужным кряхтением тащили облепленный клопами тюфяк на мороз, я решила не терять времени. Желудок предательски урчал, требуя хотя бы глотка горячего чая.

— Подавайте завтрак в гостиную! — распорядилась я, подтолкнув причесанную и умытую Лизу к выходу. Однако, войдя в гостиную, я резко остановилась.

Сквозь замерзшие окна пробивался бледный зимний свет, безжалостно обнажая царившую вокруг разруху. На изящных резных стульях лежали хлопья серой пыли, а массивный обеденный стол из мореного дуба был покрыт столь толстым слоем грязи, что на нем можно было писать пальцем. Прежняя хозяйка явно месяцами не заглядывала сюда, предпочитая отсиживаться в спальне.

Позавтракать в такой обстановке означало расписаться в собственном бессилии перед обнаглевшей дворней.

— Так, стоп, — вслух произнесла я, заставив Лизу вздрогнуть.

— В этой пылище мы есть не станем. Глаша! Сюда, живо! Несите ведра, тряпки, щелок. Чтобы к полудню вся гостиная блестела!

— А мы, Лизонька, пойдем на кухню. Там, по крайней мере, печь топится.

Лиза удивленно округлила глаза, но покорно пошла следом по темным коридорам усадьбы. Барыня на кухне — случай для здешних мест невиданный, из разряда стихийных бедствий.

Мы вошли, толкнув тяжелую дверь, кухарка, баба Марфа, чуть не выронила из рук ухват. Вся кухонная челядь тут же замерла, испуганно вытянув руки по швам.

В помещении было жарко, пахло кислым тестом и печным дымом.

— Не отвлекайтесь, — сухо бросила я, усаживаясь на чисто выскобленную деревянную лавку у окна.

— Садись, Лиза.Марфа, неси, что там у тебя на завтрак приготовлено.

То, что кухарка с виноватым видом поставила на стол, заставило Наталью Петровну нахмуриться. На завтрак нашлась лишь миска вчерашней холодной полбы, серая разварившаяся овсяная каша без капли масла и кружка полупустого, жиденького взвара. Ни молока, ни яиц, ни кусочка приличного белого хлеба. Дела в хозяйстве оказались не просто плачевными, а катастрофическими. Имение катилось в полную нищету, пока прежняя барыня скупала шелка. Лиза ела тихо, привыкшая к скудности, а Наталья Петровна тщательно прожевывала пустую кашу, мысленно составляя план антикризисного управления.

Вскоре в доме закипела работа. Слышался топот ног, стук деревянных ведер, бабы с криками таскали огромные чаны с горячей водой для стирки, а во дворе мужики с глухим возмущением колотили палками тюфяки, выгоняя из них кровососов.

Вскоре явился, уверенный в себе управляющий, сжимая в руках толстую, потрепанную амбарную книгу в кожаном переплете.

— Доброго здравия, Наталья Петровна, — управляющий отвесил глубокий, но фальшивый поклон.

— Как изволили приказывать, все счета и записи принес. Да только зря вы, матушка, беспокоитесь. Хозяйство у нас тощее, земля не родит, мужики ленивые… Вот, извольте взглянуть на недоимки.

Он с глухим стуком опустил книгу на стол, уверенный, что барыня запутается в первых же трех строчках, написанных неразборчивым почерком.

Наталья Петровна не спеша пододвинула к себе раскрытые страницы. Ее земной опыт руководства и жесткого контроля бюджетов — сейчас был лучшим оружием. Она взглянула на неровные столбики цифр, и на ее губах появилась едва заметная, опасная усмешка.

— Ну что, Сидор Кузьмич, — тихо, но так, что кухарка Марфа у печи затаила дыхание, произнесла Наталья. — Давай посмотрим, куда уплыл наш урожай….