Kitabı oxu: «Мученица»
Пролог
Школьники наводнили коридор. Их бурные потоки хлестали двери, ведущие с лестничного марша на второй этаж, и просачивались туго, как трюмная течь. Здесь не было окон, за освещение по сей день отвечали старинные лампы накаливания, а полумрак лишь усиливал хаос. Вглубь здания возбужденные массы пропихивала оглушительная и беспрекословная команда из динамиков: «Немедленно явиться всем классам», — звенел механический бесстрастный голос завуча над лохматыми головами, пока те, как телефоны на ИК-порте, склонялись друг к другу, чтобы передать домыслы и слухи о внезапном собрании.
В своей кипучей жажде раскрыть тайну подростки не замечали учеников младших классов, топающих гуськом в длинных ногах. А ведь это были настоящие комочки страха, маленькие шаровые молнии, готовые взорваться, едва ли ещё один сандалик крякнет под лапой выпускника.
8-летняя Марина замыкала длинную цепочку перепуганных малышей. Смахивая ладошкой выбившиеся из колоска каштановые пряди, она пыталась читать разговоры по губам старшеклассников. Они и в обычные дни казались ей не менее знающими, чем преподаватели, но здесь и сейчас, на фоне многозначительно молчащих взрослых, болтливые подростки выглядели единственно осведомленными.
Десятиклассница с выбеленными волосами и тёмными графичными бровями, напоминающими топорики, обратила внимание на низкорослую наблюдательницу только после того, как в пылу разговора хлопнула её по виску.
— А ты чего уставилась? Взрослых подслушиваешь. Скройся, мелочь! — демонстративно встряхнув длинными распущенными волосами, девушка отвернулась.
В болезненно субтильной фигурке Марины не было места обиде, она лишь мимолетно восхитилась длиной волос школьницы — аж до поясницы — и, задержав дыхание, нырнула обратно в ребячий строй.
Чудесным образом преподавателям удалось расположить школьников полукругом. И когда топот сменной обуви по паркетному полу наконец утих, заговорила директор.
— Здравствуйте, дети! — на этих словах в легких женщины кончился воздух, она замерла над микрофоном. В физкультурном зале воцарилась тишина, нарушали которую лишь шорох плиссированных юбок и сопение подростков, отрицающих шапки. — До нас дошли сведения о чудовищном нападении на Колледж искусств. Эта трагедия стала для жителей Москвы, да и для всей России общей бедой.
Директор снова сделала паузу. Седые ресницы её тотчас стали мокрыми, словно впервые с момента пробуждения она дала волю чувствам. Этой женщине была свойственна эмоциональность: она плакала под звон первосентябрьского колокольчика, на вручении дипломов и даже в Масленицу от гордости за каждый удавшийся детский блинчик. Все без исключения бегущие капли оставляли глубокий след на осунувшемся женском лице. Как итог, выхода на пенсию директору желали чаще, чем счастья, а ведь ей не было и 50-ти.
— Молодые девчонки, зелененькие совсем, только-только вот из школы ушли. Наших выпускниц там не было, слава Богу, но ведь… — губы педагога задрожали, — у этих девочек тоже есть родители! Не должны хранить матери своих детей, не должны! — эта часть речи явно была не запланирована, на протяжении всего выступления директор мяла в руке клетчатый листочек с текстом, но едва ли туда заглядывала. — Спустя четыре года это снова произошло. Изуродованные. Бедненькие. Двадцать четыре девочки! — последние слова как булыжник прилетели в толпу, и купол молчания разбился вдребезги.
Вздохи, всхлипы, громкие обсуждения, теперь уже не переходящие в шепот, — в зале стоял такой гул, будто Марину запихнули в улей с обезумевшими пчелами. Она нервно перебирала в ладошках пуговицы на манжетах белой вискозной блузы и мечтала лишь о том, чтобы шум прекратился. Учителя яростно жестикулировали, пытаясь успокоить детей.
По правую сторону раздался вопль. Школьники расступились, и Марина увидела, как два парня тащат под руки уже знакомую ей десятиклассницу. Голова блондинки была задрана, длинные волосы волочились по паркету. Её обмякшее тело прислонили к шведской стенке. Молодая преподавательница английского языка вылила себе на руку воду из пластиковой бутылки и стала обрызгивать лицо девушки, слившееся с пепельными прядями. Несколько мальчиков лет двенадцати побежали за медсестрой.
— Вся наша школа мыслями сейчас с близкими погибших. Давайте почтим их память минутой молчания, — скрывшись за исписанной бумажкой, выпалила директор, и все разом посмотрели в её сторону.
Недоумение застыло на сотнях лиц. Марина заплакала.
События в школе на севере Москвы были не столько о прошедшей трагедии, сколько о будущем учениц, присутствующих в физкультурном зале. Поколениями родители пытались уберечь детей от информации, опасной для неокрепшей психики, но вступившие в юность мальчики и девочки похожи на только прозревших несдержанных щенят: они по запаху находят непотребства. Для всех подростков, а точнее, молодых девушек, речь директора означала лишь одно — вероятность их скорой смерти стремительно растёт.
Новость о массовом убийстве женщин сотрясала мир каждые четыре года. Этот теракт, как его классифицировали власти, и всё, что связано с ним, прозвали «Двадцать четыре» — по неизменной численности погибших. Каждый раз события развивались одинаково: ближе к ночи люди с выкатившимися от ужаса глазами выбегали из здания и неслись оттуда прочь, словно их преследовал сам дьявол. Первое, о чем они рассказывали повстречавшимся незнакомцам, — это горы изуродованных трупов, разбросанных по коридорам и кабинетам. К приходу полицейских уже окоченевшие двадцать четыре тела лежали в озерах из собственной крови. Вид классической жертвы громкого нападения ужасал даже опытных криминалистов: на первый взгляд, из женщины будто зубами выдирали конечности и плоть, а затем умерщвленную и обкусанную её бросали на пол, как наскучивший яблочный огрызок. Кусочки органов вываливались из зияющей дыры, а на посеревших губах читался страшный крик и мольбы о помощи. Разглядывая снимки с первых газетных полос, читатели делали самое простое предположение — рваные раны нанесены обезумевшим животным, изголодавшимся хищником с огромной пастью и острыми клыками. Но версию эту опровергала одна непреложная истина — зверь, живущий инстинктами, не способен на систему.
Первый теракт — 1964 год, женский монастырь в Сибири. Второй — 1968-й, факультет филологии одного из московских университетов. Третий — 1972-й, берлинская медицинская школа. Кровопролитие случалось стабильно каждые четыре года, но в разные даты и даже месяцы, так что ни одна семья не могла предположить, в какой день или хотя бы сезон к ним в дом принесут весть о гибели любимой дочери. Место каждого последующего налёта не имело связи с предыдущим, но выбранную локацию всегда отличало одно — численное преобладание женщин над мужчинами. Это мог быть как излюбленный молодыми абитуриентками литературный институт, так и европейский пансион для девушек. Национальность и специальность потенциальных жертв исполнители теракта в расчет не брали, одно лишь интересовало их остро — возраст цели. Изредка в паспорте погибшей значилась цифра больше 35 и даже в таком случае скорбящие отмечали, что при жизни она выглядела моложе своих лет.
Теракт этот был настолько ужасен в своем исполнении, что моментальная смерть считалась манной небесной среди тех, кто оказался в гуще событий. Высшая мера наказания в преисподней «Двадцати четырех» отводилась лишь одной женщине — Мученице, как её прозвали в народе. Она последней из жертв испускала дух, но перед этим нападавшие вдоволь издевались над ней, ломали и терзали её тело в агонии группового изнасилования. Серьезные генитальные повреждения, переломанные кости, порванные суставы — это лишь те сведения из медицинского освидетельствования, которые всплывали в СМИ. Страдания, предшествовавшие концу Мученицы, возвышали её в глазах ныне живущих. За упокой её души молились всем миром. Слёзы на оплакивание девушки находились даже у тех, кто горевал по собственным детям, канувшим в той же трагедии.
В 80-е волны скорбящих уральцев стекались к мемориалу Мученицы с охапками белых роз. Молочные лепестки и зелёные стебли переплетались вокруг фотографии погибшей, будто она лежала у подножия альпийского Монблана средь сочной травы и сияющего снега. Безмолвно и единодушно мир решил, что именно такой чистой красоты достойна женщина, чьи душа и тело были искалечены при жизни. Так упоминание Мученицы больше не наводило ужас. Она стала символом нежности и заботы. Колыбелью, приютившей всех уснувших навеки двадцати четырёх. Страдалицей, взявшей на себя боль рокового дня.
Глава 1
Марина увидела свой первый и последний диафильм в детском саду. Воспитатель случайно наткнулась на фильмоскоп, когда искала костюм вьюги для новогоднего утренника. И так как женщина эта была увлеченная и странная (в нужной мере для общения с дошколятами), долгие годы пылившийся в подвале аппарат обрел новую, пускай и краткосрочную жизнь.
После полдника дети уселись полукругом на мягкий ковер, воспитатель легким движением руки погрузила в проектор кинопленку, а нянечка выключила свет. В тот вечер Марину очаровал не столько сам сюжет диафильма, сколько коробочка, источающая волшебное сияние. С открытым ртом девочка вылавливала каждую искрящуюся пылинку в туннеле света. Будто чувствовала, что магия покинет проектор вместе с последним кадром детсадовской сказки.
— Ты где?! — крикнула Марина.
Яркий луч проектора слепил её, а услышать знакомый голос в гомоне однокурсников было просто невозможно. Со шпионским проворством Марина протиснулась вглубь сложной конструкции из студентов и парт, где ровесники, взобравшись на столешницы и спинки стульев, разве что не сидели друг у друга на головах. Посреди балагана, как механическое сердце тарахтящей машины, клокотала от злости Вера Ким — третьекурсница, учащаяся главного в стране факультета журналистки и названная сестра Марины.
— Клянусь, я встану и уйду, если она снова сядет к нам спиной, — процедила сквозь зубы Вера и запустила пальцы с обкусанными ногтями в черные стекловидные волосы.
Через четверть часа у студентов начиналась пара «История России». Преподаватель курса И.П. Блохина представляла собой карикатурный портрет сотрудника старого вуза: собирала седые волосы крабиком, кутала плечи в вязаную шаль и, что самое главное, презирала молодежь. Все студенты виделись ей бродягами, бесцеремонно ввалившимися в храм науки, где она, Блохина, по её собственному мнению, была настоятелем. И каждый раз при входе в кабинет она разочарованно вздыхала, так как мечтала лицезреть за партами не кучку бездельников, а вылизанных улыбающихся и непременно советских молодых людей. «Я не хочу даже видеть ваши незаинтересованные глазки», — на первой же паре выплюнула Блохина и демонстративно развернула стул спинкой к ученикам. Так каждые две недели третьекурсники пересчитывали редкие волосёнки на зачесанном затылке, слушая лекцию, монотонность которой разбавляли только щелчки переключающихся слайдов.
Ненависть Веры Ким вспыхнула мгновенно и только разгоралась с каждой парой. Марина же вечно пыталась затянуть нелюдимую Блохину в спор: стоило рулонному экрану поблагодарить аудиторию за внимание, девушка тут же вскидывала руку или неслась к преподавательнице, чтобы задать каверзный, дискуссионный, оттого раздражающе неудобный вопрос по теме. Еще на полпути доктор наук старалась присмирить Марину недовольным взглядом. Но прыть студентки брала верх, поэтому Блохиной приходилось парировать короткими и крайне ленивыми ответами.
Каждый профессор реагировал на провокации студентки исходя из своего темперамента: одни вскипали и обливались потом в жарких дебатах, другие лишь кривили губы от докучливости. Едины в своем отношении к Марине были её одногруппники. Двадцать пар глаз закатывались одновременно, когда преподаватель, занимая время от перерыва, доказывал научность своего материала долговязой выскочке. При этом девушка не шла на красный диплом, а зачетная книжка её пестрила строгим преподавательским «удовлетворительно». Именно бессмысленность ежедневного ритуала и возмущала сверстников. Другое дело Вера Ким — до недавнего времени она воспринимала шпильки подруги как маленькие неизбежные шалости: «Что проку возмущаться, если в буфет нам всё равно идти вместе», — думала девушка и умилительно улыбалась, наблюдая за дискутирующей Мариной. Но вот наступил второй семестр, на первой же паре Марина вступила в бой с преподавательницей основ журналистки. В пылу спора она обратилась взором к подруге за неизменной поддержкой. Но не увидела ничего. Пустоту. Тусклый взгляд в никуда и вялое тело, расплывшееся по парте, словно воск медленно тлеющей гаснущей свечи.
— Как я ненавижу всё это! — разнесся по аудитории зычный голос Веры, когда макушка Блохиной заняла свой дежурный пост.
Точно пружина, дождавшаяся своего часа, студентка вскочила с места и помчалась в сторону выхода. Она летела так быстро, что Марина уловила лишь мелькнувшую тень рюкзака и звон навешенных на него брелоков. От неожиданности рука её зависла над выложенной канцелярией, но, быстро отмерев, сгребла всё обратно в сумку. Длинные, жилистые ноги, будто бы созданные для побега и погони, сами увлекли студентку за подругой.
— Вера, стой! — крик её достигал высоких сводчатых потолков, но отскакивал от одногруппницы, как от валуна, грохочущего по паркету-ёлочке, неумолимо несущегося в бездну.
Студенты, опаздывающие на пары, так и лезли под оксфорды рослой Марины, но то ли с испуга, то ли по наитию расступались перед Верой.
— Да погоди ты! Что стряслось?
Не настойчивая мольба, а искреннее недоумение в голосе подруги возымело эффект. Беглянка развернулась на месте, резко, всем корпусом, и глаза её блеснули в свете арочных узких окон, как заточенные клинки, вынудив Марину замереть на расстоянии шпаги.
— Что стряслось?! Ты действительно не понимаешь, что здесь происходит? Я полгода пытаюсь тебе объяснить! — активно жестикулируя, кричала Вера Ким. — Я ненавижу это. Это место! Ненавижу старье, которое впихивают под видом объекта культурного наследия. Ненавижу древних преподавателей, которые из последнего читали только «Советскую Россию». Ненавижу слушать, как наши однокурсники клянутся в любви Бродскому, но понятия не имеют, что идет после фразы «Не выходи из комнаты»! Ненавижу то, как упорно здесь выдают за журналистское образование дерьмовый низкосортный филфак, где толком не углубишься в книгу, потому что постоянно оттачиваешь стиль письма при том, что в каждой редакции стиль разный и кому, блять, вообще упёрлось письмо в двадцать, сука, первом веке?! — на последних словах голос подруги сорвался, она прокряхтелась и вместе с тем немного выдохнула горячность. Лицо её было изнуренным, словно все эти болевые точки их общей альма-матер, терзали и её тело. — Ты помнишь, нас один раз водили в студию на первом этаже, на практикум по телевизионной журналистике. Скажи мне, Марина, в чем лично ты практиковалась в этой сокровищнице с «новейшим цифровым оборудованием»? Отвечу за тебя. Ни в чем. Ведь нам запретили даже камер касаться! Пойми ты наконец, журфак — это пожеванная конфета. И самое ужасное, что каждый год абитуриенты ведутся на блестящий фантик.
Студентка устало помассировала переносицу, тяжело вздохнула и вновь сорвалась с места — по направлению к учебной части. В одном кулаке она сжимала железную решительность, в другом стыдливо прятала страх, ведь, помимо банальных сомнений, на неё давила многолетняя связь со злополучным журфаком. Мама Веры — кореянка по национальности — работала на дому врачом акупунктуры. Она была прославленным специалистом в своей сфере. Долгие годы практики позволили ей приобрести просторную квартиру в Хамовниках и оборудовать одну из комнат под кабинет, не уступавший по оснащенности и визуалу дорогим частным клиникам. И вот пять лет назад на порог семьи Ким ступила декан факультета журналистики. Спустя каких-то сорок целительных иголок девочку-подростка сосватали в престижное, лучшее учебное заведение страны. А что может быть более терзающим, чем признательность матери за то, чего ты не просил.
С шумом распахнув трехметровую дверь учебной части, Вера объявила:
— Я хочу написать заявление на отчисление!
Инспектор третьего курса дневного отделения подпрыгнул вместе с офисным стулом. Это был молодой низкорослый парень 30-ти лет по имени Тимофей или Тима, как его ласково называли подопечные. Он носил круглые очки и короткую костюмную жилетку поверх льняной рубашки. Все знали, что Тима своим внешним видом стремится походить на молодого Чехова, но из-за наследственной алопеции в области лба и круглых щек он напоминал лишь преждевременно состарившегося юнца. Тем не менее студентки то и дело слетались к столу молодого человека кокетливо пощебетать о литературе и театре, пытаясь впечатлить его поверхностными знаниями об одном и другом, как недоступного старшекурсника. Он и был кем-то вроде учащегося десятого курса, по-другому и не назовешь, ведь дипломированный журналист Тима в журналистике не проработал ни дня: шесть лет прожив по расписанию журфака, он заперся в учебной части, чтобы это же расписание составлять.
— Вера, что произошло? Давай вместе разберемся, — Тима отбросил в сторону маску Чехова-творца, очевидно выбрав на этот разговор личину Чехова-младшего, брата великого писателя и по совместительству педагога.
— Вера, не надо. До конца учебного года остался месяц, — взмолилась Марина, ухватив подругу за рукав черного свитера, будто удерживая её от падения.
— Пожалуйста, дайте мне шаблон заявления! — настойчиво продолжала девушка.
— Для того, чтобы тебе его выдать, мне надо понять причину…
Громоздкая дверь, отяжелённая слоями белой краски, вновь зашаталась на скрипучих петлях, трелью запел деревянный бугристый пол — это староста группы Радмила в черных крохотных балетках держала путь к троице.
— Вы опять свалили с пары! От нас скоро вообще все преподаватели откажутся! Тимофей, они издеваются! Марина приходит раз в месяц, чисто посраться с Блохиной. Эта вообще раза два у неё на паре была. А разруливать мне потом! — возмущенно тараторила староста.
— Не «эта», а Вера, — сквозь зубы процедила студентка.
Марина оперлась на стену, предчувствуя внушительную продолжительность перебранки. На глаза ей попалась пробковая доска с аляпистыми юмористическими плакатами: «Аллергия на работу лечится зарплатой», «Выходные дни для слабаков» и еще целый талмуд банальных надписей, усиленных шутливыми изображениями котят и Шрека. «Как можно превратить гостиную особняка 18-го века в комнатку HR-отдела или бухгалтерии? Заменить паутины хрусталя под потолком на люминесцентные гудящие лампы; поставить у основания ребристых пилястр громоздкие серые принтеры; и никогда-никогда не мыть окна в углублении толстых вековых стен?», — думала Марина. Тем не менее она старалась не одаривать эмоциями несовершенства исторического здания. Девушка всегда воспринимала журфак как декорацию театральной постановки, которую жизнь сама сменит в антракте. Школу, университет Марина с уверенностью называла не своим временем, поэтому и бороться за его качество не хотела. Все остальные, по её мнению, добровольно сгорали в истерии, пытаясь вытрясти из каждого дня счастье, успех, комфорт — в общем, невозможное совершенство. Та же староста Радмила будто провалилась под лёд на первом курсе: постоянно размахивала руками и дышала, лишь когда старшие или вышестоящие обращали на неё внимание. Она смотрела в рот парням с четвертого курса так, словно хотела прыгнуть туда и раствориться на языке конфеткой-драже. Рот Тимы естественно тоже входил в круг её сладких интересов. Даже сейчас девушка под шумок заползла на облюбленный уголок инспекторского стола несколькими сантиметрами ягодицы:
— Тимофей, вот мы с тобой сидим тут над списками отсутствующих вдвоём. После пар. Когда никого нет… — студентка так щепетильно описывала интимность вечерней обстановки, что Марина невольно закатила глаза, — и выясняем, где все шляются. А тут смотри, птички в клетке. Может, сами начирикают нам объяснительную.
— Я начирикаю… — кулаки Веры свербели у бедер, — только не объяснительную, а заявление на отчисление! — она сделала шаг в сторону инспектора, предвкушая битву за заветный формуляр.
— Вера, давай возьмём паузу… — залепетал Тимофей, слегка побаиваясь сгустка негативной энергии и того урона, который он может нанести имиджевым очкам.
— Пускай уходит! — перебила его староста. — У нас найдётся человечек поответственнее на её бюджетное место.
— Это ты что ли? — тявкнула Вера.
— Тут Радмила права…
— Конечно! — воскликнула она.
Тимофей продолжил:
— Абитуриенты, внебюджетники готовы убивать…
— И не только!
— За возможность, которой ты располагаешь прямо сейчас…
— Именно!
— Неужели ты хочешь потерять её…
— Да я мечтаю! — разоралась Вера.
Медвежий рёв, на который перешла девушка, резко прервался, когда по ушам Марины полоснул тонкий свистящий звон. Она успела один раз мотнуть головой в поисках источника звука, как вдруг неведомая сила толкнула её в солнечное сплетение, вынудив согнуться и сдавить грудную клетку пальцами из-за внезапно нахлынувшего удушья. Пол-ёлочка поплыл перед глазами, за ним хаотичными волнами разошлись бежевые стены. Сквозь мучительную абстракцию она разглядела Веру, падающую на колени в приступе кашля. Инстинктивно Марина принялась также освобождать дыхательные пути. С первым полноценным глотком воздуха сознание прояснилось. Невыносимый визг отступил, и на его фоне даже протяжные хрипы Радмилы и Тимофея показались мертвенно тихими.
— Что за чёрт? — прошептала Марина.
Превозмогая дрожь в ногах, Вера ухватилась за стол и рывком подняла себя с пола. Радмила отвернулась к стене, чтобы никто не видел, как она кашляет — на покатых плечах её содрогался бордовый объёмный пиджак. Тимофей, сняв очки и усердно потирая глаза, отходил от зрительных галлюцинаций. Как вдруг все головы разом повернулись к двери.
Одинокий женский крик донесся снаружи. Тонкий, пронзительный, словно скрежет камня по доске, он поднял каждую волосинку на теле, а затем утонул в бесчисленном множестве новых, леденящих душу воплей. Мозг Марины на опережение рисовал коридоры журфака, устланные горами девичьих тел. И лишь стена уберегала инспектора и студенток от панорамы кровавой бойни.
— Сюда, сюда!
Тима выскочил из-за стола и открыл громоздкий шкаф, увешанный верхней одеждой сотрудников учебной части. Девушки послушно прыгнули внутрь, дверцы захлопнулись. Решетка, куда ставилась уличная обувь, тут же прогнулась под людской массой, и визг студенток заполонил тёмный закуток. Радмила упала на грудь Тимофея, Вера удержалась, вцепившись ногтями в рубашку подруги. «Это расстрел?» — предположила Марина. Но, жадно вслушиваясь в происходящее, она не сумела выудить хлопки огнестрельного оружия из моря звенящих, надрывных голосов. В панике её мозг смог прийти лишь к одному умозаключению: судя по эху, с которым по парадной лестнице, а затем и по коридорам проносился дикий вой, битва разворачивалась на первом, самом обширном этаже журфака, в то время как инспектор и студентки притаились на втором. Иногда у двери учебной части пробегали группы из трех-четырех человек, но их торопливый топот смешивался с ничего не значащими «Скорее», «побежали» и упоминаниями Господа.
Когда шум стал рассеиваться, слух Марины уловил нервную одышку Радмилы и сбивчивую молитву вскинувшего голову Тимофея. С толикой раздражения она заметила на себе пристальный взгляд Веры. Каждая мышца на лице подруги молила об ответах, которых у Марины не было. Именно этот испытывающий взор и несколько минут подозрительной тишины вынудили её сказать:
— Я пойду посмотрю.
— Даже не думай, — твердо произнёс Тимофей.
Он не стал распространяться, всё еще опасаясь выдать убежище, но Марину не смутил бы даже самый мотивированный запрет: она приоткрыла дверцу шкафа, убедилась в сохранности учебной части и крадучись двинулась в сторону выхода. Дверь, подпирающая трехметровый потолок, сейчас казалась безмолвным исполином, охраняющим страшную непотребную тайну. Что найдёт там Марина? Изуродованный труп? Оторванную руку, напоминающую киношную бутафорию? А, может, дуло обреза упрётся ей в лоб и обречет студентку на вечные скитания по коридорам журфак? Девушка ухватилась за ручки двери, с минуту подышала, чтобы успокоить расшалившееся сердце, и осторожно потянула створки на себя. В несвойственном журфаку безмолвии старые петли засвистели так, будто боец ОМОНа, не церемонясь, выбил дверь армейским берцем. Однокурсницы и инспектор зажмурились, мысленно проклиная Марину за колоссальный урон, нанесенный их секретности. Тимофею в миг стало ясно, по какой причине его подопечные недолюбливают сверстницу.
Четыре этажа факультета объединял просторный атриум — именно здесь брали своё начало витиеватые коридоры здания. Даже в солнечные дни центральное помещение утопало в полумраке, так как дневной свет едва ли пробивался сквозь грязный стеклянный купол, раскинувшийся над последним этажом. Побеленные балюстрады связывали бетонные глухие кубы с уличными фонарями в английском стиле, но и их приглушенное свечение было, скорее, декоративным. В сумраке и подозрительном затишье могучие колонны, удерживающие на себе вес помпезных галерей, пугали, как столпы из египетских гробниц: чудилось, они издают хруст, предвещающий смертельные каменные лавины.
Марина уже занесла ногу за порог учебной части, но вовремя одёрнула себя: в полный рост она стала бы легкой мишенью даже для новичка стрелкового клуба, поэтому требовался другой, более уместный способ перемещения. Немного поразмыслив, девушка двинулась в сторону перил ползком. Откровенность собственного наряда теперь не на шутку раздражала её: голые колени терлись о шершавый кафель, темно-синяя юбка в клетку подскочила на поясе, обнажив белые бразилиана. Облачившись в этот кусок ткани, едва доходивший до середины бёдер, и голубую рубашку свободного кроя, студентка рассчитывала походить на игриво растрепанную Блэр Уолдорф, а не на дикого авантюриста Ричарда ОКоннелла, но никто не предупредил о намечающейся полосе препятствий, так что приходилось довольствоваться малым.
Голова Марины юркнула в проем меж балясин, и взгляд её тут же упал к подножию парадной лестницы факультета журналистики. Мозг не поверил глазам: прямо под ней, в опасной близости от баллюстрадного постамента, парили бледные огромные змеи. Они рассекали воздух мерно и изящно, как водоросли, исполняющие свой безмятежный подводный танец. Кончики их, будто толстые кудельки, образовывали замысловатые барочные вензеля. В просветах змеиного клубка виднелось нечто чёрное. Вторя движениям фанатических существ, Марина стала извиваться на все лады, лишь бы различить таинственные очертания, пока гремучие стражники сами не расступились перед ней, открыв пытливому взору широкую мужскую спину и правду — жуткую, пугающую своей несомненностью. Над незнакомцем вились вовсе не рептилии — это были щупальца, исходящие из прорех в черной джинсовой куртке.
Мысль о том, что она находится в компании чудовища, ударила Марину обухом по голове. В черепной коробке завыла сирена, тело самопроизвольно подалось назад, но не успела студентка начать отступление, как новая деталь завладела её вниманием. Под внушительными слегка подрагивающими плечами монстра лежали неподвижные худенькие ножки в белых высоких кедах. Осознание того, что распластавшаяся по полу девушка не жива, пробежало морозом по коже Марины, а затем и достигло мозжечка. Но инстинкт самосохранения запоздал.
Медленно зверь запрокинул голову назад и в упор посмотрел на свою наблюдательницу. Его жуткие глаза, заполненные белой дымчатой склерой, без зрачка и радужки, встретились с её светлыми, как влажные перламутровые жемчужницы, очами. Он склонил голову к плечу, будто играл в гляделки с пучеглазой тропической зверюшкой, и тень не удивления, а улыбки скользнула на его чудовищном лице. Седьмое чувство нашептало девушке: монстр был в курсе ребяческой слежки, и всё же позволял созерцать. «Мужчина, но не человек», — так решила про себя Марина. Лицо и тело его покрывала мертвенно-бледная серая кожа. От уголка тонких губ лилась струйка тёмной густой крови. Она бежала по его шее, а потом стекала во впадину меж грудных мышц. Коленями чудовище также стояло в вязкой алой луже — её напрудил надкусанный бок девушки в белых кедах. Громкий вздох слетел с губ Марины. Она выскользнула из проема и, отталкиваясь ногами от кафеля, стала двигаться по направлению к учебной части, пока спина с грохотом не наткнулась на дверь. Девушка молниеносно прошмыгнула в кабинет, прыжком сдернула ключ с гвоздика около пробковой доски, и заперлась на все обороты. «Это глупо! Глупо! Какой еще ключ?» — причитала в голове Марина. Моментально обессилев, она прислонилось к одной из створок и сползла вниз.
Однокурсницы и инспектор выбрались из убежища несколькими минутами ранее, решив между собой, что долгое отсутствие Марины — добрый знак. Но своей беготней девушка растоптала зародившуюся в сердцах надежду.
— Что там? Что ты видела? — вопрошал Тимофей.
Марина потупила взгляд в свои массивные оксфорды, физически ощущая, как мозг обрабатывает полученную информацию.
— Я не знаю, поверите ли вы мне…
Все снова собрались у стола инспектора, заняв те же места, что и во время утренней перебранки. После рассказа Марины прятки в шкафу казались детским чудачеством, ровно как и тема отчисления из вуза, еще недавно вызвавшая столько негодования. От секретности остался лишь разговор на полутонах.
— Это страшно… — театрально протянула Радмила, — страшно, когда человек в начале дня употребляет психотропные препараты, да, Марина?
Вера сделала резкий шаг в сторону старосты, и та капитулировала, вскинув руки. Враждебность Радмилы сегодня превышала значения нормы, но лишь потому что уплотнилась в замкнутом пространстве. При этом вне компании двух подруг староста отличалась веселым нравом, и не раз, прибившись к кучке старшекурсников, остротами вызывала у них басистый раскатистый смех. Расположение хохотушки Марина и Вера потеряли полтора года назад, на праздновании «экватора», — торжества, посвященного середине обучения на бакалавриате. В ту ночь девушки увлеклись текилой и, разгорячившись, выкатились на улицу подышать. Вера стащила с барной стойки строительную каску, по которой минутой ранее стучал накаченный бармен, и эта шалость довела подруг до истерического припадка. Они, как обезьянки, примеряли друг на друга головной убор и сгибались напополам от собственного гогота. Когда Марина наконец осипла, а Вера закурила сигарету, слух их уловил женское завывание, срывающееся на громкие всхлипы. Обеспокоено переглядываясь, девушки обошли припаркованную иномарку и увидели Радмилу. Она сидела на бордюре, склонив голову к коленям. Её старательно уложенные пшеничные локоны впитывали частые крупные слёзы. Одногруппницы опустились по разные стороны от сверстницы, и Вера, осмелев под воздействием спиртного, перекинула руку через плечи, не сказать чтобы близкой приятельницы, но вполне себе радушной и чересчур даже добросовестной старосты. Теплый жест и опрокинутые стопки щавелевой настойки развязали Радмиле язык. Рассказывала она обрывисто, перемешивая нервные вздохи и благой мат, но очень искренне и без присущего для себя сарказма.
Оказалось, что отец студентки, руководитель отдела крупного банка, еще восемь лет назад завёл вторую семью. Конечно, не обошлось без ночных кухонных скандалов, отголоски которых без помех проникают в детские спальни. С момента развода родитель всё реже встречался со старшей дочерью, параллельно приумножая новых деток и слащавые публикации с ними в соцсетях. Во время крайнего звонка по случаю Дня рождения Радмилы (других, собственно, у них и не случалось), мужчина как бы впопыхах и случайно обронил приглашение в гости, за которое дочка мгновенно ухватилась. К приёму Радмила готовилась основательно: освоила укладку «голливудские волны», накрасила губы ярко-красной помадой и нарядилась в синее атласное прямое платье с длинными рукавами, чтобы весь её вид говорил: «Я успешная. Я такая же, как ты. Я учусь в главном вузе страны. Мы яблочко от яблони. Мы две капли воды. Услышь меня». Но ужин, который обещал стать саммитом мира, обернулся малобюджетным шоу талантов. Второклассница Стефания исполняла балетные па в розовой пачке, детсадовец Елисей бурчал что-то на китайском — и каждое озорство, каждый визг детей сопровождались бурными аплодисментами румяного, резко обрюзгшего в глазах Радмилы отца. Отпив от налитого ей чая два глотка, она выскочила из семейного гнездышка, как пробка от шампанского, и оказалась здесь, на «экваторе». В этом чудесном платье, со съеденной красной помадой и остатками самоуважения, которые поместились бы в спичечный коробок.
К концу повествования слёзы Радмилы высохли, а вместе с ними испарилась и небольшая для молодого организма доза алкоголя. Она вдруг как бы впервые оглядела своих слушательниц, и ей стало резко противно от их вида, присутствия и, что главное, от самой себя, наспех обнажившейся перед «кем попало». Марина еще так глупо, не моргая, смотрела в одну точку, а Вера, напротив, слишком участливо трясла головой и зачем-то массажировала плечо Радмилы. В облаке стыда и гнева, мечтая молнией поразить каждую из подруг, она вскочила с бордюра и побежала прочь. Девушку мучило подозрение, что при каждой встрече одногруппницы вспоминают ту её позорную откровенность. Она не хотела, чтобы подруги даже допускали мысль заговорить с ней об этом. Как показала жизнь, решимость Радмилы оставалась непоколебимой при любых обстоятельствах.
— То есть мы готовы коллективно поверить в эти бредни, — она пренебрежительно указала на Марину, — И отрицать очевидное? Очнитесь, это очередной «Колумбайн»! Слышите, как тихо? Должно быть, этого чокнутого с пушкой уже повязали, и скоро нас выпустят отсюда.
— Лично я не слышала ни одного выстрела, — отрезала Вера. — Хотя твои зубы так стучали, что мы бы и падение метеорита пропустили.
Студентками оставалось только зашипеть друг на друга, но баталию оборвало уведомление в компьютере Тимофея. Он, лениво взявшись за мышку, открыл электронную почту и принялся читать, судя по отражению в линзах очков, самое обычное административное письмо. В поведении инспектора было столько не соответствующей ситуации рутины, что Марина нахмурилась. Когда Тима наконец вернулся к подопечным, лицо его выражало только умеренную рабочую озабоченность, граничащую со скукой.
— Девочки, ступайте на пары. Вера, с тобой позже поговорим. Наедине, — подчеркнул он и вновь прильнул к экрану.
Недоумевая, Марина посмотрела на подругу и, к своему облегчению, нашла в её выражении аналогичную растерянность. Суженные под слепящими лампами зрачки Веры бегали туда-сюда, точно часовой маятник, как вдруг застыли на месте.
— П-п-пойдём? — обратилась она к Марине, будто каждая буква в этом, казалось бы, простом слове вызывала у неё сомнения.
Радмила и вовсе без лишних слов соскользнула со стола Тимофея, недовольно фыркнула, одернула бордовую лакированную юбку и со скоростью колибри выпорхнула из учебной части. Марина заскрипела шейным отделом: она озадаченно смотрела то на инспектора, ушедшего с головой в компьютер, то на подругу, ожидающую ответа.
— Ну пойдём, — пожав плечами, сказала девушка.
Коридоры журфака уже заполонили студенты. Еще десять минут назад они прятались по углам бетонной коробки, как тараканы, а теперь беспорядочно сновали по атриуму, заворачивая в аудитории и стекая неторопливым потоком по парадной лестнице. При всей своей повседневной наружности звучал факультет заговорщически тихо. Полушепотом, словно страшась даже вузовских стен, переговаривались идущие под ручку студентки, но и они напоминали вялые капли дождя, нехотя бегущие по стеклу автомобиля. «Если всё закончилось, — подумала Марина, — почему журфак не гремит? Где юноши с пленочными камерами, мнящие себя фотографами, где декан факультета, попавшая в осаду недовольных, где, в конце концов, полицейские, оцепляющие периметр? Да, в лицах все тревожные, но сдержанные… слишком сдержанные в движениях», — заключила студентка и сердито замотала головой, кляня окружающих за инертность. Марину и саму как-то странно тянуло к земле, словно кровь, циркулирующая в конечностях, резко стала гуще и тяжелее. Но ей казалось, что она одна ощущает пропасть между действиями и внутренней тревогой.
Коснувшись локтя подруги, Марина поманила её в сторону главной лестницы. Сердцебиение девушки учащалось по мере приближения к ступеням, ведь, несмотря на скептицизм Радмилы и противоестественную реакцию журфака, она знала — внизу лежит труп. Увидев его с высоты второго этажа, Вера застыла. Марина ухватила её за рукав и потянула за собой. Тело окружила побелевшая от ужаса горстка студентов, остальные семенили мимо, отворачиваясь или закрыв лица руками. Еще в учебной части Марина представляла себе бледную меланхоличную фейри, окутанную колдовским сном на простыне из собственной крови, но обездвиженный жёлтый сосуд не имел ничего общего со сказкой. Лицо первокурсницы обвисло: подбородок растекся по груди, практически вывернув нижнюю губу наизнанку, глаза повылазили из орбит, и лишь острый озорной носик напоминал о жизни, некогда гулявшей в субтильной фигурке. Не приходилось и гадать через какое отверстие душа покинула тело: полуметровая дыра в левом боку всё еще плевалась узкими кровяными струями. Оттуда высунулась какая-то вздутая слизистая оболочка бежевого цвета с червонными вкраплениями, лоснящаяся под искусственным освещением, как огромный слизняк. Марина могла поклясться, что разглядела синевато-розовую человеческую почку на скате кровавого пузыря, но по-настоящему всматриваться туда было выше её сил.
Оцепенение публики оборвал молодой человек. Пикировав из толпы, он громко вытошнил свой завтрак к подножию колонны. Попытки прикрыться замшевым пиджаком не увенчались успехом. Сверстники следили за ним неотрывно и даже с благодарностью: глаза их, устав от жестокости, отдыхали в тёплой овсянке, разбрызганной по кафелю. Марина же присела рядом с трупом на корточки и дотронулась пальцами до белого кеда с горошинами крови на голенище.
— А почему ты не сказала…?
— Что это «Двадцать четыре»? — перебила подругу Марина. — Честно, мне и в голову не пришло. Сейчас я это вижу. А когда был последний теракт?
— Как раз четыре года назад, — ответила Вера, она впилась глазами в лик погибшей первокурсницы, будто ждала от неё возгласа или хотя бы гримасы.
— Хреново. А где?
— В Казани. Балерины.
Изображение девушек, павших в теракте «Двадцати четырех», отпечатывались в памяти людей так же четко, как иллюстрации к первой азбуке. В газетах обезображенные части тела размывали, в интернете же из чата в чат переходили снимки без цензуры. И вот сейчас на полу главного вуза страны истекала кровью классическая жертва «Двадцати четырех», похожая на четыре сотни предыдущих, с одним только отличием — она была настоящим, физически осязаемым человеком. В голове Марины всплыл образ того чудовища: стоически спокойного, бледного с белыми большими глазами. Вероятно, она застала его за поеданием плоти первокурсницы вперемешку с тканью голубого свитшота и кусочками органов. От этой мысли омерзение пробежало по коже Марины колючими мурашами, и она вдруг особенно сильно ощутила сладковатый запах сырого мяса, заполонивший холл. Когда желание отскочить от трупа обуяло её, блокада любопытствующих, разрастающаяся с каждой минутой, дала трещину, и в неё вбежала рыжая девушка лет 18-ти в очках с толстыми стёклами.
— Лиза, Лиза! — с надрывом вопила она.
Не жалея коленей и хрупких линз, первокурсница бросилась к телу, сорвав очки, и уткнулась носом прямиком в бездыханную грудь. Пока труп трясся от глухих стенаний, рука охваченной горем первокурсницы соскользнула в месиво из людских субпродуктов. Не стерпев звука влажного шлепка, толпа зашипела от отвращения — да так дружно, что скорбящая невольно приподнялась, навострив уши. Она тут же ощутила липкость мяса комнатной температуры и в присущей человеку манере стала растирать субстанцию меж подушечками пальцев. Вторая рука шарила по кафелю в поисках очков. И едва бинокль занял своё место на вышке — тонкий девичий визг пронзил все до единой перепонки в коридоре. Одним прыжком рыжеволосая оказалась среди зрительских бот. Неравнодушные пытались поднять её, но тело девушки то и дело выскальзывало из тисков, будто скелет её вдруг превратился в студень. Суматоха множилась — Вера ткнула Марину в плечо и прошептала:
— Давай перекурим.
В стенах факультета курить воспрещалось, все это делали под портиком или у кованного забора с пиками. Но за годы, проведенные в особняке, подруги обросли секретными местечками, где могли без страха пить, смолить и прогуливать. Так они инстинктивно двинулись в сторону крошечной аудитории на втором этаже. Весь путь Марина корила себя за то, что не узнала в монстре с щупальцами знаменитого «Двадцать четыре». Больше полувека мир совещался и пришел к единому устраивающему всех мнению, что теракт этот — дело рук террористов-женоненавистников, стремящихся прервать человеческий род. Иногда в политических ток-шоу выдвигали теории об иностранном вмешательстве, запрятанных лабораториях, но аксиомой было то, что сотворить такое способна только группа извергов. И ничего Марина не слышала ни о щупальцах, ни о белых глазах. А, главное, свидетелей преступления не существовало. Конечно, погибали лишь 24 девушки, остальные выживали, но они не помнили ни секунды, проведенной в компании убийц… «Убийцы», — мысленно поправила себя девушка. Она не сомневалась, что чудовище орудовало в одиночку. В его массивных сплетениях за спиной, широких плечах и невозмутимом выражении лица таилось столько силы и властности, что любая несамостоятельность исключалась.
Подруги вновь поднялись наверх и завернули в узкий темный коридор. Тусклый ничем неоформленный вход в это ответвление атриума был практически незаметен из-за невыгодного соседства с громоздким красочным портретом основателя университета, а также стеллажами, уставленными золотыми трофеями. В дальний угол мрачного обделенного убранствами пространства и забилась так называемая курилка. Она представляла собой маленькую аудиторию размером с кладовую. Неведомым образом сюда затолкали древнюю меловую доску коричневого цвета, стол преподавателя и шесть обшарпанных парт, расставленных в два ряда. На пружине покоилась люстра с плафоном в виде тюльпана из матового или, что вернее, грязного стекла. Она уступала в производительности потомкам из других кабинетов, но скудную каморку осветила бы на раз. Другое дело, что подруги игнорировали парящий цветок ради ощущения приватности. В расписании аудитория фигурировала редко из-за скромной вместительности, поэтому девушкам, порой посиживающим тут часами, даже не приходилось быть начеку. Несмотря на запыленность и компактность пространства, дышалось в нём легко благодаря высоким потолкам и ряду прямоугольных окон. Плотно прилегая друг к другу, они утопали в бетонной стене, сколачивая из проема уютнейший просторный подоконник. Марина ухватилась за него руками, оперлась ногой о деревянный короб, закрывающий батареи, и подтянула себя наверх. Затем Вера плюхнулась на холодный бетонный выступ, приоткрыла окно на проветривание и достала пачку сигарет из кармана черных зауженных джинс.
Марина не курила. Не то чтобы она была поборницей здорового образа жизни — чего стоила одна ночь текилы на «экваторе» — но ей не нравилось послевкусие табака: будто жуешь кострище, в котором бездомные жгли пластиковые бутылки. Вера, напротив, предпочитала тяжелые сигареты без кнопок и ментола. Дымила она в помещении, а вот пепел стряхивала на улицу за оконную раму.
— Это пиздец, — произнесла студентка и втянула табак так, что заискрилась ровно половина сигареты.
Фраза Веры ёмко описала утренние события, поэтому, как бы исчерпав тему для разговора, девушки замолкли. Марина уперлась лбом в стекло и тяжело вздохнула. Отсюда просматривались и людная улица из журфаковской прописки, и вечно спящий задний двор. На дороге в масляных лужах плескались автомобили. Пешеходы, еще утром отбросившие шарфы, сгребали покрасневшими ладошками воротники и топали в сторону душных станций метро. Это был апрельский день, но идущий вслед за разочаровывающе холодным мартом и аномально снежной зимой, поэтому в наследство весеннему месяцу достались клочки грязных сугробов и брызги, питающие слабость к шлицам пальто. Тем не менее сегодня синоптики обещались устроить долгожданное потепление. И все, включая Марину, утрамбовав пуховики в магазинные пакеты, с радостью закинули их на верхние полки шкафов-купе. Утром по пути на учебу Марина даже будто бы и не обманулась: ранние солнечные лучи купали чумазую слякотную Москву, напоминая об её истинном лоске. Но сейчас, глядя на бесцветные фасады и пасмурный свод, стало очевидно, что очередные прогнозы потерпели фиаско. Впрочем, страх перед циститом у пренебрегшей колготками Марины померк в свете новых обстоятельствах.
На заднем дворе, между зданием факультета и стеклянным бизнес-центром, отражающим тот же факультет, скучал небольшой скверик. Его коричневые скамейки и короткая асфальтированная тропа всегда пустовали, потому что студенты предпочитали кучковаться у людного парадного входа, чтобы обнимать и обсуждать вновь прибывших. Венчало парковую композицию озорство ландшафтного дизайнера в виде кольца с громоздкой клумбой посередине — администрация журфака не стала полагаться на природу в её декодировании и засыпала грунт цветастым щебнем. Наверное, для красоты.
Взгляд Марины, как переправочная лодка, ходил от оживленной улочки к унылому скверу и обратно. Не про неё и не с ней всё это было. Голые деревья, одетые люди не вызывали эмоций, не манили наружу, точно студентка разглядывала их из иллюминатора НЛО, как местообитание примитивных гуманоидов.
— Надо было идти в физтех, — покончила с тишиной Вера. — Многие же девчонки так делают, чтобы избежать вот этого… — она замотала правой рукой с торчащей между пальцами сигаретой.
— Если бы все так поступали, то «Двадцать четыре» и на физтехе нашел бы чем поживиться, — возразила Марина. Она подвинулась на край импровизированного подоконника, чтобы голая кожа не соприкасалась с ледяным бетоном.
— Ты такая спокойная, — Вера недоверчиво прищурилась.
— Нет, наоборот. Я всё думаю о том чудище… Понимаешь, — Марина вдруг оживилась, — получается, что нет никакой группировки, нет никаких стирающих память летучих веществ. И эти рваные раны — вовсе не показуха для запугивания общества, а настоящие укусы. Самая древняя теория относительно «Двадцати четырех» какая?
Вера лишь молча приподняла бровь. В лице её читалось осуждение, но Марина продолжила:
— Что все эти ужасы — дело рук, то есть лап, зверя. И это-то и оказалось ближе всего к истине! — девушка прижала пальцы к вискам, имитируя взрыв в голове от полученной информации.
— Ты сейчас издеваешься? — направив на подругу сигарету, сквозь зубы процедила Вера. Она пыталась говорить тише, чтобы критика звучала не так резко, но это едва ли помогло. — Решила поиграть в следователя при вы-со-чай-шей вероятности смерти здесь и сейчас. Кому нужны эти разговоры, если завтра ты будешь валяться на кушетке в морге, как эта Лиза, или куковать без памяти в больничке?
Тут же придавленная собственным чувством стыда, Вера отвернулась к окну и сомкнула миниатюрный рот вокруг фильтра. Не в её характере было забирать свои слова назад — она, напротив, предпочитала злословить до пика, чтобы отвести душу. Но даже при всей накопившейся за утро раздражительности девушка постаралась угомонить внутреннего зверя ради подруги. Марина же молча поджала губы, что человек доверчивый и сердечный, коим и слыла Вера, принял бы за тень невысказанной обиды. На самом же деле это было чистое и твердое, как алмаз, высокомерие. В крепко стиснутой челюсти таился укор за неуместную и глупую рефлексию. Но не по доброте душевной Марина молчала, а исключительно из чувства собственного превосходства: дескать, пусть хоть тонет в своих терзаниях, а я останусь при своём. Более прозорливые однокурсники Марины и без лупы рассмотрели гадюку, засевшую в груди сверстницы. Но косые взгляды не поколебали заблуждения лучшей подруги: чувствительность по-матерински оберегала её, проницательность расчетливо подводила. Вера никогда бы в том не призналась, но ей не нужен был противник или оруженосец, подающий патроны в минуты гнева. Она нуждалась в мишени, сносящей любой урон. И в непоколебимости, в силе духа, почерпанной из, может быть, излишней самоуверенности, Марине не было равных.
Обуреваемая сожалением Вера быстро попыталась вернуться к началу разговора:
— Мама меня сюда пихнула, я вообще-то на биофак хотела, но: «Вера, ты что, хочешь считать копейки?!» — тонким голоском спародировала девушка своего родителя. — А журналисты много что ли получают? В её глазах они все телеведущие в останкинской башне. А больше журналистов и нет: новостников всяких, младших редакторов…
— Она как лучше хотела, — вставила Марина, на что Вера болезненно улыбнулась.
— А получилось, что на смерть отправила, — затушив сигарету о тракторную подошву, девушка выбросила бычок в полуоткрытое окно.
Телепрограмму с Верой и её матерью в главной роли Марина смотрела завидущими глазами. Их отношения неслись горной бурлящей рекой, вздымаясь при столкновении с валунами разногласий. Слияние двух потоков неудержимого сознания, отличающего семейство Ким, перманентно образовывало водовороты, затягивающие мать и дочь в бесконечные конфликты. И если бы следом на том же «National Geographic» транслировали общение Марины и её матери Елены Платоновой, доля канала бы мигом рухнула. Потому что мало кому интересно 22 года наблюдать за иссохшим, безжизненным каньоном с завывающим ветром и объедками падальщиков.
Связь родительницы и дочери дала трещину еще до рождения «без вины виноватой» Марины. Под девичьей фамилией Стрельникова спортивная гимнастка Елена покоряла пьедесталы родной Перми, столицы, да и всей постсоветской России. Бойкая, сбитая, она филигранно исполняла сальто назад с переворотом, блестяще приземлялась на бревно, бесподобно держала осанку и, вскинув руки, любила, бесконечно любила стадион глазами. За сладкую улыбку и переливающийся в свете прожекторов лак на золотистых волосах её наградили прозвищем Карамелька. В расцвете карьеры Елена выступала лишь на юниорских соревнованиях, но тренеры и товарищи по команде не раз подмечали, что внешне их Карамелька очень уж шла Олимпийским играм. Ростом в половину дверного проема, как образцово-показательная гимнастка, она вышагивала по помосту жесткими, сродни булыжникам, ногами и тянула носки до треска в костях. Недюжинную мышечную массу нивелировали воздушная прореженная челка и вздернутый веснушчатый нос — благодаря ним на доске почета вырисовывался портрет легкой и даже капельку озорной девчонки. Но позолоченные, или серебряные, с дипломами или пестрыми наградными лентами — любые медали меркли на фоне настоящей мечты 18-летней Елены. Она грезила и жгла своё сердце одним единственным чаянием — страстью с настоящим мужчиной. Ей не нужны были светлые тихие чувства, подпитываемые романтичными записками и унылым променадом. Девушка бредила вожделением, манией и, в конце концов, болью.
Всё это, по счастливой случайности, было написано на лице отца Марины Сергея Платонова, настоящее имя которого, впрочем, забыли еще на крыльце роддома, заменив его забавным и запоминающимся сокращением Платон. В 1997 году Платон в звании младшего лейтенанта милиции обеспечивал охрану общественного порядка на чемпионате России по спортивной гимнастике, проходившем в столице. Он был худощавым, чрезмерно длинным молодым человеком с взъерошенной копной сухих каштановых волос — в общем, совершенно несимпатичным и даже отталкивающим. Но завидев его на разминке, Карамелька оцепенела. В тот момент Платон без стеснения покуривал у ограждений в здании гимнастического центра и как-то сквозь зубы, нехотя разговаривал с сослуживцем, то и дело бегая от него взглядом. В этих ужимках его, в сгорбленной фигуре таилось столько подавляемой агрессии, столько горячности, сдерживаемой лишь одной милицейской формой, что Елена мигом влюбилась. И ей показалось, что он тоже, тоже непременно влюбился, когда случайно встретился с ней глазами. Напарник Платона быстро пал жертвой подговоренной подружки, уступающей Карамельке в спортивных показателях, но превосходящей её визуально. Елена же молча строила глазки своему милиционеру, пока тот недовольно морщился, словно нос ему щекотал не тальк, а запах канализации. Несмотря на внешнее раздражение, Платон оценил ненавязчивый подход гимнастки к обольщению — он, в принципе, не выносил, когда женщины «пилят мозг», поэтому тактичная, тихая Карамелька на фоне болтливой сокомандницы показалась ему даже терпимой. В разряд «приятных» она перешла, когда, закинув правую ногу на станок, растянулась в воздушном шпагате.
В тот день Карамелька выступила крайне неудачно, взяв одну только бронзу в упражнениях на бревне. Но она одержала свою главную победу: под звон двух бутылок «Советского шампанского» и хохот подружки ввалилась в квартиру Платона. Трёшка в Бибирево досталась ему по наследству, как типичному потомственному москвичу. Дух скончавшейся здесь прабабки витал под пенопластовым потолком, окутывал лакированный гигантский сервант и игриво трепал бахрому на желтом шелковом абажуре. Тем не менее на пермячек жилплощадь произвела неизгладимое впечатление одним только своим названием «трёшка». На деле же комнатки её были очень компактными, а кухня и вовсе походила на собачью будку. Но всем известно: чем теснее, тем лучше для молодой компании. Опуская подробности кутежа, стоит отметить главное: в тот вечер у захмелевшего от ягодной наливки Платона и трезвой, но опьяненной влечением Карамельки всё было.
На следующий день юниорская команда по спортивной гимнастике отбывала в Пермь со столичного автовокзала. Спортсменки уже разместились в теплом автобусе, и только Елена стояла на обледеневшем перроне и, пуская ртом клубы пара, всё чего-то ждала. Когда тренер прибег к угрозам, она в последний раз взглянула на заиндевевшую калитку безлюдного пропускного пункта и, ухватившись за поручни, насильно затянула свое тело в салон. В груди Карамельки было пусто, на припорошенных снегом дорогах — пусто, и в почтовом ящике тоже до слёз, до глубочайшей обиды пусто.
Когда Елена выполняла подъем по канату без ног, впиваясь в снаряд с яростью душителя, она вдруг соскользнула с самого пика, и, проехавшись ладонями по синтетическому сплетению, упала в поролоновую яму. Возможно, впервые с рождения ослабев, она осталась лежать навзничь в мягких кубах и разглядывала обожженные канатом руки. Из ссадин на подушечках пальцев сочилась кровь. И в этот миг Елена воспряла. Она вдруг поняла, что уже почти пять недель к ней не приходили месячные. Дома, распахнув платяной шкаф, девушка одним движением сгребла его содержимое в мягкую дорожную сумку, оставила на листке в клетку короткое жизнерадостное «Аривидерчи» и, стиснув положительный тест на беременность, выпорхнула из хрущевки. На вешалке за дверью прощально покачивался красный гимнастический купальник.
Спустя сутки девушка стояла у квартиры Платона с широчайшей улыбкой. Не с той блистательной, какой она баловала ликующие трибуны, а с отчаянной, но при этом лучезарной. Ох уж эта пугающая женская улыбка, вызванная самым опасным в мире чувством, когда из выражения «всё или ничего» ты бешено хочешь всего и даже не допускаешь мысли об обратном исходе. О, она всю жизнь потом не могла простить себе ту улыбку. Платон, не посмотрев в глазок, открыл дверь и замер. Замер не от исступления, вызванного встречей с любимой, а от внезапно нахлынувшей на него робости перед тестом, который всё это время в руках держала Елена.
За спиной Платона высилась его мать, приехавшая к сыну погостить на пару дней из Сергеева Посада. Елена была уверена, что в отсутствие родительницы Платон закружил бы в воздухе свою Карамельку и зацеловал бы каждый сантиметр её запревшего в пуховике тела, как в ту роковую ночь… Но пенсионерка, мигом захватив инициативу, усадила девушку в гостиной, а сама заперлась с сыном на кухне. Позабыв раздеться, Елена, ерзая от волнения, громко шелестела полиэстеровой курткой о велюровый диван и всё боялась, что звуки помешают её любимому и потенциальной свекрови совещаться. Через полчаса Платон вяло выполз из кухни к пропотевшей до костей гимнастке. Несмотря на жар и усталость после долгой дороги, она поглощала молодого человека взглядом, полным раболепного восхищения и светлой надежды на одно лишь его решение. Взмокшая, очарованная им, она показалась Платону тошнотворно жалкой. В тот момент он разом и на всю жизнь возненавидел Елену за ответственность, которую она взвалила на него. «Будете здесь жить», — буркнул он, накинул кожанку и, открыв входную дверь, без колебаний ступил в новый для него мир отеческих многодневных запоев. Мать Платона, женщина строгая, следующая вопреки своим желаниям законам патриархата и от общества требующая того же, Елене пояснила: «Деточка, мужчина может уходить на сколько хочет, у них этакая природа». И засим ретировалась в Сергеев Посад.
Выпивал Платон с тех пор часто и, подолгу отсутствуя, возвращался помятый и колючий. Трогать себя не велел, а всё наготовленное хлебал с кислой миной, словно сожительница наливала ему в тарелку помои. Каждый день Елена драила полы, изучала поваренные книги и ваяла замысловатые прически из золотистых волос, пытаясь нащупать брешь в броне любимого. Она мечтала об улыбке его, да что там об улыбке — о небольшом кивке по возвращении с работы. Однако он заходил всё такой же угрюмый и молчаливый, с невероятно сексуальную, на взгляд Карамельки, фуражкой в руках, но без толики желания во взгляде.
Спустя время у пары появился, как Елене казалось, их общий любимый ритуал: раздевание расплывшегося по прихожей Платона после высокоградусных выходных. Стук пламенеющего сердца, и без того участившийся на фоне беременности, слышался с лестничной клетки, когда девушка бережно расстегивала рубашку своего милиционера. Она слегка касалась пальцами его тонкой кожи и черпала силы в этих минутах на все последующие однообразно холодные дни. Как-то раз, когда Елена с неизменным трепетом в груди хлопотала над безжизненным телом Платона, он внезапно открыл глаза и, ткнув пальцем ей в округлившийся живот, проворчал: «Выродок Карамельки. Я этот мерзкий леденец даже на руки не возьму, слышишь?» А затем, громко хрюкнув, снова провалился в беспамятство. Тогда-то Елена и поняла, что всему виной ребенок! Это из-за него Платон мучит свою любимую безразличием. Ох, если бы она могла отмотать время назад и купить презервативы вместо хотя бы одной бутылки шампанского. Сколько страсти она упустила, сколько секса не случилось с самым желанным ею человеком на планете из-за склизкого синего младенца!
В один из первых дней ноября Елена, еле стоявшая на ногах, с выдержкой мастера спорта шинковала капусту на щи. Внезапно взгляд её сосредоточился на ноже в распухшей ладони. Затаив дыхание, девушка подошла к зеркалу в прихожей, повернулась боком к своему отражению и приставила лезвие к вершине огромного живота. На миг Карамельке почудилось, что она может с легкостью отрезать его, как кусок масляного торта. Именно в этот момент у неё начались схватки.
В первые дни жизни Марина буйствовала: много плакала и, в отличие от своих сверстников, терзалась коликами еще с роддома. Лицо её съеживалось, а кожа горела синем пламенем, будто малышка готовилась лопнуть от переполнившей её истерики. Чтобы не слышать вой чада, Платон пропадал на службе. Елена же предпринимала секундные безуспешные попытки успокоить Марину, затем истошно кричала ей прямо в заплаканную моську и, бросив в кроватку, запирала одну в комнате. В конце концов девочка научилась утешаться самостоятельно, переваливаясь в тесной пеленке с боку на бок, как если бы мама качала её на ручках. Освоив ходьбу, малышка стала сама искать уединение в квартире, преимущественно прячась в спальне усопшей прабабки. Эта тесная комнатка напоминала ей коробку с кубиками из-за плотно стоящей деревянной мебели. Исчезала Марина прежде всего для того, чтобы не тревожить мать, утопающую в пару борща, ароматах отцовского антипохмельного отвара и брызгах лака для волос. Сквозь всю эту пелену «платоновского» обожания Елена прорвалась лишь однажды, когда дочери исполнилось четыре года.
В тот день она хищным скачком подлетела к дверному проёму прабабкиной спальни и впилась глазами в девочку, бесшумно складывающую башенку из фишек для папиных нардов. Оказалось, именно в четыре года родители сдали Елену в гимнастический пермский клуб. Мысль о том, что дочь могла перенять пластику, гибкость и волю к победе некогда бесподобной Карамельки, привела в чувство почивший материнский инстинкт. Всю поездку на метро Марина пыталась не дышать, потому что мама крепко сжимала её ладошку. Мозоли на руках бывшей чемпионки ощущались как мягкие нежные подушечки. И этот миг в душном гудящем вагоне девочка запомнила навсегда. После первой пробной тренировки Марина вышла окрыленная — да, её тянули, ломали, доводили до слёз, но у неё наконец появилась возможность завладеть вниманием матери, что превращало любые тяготы в ничто. Однако на выходе из зала она услышала, как тренер бросает в Елену самые роковые, самые страшные в жизни девочки слова: «Только зря потратите время. У неё взрывные мышцы, абсолютно не эластичные». Карамелька, никогда не слышавшая таких характеристик прежде, метнула в дочь взгляд, полный теперь уже безнадежной и непробиваемой неприязни. Отлучившись на несколько часов, Елена вновь уверенно шагнула в пучину безответной любви. Дочь же забросила в дальний угол прабабкиной спальни, как поломанную куклу.
Если ребенком Марина была помехой для Елены, бесталанной преградой к вспышке чувств между супругами, то созревание возвело её в ранг врага. За десять лет девушка обернулась женской версией Платона: субтильная, высокая, она спокойно могла припрятать копну густых каштановых волос под фуражку и отправиться служить заместо отца. Когда Марина и Платон случайно оказывались в одной комнате и, не дай Бог, заговаривали друг с другом, эго Елены набирало черпаком раскаленное олово и заливало огнище ей в глотку. А потом между отцом и дочерью завязалась дружба…
Платона тогда повысили до районного участкового. Он по-прежнему загуливал, но волшебным образом поправлялся строго к дежурству, поэтому карьера его цвела и пахла в расщелинах семейных руин. Истина такова, что при ближайшем знакомстве любой участковый, каким бы подлецом он ни был, оказывается интереснейшим собеседником с сундучком захватывающих, часто безобразных историй. Когда поздно вечером Платон возвращался со службы и падал на табурет перед дымящейся тарелкой супа, Марина впервые за день высовывалась из прабабкиной спальни. Она садилась напротив отца, подпирала голову руками и жадно слушала. Будь то байка про стычку с мигрантами или детали обстановки районного наркопритона, Платон выразительно описывал свои приключения, приправляя повествование сальностями и пахабщиной, как если бы трепался с дворовым собутыльником. Особенно охотно он делился подробностями поимки орудующих на районе педофилов: вкрадчиво раскладывал, как они заманивают деток, затем полушепотом обрисовывал растление за дверьми убогих квартир и с гордостью венчал свой рассказ тонкостями задержания. За всю жизнь Марина так и не поняла, что запугивания всякого рода непотребствами были частью воспитательного процесса от нерадивого отца. Любовь — не любовь, но с годами он привык к дочери. В то время как от Карамельки до сих пор шарахался, когда её грузная, располневшая после родов фигура выплывала из-за угла.
Для Елены кухонная болтовня стала кошмаром. В её снах посиделки кончались эротическими сценами. В поту женщина вскакивала с постели и неслась на хриплый трёп Платона. Но там её ждал феномен куда хуже любого сна наяву… Это было лицо её дочери. Неотрывно внимая Платону и стуча ногтями по кружке чая, девушка окатывала застывшую в проёме мать надменным озлобленным взглядом. В её чёрных расширенных зрачках, как маленькие бесята, плясали блики от потолочной люстры, а тонкие губы кривились в усмешке. В эти моменты Елене чудилось, Марина через глазницу заползает к ней в череп и извлекает оттуда самые потаенные мысли, а потом, убедившись в их гнусности, безмолвно потешается: «Ну что, старуха, совсем из ума выжила? Да я теперь с места не сдвинусь на зло тебе, маньячка». Из-за этого-то молчаливого призрения Елена и мечтала придушить дочь. Но, чтобы тюрьма не разлучила её с любимым, ограничилась пожизненным бойкотом.
Любой ответственный шаг в своей жизни Марина делала самостоятельно: без наставлений, поддержки и главного критерия родительского неравнодушия - критики. Поэтому обвинительная речь подруги в сторону матери не тронула девушку, а лишь напомнила о её одиночестве.
— Ты знаешь эти кресла-мешки в офисах? — продолжила Вера. — В автобусе на пути сюда я чувствую себя этим мешком. С очень-очень тяжелым наполнителем, — студентка взвесила в руках мифический груз. — И я уже не помню, когда в последний раз спала нормально. Порой кажется, если лягу пораньше, то всё пройдёт, но только падаю на подушку, как в голову лезут мысли, и я уже не могу уснуть…
«Конечно, не можешь, ведь ты не устаешь», — подумала Марина, но вслух очень даже искренне поинтересовалась:
— Что за мысли?
— Что я никто, потому что занимаюсь не тем, — отчеканила Вера, ведь она уже полгода тянула за собой якорь этого убеждения. — Я не буду счастлива, пока не избавлюсь от причины, понимаешь? И сегодня я попыталась это сделать… — её веки опустились. — Журфак забрал всё, что когда-либо радовало меня.
Последнее предложение задело Марину. Она-то считала, что журфак, напротив, дал то единственное, что её радовало — дружбу с Верой. Тут спесь её дала сбой.
— У тебя есть я, — нахмурившись, проговорила девушка.
Вера отрицательно замотала головой:
— Этого недостаточно.
Она отделалась короткой фразой, но и хирургическая игла, пронзающая мышечные ткани, в длину не превышает пяти сантиметров. Марина ощутила этот укол. Она была сбита с толку своей уязвленностью, обнажившейся в разговоре, поэтому сначала даже не поняла, что за крики раздаются за дверью. Но вопли быстро вернули её в реальность, тем более их громкость нарастала. Подруги испуганно переглянулись. Кошмар надвигался, и, очевидно, он несся в их сторону. Марина схватила Веру за руку и, спрыгнув, сдернула её вниз. Она быстро осмотрела комнату, взгляд упал на деревянные коробы, скрывающие батареи.
— Сюда, — девушка толкнула оцепеневшую подругу, та покорно села и полезла боком в проём между заслоном и чугунным радиатором. Следом просочилась и Марина.
Особняк всё еще отапливался: ржавые батареи жгли спины студенток, но они дрожали, как в леднике. Здание всколыхнули новые грохочущие звуки, будто бетонные стены разрывались на куски и осыпались известняковыми оползнями. От хора женских голосов отделился один единственный истерический вопль. Это был не безликий крик издалека — он обрастал шумом сбивчивого дыхания, становился более объемным, живым и даже знакомым…
Дверь маленькой аудитории распахнулась и, с силой ударившись о стену, вновь прильнула к проему. В помещение, тяжело дыша, успела влететь Радмила. Ноги унесли её вглубь комнаты, но дальше бежать было некуда. Девушка застыла, голова её дергалась из стороны в сторону, глаза бешено искали выход. Она попятилась назад, страшась глухих стен, но узкий коридор вновь содрогнулся от обвала. И в миг курилка, бывшая территорией свободы, стала тюрьмой для всех троих.
Под давлением мужской длинной руки створка двери лениво отварилась, как если бы за ней секунду назад не взрывался камень и не исходили криком студентки. Марина прижалась к отверстиям в коробе, через которые по помещению распространялось тепло батарей. Вера же предпочла схорониться вблизи радиатора.
В кабинет вошёл тот самый монстр. Под весом огромного тела и примыкавших к нему щупалец старый иссохший паркет затрещал. Марина видела чудище боком. Про себя она сразу же посчитала количество конечностей и, несколько раз перепроверив, убедилась, что их восемь без учета человеческой формы рук и ног. Широкие, покрытые паутинами синих вен и буграми мышц у основания, щупальца становились гладкими и относительно узкими к концу — примерно с запястье девушки. Не все они помещались в тесной комнатушке, часть из них маялась снаружи в ожидании хозяина.
— От чего ты бежишь, крошка? Это не имеет никакого смысла и даже, я бы сказал, вредно, — протянул изверг, низкий голос его переходил в лукавый зловещий хрип на кончиках слов.
Радмила уперлась в стену, грудь её беспрестанно вздымалась, длинные ногти винного оттенка стучали о стену. Но чудище так нехотя двигалось, словно в этой маленькой аудитории его интересовало всё, но только не запыхавшаяся блондинка. Окинув комнату взглядом, монстр сделал шаг в сторону книжного стеллажа. Он достал оттуда какой-то трактат в ветхом переплете и, открыв его, облокотился спиной на полки. Марина наконец лицезрела изверга в анфас.
Он стоял, расслабленно перекрестив ноги, и не спеша перелистывал страницы, как если бы эта книга, этот кабинет, да и всё здание целиком принадлежали ему. Судя по облику, нарочитая непринужденность была не секундной эмоцией, а философией жизни чудовища: чёрная куцая джинсовка обтягивала, брюки, напротив, неряшливо свисали, а взъерошенная косая челка ниспадала на узкий лоб. И такая небрежность вкупе с белыми глазами, безусловно, отталкивала бы, но мысли путали пуговицы… Ужасные расстегнутые пуговицы, увлекающие взгляд в тени чёрной джинсы, где притаился страшно выразительный крепкий мужской торс. Изверг дышал и каждая мускула, каждая ложбина дышала вместе с ним, играя в полумраке плотного одеяния. Понадобилось бы не меньше суток, чтобы скользнуть подушечками пальцев по его твердой груди, обойти все сети впадин и оказаться у выступающих косых мышц, за которые из последних сил цеплялся брючный пояс. Марина хотела было крикнуть Вере в лицо: «Охренеть! Ты это видела?» — но подруга, намертво сжавшая веки, не смогла бы разделить удивление.
Прочитанное чудовищу явно не понравилось: тонкие губы его недовольно скривились, одно из щупалец обвило книгу и поставило томик на место. Вновь повернувшись к трепещущей жертве, изверг продолжил односторонний разговор:
— Последняя награда смерти в том, что больше не нужно умирать, — прошипел он. — Это, кстати, ваш человеческий Ницше сказал…
— Прошу, не надо. Не убивайте. Я… я… я… я больше не буду убегать! Прошу! — трясущимся голосом взмолилась Радмила.
Монстр опустил голову так, что челка закрыла его белые глаза, и пожал плечами.
— Я думал, откликнется, — разочарованно произнес он.
Затем медленно вытянул руку перед собой, а дальше случилось то, что вовсе не предполагалось этим размеренным подобием диалога. Одно из щупалец взмыло и устремилось по направлению руки хозяина прямо к Радмиле. Оно безжалостно схватило девушку за горло и притянуло к чудищу. Черные балетки зависли над землей, руками студентка инстинктивно вцепилась в гремучие оковы, силясь разорвать их. Марина дернулась от внезапности и жестокости происходящего, но, к счастью, не задела короб. Когда Радмила захрипела в агонии удушения, Вера принялась попискивать. Марина тихонько лягнула её.
Изверг воспрял, как только вытянувшееся лицо студентки оказалось в сантиметре от его рта. Сладкая, предвкушающая улыбка обнажила белоснежные заостренные зубы, по ним скользнул тонкий длинный язык, напоминающий змеиный, но без свойственного рептилиям раздвоения.
— Маленькое сердечко так стучит. Представь, ты могла подарить ему свободу от страха… — напутствовало чудовище, практически касаясь губами побагровевшей кожи Радмилы. — Лишиться жизни, но обрести всё под её конец — вот какую возможность ты упустила, дорогая, когда засеменила своими милыми ножками, — приподняв студентку, монстр неспешно стал поглощать белыми глазами бедра, облаченные в чёрный капрон. — Пожалуй, с них мы и начнём.
Пасть чудища распахнулась. Бледная кожа от скулы до подбородка натянулась, истончилась до полупрозрачности, а потом и вовсе стала трещать по швам. За счет прорезей его ротовая полость кратно прибавила в объеме. «Получается, огромные пробоины в телах жертв — дело одного укуса!» — поразилась Марина. Те немногие человеческие черты изверга улетучились для неё. Чудовище уже намеревалось вонзить острые зубы в бедро Радмилы, когда та зашипела:
— Я сделаю всё… Всё, — слова выходили вместе с крошечными остатками воздуха в легких.
Монстр на секунду замер. Приспешники его бесшумно вились за спиной, челюсть стала плавно смыкаться, от прежних щелей на щеках не осталось и следа.
— Насколько всё? — белые глаза впились в раздувшееся лицо жертвы.
Радмила исчерпала все ресурсы речевого аппарата, но явно решила идти ва-банк, раз чудовище проявило интерес. Превозмогая инстинктивные спазмы тела, она провела ладонью в воздухе и четко одними губами проговорила: «Абсолютно всё». Щупальце разомкнулось. Девушка ударилась о паркет и, свернувшись, стала с протяжным сипением вбирать в себя кислород. Любой другой съежился бы от её клокочущего кашля, но не изверг. Сложив руки в карманы и смешливо улыбаясь, он с минуту ждал, когда студентка придёт в себя. Радмила явно сделала над собой усилие и скоро, даже слишком скоро для нанесенных ей увечий, встала на ноги. Спина её была скрючена, голова свисала с шеи, а пшеничные волосы тонкой вуалью ниспадали на лицо. Тяжело дыша, она произнесла:
— Кто не может повелевать себе, тот должен повиноваться.
«Ницше? Она с ума сошла? — обомлела Марина. — Какая угодливая! У Тимофея на груди дрожала от страха, а перед этим заискивает с помощью философии. Удобно».
Ворчанию девушки аккомпанировал хриплый раскатистый смех изверга. Хохот звучал искренне, но как-то нарочито громко. Марина готова была дать руку на отсечение, что всё до «Ницше» случалось в его жизни тысячу раз: мольбы, истошные крики, пыхтения задыхающихся жертв. Но девушка с легкостью поймала бы даже секундный скучающий взгляд монстра. Она настолько неотрывно наблюдала за ним, что огненные батареи вполне могли быть физическим продолжением её полыхающего интереса. И тем не менее неведомый зверь ни разу не выглядел разочарованным. Казалось, он, напротив, упивается предсказуемостью событий, радуясь возможности запустить щупальце в мешочек чувственных речей и витиеватых цитат. Так что же развеселило монстра сейчас: находчивость студентки или заурядность её мыслей? Марина не могла разгадать.
Одно было ясно вполне — её одногруппница без колебаний предложила себя чудищу в обмен на жизнь. Марина сразу же определила этому поступку место на полочке отвратительных вещей. Сама она, как ей казалось, унижалась лишь раз в жизни — в тот самый злополучный день, когда, захлебываясь слезами, вымаливала прощение в ногах матери прямо в раздевалке гимнастического клуба. Все эти гордые своими чадо родительницы и раскрасневшиеся принцессы смотрели на неё свысока, а Елена… Елена лишь стряхнула её со своей ноги, как смердящую дворняжку, и, стыдливо озираясь, растворилась в полумраке коридора. С тех пор Марина дала себе слово: по возможности — не обнажать душу, по умолчанию — не пресмыкаться. Радмила допустила обе эти ошибки. Первую в «ночь текилы», вторую сейчас — покорившись монстру.
Изверг подошёл вплотную к студентке, одно из щупалец приподняло её подбородок. От хлынувших к легким потоков воздуха и опьяняющей решительности щеки девушки быстро покрылись румянцем.
— Начитанна и изворотлива… Очаровательно. Если еще и видишь смысл за заученными строчками, то должна понимать: жизнь твоя прервётся в любом случае. Но позже. И с почестями, — чудище прищелкнуло языком. — Хочешь, я подарю тебе эти несколько часов?
— Да, — шепнула Радмила.
— Хочешь провести их в объятиях сладостного… невообразимого удовольствия? — с каждым вопросом монстр всё больше склонялся к жертве.
— Да.
— Так ты вверяешь мне свой разум?
— Да.
— А своё тело? — растягивая слова, поинтересовался изверг.
Радмила с придыханием ответила:
— Да…
— По рукам!
Щупальце опутало миниатюрную ручку девушки и поднесло ко рту господина, после чего он неспешно облизал внутреннюю сторону её дрожащей ладони. Радмила размякла еще под обволакивающим слогом мучителя, а от этого жеста обессилила окончательно: ноги её подкосились, веки невольно затрепетали, пытаясь утянуть хозяйку в забытие. Опорой старосте стало другое щупальце монстра, ухватившее её за талию.
Марина на секунду забыла, как дышать. Она почувствовала, что наблюдает за интимной сценой. «И, может быть, даже прелюдией…» — девушка сглотнула. В ту же секунду резкое жжение пронзило её кожу в области щиколотки, инстинктивно студентка дёрнулась — да так размашисто, что влетела всем телом в деревянный заслон. Грохот разнесся по крошечному помещению. Марина сверкнула глазами в сторону батареи — оказалось, капали трубы отопления. Она тут же стиснула в руке ладонь Веры, съежившейся в своём уголке.
— Уважаемые зрители, я допустил вас к просмотру спектакля. Но неужели студентам такого великого вуза надо напоминать о необходимости соблюдать тишину и не отвлекать актёров? — загремел на весь кабинет зловещий, насмехающийся голос изверга.
Марина уже не подсматривала, она в упор глядела на Веру и мысленно пыталась сказать ей: «Прости меня, готовься бежать». Но, судя по потерянному отупевшему взгляду, подруга временно не принимала невербальные сообщения.
— Сходи развейся, крошка. Я за тобой еще приду, — за этими словами послышалось торопливое перестукивание балеток Радмилы, исчезающее за пределами аудитории. — Моя дорогая публика, состоящая из двух прекрасных любопытных дам, — продолжил монстр, по Марине мурашками пронеслось осознание, что чудовище всё это время знало об их укрытии, — первый звонок означает, что двери зрительского зала открыты.
Одно из тяжелых щупалец изверга упало по правую сторону от студенток, проломив короб и отопительную трубу. Из неё под бешеным напором вглубь кабинета хлынул кипяток. Марина потянула подругу на себя, но прямо перед её носом пронеслось еще одно щупальце и часть деревянного ящика обрушилась к оксфордам. Глаза девушек выкатились от ужаса.
— Второй звонок призывает занять свои места. Ну а после третьего… После третьего надо замолкнуть, — пробасил изверг и ударил щупальцем по деревянной крышке прямо над Верой.
В этот момент Марина с силой дёрнула подругу за руку, вскочила на обломки короба и помчалась к выходу из аудитории. Испуг сковал ей шею, она смотрела только вперед на мелькающие текстуры узкого коридора, а затем и проносящиеся колонны атриума. Неистовой уверенности девушке придавало то, что в своей руке она ощущала тепло и тяжесть Веры. Позади раздавалось громыхание обваливающихся стен. Журфаковцы с визгом рассыпались перед подругами, завидев за их спинами нечто кошмарное, отражавшееся в их лицах мгновенным страхом. Марине было очевидно, чудовище гонится за ними и оторваться невозможно. Тогда она решилась на отчаянный шаг.
— За мной, — скомандовала девушка.
Необходимости в этом не было: она так сдавливала ладонь Веры, что та безвольно следовала за подругой, как веревочная марионетка. Марина быстро про себя накидала абсолютно безрассудный, полный погрешностей план. Она понимала, что бежать по парадной лестнице бессмысленно: на её просторах девушки будут видны как на ладони или, что более применительно к ситуации, на блюде. Юркнуть в одну из аудиторий сродни самим попроситься к чудищу в глотку, а путь до других лестниц займёт уйму времени. Его у студенток не было — монстр буквально дышал им в спину, снося на своём пути все преграды. Тогда Марине пришло в голову прыгать.
— Лезь! — агрессивно крикнула девушка, забираясь на балюстраду атриума. Она уже оседлала побеленную балку, когда Вера потянула её назад, отрицательно потряхивая подбородком. — Я не дам тебе сдохнуть, — рявкнула Марина и, вцепившись мёртвой хваткой в запястье подруги, бросилась вниз.
Вялость Веры, вызванная мыслями о неизбежной кончине, помогла утащить её за собой. Падать девушкам было недолго: любой обитатель особняка знал, что именно в этом месте, под правым крылом парадной лестницы, еще в советское время расположился маленький киоск с едой и напитками. Он представлял собой небольшую фанерную коробочку с начиненной фантиками витриной и парой запотевших холодильников. Марина летела к буфету спиной, продолжая крепко держать подругу. В эту миллисекунду над парящими студентками возникло громоздкое тело изверга. Взмыв на балюстраду и ухватившись щупальцем за колонну, монстр остановился. Глухими белыми склерами он перехватил взгляд Марины. Уголок его рта тут же устремился вверх, обнажая дьявольские зубки. Казалось, очень давно девушка также высматривала чудище со второго этажа, но если над её лицом в тот момент властвовал испуг, то его излучало чистый безудержный азарт.
Крышей буфета служила тончайшая доска из спрессованной древесной стружки. Небезупречный замысел Марины заключался в том, чтобы приземлиться на этот пласт и благополучно спуститься с безопасной высоты ларька. Там, благодаря неожиданному манёвру с падением и знанию коридорных сетей первого этажа, у девушек появился бы шанс уцелеть. Но как рассчитать всё идеально, когда и ноги, и мысли путаются… Марина первой столкнулась с крышей, однако не затормозила, приняв на себя летящую вслед тушу подруги, а проломила спиной хлипкую фанеру. Глухой удар мягкого женского тела о кафель разнесся по холлу. Девушка ощутила, как в импульсе её внутренности прильнули к задней стенке, а затем взмыли вверх, выдавив изо рта студентки тошнотный звук. Рядом на седалище упала Вера, её с головой накрыли обломки доски. Всё в Марине тряслось от боли и внезапно нахлынувшего бессилия, но, преодолев невыносимое желание распластаться на полу, она приподнялась на локти. Тут же в углу её обзора мелькнула фигура монстра. Он одним махом перепрыгнул перила парадной лестницы и размеренно зашагал в сторону крушения, уверенный в собственном триумфе. Тогда Марина сделала выбор, более болезненный, чем её приземление, — она решила оставить подругу. Та скулила и пыхтела под кусками фанеры. Но что-то в выражении лица преследователя подсказывало Марине, что он избрал своей целью вовсе не Веру. И ненадёжная интуиция вдруг стала для девушки единственной надеждой. Ведь Марина пообещала, что не даст подруге умереть… Она оперлась на ладони и рывком оттолкнулась от кафеля. Благодаря резкому толчку организм не успела обуять ломота, и студентка побежала. Побежала, как никогда прежде. Оксфорды ритмично колотили кафель. Легкие нестерпимо жёг адреналин, словно грудная клетка была котлом, в который то и дело подбрасывали уголь. Марина держала путь в коридоры заднего фасада особняка. В этот раз её голова была непослушным суетливым отростком, то и дело оборачивающимся на изверга. Он парил позади, цепляясь щупальцами за выступы стен, лепнину, колонны — всё, что приходилось по вкусу его змееподобным друзьям. Хлёстким нажимом приспешники крошили камень, образуя ту самую громыхающую осыпь, которая с самого утра сопровождала девичьи крики. На третьем повороте Марину стало пугать всё: бесконечный монолит высоченных стен, лавки, вырастающие, как из-под земли, и даже собственное дыхание, быстрое, рваное, абсолютно ненасыщающее кислородом изнурённое тело. Девушка знала наизусть лабиринты факультета, но тупик всё равно выпрыгнул на неё словно из ниоткуда. Побег стал бессмысленным, прятки в очередном кабинете нелепыми, и другая Марина, сдающая пальто в гардероб часом ранее, с отвращением взглянула бы на своё альтер-эго, так отчаянно борющееся за жизнь. Тем не менее здесь и сейчас девушка распахнула последнюю на её пути дверь и ввалилась в телевизионную студию журфака. Ноги несли её вперёд, взгляд неумолимо стремился назад, и в этом разладе студентка всей своей фигурой налетела на массу штор, развешенных по периметру съемочной площадки. Они ниспадали с серебристых балок несколькими слоями светонепроницаемой, тяжеленной ткани, защищая место съемок от шума. Под натиском инстинкта самосохранения Марина нырнула меж полотнами. Её руки, оксфорды, дыхание путались в плотной материи, но она зачем-то упорно прорывалась сквозь дебри длинных чёрных кулис.
— Хватит топтаться на смертном одре, малышка…
Потерявшись в трёх кусках ткани, душных и тёмных, Марина не могла сообразить, откуда исходит голос чудища. Она ретировалась в соседний проём, но вместо того, чтобы отдалиться, столкнулась с его твёрдым телом через одну из портьер.
— Здесь принято молить о пощаде, — прорычал изверг, близко, словно над ухом.
Девушка отшатнулась, споткнулась о складку материи на полу, и, неловко развернувшись, вынырнула из занавеси спиной вперед. В обширном проходе меж кулисами и стеной, обитой акустическими панелями, было совсем уж темно, хуже, чем в других уголках мрачного особняка. Лучи от нескольких дежурных софитов падали на пол, устланный короткошерстным ковролином. Здесь не находилось ничего для защиты и ровно столько же для бегства. От единственного выхода девушку отделял монстр. Мелькнув в полосе света, его щупальце ударило Марину в живот и впечатало в стену. Она стукнулась о поверхность из фетра копчиком и, приземлившись на седалище, зашипела от боли. Нестерпимая резь полоснула её по спине и шейному отделу — вряд ли эти травмы ей нанёс ворсистый акустический материал, скорее падение с высоты второго этажа напомнило о себе.
— Ты прекрасный гид, малышка. Но давай прервём эту увлекательнейшую экскурсию. Я проголодался, созерцая ваши красоты…
Монстр вышел из толщи портьер. Широкие плечи его двигались плавно и амплитудно в такт длинным ногам. Своей высокой фигурой, с два метра, если не больше, чудище приближалось к Марине, а она тряслась и немела, как лесная мелочь, что ей жутко не нравилось. Изверг присел перед жертвой на корточки. Одно из щупалец его слегка коснулось щеки девушки — она тут же отвернулась. Впрочем, зудящее любопытство быстро взяло верх, и студентка стала аккуратно разглядывать хищника исподлобья.
— Ты меня повеселила. Люблю мясо с огоньком.
«Нет ощущения, что ты всё время веселишься?» — огрызнулась про себя Марина.
Улыбка чудища блеснула в мягком луче софита. Люди смешливые, как правило, согревают своим присутствием, однако каждая ухмылка чудовища отзывалась мурашками на коже Марины, словно колония пауков с сотнями тонких склизких лапок хозяйничала у неё под рубашкой. И, если тело его напоминало древнегреческую скульптуру библейского героя, то лицо практически не имело человеческих черт: треть от него занимали огромные белые глаза овальной продолговатой формы. Без бровей и зрачков они должны были лишиться любой выразительности, но эмоции монстра с легкостью считывались за счет подвижных мимических морщин и надбровных дух. На оставшихся просторах теснились вогнутый тонкий нос с заострением на кончике и длинные тонкие губы глубокого сизого, почти василькового цвета. Подбородок походил на капельку, и лишь высокие точеные скулы сочетались с атлетичным торсом. Волосы цвета горького шоколада вроде бы и гармонировали с покровом за счет холодного подтона, но их густота и озорная растрёпанность казались слишком живыми для мертвецки бледного чудища. Взгляд Марины хотел было опять зарыться в джинсовую куртку изверга, но она тут же его осекла.
— М-м-м, малышка, а я тебя узнал, — монстр говорил с нескрываемым аппетитом, будто слова тапиокой лопались у него на зубах и орошали рот сладким нектаром. — Ты следишь за мной с самого завтрака. Клянусь, я бы отвлекся на тебя тогда, но, пойми, не люблю вставать из-за стола раньше времени. Да и к чему спешка? Целый день впереди…
Больше всего на свете Марина не хотела стать очередной ошеломляющей жертвой загадки «Двадцати четырех», блуждать по новостным заметкам в виде небрежно размытого снимка, где она в неестественной позе разлагается в углу телевизионной студии. «Она мечтала стать журналистом и погибла на съёмочной площадке». Как это прозаично и… отвратительно!» Но умолять или предлагать себя, подобно Радмиле, казалось студентке еще худшей карой. Поэтому она решила молча с достоинством принять кончину. Как завещал изверг, «лишиться жизни, но обрести всё под её конец», то есть оседлать саму смерть и больше никогда ничего не бояться, даже если это «никогда» продлится секунд десять.
— То тебя тянет ко мне, то бежишь сломя голову… Прыгаешь со второго этажа… К слову, жесткую посадочку ты совершила там, — он мотнул головой в сторону выхода. — Может, покажешь, где болит? Я кусну, и страдания прекратятся.
Изверг принялся осматривать добычу: сначала поймал её взгляд. Зрачки девушки дрожали под стать конечностям, но не столь из-за страха, сколь из борьбы его с гордыней. Монстр, по своему обыкновению, принял трепет за чистый девичий испуг и, ухмыльнувшись, скользнул ниже. Марина зажмурилась. Она знала: сейчас её кожа натянется на клыки и будет трескаться под нажимом их острия, выпуская наружу струйки свежей крови. Самого зрелища девушка не боялась, Платон десятки раз показывал ей фото изуродованных трупов всех мастей: от школьников, расчлененных нездоровыми родителями, до пенсионерок, убитых ради фамильных драгоценностей. Чего она хотела избежать, так это позорного верещания или хотя бы нелепого выражения на окоченевшем лице. «Возможно, получится, как с уколом: если не подглядывать, то очень даже терпимо», — уговаривала себя студентка. Она вжалась в стену и ждала…
— Что это?
Марина уловила несвойственную чудовищному голосу нотку озадаченности. Не успела она приоткрыть глаза из любопытства, как вдруг щупальца сковали её запястья, тугим узлом затянулись на лодыжках и взмыли в воздух вместе с девушкой. Секунда, и она уже висит в метре от пола, прибитая к акустическим панелям. Змеевидные создания пригвоздили конечности студентки на огромном расстоянии друг от друга — так, что негибкая Марина ощущала жгучее натяжение мышц и сухожилий. Монстр стоял неподвижно, нечто чуть ниже края юбки сильно привлекло его. Надбровные дуги чудища опустились на мутные белки в загадочном недовольстве. Марина извивалась под его суровым взглядом, пытаясь избавиться от гремучих пут, но они были непоколебимы. Неожиданно изверг сел перед девушкой на колени и обеими ладонями сжал её левое бедро. Тут уж студентка оробела: мелким покалыванием озноб пополз по телу и стал сгущаться у окаёмки её трусиков. Она вдруг остро ощутила холодную пустоту меж ног, которую допустила сама, не надев брюки или хотя бы колготки в морозный весенний день.
— Что это такое, малышка? — тон монстра смягчился, он ослабил хватку и нежно постучал подушечками пальцев по внутренней стороне её бедра.
Марина молча отвернулась, её тревожила близость чудовища. Она еще ни разу не видела, чтобы изверг касался рукой чего-либо, кроме книги в «курилке», — эта функция явно отводилась его змееподобным друзьям. Сейчас же, подыгрывая своему покровителю, они держали путь к ноге студентки, горной рекой стекаясь по её фигуре, по всем её выпуклостям и впадинам.
— Что тут написано? — более требовательно произнёс монстр и вновь надавил на бедро.
Марина зашипела, но осталась верной своему безмолвию. В ней смешалось нежелание выполнять прихоти мучителя и сковывающая её неуверенность из-за легкого подступа к интимному месту. Конечно, она знала, о чем спрашивает чудище. Предметом их разговора, если его так можно назвать, служила татуировка Марины вдоль внутренней поверхности бедра. Начиналась она чуть ниже границы меж половыми губами и ляжкой и кончалась ближе к колену. Это было слово, написанное заглавными буквами кириллицы. Оно не упоминалось в словарях, и для любого человека, кроме Марины, ничего бы ровным счётом не значило. Смысл татуировки девушка поклялась никому не раскрывать ровно в тот момент, когда её набила. В мире не существовало обстоятельств, при которых она могла бы отступиться от своего решения, даже если имя этому обстоятельству сама Смерть.
Pulsuz fraqment bitdi.