Kitabı oxu: «Мальчик, который приносит счастье»

* * *

© Коростелева М.Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

Девятнадцатого декабря мама приготовила сумку с вещами, чтобы передать Олесе. Олеся живет в девятиэтажке за гаражами, где «заброшка» и собираются нехорошие люди. Туда ходить запрещено. Двадцать первого декабря Олеся пришла к нам забрать сумку и постирать, но села пить чай. У Олеси нет стиральной машинки, поэтому каждую субботу в семь вечера она приходит стирать к нам. Мама отдала Олесе юбку, два платья и три мои толстовки: две черные и одну белую. Я не ношу вещи других цветов. Мама сказала, эти платья ей все равно некуда носить, а мы должны помогать другим людям. Мама сказала, из толстовок я уже вырос, поэтому их теперь будет носить Амина. Я разобрал сумку и вернул толстовки на свое место, потому что они мои, а мои вещи трогать нельзя.

Моя мама любит помогать другим людям. Тем, у кого нет толстовок или денег на еду. Каждый день она раскрывает новое дело, как Шерлок Холмс из моего сериала. Только использует не метод дедукции, а деньги, платья или мои толстовки.

Мама отрезала кусок шоколадного торта и спросила:

– Тебе положить, дорогой?

Я сказал «да», потому что этот торт не оранжевый. Я не ем ничего оранжевого: морковку, апельсины или оранжевые пирожные. Они круглые и называются макарони.

Мама положила кусок для Олеси.

Я сказал:

– Выпей вина! Я вина не вижу. Еще бы! Его здесь и нет! Что-то ты слишком обросла, не мешало бы постричься, сказал Болванщик.

– Это из «Алисы в Стране чудес», безумное чаепитие, – сказала мама. – У него великолепная память.

– Кстати, о вине.

Мама достала из холодильника початую бутылку и фужеры из серванта. Мне это не понравилось, потому что женский алкоголизм не лечится. Так сказала женщина с начесом из телевизионной программы. Возле телевизора стоит новогодняя елка искусственная, потому что на живую у мамы аллергия. Еще у мамы аллергия на собак, поэтому я не смог завести самоедскую лайку. Из-за приподнятых уголков рта кажется, что эти собаки улыбаются. Я люблю самоедских лаек.

Я достал из кармана мобильный и проверил почту. Письмо из интернет-магазина, где я заказываю книги. Три письма от мос.ру. Инга говорит, мос.ру шпионит за нами, и мы все под колпаком. Моя мама любит свой смартфон больше, чем меня. Я не люблю мобильные телефоны. Аналог лучше, чем цифра. Я положил телефон в карман, достал карты, я всегда ношу с собой колоду карт, и стал их тасовать.

У Олеси красные губы, красные ногти и обтягивающая кофта, как у девушки из сериала. Олеся просто шикос!

Я спросил:

– Олеся, сколько тебе лет?

– Тридцать семь.

– И моей маме тридцать семь. А мне четырнадцать. А сколько ты весишь? Моя мама пятьдесят три, а ты намного больше.

– Платон, помнишь, что я говорила? Мы не задаем таких вопросов, особенно красивым девушкам.

– Хочешь, я покажу тебе фокус, женщина Олеся? У меня есть три карты. Два джокера и червонный туз. Следи за тузом, женщина Олеся. Я помещаю туз между джокерами рубашкой вниз. Делаем такое легкое движение, и туз переворачивается между картами лицом вверх!

Женщина Олеся засмеялась. Слишком громко, я зажал руками уши.

– Какой ты молодец!

Она потрепала мои волосы. Я встал из-за стола и ушел в свою комнату.

– Платон не любит, когда его касаются, – сказала мама за моей спиной. – Не позволяет трогать себя даже мне. Никому.

Моя комната оборудована под лабораторию. Тут есть курящий ящик, проявочная рамка, лупа, чтобы смотреть дагерротипы. Дагерротип – это предшественник фотографии. Его изобрел месье Луи Дагер в середине девятнадцатого века. Мой отец был художником, единственным в России, кто делал серебряный даг до девятого июля две тысячи двадцать третьего года. Июль выдался ужасным месяцем. Первые восемь дней его были, как обычно, а девятого июля мой отец умер от инсульта. «Инсульт – это когда в голове лопается сосуд», так сказала мама. Каждый год от инсульта в мире умирают семь миллионов человек. И среди них может оказаться даже единственный в России, который делает серебряный дагерротип. И единственный в России, который может обнимать меня перед сном.

Когда сжигают труп, от него остается три килограмма пепла. От женщины Олеси осталось бы больше. Папу хотели кремировать, это дешевле. Мама сказала, так неправильно, надо похоронить. В викторианской Англии была высокая смертность. Когда месье Дагер изобрел дагерротип, мертвых стали фотографировать. Их одевали, как живых, в лучшие одежды и сажали в кресла или ставили. Для этого имелись специальные подставки, чтобы покойники не падали. Я сделал даг мертвого папы и поставил на полку. Ему бы это понравилось. Папа называл меня мальчиком, который приносит счастье.

Я снял с полки дагерротип. Даг похож на гравюру в рамке размером шестнадцать на двадцать два сантиметра. Чтобы разглядеть, что изображено на дагерротипе, надо повертеть его в руке то в одну сторону, то в другую, чтобы найти определенную точку. Отец говорил, с каждым новым поворотом меняется пространство, как мультивселенная в фантастических фильмах. Тем самым открываются новые грани цвета и тени. Ты видишь то негатив, то позитив, то собственное отражение в зеркале. В очертаниях дага отец мог увидеть даже духов умерших людей. Он общался с духом Луи Дагера, именно так Дагер открыл ему все секреты своей технологии.

Я повертел дагерротип в руках. Взял лупу и посмотрел в нее. Кроме лица покойника, я не увидел ничего. И с духами я не умею общаться, потому что я не лучший художник в России. Вообще не художник. Отец передал мне технологию месье Луи Дагера, но это бесполезно, потому что у меня нет таланта.

Маме не понравилось, что я сделал даг папы в гробу. Ей вообще не нравится дагерротип, потому что моя мать токсичный человек. Папа говорил, что я ей не нужен, и заниматься со мной ее заставляет чувство долга. Еще из-за ее аллергии я не смог завести лайку-самоеда. Эти собаки так называются, потому что раньше их использовали в ездовых целях. Их запрягали в сани, и во время движения белых собак не было видно на снегу. Казалось, что сани едут сами. Я люблю снег и зиму. Я не люблю Новый год, потому что на улице взрывают петарды.

Мой отец был единственным художником в России, который знал технологию месье Дагера, и я обещал в день его смерти девятого июля две тысячи двадцать третьего года, что сохраню ее для потомков.

ПРАВИЛА СОЗДАНИЯ СЕРЕБРЯНОГО ДАГЕРРОТИПА

ЭТАП ПЕРВЫЙ

ПОЛИРОВКА

Вместо кассеты с пленкой, как у фотоаппарата, у камеры для дагерротипов медная пластина, которую следует особым образом подготовить к съемке. Ее полируют плоскошлифовальной машинкой, предварительно закрепив скотчем на деревянном бруске в тисках, до состояния зеркала. Затем отдают ювелиру, который наносит на пластину несколько микрон серебра. Снова полируют, но теперь микрофиброй со специальной пастой. Чем лучше отполируешь пластину, тем выше светочувствительность.

Олеся засиделась допоздна, а Марусе завтра рано вставать. Она собиралась встретить с поездом сумку, переданную двоюродной сестрой Ириной из Воронежа для Марусиной племянницы, студентки медицинского вуза. Перед Новым годом много дел: нужно купить подарок Филиппу, сделать несколько звонков для журнала, в котором работала Маруся. Да неловко было отказать. К тому же в сумке был новый пуховик для племянницы. Жаль девчонку, замерзнет ведь.

Маруся заглянула в комнату Платона. В это время он уже спал, по раз заведенному ритуалу сын отправлялся в постель каждый день в двадцать два тридцать и ни минутой позже, но Платон полировал пластину для очередного своего дага. Он проделывал это несколько раз. Маруся не слишком вникала, но знала, что для полировки нужна специальная тряпка.

Материал для полировки Платон покупал в магазине «Ткани», которые, как и сами дагерротипы, каким-то чудом сохранились с былых времен, и это был целый спектакль! Платон придирчиво рассматривал товар, трогал, подносил к лицу, разве что не нюхал! К нему подходила продавщица, тетка с «химией», и строго спрашивала: «Вам на что?» Лицо Платона становилось непроницаемым, как у шпиона, который хранит гостайну, и он отвечал трагически: «На лифчик и трусы».

Маруся присела на краешек кровати, разглядывая сына. С непокорными кудрявыми волосами, которые не укладывались в приличную прическу, и темными глазами, Платон сильно вытянулся за последний год. Голос стал ломаться. Сын никогда не смотрел человеку в глаза, отводил взгляд.

– Устал, сынок? – спросила Маруся.

Сын не ответил. Он покончил с полировкой и сдул остатки пыли резиновой клизмой. Еще одно ноу-хау Платона. Он вытер пот со лба, любуясь зеркальной пластиной, отливающей серебром.

– Можно посмотреть? – Маруся протянула руку.

Платон прижал даг к себе, опустил голову, сгорбившись, точно улитка, готовая спрятаться в свой домик. Платон так делал всякий раз, когда Маруся протягивала руку, чтобы погладить его по голове. Об объятиях не было и речи!

– Прикасаться к заполированной пластине нельзя. Осмотическая диффузия.

– Что это значит?

– Если вещи долго находятся в одном положении, как эта ваза на полке, их сложно оторвать друг от друга. А если оторвать, на дереве останется след от вазы. Любое прикосновение чего-то к чему-то оставляет след на обоих.

Ее четырнадцатилетний сын знал вещи, о которых Маруся не имела ни малейшего понятия. Ему достаточно было прочитать страницу один раз, чтобы запомнить текст дословно. Выучил английский язык, хотя таким, как он, это сложно. При этом Платон не мог справиться с навыками бытового общения.

– Не стоит спрашивать посторонних об их возрасте, – заметила Маруся. – Тем более женщин.

– Ты провела с посторонней женщиной Олесей четыре часа двадцать минут.

Платон склонился над пластиной еще ниже и скосил глаза.

– Прости, дорогой. У меня был сложный день. Я иду спать, и ты не засиживайся. Двенадцатый час, тебе давно пора быть в постели. Я люблю тебя.

Маруся неловко потопталась на пороге и вышла из комнаты.

Сначала Платон развивался, как другие дети. Вовремя сел, вовремя пошел. Поддерживал зрительный контакт. В три года стал нервным, не смотрел в глаза. Когда они с Платоном приходили в гости, бросался из одного угла в другой в поисках заинтересовавшей его вещи, раскидывал игрушки, лез к взрослым с неуместными вопросами. Казалось, мальчик плохо воспитан. Платону поставили диагноз РАС (расстройство аутического спектра). Аспергер поставили позже, в «шестерке,» психиатрической детской шестой больнице. Марусе было важно, чтобы это было официальное медучреждение, чтобы не забрали в армию.

Жизнь Платона складывалась из типичных сценариев. Ничто не должно было нарушать привычного распорядка и заведенных правил. Он боялся резких и громких звуков: взрывов хлопушек и петард на Новый год, звона разбивающейся посуды. Тогда он забивался в дальний угол, обнимал себя руками и раскачивался из стороны в сторону.

Платон не распознавал лиц, мог подойти к незнакомой женщине на прогулке и принять ее за маму, потому что у нее похожая прическа или платье.

Маруся закончила МГИМО. Работала в международном отделе известной газеты, делала карьеру. Она носила вызывающе дорогие костюмы, ходила по пресс-конференциям и встречам, писала статьи. Словно богиня, поднималась и опускалась в стеклянном лифте шикарного офиса в центре города. Синдром Аспергера разделил жизнь Маруси на до и после. И карьеру разделил тоже. Маруся ушла из известного издания, стала фрилансером и посвятила себя Платону. Бассейн, логопед, нейропсихолог, с девяти утра и до шести вечера это была ее новая работа, тяжелая и кропотливая. В семь Платон был уже не тем, что в три. В четырнадцать не тем, что в семь.

Платон до сих пор не улавливал скрытых смыслов, подтекстов, все воспринимал буквально. Ему сложно было ориентироваться в городе. Ходил только привычными маршрутами, исключительно при помощи приложения на мобильном телефоне. Определенного, раз выбранного приложения. В гардеробе Платон не признавал других цветов, кроме черного и белого. У него была отличная память. Сын читал запоем и все, что попадалось под руку. Особенно любил Артура Конан Дойля, «Алису в Стране чудес» знал наизусть.

Международный символ аутизма – дерево, у которого пазлы вместо листвы, потому что окружающий мир для людей с РАС, как картинка, из которой вынули один из пазлов. Им сложно устанавливать контакты, выражать свои эмоции. Маруся делала для своего сына все, но из их отношений тоже будто вынули пазл. Несмотря на все ее усилия и жертвы, Платон любил только отца, а между нею и собой словно выстроил невидимую стену.

Художник с претензией, известный в узких кругах, но не более того, Семен был яркой и неординарной натурой со своими странностями. Он занимался дагерротипами. Технология их создания добывалась, подобно секрету философского камня, многочисленными экспериментами и беседами с духом изобретателя дагерротипа Луи Дагером, который, на минуточку, умер в 1851 году! Дагер просто так не выдавал своих секретов. Семен торговался с ним и всегда делал что-то приятное: пил эль, который Дагер очень жаловал, «водил» на фотовыставки и даже писал письмо французскому президенту, чтобы он перенес в другое место ночлежку из фамильного особняка Дагера. Луи приобрел его на пожизненную пенсию, которую король назначил ему за изобретение дагерротипа. Самым удивительным во всей этой истории было то, что президент Франции ответил Семену и обещал разобраться в сложившейся ситуации. Письмо от президента Маруся собственноручно достала из почтового ящика между первым и вторым этажами, поздоровавшись с тетей Машей, которая несла домой купленную на базаре курицу.

У Семена имелись и другие духи-помощники. Например, монахиня, которая являлась ему во снах. С ней была связана самая жуткая из заморочек мужа, в которую он втянул и Платона, но Марусе не хотелось об этом даже вспоминать…

Все это было необычно и чарующе. Маруся и сама когда-то влюбилась в странности будущего мужа и решила считать его чудачества оригинальностью. Ей нравились и его даги, запредельные, похожие то ли на гравюры, то ли на зеркало. Нравились и портреты, на которых Маруся напоминала русалку, что смотрит со дна реки. Она возненавидела даги, когда Семен забил ими голову Платону! Она боялась, что общение с духами повредит психическому состоянию сына и сведет все ее усилия на нет. Платон снова станет тем тревожным ребенком, который раскачивается из стороны в сторону, забившись в дальний угол. Было и еще кое-что. Маруся ревновала сына к отцу, к их общим секретам, к их миру, дверь в который каждый раз захлопывали перед ее носом.

Платон даже не обнимал ее. Это было особенно обидно, потому что за время совместной жизни Маруся четко поняла: Семен не любил никого, кроме своей камеры. На длинных ногах, как старинный фотоаппарат, с круглым глазом объектива, она напоминала космическую муху. Семен поклонялся ей, словно божеству. Покупал объективы за какие-то немыслимые деньги. Паковал свою космическую муху в кофр и пропадал на съемках. Он и Платона не любил, а просто, как и любой мастер, нуждался в ученике.

Впрочем, дагерротипы имели успех. Мужу удавалось продавать некоторые из них на аукционах за приличные деньги. Потом он бурно отмечал, гулял по-царски. Пару раз в год у Семена случались запои. Тогда он уходил из дома, обретался в мастерских своих друзей-художников. Пил и играл – Семен был заядлым картежником. Платон становился нервным, скучал. Вечера просиживал на подоконнике в ожидании отца. Запой – как штормовое море. В него гораздо проще войти, чем выйти. Через пару недель звонил кто-то из друзей. Маруся забирала Семена, вызывала нарколога. Мужу ставили капельницы. Приходилось проводить всю ночь возле его постели. Зато Платон был счастлив, что папа снова дома.

Маруся проклинала свою жизнь, состоящую из посылок с листами железа для пластин, которые заказывались непременно в Швеции, боксов для йода, которые хранились на полке в туалете, курящего ящика, пластину для которого следовало нагревать непременно ее феном, ночных звонков друзей и женщин Семена. Маруся терпела ради Платона. Семен умер полтора года назад от инсульта во время очередного запоя. Не выдержало сердце.

Платон горевал. Чах над дагом мертвого Семена, остановил все часы в доме на часе двадцати – времени смерти отца. Маруся не находила себе места, все это уж слишком напоминало безумный дом из романа Диккенса, но психолог Платона просил дать мальчику время. Маруся терпела. Она втайне надеялась, что после смерти мужа стена, разделяющая их с Платоном, падет. Впрочем, ключа от его сердца Маруся так и не получила. Сын продолжал держать ее на расстоянии объятий.

Филипп назначил Марусе свидание тридцатого декабря. Это было странно, потому что они собирались встречать Новый год у нее, вместе с Платоном. Их первый совместный Новый год. Филипп выбрал тот самый ресторан, в который они отправились на первое свидание, а это могло означать только одно.

Платон ушел на занятия. Нужно убрать со стола, помыть посуду после завтрака. Маруся несколько раз принималась собирать тарелки, но вдруг замирала возле раковины, глядя в украшенное гирляндой окно, за которым перепархивал снежок. Она вспоминала поездку с Филиппом на экзотические острова месяц назад. Маруся отправила Платона на каникулы к бабушке в Сочи и улетела в лето. Удивительные птицы и рыбы, акулы, безопасные для человека, кораллы, морские ежи, буйство красок, теплый океан. Им было хорошо вместе. И могло бы быть хорошо не только на неделю каникул, но и каждый день их совместной жизни.

Маруся жила в квартире, заставленной полками с книгами, как библиотека. Книги находились повсюду, даже в ванной. Библиотеку собирал покойный дед Маруси, который был известным литературным критиком. На многих книгах имелись дарственные надписи авторов. От деда Маруся унаследовала отношение к книге как к сокровищу. Она любила эту теплоту под ложечкой, когда ты выуживаешь с полки раритет с пожелтевшим корешком, раскрываешь и погружаешься в чтение. Впрочем, читать удавалось не всегда. Отвлекал смартфон – сообщения от многочисленных друзей, знакомых и малознакомых, которые испытывали в Марусе острую необходимость. А ведь это так приятно, когда в этом холодном мире ты кому-то нужен. И забытые Марусей, раскрытые и перевернутые обложкой кверху книги были повсюду, как дела, которые невозможно все переделать.

Отец Маруси умер от инфаркта еще до рождения Платона, мать вышла замуж и жила в Сочи. В квартире все осталось, как было при деде. Круглый стол под абажуром, сервант с хрусталем на кухне и даже желтый развод в углу потолка: ремонт не делался со времен, когда был жив дед. Этому дому, дому ее детства, который Маруся так любила, не помешала бы мужская рука.

Она повстречала Филиппа в компании общих друзей. После смерти мужа прошло всего полгода, и Маруся не хотела ни с кем сближаться, но Филипп, успешный юрист в крупной компании, умел проявить настойчивость. Он взял ее измором: она не отвечала на телефон, Филипп продолжал педантично дозваниваться. Решал бытовые проблемы. Мог привезти пакет с продуктами, когда в холодильнике шаром покати, или забрать заказ из пункта выдачи, если Маруся отвозила Платона к врачу и сама не успевала. После эксцентричного Семена и его закидонов это завораживало. А еще… Что может растопить женское сердце? Мужчинам ни за что не угадать! Договариваясь о свидании, Филипп называл точную дату и время не в этот понедельник в пять, а тридцатого декабря в семнадцать ноль-ноль. Марусе казалось это смешным и по-детски милым, потому что напоминало манеру Платона.

Наряженная елка, поблескивая дождиком, стояла в углу большой комнаты, как и во времена ее детства. В детстве веришь в чудеса. Маленькие люди еще не подозревают, что у них могут быть сложный ребенок или пьющий муж. Маруся стянула с ветки стеклянный дирижабль с надписью «СССР», любимую игрушку ее мамы. Новый год время чудес, так пусть одно из них произойдет и с Марусей.

Они встречались в семнадцать ноль-ноль. За час, с учетом новогодних пробок, Маруся вышла из дома и направилась на стоянку, где ее ждала старенькая «Тойота», нескладная и громоздкая, похожая на танк времен Отечественной войны, причем двенадцатого года.

Во дворе Маруся вдохнула полной грудью морозный воздух и задрала голову. По стене дома карабкалась вверх лесенка. Это был сталинский дом с вазами. С еще одним, похожим на него, как близнец, только украшенным барельефом из жизни рабочих и колхозников, этот дом образовывал колодец уютного дворика, покой которого охранялся батареей маленьких старушек. Сколько себя помнила Маруся, они гоняли мальчишек, которые посягали на раскидистые каштаны, растущие в палисаднике, сорванцы имели обыкновение залезать на деревья и яростно трясти ветви, пока к подножиям не сваливался зеленый ежик, внутри которого скрывалось сокровище – гладкий коричневый голыш свежего каштана. Бабушки по старинке сушили белье во дворе на веревках, отражали атаки прохожих, которые стремились через двор срезать свой путь. Волнуясь, сообщали наперебой:

– Там закрыто! Этот двор не проходной.

По вечерам, в теплое время года, бабушки спускались и рассаживались на нескольких скамейках, оцепляя вход в палисадник, доставали свое вязанье и обсуждали последние новости. Реже выходили зимой.

Маруся выросла, а каштаны стали меньше. Батарея бабушек поредела, но несколько старушек притулились на скамейках у занесенного снегом палисадника, нахохлившись, словно птички на подоконнике. Марусе всегда казалось, что старушки охраняют их двор, да и ее саму тоже. Встретить старушек перед важной встречей Маруся посчитала счастливым знаком.

Припарковавшись во дворике у входа в ресторан, она зажгла свет и посмотрелась в зеркало заднего вида. Светло-русые волосы до плеч, яркие черные глаза с длинными ресницами – предмет Марусиной гордости. Морщинка залегла между темных бровей, но люди на улице все еще обращаются к ней «девушка». Ей еще не поздно, она заслуживает счастья.

Уютный ресторанчик с приглушенным светом и расторопными официантами мерцал занавесами из светящихся лампочек и свечами на столиках. В ведерке со льдом охлаждалось шампанское. Маруся в маленьком черном платье, соблазнительном и подходящем к случаю, правда, с едва заметным пятном возле лифа, которое невозможно было вывести до конца, как в «Кентервильском привидении», опустилась на краешек стула.

Филипп разлил шампанское по бокалам. Его черные глаза блестели, он выглядел взволнованным.

– Маруся, мы знакомы с тобой почти год, и это был самый лучший год в моей жизни, – начал он. – Правда… если не считать время учебы в Штатах.

Филипп почесал нос.

Маруся спрятала улыбку. Об этом, конечно, не стоило упоминать, но Филипп не умел врать и соблюдать политес. Совсем как ее сын Платон.

– Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой. – Голос Филиппа дрогнул.

Маруся улыбнулась, желая успокоить будущего мужа и уверить его, что согласна на «долго и счастливо» и только об этом и мечтает, но тот вскинул руку, желая продолжить.

– Мне предложили возглавить филиал в Казани. Хорошие деньги и вообще. Карьерный рост. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, но… – в его взгляде отразилась мольба. – Без Платона.

– Куда же я его дену?

– Отправь к матери в Сочи. У них прекрасные отношения. Там море, климат. Ему там будет хорошо.

Маруся взяла бокал со стола и выпила залпом.

– Это всего на несколько лет. А мы могли бы его навещать, брать на каникулы. Ты не должна решать сейчас. Подумай до завтра… Давай сделаем заказ. У них тут прекрасная строганина. Настоятельно рекомендую.

На столике завибрировал ее смартфон. Маруся схватилась за телефон как утопающий за соломинку. В телефоне все так понятно. Функции, задачи. Принять, отклонить.

– Ты меня извинишь?

Она вышла в холл. Стайка нарядных хохочущих девушек устремилась в дамскую комнату.

Звонила двоюродная сестра и благодарила за пуховик, который Маруся передала племяннице. Маруся кивала, улыбалась. Чужие проблемы решать легко. В жизни других все проще, чем в своей собственной.

Она нажала на отбой и посмотрела на заснеженный двор за пеленой запотевшего стекла. Мимо окна промелькнул сгорбленный силуэт: бабушка, похожая на одну из тех, что присматривают за их двором. Старушка замерла возле окна и поглядела на Марусю.

Родильный зал был залит солнцем. Из-за бесконечных часов мучений в голове мутилось. Сначала она увидела спину, покрытую черным пушком. Спину того, кто жил внутри нее девять месяцев, толкался по ночам, не давая спать, был причиной всех волнений, затянувшегося токсикоза и изжоги. Акушерка подняла над ее головой кричащего Платона, а потом положила на живот. Ребенок тут же затих.

– Вот как, сразу мать почуял, – засмеялась пожилая акушерка.

Старушка прошелестела мимо окна и скрылась в глубине заснеженного двора.

Маруся зашла в контакты своего смартфона и удалила номер Филиппа.

Под елкой стоял дед-мороз ватный, покрытый слюдой, на подставке. Дед-мороз сохранился со времен детства Марусиной мамы. Когда Маруся была маленькой, она залезала под елку и шептала деду-морозу на ухо, какой подарок хочет получить. По телевизору только что закончилась «Ирония судьбы», и веселились звезды эстрады. Когда наступит Новый год, можно узнать из телевизора, ведь все часы в доме показывали час двадцать.

Новый год Маруся встречала в нарядном платье, красном с блестками. Филипп говорил, ей идет красное. Встречала вдвоем с Платоном. На новогоднем столе традиционный оливье, салаты, индейка по бабушкиному рецепту, не хватало только бутербродов с икрой – Платон не ел ничего оранжевого. Платон тасовал колоду карт, демонстрировал очередной фокус.

Маруся рассеянно кивала и улыбалась сыну.

Карточным фокусам его научил отец. Это было пошло, попахивало мошенничеством. Хотя когда-то казалось Марусе загадочным, окутывало образ Семена флером. Все, что тебя привлекало в любимом мужчине, будет раздражать в ребенке от него, когда ты разлюбишь.

С улицы доносились смех и крики веселой компании, кто-то взорвал петарду. Платон выронил карты и зажал уши руками.

– Испугался, сынок?

Маруся инстинктивно протянула руки к Платону. Тот сжался, забрал со стола рассыпавшуюся колоду и ушел в свою комнату.

Маруся посмотрела на остановившиеся часы. Вечеринка закончилась. Она сидела за столом в нарядном платье, красном с блестками. Филипп говорил, ей идет красное. Салаты, традиционный оливье, индейка по бабушкиному рецепту, не хватало только бутербродов с икрой, потому что Платон не ел ничего оранжевого. Все осталось почти нетронутым. Ради Платона она отказалась от того, с кем хотела провести остаток жизни, а ее особенный мальчик даже не в состоянии был этого оценить. Ирония судьбы. Маруся подошла к украшенному гирляндой окну. Уличные фонари, желто-оранжевые, как икринки, расплывались в дымке. Смешались и потекли по щекам.

Глава 2

Большие снега растаяли и утекли ручьями, обнажив черную влажную землю. Небо сбросило низкие серые облака, словно тяжелую робу, и стало высоким и прозрачным. Пришла весна.

В четырнадцать тридцать я продолжал движение от школы к метро. Чтобы попасть к метро, нужно пересечь школьный двор, выйти на аллею. Пройти двадцать шесть шагов и повернуть направо на бульвар. Проделаешь еще девяносто два шага и выйдешь к метро. Тем самым от школьных ступенек до входа в метро ровно сто восемнадцать шагов. Чтобы передвигаться по городу, я использую приложение в мобильном телефоне. Там имеется также и карта метро. В смартфонах тоже есть что-то полезное.

В пятнадцать тридцать я должен быть в мастерской. Географические координаты мастерской в моем приложении: 55.820337, 37.618369. Первая цифра обозначает северную широту, а вторая восточную долготу. В навигаторе широта и долгота используются для точного определения местоположения. Широта измеряет расстояние от экватора, а долгота от нулевого меридиана.

Я хожу в мастерскую четыре раза в неделю на три часа. Тем самым я учусь профессии художника. Папа говорил, иметь профессию в руках очень важно. Папа говорил, чтобы быть художником, не надо идти в колледж и тратить на это три года своей жизни. И даже в школе есть много бесполезных предметов. Мама говорит, школа очень важна, потому что мне нужна социализация. После школы надо поступить в колледж.

Ненавижу школу. Там сплошные рабы общества потребления, помешанные на своих смартфонах. Они переплачивают за телефон больше его реальной стоимости. Ненавижу рабов общества потребления. В пятом классе была одна игра. Все в нее играли. У меня был телефон, на который нельзя ее установить. Меня обсмеивали. Мама подарила мне айпад, я все игры поставил, и со мной стали дружить. Потом папа, самый гениальный художник в России, посвятил меня в тайну дагерротипа и его создателя, Луи Дагера, отца современной фотографической цивилизации. Я стал презирать рабов общества потребления с их айпадами и остался в одиночестве.

Когда я прошел по аллее одиннадцать шагов, я заметил Абрикоса с друзьями, направляющихся мне навстречу. Абрикос – типичный раб общества потребления. У него очень дорогой смартфон, моя мама или Инга должны работать не один месяц, чтобы купить такой. Абрикос одевается как пижон. Мой отец, гениальный художник, презирал пижонов.

– Кто это у нас такой особенный? Кто это залип в своем телефончике? Смотри, не упади!

Меня сокрушил удар в плечо. Я сжал мобильный в руке. Если он выпадет и разобьется, это будет катастрофа! Я не доберусь до метро, ведь я не смогу использовать свое приложение, тем самым не попаду в мастерскую. А я должен посещать мастерскую четыре раза в неделю. Такие правила.

– Как затрясся, смотри в обморок не упади, девочка, – сказал тупой раб общества потребления Абрикос.

Между прочим, у него совсем другое имя. Это имя Аркадий Кузьмин. Почему Абрикос? Я не люблю абрикосы. Я не ем ничего оранжевого.

– Оставь его. Доставать таких, как он, кринж, – сказала Аллочка.

Аллочка – подружка Абрикоса, тем самым она считает себя крутой. Фотографируется с утиными губами и выкладывает в социальные сети. Я не люблю социальные сети. Я редко пользуюсь ими, хотя и имею аккаунты. Если кто-то пишет мне, я удаляю переписку. Постоянно чищу диалоги, чтобы не оставлять следов, как в сериале о Шерлоке Холмсе.

Я хотел продолжить свой путь, но никак не мог этого сделать, потому что дорогу мне преграждал Абрикос и двое его друзей. Один из них был нормальным парнем, и мы бы поладили. Я мог бы обогнуть Абрикоса и его друзей, пройдя через палисадник, но тогда я бы испачкал ботинки в грязи. К тому же в моем приложении указан именно этот маршрут к метро. Изменять его нельзя. Тем самым я стоял на месте.

– Только ради тебя, – сказал Абрикос Аллочке, отступая на шаг.

Аллочка обняла Абрикоса за шею.

Я сказал:

– У него есть другая подружка. Он тебя обманывает. Они целовались второго марта на большой перемене возле спортивного зала.

Аллочка спросила у Абрикоса:

– Это правда?

А потом спросила у меня:

– Как она выглядит?

– Как рабыня общества потребления. Похожа на тебя.

Аллочка закричала:

– Гад!

Я зажал уши руками. Я не люблю, когда кричат.

– Кому ты веришь? У него же в голове шариков не хватает. Что он вообще мог видеть?

Аллочка оттолкнула Абрикоса довольно сильно – я подумал, из-за этого у нее могут быть крупные неприятности: она получит удар в плечо, тем самым с ее массой тела вряд ли устоит на ногах, – и побежала к школе.

Друг Абрикоса спросил:

– Зачем ты это сделал? Жить надоело?

– Обманывать других людей нельзя, это неправильно.

Абрикос сказал:

– Ты мне за это заплатишь, дебидж! Ты на этом свете не жилец. Ты всем только мешаешь. Твои кишки будут намотаны на ручку спортивного зала.

И они ушли прямо через палисадник, цепляя грязь на ботинки.

Я поставил запись на паузу. Намотать кишки на ручку спортивного зала – это метафора или что-то типа того. Анна Витальевна учила меня их понимать. Тем самым Абрикос употребил это выражение в переносном смысле.

Я нажал перемотку, а потом на кнопку «плей»:

«Ты мне за это заплатишь, дебидж. Ты на этом свете не жилец. Ты всем только мешаешь. Твои кишки будут намотаны на ручку спортивного зала».

Я записал угрозу Абрикоса на диктофон в своем телефоне, возможно, мне придется обратиться в полицию. Так на моем месте поступил бы Шерлок Холмс, если бы в его времена существовали диктофоны. Я обожаю Шерлока и современный сериал о нем. В этом сериале у Холмса есть компьютер, он передвигается в автомобиле и использует метод дедукции на рабах общества потребления.

Художественная мастерская, в которой занимался Марусин сын, была одной из немногих в Москве, где трудоустраивали людей с РАС. Ребята с особенностями работали там под руководством наставников, художников и педагогов. Пристроить Платона на стажировку помогла Инга, наставница мастерской и подруга Семена. Маруся была благодарна за это покойному мужу, хоть какая-то от него, да польза. Платон посещал мастерскую несколько раз в неделю и мог бы после окончания колледжа вернуться туда на работу.

Все ребята с РАС, которые трудились в мастерских, окончили отделение колледжа для людей с особенностями. Маруся мечтала, чтобы сын поступил в колледж для обычных ребят, как когда-то хотела, чтобы Платон пошел в обычную школу. Маруся считала, Платона надо социализировать, чтобы он тянулся за другими и, в конце концов, нашел свое место в обществе. В школу Платона брать не хотели, потом пытались отчислить. Маруся просила учителя не обращать внимания на оценки. По классу не бегает, вести урок не мешает, и ладно. Первый учитель Платона была женщиной старой закалки, считала, что для таких, как он, существуют специальные школы. Учитель вышла на пенсию, и на ее место пришла молодая коллега, которая нашла ключик к сердцу особенного ученика. Называла его «мой помощник». С ребятами было сложнее. Платон казался им странным. Дети не любят тех, кто отличается, бывают жестокими. Платона обижали, тыкали ручками и даже били. В конце концов, дети оставили его в покое, но Платон отгородился от всех невидимой стеной. Завести друзей в школе ему так и не удалось.

На прошлой неделе у Платона был день рождения, и Маруся ехала сегодня в мастерскую с тортиками, чтобы устроить чаепитие.

В окна просторной комнаты с большим рабочим столом в центре рвалось предзакатное солнце, на полу лежали световые окошки. На подоконнике и на полках громоздились глиняные коты, вазы, горшки и их фрагменты. Из соседней комнаты, где находилась печь для обжига, тянуло запахом теплой глины. Вокруг стола работали несколько художников в фартуках. В вазах стояли кисти, инструменты для резки глины. В детстве Маруся ходила в художественную школу, там царила похожая атмосфера. Много света, много воздуха. Каждый занят своим делом, при этом в любой момент можно вынырнуть из волшебного мира творчества, чтобы перекинуться парой слов с коллегами, и снова, словно под пуховое одеяло, нырнуть в свою вазу, кота, ключницу да бог знает что еще! Смысл даже не в результате, а в самом процессе. Хотя, возможно, так только у Маруси?

Фишкой мастерской были домики. Довольно натуралистичные сталинские высотки, «хрущевки», многоэтажки, такие, какими их видишь из окон верхних этажей. Подсвечники-домики, вазы, карандашницы в виде домиков. Инга говорила, домик – это красиво. Домик – это тепло. Это законченная вещь, и ее многие могут сделать. К тому же в ней видно авторство. Все они разные. По каждому домику можно понять, кто его делал.

Маруся сразу нашла глазами сына, который раскатывал скалкой глину: в мастерской он выполнял пока в основном техническую работу. Платон быстро посмотрел на нее, на какую-то счастливую секунду их глаза встретились, и он снова опустил взгляд. Как и всегда, Маруся в этот момент испытала разочарование.

По мастерской ходила Инга, блондинка с модной асимметричной стрижкой и серьезными серыми глазами. Даже когда она улыбалась, взгляд оставался пристальным, она была строгой наставницей.

Инга остановилась возле Артема. Она разметила раскатанный пласт глины под карандашницу в виде домика, который тому требовалось собрать.

– Артем, какая это стена?

– Большая.

– Фасадная, правильно. А это?

– Это пол, это перегородка.

– Режь, пожалуйста, по линейке, Артем, хоть и есть разметка, – велела Инга.

Маруся улыбнулась ей.

– Какая красота!

– Есть еще авторские штампики для окон, – похвасталась художница.

На рабочем столе рядом с размеченным пластом глины лежала расческа. Артем взял ее со стола и причесал свои чуть удлиненные светлые волосы.

– Какая хорошая у вас мастерская, Артем, – обратилась к нему Маруся.

– Бабушка написала письмо президенту, и открыли эту мастерскую, – сообщил Артем и положил расческу на стол рядом с линейкой. – В прошлом году бабушка сдохла.

– Зачем так говорить? – отозвалась Инга. – Это нехорошо.

– О людях так не говорят, – согласился Артем. – Бабушка была хорошая.

Артему тридцать два года, у него РАС. Артем – провокатор, впрочем, у Инги на этот счет имелась целая теория: аутичному человеку трудно испытывать свои эмоции. Эмоциональная реакция другого дает ему что-то такое, чего человек с аутизмом лишен. Отрицательная реакция, к сожалению, намного сильнее положительной. Редко бывает, чтобы кто-то закричал от радости. А вот добиться, чтобы человек возмутился: «Так нельзя говорить о своей покойной бабушке, которая тебя воспитывала и очень любила!» – гораздо проще. И Артем этим пользовался. Маруся была не согласна с Ингой. Она считала, люди с РАС испытывают те же эмоции, что и все, просто у аутичных ребят проблемы с их выражением.

Артем окончил керамическое отделение колледжа для людей с особенностями и, поступив работать в мастерскую, лепил только дирижабли. Он был из Долгопрудного, это символ города. Не соглашался переключаться на другие вещи. Костя, другой сотрудник мастерской с РАС, лепил только слонов и котов. Для аутичного человека трудно уходить от своих стереотипов. Наставники говорили Артему: «Вот дирижабль, а что под ним? Деревья, дома». Так постепенно удалось и другие предметы вытащить на первый план, а дирижабль остался на заднем.

Артем отрезал специальным инструментом первую стену, стянул расческу со стола и снова причесался.

– Можем сделать перерыв через пятнадцать минут, – сказала Инга.

Маруся кивнула и отправилась с тортиками на кухню ставить чайник.

Просторная кухня мастерской напоминала гостиную. Книги на полках, фортепьяно у окна, неизменные «домики» на подоконнике. Мастерская участвовала в выставках в Пушкинском и на Винзаводе. Домики продавались в магазинах и на ярмарках, но на полках их все равно развелось великое множество.

Собрались за большим столом. Маруся вставила в один из тортов свечи в виде цифр: единицу и пятерку. Платон задул свечи под всеобщие аплодисменты, отвернулся, достал из кармана свои карты и принялся тасовать колоду. Сидящий рядом пятилетний сын наставницы Анны, невероятно красивый мальчик со светлыми глазами по имени Януш, внимательно следил за его манипуляциями. Общение не было коньком Платона, как и не могло быть сильной стороной человека с синдромом Аспергера, но сегодня сын казался особенно погруженным в себя. Маруся поняла, Платон чем-то расстроен.

Разговор крутился вокруг ветки метро, которую скоро запустят. Артем интересовался всем, что связано с транспортом, Костя его в этом поддерживал. Инга говорила, если нужно узнать о новой развилке или какая станция метро закрыта, можно использовать ребят как поисковик.

Костя, парень с аутизмом тридцати лет, сидел рядом с Марусей. Темноволосый, высокий и симпатичный. Костю отчислили из музыкального училища из-за особенностей поведения. Все сидели, а он громко разговаривал, ходил по комнате, мешал другим заниматься. Можно понять.

Костя окончил отделение керамики и нашел себя в другой профессии. В мастерской он стал одним из основных художников. Занимался росписью ваз. Наносил авторский рисунок, который потом покрывался глазурью.

– Костя недавно вернулся из путешествия, – сообщила Инга. – Тебе понравилось в Калининграде?

– Я был в Калининграде, – отозвался Костя. – Был на Мальте, в Грузии, в Хорватии, в Узбекистане, в Чехии, в Испании, в Рыбинске, в Казани. Еще я был в Угличе, Мышкине, Ростове Великом. На Валааме, в Кижах.

– Где тебе понравилось больше всего? – спросила Маруся.

– Надя, моя девушка, – сказал Костя. – Мы познакомились, когда Наде было двенадцать, но потом встречались на ярмарках, в ЦЛП, в колледже. Вместе ездили в летний лагерь.

Наде двадцать девять. Маруся знала, что она никогда не ходила в школу. Только в ЦЛП, центр лечебной педагогики, где занимаются с особенными детьми. В мастерской Надя, как и Костя, делала роспись. Инга говорила, у Нади интересный рисунок, но слабая линия штрихами. Надя рисовала цветы. И сама была, как цветок, со светлыми прозрачными глазами, русоволосая, улыбчивая.

Надя и Костя держались за руки.

– Мы хотим пожениться, но нам негде жить, – заявил Костя. – Я живу в своей квартире, с папой и мамой, котом и кошкой. А Надя с ее мамой. Когда Платон задувал свечи, я загадал свое желание. Так можно? Я хочу, чтобы мы с Надей жили вместе.

– Конечно, можно, – улыбнулась Маруся. – Оно обязательно сбудется.

– Сыграешь нам сегодня? – предложила Инга.

Костя сел за инструмент, а Анна зажгла свечи в красивом подсвечнике. Благо в мастерской этого добра хватало.

– Так тренькать может каждый, – подал голос провокатор Артем.

Костя стал играть Моцарта, и в мастерскую пришла тишина. Моцарт говорил, что музыка – это тишина, которая живет между звуками. Марусе пришло в голову, что эта вещь в исполнении Кости звучит именно так, как ее задумал автор. Маленький Януш обнял маму и закрыл глаза. Душа наполнилась светлой грустью и проливалась слезами. Маруся смотрела на танцующий огонек свечи и думала о несовершенстве жизни. Она так любила своего мальчика, но не могла прорваться через чертополох стены, которую он воздвиг между ними. Костю отчислили из музыкального училища, потому что он ходил по аудитории, мешал другим студентам и нарушал дисциплину, но музыка Кости несла свет. Она была тем подлинным, чего так не хватает этому миру.

Костя играл, тени свечей плясали на выстроившихся на подоконнике в ряд домиках-фигурках сталинских многоэтажек, подсвечниках и карандашницах.

Ее старенький «джип» тащился в пробке по проспекту. Многоэтажки выстроились вдоль дороги в ряд. Десятки домиков. За окнами зажигались огни. Сотни огней, а может, тысячи. Маруся ощутила то самое сладостное сиротство, как человек, который смотрит на горящие светом окна с улицы. Одиночество в большом городе.

– Костя отличный музыкант. И художник прекрасный, – сказала она сидящему на соседнем кресле Платону.

– Костя не дебидж. У него точно хватает шариков, – отозвался сын.

– Мне кажется, вы бы поладили. Почему у тебя нет друзей в мастерской?

– Осмотическая диффузия.

Пробка рассосалась, и машина помчалась по проспекту.

– Тебя заставляет заниматься со мной чувство долга? Я тебе мешаю? – спросил Платон.

– Что ты, нет! – ахнула Маруся. – Я тебя очень люблю. Почему ты спросил, Платош?

– Почему ты спросил, Платош.

Это была детская привычка, давно проработанная и изжитая. Эхолалия, которой подвержены люди с аутизмом. Когда сын так делал сейчас, это значило, он не хочет говорить на эту тему.

Платон смотрел в окно, за которым в сумерках проплывали многоэтажки проспекта. О чем он думал? Если бы Маруся только могла прочитать в его голове?

Сегодня в мастерской я вылепил из глины человека и назвал его Мориарти. Я положил его вместе с другими домиками в коробку для обжига. Мориарти – это антагонист Шерлока Холмса. Он появляется в рассказе «Пустой дом», а также в «Долине ужасов», «Подрядчике из Норвуда», «Пропавшем регбисте», «Сиятельном клиенте». Я вылепил для Мориарти чемоданчик, потому что он профессор. Мориарти дебидж. Мориарти всем мешает, его кишки хотят намотать на ручку спортивного зала. Все хотят, чтобы он сдох, потому что ему надоело жить.

Мама говорит, желать смерти ближнему нельзя. То же говорил и священник в церкви на Большой Пироговской. Мы с мамой приходили туда три раза: в апреле двадцать второго, в сентябре двадцать второго и в апреле двадцать третьего, чтобы поставить свечи и послушать проповедь. Священник сказал, в храме Бог, но Бога я там не видел. Кроме священника, в храме были его помощники в черных одеждах, кричащий ребенок, бабушка, которая поругала маму за то, что она пришла в брюках. Пахло свечами и смолой, которую воскуривал священник. Когда мой папа обнимал меня перед сном, от него пахло так же.

Папа не верил в Бога, но носил крест, который считал своим талисманом. Он отдал его мне, и теперь этот крест ношу я. Не снимаю, даже когда принимаю ванну. Я люблю ванну, вода меня успокаивает.

Мы продолжали движение по проспекту Мира, наши координаты составляли 55.812332, 37.637919. Я смотрел на окна домов проспекта Мира. В девятиэтажном доме с четырьмя подъездами сто сорок четыре квартиры. Это как минимум сто сорок четыре человека. Сколько это самоедских лаек? Плюс один Мориарти, который всем мешает.

* * *

Маруся жила в старинном доме среди старинных книг и бесценных фолиантов и каким-то неведомым образом умудрилась и работу найти в том же стиле. Она трудилась в литературно-историческом журнале «Столица», которому было сто лет. Если бы существовало переселение душ, Маруся вполне могла бы работать в нем и в своей прошлой жизни.

Редакция располагалась в трех комнатах под крышей офисного здания. В здании было все: от магазинов карнавальных товаров и собачьего корма до туристического агентства и кафе на первом этаже, что, между прочим, оказалось весьма кстати, там сотрудники журнала обедали. Маруся работала младшим редактором: договаривалась об интервью для статей, рыла информацию в интернете и вообще была на подхвате. Журналист с ее дипломом и с ее стартом мог бы подыскать что-то получше. Зато свободный график, есть возможность подрабатывать корректором для одного издательства и, конечно, уделять больше времени Платону. Сын вырос и ездил по своим делам самостоятельно, но Маруся давно не бралась за перо и поставила крест на журналистской карьере. Ее все устраивало.

За соседним столом сидела Валерия, литературный редактор. Ей было чуть за сорок, Маруся на пять лет младше. На этом конкурентные преимущества, как говорил их рекламщик, заканчивались. Муж, занимающий руководящий пост, сын – победитель олимпиад. Валерия любила демонстрировать Марусе фото отпрыска с очередным дипломом, изображения своей дачи в Жаворонках, благо сидела редактор недалеко. Фото, разумеется, можно и переслать, но коллеге хотелось не только показать, но и поведать о своих альпийских горках и высоких баллах сына на весь кабинет. Маруся была независтливая и умела искренне радоваться за других, но рассказы о планах сына Валерии поступить в МГУ не могли ее не расстраивать. Платону ничего, кроме колледжа, не светило. И то в лучшем случае.

Валерия кокетничала с Мишей, арт-редактором, молодым парнем в одном и том же свитере, который занимался компьютерной версткой. К сожалению, Валерия выбирала темы, которые Миша никак не мог поддержать.

– В наши времена страха у учеников не было. А теперь требуют, требуют. Контрольные, камеры на ОГЭ. И еще МЭШ не открывается, – обратилась коллега к Мише.

– Такая нагрузка на детей, – покачала головой Маруся.

– Розог на них нет, как в царской России, – мечтательно улыбнулся Альберт Никифорович.

В журнале он возглавлял исторический отдел и знал в этом толк.

– Когда я сдавала ЕГЭ, одному мальчику стало плохо с сердцем. У него случился инфаркт. Вроде бы, – вежливо сообщила стажерка Светочка.

Хорошенькая, как картинка, светловолосая и худенькая, Светочка училась на последнем курсе журфака. Она была дочкой Инги, наставника художественной мастерской. Маруся выполнила очередную просьбу одной из многочисленных знакомых и пристроила Светочку в редакцию на стажировку.

– В семнадцать лет инфаркта быть не может, зачем вы искажаете факты? – возмутился Альберт Никифорович.

Валерия с надеждой посмотрела на Мишу, но тот остался равнодушен к обсуждению. И вообще, как показалось Марусе, был в наушниках. В кабинете воцарилась тишина, которую нарушало лишь всеобщее клацанье по клавиатуре.

– Может быть инфаркт, – сказала Валерия.

– Зачем повторять глупости молодежи, Валерия Петровна? Вы же человек с опытом, – едко заметил Альберт Никифорович, который любил, чтобы последнее слово в споре оставалось за ним.

Валерия вспыхнула, сверкнула глазами на Мишу и обиженно засопела.

Сотрудники снова погрузились в свои мониторы.

– «Гиподинамия, неправильное питание, стресс может быть причиной инфаркта у лиц молодого возраста». Я цитирую поисковик, – объявила Маруся.

Альберт Никифорович снял очки и протер их носовым платком.

– Откуда в их возрасте гиподинамия?

– Наркоман какой-то, – наконец подал голос Миша, он был без наушников, и его слово стало решающим.

Снова помолчали.

– Интересно, что за птица этот Петр Николаевич, – заметил глава исторического отдела.

В журнале появился новый главный редактор, его знакомство с коллективом должно было состояться через час.

– Пришел из спортивной журналистики, что уже не в его пользу. Где мы и где спортивная журналистика? Нонсенс, как говорят у нас в экспертной среде, – обиженно сказал Альберт Никифорович, который сам претендовал на этот пост.

– В одном издании с ним работала моя знакомая, так, ничего особенного, но имеет доступ к информации. Так вот, она сказала, что у нашего нового босса было две семьи сразу, – сообщила Валерия.

– Многоженец, – с удовлетворением крякнул Альберт.

– Куда же эти семьи потом делись? Он с ними развелся? – вскинул бровь Миша. – Сплетни голимые.

– Вы считаете, моя знакомая сплетница? – кокетливо поинтересовалась Валерия.

И ее вопрос снова повис в воздухе без ответа.

– Света, я видела твои правки в тексте нашего автора случайно, – потихоньку сказала Маруся стажерке, которая примостилась с другого края ее стола. – Рассказ о детях с особенностями. Ты исправила «ребенок с особенностями» на «даун».

– Потому что это тавтология. Там «ребенок с особенностями» в каждом предложении, – вспыхнула Светочка. – И вообще, вы почему читаете чужие письма?

– Это письмо было в общем ящике. Нет такого слова «даун». Даун – фамилия ученого, который открыл этот синдром, – сказала Маруся. – В конце концов, это просто оскорбительно для человека с синдромом Дауна. Возможно, некоторые так еще говорят, но мы журнал, воспитывать наша миссия.

– Это литературное слово, – заметила Валерия. – Так пишут многие авторы, даже известные.

– Валерия – литературный редактор, ее слово решающее.

Светочка откинула за плечо длинные волосы и вернулась к своим делам, давая понять, что разговор окончен.

Собрание проходило в кабинете главного редактора. Коллеги расселись по обеим сторонам длинного стола для посетителей, поджидая нового босса. Наконец шеф появился. Маруся увидела его глаза, такие яркие и синие, что, казалось, они заняли все жизненное пространство, и ей стало нечем дышать. Он представился: «Можно просто Петр». Стал говорить о важности этого журнала для общества. О том, что продажи падают и нужно поддержать читательский интерес. Маруся не слушала. Она боялась встретиться с новым начальником глазами, смотрела в стол, жалея, что не взяла с собой спасительный блокнот для записей.

– Исторические события глазами современных экспертов – это хорошо, но… Нам нужно уходить от памятников архитектуры, которые стояли веками и еще наших внуков переживут. Давайте уделим внимание человеку как личности, лицу исторической эпохи. Предлагаю сделать ставку на интервью с яркими людьми.

– У нас собкор в декрете, – сказала Валерия.

– У журнала должна быть своя фишка. То, что отличает его от других. Это выведет «Столицу» из аутсайдеров. Тогда мы не будем больше просиживать на скамейке запасных и станем интересны аудитории.

– На скамейке запасных… Напоминаю, мы литературно-исторический журнал. Интервью с кем? С Екатериной Второй? – язвительно заметил Альберт Никифорович, взглядом приглашая Марусю в союзники.

Она втянула голову в плечи. Петр Николаевич посмотрел на Марусю и отвернулся.

Он не узнал ее.

– Не передергивайте, – бросил шеф Альберту. – Я посмотрел продажи за последний квартал. Они ниже плинтуса.

– Напоминаю, мы госорганизация, и…

– Интересные истории, вот что нужно, чтобы реанимировать издание, – перебил Альберта шеф. – Они, словно лампочка, прольют свет на наш журнал и выделят его из общей массы.

– А он любит яркие образы, – прошептала Валерия на ухо Марусе.

Прошлым летом они с Филиппом ходили в круиз по Волге. Марусе нравилось стоять на палубе и смотреть, как мимо проплывают дома и целые города, радость и печаль. Стоит только поменять точку обзора, и все видится по-другому. Маруся впервые наблюдала, как корабль проходит шлюзы. Воду сливают, словно в ванне. Створки огромных каменных ворот, похожих на дома, открываются, и большие воды несут корабль дальше по реке.

Сначала смотреть шлюзы ходили каждый раз, потом реже – надоело. В тот вечер Филипп остался в каюте. Маруся оказалась на палубе одна, глядя в предзакатное небо, по которому кружили чайки. Почему чайки всегда сопровождают корабль? Он стоял рядом, вокруг никого не было. Она забыла кофту в каюте, на теплоходе ветрено и холодно даже летом. Петр снял пиджак и накинул ей на плечи.

Каменные ворота открылись, ветер бросился в лицо, и корабль, несомый рекой, словно руками Создателя, устремился в красное небо. Петр привлек ее к себе, и они стали целоваться. Вышло это так неожиданно и вместе с тем привычно, словно они знали друг друга целый век. Каждый день, каждую минуту и секунду. Быть может, так и было в прошлой жизни? Петр и Маруся уединились у него в каюте. Лампа под потолком мигала из-за скачка напряжения. Ток потек по венам. Их бросило друг к другу. Марусе казалось, они части единого целого, которое перестанет существовать, если разомкнутся объятия. Петр ласкал ее так, как никогда не ласкал Филипп. Маруся не могла напиться им, как путник в пустыне драгоценной влагой.

Он просил, чтобы Маруся осталась на ночь. Она ушла, убежала, пряча глаза. Маруся никогда не изменяла Филиппу, не изменяла покойному мужу. Такое поведение было совершенно нетипично для нее.

Все оставшееся путешествие Маруся пряталась от Петра. Боялась случайно столкнуться. Но, как известно, именно то, чего ты боишься больше всего, с тобой и случается. И они встретились нос к носу на «кофейной станции», так претенциозно на борту назывался закуток с чайником, кофемашиной и печеньками.

Маруся пригнулась, как заяц, готовый дать деру.

– Не стоит от меня бегать, догонять я не собираюсь, – заметил Петр. – Все же взрослые. Тем более таким образом вы привлекаете больше внимания. Бабушка с биноклем давно не высматривает очертания берега, ее объект – вы и я. Давайте общаться, как случайные попутчики. У вашего друга отличная шапка.

– Тут очень ветрено, – вспыхнула Маруся. – Что такого?

Она успокоилась и вычеркнула из памяти этот эпизод, как только сошла на берег и почувствовала твердую почву под ногами. Вот только в постели с Филиппом постоянно вспоминала случайного любовника. Ни одной живой душе она не рассказала о нем! Никому из подруг, кроме Олеси.

С Олесей они учились в одном классе. Она перебивалась с двойки на тройку, Маруся ее «подтягивала». Олеся окончила какой-то техникум, жизнь ее не сложилась. Был сожитель южных кровей, который ее поколачивал, правда, обещал купить квартиру. Олеся жила в жуткой многоэтажке, мимо которой все боялись ходить. Маруся жалела ее и продолжала «подтягивать» и во взрослой жизни.

Олеся почти посторонняя, к тому же человек простой. А в простых людях есть особая правда и мудрость, многие вещи им понять легче. Марусю мучило чувство вины, и она излила душу перед Олесей, как перед священником.

– Невероятный парень, – задумчиво сказала Валерия, попивая чай у окна, из их кабинета открывался чудный вид на проспект Мира. – И дело даже не в красоте. Он выглядит так, как будто только что спас из пожара ребенка. Похож на капитана с советских плакатов тридцатых годов, не находишь? И времени даром не теряет, полюбуйся.

Маруся подошла к окну.

Петр усадил Светочку на заднее сиденье такси, обогнул машину, поправил черные волосы, как Джеймс Бонд, и уселся с другой стороны.

– Права была моя приятельница, – вздохнула Валерия. – Легкомысленный тип.

Авто отчалило от кромки тротуара и слилось с транспортным потоком. Маруся с безразличием пожала плечами.

Он не узнал ее.

Глава 3

ЭТАП ВТОРОЙ

КУРЯЩИЙ ЯЩИК

Затем отполированную медную пластину, покрытую серебром, помещают в специальный ящик под названием «fuming box» (курящий ящик), с лоханкой внутри, в которую заливают йод. Йод разъедает серебро, и в результате химической реакции на поверхности пластины образуется соль йодид серебра. Из курящего ящика извлекают пластину, готовую к съемке.

Я продолжаю воссоздавать технологию производства серебряного дагерротипа, полученную от моего отца, для потомков. Я нагреваю пластину феном для волос. Фен принадлежит моей маме. Брать фен запрещено, но мой отец всегда использовал именно этот фен для нагревания пластины, значит, буду использовать и я, потому что я его ученик.

Курящий ящик – это метафора. Анна Витальевна учила меня их понимать. Слово «курящий» употребляется в переносном смысле, ведь ящик не может курить. Если резко открыть крышку, от йода поднимается фиолетовый дым. Отец называл его «фиолетовый волшебник». Есть риск отравиться парами, но я знаком с техникой безопасности.

Я знаю технологию и всегда ее соблюдаю, но мои дагерротипы хуже, чем у папы. В дагерротипах многое зависит от камеры. И от объектива. Объектив – это душа камеры. Так говорил мой отец. Тем самым мне нужен новый объектив. Объектив в такой камере аналоговый, каких не производят с семидесятых годов прошлого века. У коллекционеров он стоит десять тысяч долларов, но достать можно за двести тысяч рублей.

Во времена Дагера аппарат стоил семь лошадей. Семь лошадей достать сложно, а вот деньги легко заработать. Я могу подрабатывать на почте или официантом, разносить заказы как курьер или кормить животных в цирке. Однажды мы были в цирке с мамой, мне понравились собаки. Они ходили на задних лапах и носили одежду. Собаки не должны одеваться как люди, но мама сказала, это потому, что они дрессированные. В цирке было слишком громко, я зажал уши руками, и мы ушли после третьего номера. Думаю, подработка в цирке не самая лучшая идея.

Маруся спускалась по широким ступеням гулкого подъезда. В старинном доме не было лифта, зато разомнешься лишний раз – бесплатный фитнес. Маруся преодолела последний лестничный пролет, открыла тяжелую дверь на пружине и побежала со всех ног. Она слетела со ступенек подъезда, когда дверь громогласно хлопнула у нее за спиной. Эта привычка осталась с детства. Теперь в их подъезде имелась еще и дверь с кодовым замком, но ее редко закрывали. Старушки охраняли дом лучше всех засовов.

На улице ее ослепило весеннее солнце, и она впитывала его лучи, наполняясь светом. На одной из скамеек у палисадника в карауле одиноко сидела старушка. Маруся помахала ей рукой и заметила Лию. В легком пальто, хрупкая, с царственной осанкой, она была балериной, танцевала в кордебалете Большого театра. Лия жила в доме-близнеце, стоявшем напротив.

Марусе тогда было лет шесть, они с подружками заходили к маме Лии и спрашивали: «А Лия выйдет?» Это было особенно смешно, потому что Лие тогда исполнилось три месяца. Папа Лии спускал коляску с младенцем, и девочки катали ее по двору, по очереди держась за блестящую ручку. Однажды Лия не смогла «выйти». Ее подружки не расстроились: «А тогда можно мы возьмем только коляску?» Коляска однажды должна появиться в жизни каждой женщины, остальное детали.

– Маруся, какая удача! Я как раз хотела подняться к тебе. На днях к нам заходил Платон. Он стал такой взрослый и красавец! Он предложил нам сходить в магазин за продуктами в качестве курьера. Сказал, ему нужно двести тысяч, чтобы купить какой-то объектив для фотоаппарата.

– Камеры для дагерротипов, – сказала Маруся, заливаясь краской. – Лия, ты извини… Сколько ты заплатила? Я все отдам.

– Ничего, я понимаю, – замахала руками Лия. – Подросткам вечно нужны деньги. Я тут подумала… Ты же знаешь нашу бабушку?

– Владлену Степановну?

Самая старшая из батареи старушек, ей было лет сто, не меньше! Во времена Марусиного детства поговаривали, что она ведьма. Чего только люди не скажут! Маруся припоминала, что Владлена Степановна доводилась Лие троюродной бабушкой и доживала свой век в их семье.

Лия поправила собранные в пучок волосы.

– Не мог бы Платон дважды в неделю приходить к нам, чтобы ее послушать?

– Она играет на фортепьяно?! – удивилась Маруся.

– Ты понимаешь, у меня театр, муж, сыновья из троек не вылезают. Прихожу домой – голова кипит, а тут она. Ходит за мной по пятам и рассказывает.

– Что рассказывает?

– Свою жизнь. Причем я все эти истории ее знаю. Вроде и обидеть бабушку боюсь, но нет сил слушать все это в сто пятый раз. Я буду платить двести рублей за два часа. Столько просил Платон за доставку продуктов.

– Подожди, я правильно тебя поняла? Ты платишь, чтобы кто-то послушал твою бабушку?

Маруся нашла глазами старушку, притулившуюся на лавочке. Маленькая, в болоньевом плаще, ее ноги в больших сапогах не доставали до земли. Сидит на скамейке одна-одинешенька. Скоро они совсем исчезнут и кто тогда будет присматривать за этим двором и миром, который окончательно сошел с ума?

Я нашел работу слушателем бабушки. Мне платят четыреста рублей в неделю. Это значит, я смогу купить объектив для камеры через пятьсот недель, или девять с половиной лет.

Ее комната выглядела, как дом мертвого писателя. Это была квартира-музей, куда мы ходили с классом два года назад, в апреле 2023-го. И пахло у бабушки так же. Мне понравился граммофон, старинный, с блестящим рупором и пластинкой. Я люблю музыку.

На стене висело два портрета: блондинки и парня в гогглах, как в фантастических фильмах, и плакат, на котором изображался дирижабль в небе. А внизу подпись «Даешь дирижабль „Клим Ворошилов“». Я знаю дирижабли, потому что Артем все время их лепит.

Я сказал:

– Круто.

Ее кожа была тонкая, вся в морщинках и пигментных пятнах. Я впервые видел такую кожу у человека. С другой стороны, у собак вообще кожа покрыта шерстью, но это не мешает им быть милыми. Самые милые самоедские лайки. Я не могу ее завести, потому что у мамы аллергия.

Бабушка сидела в кресле и курила. Мама не любит, когда курят. Она говорит, от курильщиков плохо пахнет, и у них бывает рак легких. Папа курил, но умер не от рака легких, а от инсульта. Тем самым это неправда. Мне нравился папин запах. К тому же дым напоминает мой курящий ящик.

Я сказал:

– Что это ты выдумываешь? Да ты в своем уме? Не знаю. Должно быть, в чужом.

Она спросила:

– Любишь «Алису в Стране чудес»?

Старушка узнала цитату. Мне это тоже понравилось.

Я сказал:

– Сколько вам лет?

– Сто четыре.

Я сказал:

– Почему вы еще живы? Бабушка Артема сдохла, хотя ей было восемьдесят пять.

Она выпустила колечко сизого дыма изо рта и подняла указательный палец, верхняя фаланга которого смотрела вбок.

– Я предупреждена о твоих фокусах. Аутизм или что там? Сколько тебе платят за нашу встречу?

Я сказал:

– Двести рублей за два часа.

– Хочешь получить свои деньги? Тогда сиди и помалкивай. Будь примерным слушателем.

Я мечтал получить свои деньги, потому что мне был нужен новый объектив. Я хотел быть хорошим слушателем бабушки.

Я сел и выложил свой телефон на стол.

– Это весьма занимательная история, так что можешь записать ее на свой телефон, – сказала она. – Ты ведь поэтому достал его?

Я достал телефон, потому что так делали в сериале про Шерлока Холмса.

Я сказал:

– У меня в телефоне есть диктофон, но он только для важных записей. Вы еще можете что-нибудь припомнить?

Так говорили в моем сериале.

– Несмотря на свой возраст, я пока еще в своем уме, а не в чужом.

Она снова выпустила дым, как гусеница из «Алисы» в фильме.

– Мое детство проходило в этом доме, в этой самой квартире. В те годы она была коммунальной. В коридоре громоздились тазы, стоял сундук, ездил мальчик на велосипеде. Я жила со своей мамой и сестрой. Мама работала ткачихой на «Трехгорной мануфактуре» и очень гордилась революционным прошлым этой фабрики, эдакая женщина в красной косынке с обложки «Работницы» тридцатых годов. Идейная была. Она и назвала меня Владленой в честь Владимира Ленина, а бабка взяла, да и покрестила тайком от нее. Перед смертью только призналась. Вот она, жизнь, – качала головой старушка. – Я пошла по ее стопам и училась в текстильном институте.

Я сказал:

– Надя училась на текстильном отделении в колледже. А сейчас работает в художественной мастерской.

– А ты, наверное, в нее влюблен?

Я сказал:

– Влюблен. Но не я, а Костя. Я не эксперт в любви, я эксперт в дагерротипах.

– Костя – красивое имя. – Она отложила свой мундштук. – Его звали Петр, и он жил в той же квартире, у нас была общая стенка. Мы перестукивались, имелся даже шифр, известный лишь двоим. Потом мы и письма друг другу писали, зашифрованные, как в «Пляшущих человечках».

– Артура Конан Дойля? – спросил я.

– А ты начитанный парень, молодец.

Я сказал:

– Я читал «Знак четырех», «Этюд в багровых тонах», «Собака Баскервилей», «Долина страха», «Пестрая лента», «Последнее дело Холмса», «Пляшущие человечки»…

Она ответила:

– Петр был старше на десять лет и не обращал на меня ровно никакого внимания. Еще бы! Девицы ему проходу не давали. Их в дверь, они в окно! Глаза такие синие, что в них больно смотреть, красавец, конструктор дирижаблей и аэронавт. Да вон его фотография. – Она махнула рукой. – А меня он называл пионеркой в лучшем случае, а так соплячкой, подчеркивая нашу разницу в возрасте. Это было обидно до слез, ведь мне уже исполнилось шестнадцать лет.

Дирижаблестроительный завод построили в Долгопрудном в тридцать первом году. Дело это для советского человека было новое. Консультантом пригласили итальянца Сильвио Аматти, известного конструктора, аэронавта и коммуниста. Сильвио полюбил Москву, Советский Союз и даже выучил русский. Говорил вполне сносно. Вот что значит талантливый человек! Они с Петром стали друзьями. Если появлялись вместе в парке культуры или на катке, пленных не брали, убивали наповал. Бедные девушки!

И она засмеялась, но тихо. Я не люблю, когда оглушают смехом. Я не понял, почему старушка Владлена Степановна смеялась. Ведь девушки бедные, разве это смешно?

– В тот вечер они отмечали спасение пионеров. Дирижабль совершал агитполет над Славинском, с борта судна разбрасывались листовки. Петр, командир судна, не дождался крепления дирижабля на ночную стоянку и покинул борт. А тем временем на дирижабль проникла группа любопытных школьников, которым очень хотелось рассмотреть судно изнутри! Погода испортилась. Порывом сильного ветра дирижабль унесло. Дети остались на борту. Петр чудом ухватился за гайдропы – тросы, за которые крепится дирижабль. На высоте сто двадцать метров он сумел попасть в гондолу и запустить двигатель! Герой!

Я посмотрел на плакат «Даешь дирижабль „Клим Ворошилов“» на стене.

– Какими были дирижабли?

– Красавцы воздушные змеи! Проводили до двадцати часов воздухе!

Она стала кашлять, взяла стакан со столика возле кресла и сделала из него глоток.

– Пионеры были спасены. Дирижабль вернулся в Долгопрудный. Мы накрыли стол, который начинался в комнате Петра и его мамы, а заканчивался возле дивана Ивановых. Поднимали тосты за Петра, за Сильвио, который тоже присутствовал. Мы с Петром сидели рядом. Он поглядывал на меня, говорил: «Глупые пионеры» и дергал за косу. Косы у меня в те годы были, как твоя рука, и это только одна! Меня это ужасно огорчало! Когда гости разошлись, я долго плакала, а потом взяла портняжные ножницы и обрезала свои чудесные косы. Распустила волосы и легла спать. Я страдала лунатизмом, ходила во сне.

Я сказал:

– Ходить во сне нельзя.

Она замахала руками, как будто я был мухой.

– Это такая особенность, которая иногда бывает даже у обычных детей. Типа твоего аутизма, я думаю. Я пришла на кухню в ночной рубашке. На коммунальной кухне тогда стояло множество столов, по числу семей, проживавших в квартире. Под потолком сушилось белье. За одним из столов расположился засидевшийся в гостях Сильвио.

В окно светила луна, все было залито лунным светом. Я сказала: «Тут всюду молоко». Сильвио удивился: «Где молоко? Какое молоко, девочка? Наверное, я еще плохо понимаю по-русски». Я стала падать, а итальянец подхватил меня на руки. И надо ж такому случиться, что в этот самый момент на кухню вошел Петр! Ему насплетничала бабка Агафья, жутко противная тетка, наша соседка, что я на кухне с итальянцем наедине. Как же он разозлился! Стал кричать, и я тут же проснулась. «Как тебе не стыдно? На кухне в такой час, в таком виде! А ты тоже хорош! Тут тебе не Рим!» Приревновал меня. Петр влюбился в меня! Вот что.

Я спросил:

– Что значит приревновал?

– Не знаешь, что значит ревность? А ты счастливый! – И она снова тихо рассмеялась. – Когда любишь, хочешь, чтобы человек принадлежал только тебе. Гулял с тобой, ходил в кино с тобой, и главное. – она снова подняла вверх свой кривой палец. – Чтобы другой не видел этого человека в ночной рубашке, понимаешь?

Я сказал:

– Нет. Человек не может кому-то принадлежать, ведь это не собака и не велосипед.

– Влюбишься – поймешь. После этого случая Петр сказал, что раз я такая взрослая, что отрезала косы, он сам будет за мной присматривать. Водить в кино, на каток и вообще заниматься моим воспитанием. Мы стали с ним встречаться. Петр дал интервью газете «Правда»: рассказал о дирижаблях, спасении любопытных пионеров. А еще он упомянул о том, что взял шефство над своей соседкой Владленой, которая росла без отца. Это прочитали все! Правда, в этой статье он назвал меня несмышленой пионеркой. А ведь я давно была комсомолкой и взрослой. Как я плакала!

А Сильвио положил на меня глаз! Заходил в гости и все чаще, когда Петра не оказывалось дома. Он рассказывал про Рим, откуда был родом. Вечный город солнца, в котором растут пинии – прекрасные деревья, ростом до самого неба. Он говорил: «Владлена, Петр питает к тебе страсть, а страсть, как огонь, имеет свойство потухать. В итальянском языке есть такое выражение „волер бене“. Дословно, хотеть хорошо. Это значит, что ты относишься к человеку так, что у тебя нет никого ближе и дороже него. Страсть проходит, а это чувство живет всю жизнь». Сильвио считал, что Петр мне не подходит. Мне нужен тот, кто будет меня «волер бене».

Она набрала воздух и шумно его выпустила.

– Неужели ты никогда не влюблялся? Это странно, ведь ты весьма симпатичный юноша.

Она извлекла карты невесть откуда, как настоящий фокусник! Мне это ужасно понравилось. Правда, карты были не такими, как мои. Большие и потертые, с яркими картинками.

Я сказал:

– Что это за карты?

Она сказала:

– Таро.

Старушка Владлена Степановна разложила Таро на журнальном столике. На одной из карт был изображен кубок, из которого лилась вода, а на другой мужчина и женщина, которые скрестили кубки.

– Тебя ждет любовь! Это будет девушка, которая скрывает лицо. Никто не знает, какая она на самом деле. – Она взяла со стола карту с кубком и стукнула по ней кончиком пальца. – Любовь, как вода. Если есть любовь, на планете есть жизнь. Люди влюблялись сто лет назад, влюбляются сейчас. Влюбляются и в пятнадцать, и в тридцать.

Она снова стала кашлять и выпила воды.

– Ладно, для первого раза довольно, что-то я устала.

Старушка Владлена сказала, что устала, но все равно продолжала говорить:

– Я копчу небо больше века, Господь никак не хочет меня прибирать. Зачем-то держит меня на этом свете. Я чувствую, что должна рассказать это кому-то, понимаешь? Снять груз с души, словно балласт, который надо сбросить, чтобы отправиться в мир иной. Бабушкам всегда есть что рассказать. Только их никто не хочет слушать.

В субботу был день стирки. Своей машинки у них не было, мама носила белье к Марусе. В этот раз его скопилось много – в одной сумке не унесешь, и Амина пошла вместе с мамой. Маруся жила через дорогу, в сталинских домах с вазами. Этот район в народе прозвали «Царское село», потому что в советское время там давали квартиры писателям и всяким шишкам. Маруся разрешала стирать в своей машинке, помогала матери деньгами. Иногда дарила Амине одежду. Платья были почти новыми. Амина росла быстро. Матери лишний раз деньги не тратить за счастье, а Амину бесило. Особенно если Маруся отдавала вещи своего сына Платона. Это уж совсем беспредел. Да и вообще, чужое Амине ни к чему. Шить она и сама умела. У Амины имелась швейная машинка, и вообще она мечтала стать модельером, как Коко Шанель.

Увидев Амину, Маруся всплеснула руками:

– У тебя короткая стрижка? Новый имидж? Тебе идет.

– Да ну, – отмахнулась мать. – Обстриглась под ночной горшок, дурында. А какие волосы были!

Маруся достала из холодильника и нарезала шоколадный торт, разлила вино по бокалам. Мать выпила, морда у нее стала красная. Мать стала вспоминать молодость и как с отцом познакомились.

– Умар – ингуш. Он тогда был студентом, жил в общаге, – вещала мать с бокалом в руке. – А в общаге было кафе. Я там работала официанткой. Я тогда ничего такая была, третий сорт – не брак. Он с друзьями поспорил, что сможет со мной познакомиться. На то, что флаг Ингушетии на Красной площади повесит. Ржач… Стали встречаться, а через два месяца я забеременела. Когда узнала, пошла и купила пинетки, голубые с кисточками. А он говорит, пятый курс, мать не переживет, у нее сердце слабое. В общем, отправил на аборт. До сих пор помню, как перед дверью стояла в этот самый абортарий. Дверь открывается, и тетку на коляске вывозят, значит, после процедуры. Она недовольная: «Где мои тапки?» – у медсестры спрашивает. «У тебя только что душу из живота вынули, а она тапки…» Ушла я оттуда. Говорю, делай со мной, что хочешь. Режь, руби на куски. Рожать буду. Приехала мать его в Москву. Говорит, так наши девушки не делают. В подоле не приносят до бракосочетания, значит. И вообще, мы русскую не хотели, мы ему невесту выберем из своих. А я его еще и старше на пять лет. В общем, жениться мать не разрешила. Но женщина душевная. Платье подарила мне на беременность, черное. У них там черный самый модный цвет. Семьи большие, умрет кто-то в нем – и на похороны можно. Практично.

Родилась Амина, в честь матери Пророка. Голубые пинетки не в кассу оказались. Дядька мой шутил: что девка по камышам, что пацан по лагерям – какая разница? Но Умар сына хотел. Руку он на меня первый раз поднял, когда Амине месяца два было. Друзья его стали вдруг на меня засматриваться. Это так всегда. То нет никого, а то в дверях попередушились. А у Умара кровь горячая. Все время с синяками ходила. Помню, как-то мы в Турцию поехали, мамка моя с Аминой оставалась, так он меня там из гостиницы со второго этажа выкинул, представляешь? Я на подоконнике сидела и красилась, чтоб это… на ужин идти. Он подошел, обнял меня, погладил по волосам, поцеловал взасос, а потом как толкнет! Я и улетела. Хорошо, под окном пальмы росли. Царапины и вывих. Я, как кошка, на четыре лапы. Отдыхающих только напугала. Ржач. Оказывается, он к мужику на пляже приревновал. А ему долго, что ли? Приснится чего, и оплеуха готова, получите распишитесь.

Маруся подлила Олесе вина.

А потом ему родственники жену подыскали из своих, как обещали. Он сначала еще захаживал. К дочке. Сейчас ходит редко. Обещает квартиру нам купить, мы же в «однушке». Дай ему Бог здоровья!

Амина демонстративно встала из-за стола и пошла в ванную. Она слышала, как Маруся говорит матери:

– Олеся, ты не должна позволять ему поднимать на себя руку. Тем более на глазах у дочери. Думаешь, ты квартиру ей в наследство оставишь? Ты ей оставишь негативный семейный сценарий…

И так далее. Да что эта Маруся вообще в жизни понимает? У самой вон тоже мужа нету. А Амина может за себя постоять, не волнуйтесь!

Мать еще рассказывала что-то Марусе. Из ванной было слышно ее бормотание. Стиральная машинка гудела и вдруг замерла. Амина опустилась на корточки. У Маруси крутой аппарат, с кучей режимов. Не то что у них с мамой, и тот давно сломался. Амина вытащила постиранное и загрузила в барабан новую партию. Среди грязного белья была фиолетовая рубашка, которую подарил отец. Амина решила ее не носить, но уж больно цвет красивый. Она закрыла крышку и выбрала режим «тонкие ткани».

Мать врала, отец до сих пор захаживал. Дарил Амине подарки: золотую цепочку, куклу или рубашку. Мать готовила обед, потом они с отцом закрывались в комнате, а Амина шла погулять. В тот день родители поссорились. Когда Амина вернулась, у матери на скуле расплывался бланш. Фиолетовый, точно такого же цвета, как рубашка, которую подарил отец. На работу мать ушла зареванная, и у Амины все утро на душе скребли кошки.

Когда в школе она спускалась по лестнице, Витька Снегирев из параллельного ее приобнял: «Какая ты стала куколка!» Амина оттолкнула его со всей дури, у нее рука тяжелая. Витька и улетел с лестницы, чуть шею не сломал. Так ему и надо, не будет руки распускать.

Дома Амина стянула через голову платье и заткнула его на верхнюю полку, достала из шкафа джинсы и отцовскую рубашку. Переоделась. Амина была плоская, как доска. Раньше ее это расстраивало, но теперь даже понравилось. Она подошла к зеркалу и тряхнула головой. Волосы, шоколадные, густые, закрывали плечи, словно шелковое покрывало. У матери три волосины от перекиси остались, а косы у Амины в сестру отца. Амина гостила там позапрошлым летом. Ей нравилась прическа, которую тетка сооружала из своих роскошных волос. Амина достала из шкатулки все свои карманные деньги и подстриглась под мальчика в парикмахерской за углом. Кукол, подаренных отцом, она обстригла тоже.

Тонкие ткани.

Она развесила белье и решила вернуться. На кухню к матери и Марусе не хотела, но уж больно торт вкусный. Проходя мимо книжных стеллажей – столько книг Амина отродясь не видела, – Амина задержалась возле комнаты Платона.

Дверь была приоткрыта. Платон полировал очередной даг, ничего, кроме них, вокруг не замечал! Он склонился над тисками с закрепленной пластиной: высокий, Амина ему по плечо, одухотворенный. Удлиненные вьющиеся волосы спадали на лицо. Он никогда ее не лапал, как другие. Не лез с сальными шуточками и намеками. И никогда не смотрел в глаза, это казалось загадочным. Платон необычный. Амина решила зайти в гости, когда он будет один.

Она явилась через пару дней. Открыла тяжелую дверь подъезда, поднялась по широким лестницам, как в Доме творчества. Дверь открыл Платон. Взгляд его черных глаз коснулся ее лица лишь на мгновение:

– Сегодня не суббота.

– Я забыла у вас свою рубашку, а она мне нужна, – выпалила Амина заготовленную фразу.

– Приходи в субботу, потому что вы с женщиной Олесей стираете в субботу. – И он захлопнул дверь перед ее носом.

Амина тяжело дышала, заливаясь румянцем, физически ощущая свое уязвленное самолюбие. Ноги ее больше здесь не будет!

В следующую субботу она явилась вместо матери. Амина отказалась от чая, предложенного Марусей, загрузила вещи в барабан стиральной машинки и юркнула в комнату Платона.

Он сидел на кровати, тасуя колоду карт и не обращая на Амину ровно никакого внимания. Она прошлась по комнате и остановилась возле полки, на которой стояли дагерротипы пейзажи, портреты и тот самый портрет покойника, отца Платона, который больше всего ее впечатлял.

– Сделаешь мой портрет? – с вызовом спросила Амина.

Он снова взглянул на нее всего на одну секунду и отвел взгляд.

– Нет.

– Почему?

– Чтобы сделать эту пластину, лист металла привезли из Швеции в две тысячи девятнадцатом году. В России лист разрезали на пластины шестнадцать на двадцать два сантиметра и покрыли тонким слоем серебра. Пластина очень ценная. Я не могу растрачивать ее на всякую ерунду.

Помолчали.

– Ты круто обращаешься с картами. Хочешь заработать?

Платон замер.

– Мне нужно двести тысяч, чтобы купить новый объектив.

– Мы могли бы показывать карточные фокусы за деньги, – небрежно бросила Амина, чувствуя, что мяч на ее стороне. – Можно неплохо подняться, если повезет.

– Я мальчик, который приносит счастье, мне везет. Когда?

– Во вторник. Нет, лучше в среду, мне так удобно.

В условленное время они встретились возле подъезда Платона. Он открыл карту в своем смартфоне.

Амина удивилась: это его район, который он знает, как свои пять пальцев, но Платон все равно шел по смартфону, как по компасу. Амину это ужасно смешило. В тот день ее вообще все смешило и ослепляло весеннее солнце.

Перешли дорогу, и Платон остановился как вкопанный.

– Я не могу идти через гаражи.

– Почему?

– Это запрещено.

Это было гиблое место, опасное до жути. Там тусили хулиганы. Раньше Амина и сама всегда обходила его стороной.

Она вскинула брови:

– Тебе не нужны деньги?

Когда шли мимо «заброшки», она замедлила шаг.

– Мне надо покурить, – деловито сообщила Амина и извлекла из кармана пачку сигарет.

– Угощайся.

Платон затянулся и стал жутко кашлять. Амина вдохнула горький дым, и ее чуть не вырвало. Как и Платон, она курила впервые. Ничего, Коко Шанель тоже нелегко приходилось.