Kitabı oxu: «Отдел. Протокол чувств»

Глава 1 Терапия делом

Вести машину через пелену слез – тяжело. Громкую музыку не включить – на заднем сидении спит собака. Приходится, не часто, но останавливаться на обочине и, проплакавшись, дышать. Как учил психолог – долгий вдох, долгий выдох. Три таких вдоха и снова подступает истерика. Она не курит, от этого, кажется сложнее. Нет, наверное, Здоровье и все дела… Пару раз на таких остановках дыхание не помогает – успокаивает истерику только пинание колеса машины. Во второй раз собака проснулась и удивлённо смотрела на хозяйку через стекло.

В следующий раз она остановилась на заправочной станции. Собаке требовалось размяться, а ей срочно нужен был кофе и что-то съесть. Магистральные заправочные радовали выбором и приветливым отношением, даже ближе к полуночи. Дальнобойная стоянка не была битком и это обнадеживало – девушка надеялась, что и людей не очень много, все же не хотелось разгуливать с красным носом и глазами при всех. А солнечные очки ночью – подозрительно. От такой мысли она хмыкнула, закрывая машину и отправляясь за кофе и оплатить бензин. Собаку было решено выгулять после всех покупок.

Эта остановка была необходима. Как для питомца, так и для нее. Потому что хотелось наконец доехать до гостиницы, переночевать и оставшуюся половину пути доехать максимально быстро.

«Кир, не дури. Открой мне» – его контакт девушка переименовала, но не убрала в спам. Почему – сама еще не понимала.

«Сложно открыть что-то за 340км» – быстрыми движениями пальцев по клавиатуре девушка уже была готова отправить сообщение, но что-то мешало.

«я вижу, что ты прочитала. Вижу, что пишешь»

– Какой ты, сука, проницательный. – пробурчала девушка

– Добрый вечер.

– Простите. – щипая переносицу, чтобы немного вернуться в реальность, – девяносто пятого, до полного, третья колонка.

– У нас обновление, оплата на колонке, после того, как заправитесь, – мальчик на кассе улыбнулся, – Что-нибудь еще?

– Да, три эспрессо, две сосиски в тесте и три хот-дога без теста. – подобный заказ на заправочной вряд ли необычен, но она продолжила – сосиски для собаки. И воды еще без газа, не из холодильника.

Расплатившись за кофе и еду, девушка вернулась к машине. Собака, до этого лениво лежавшая на заднем сидении, теперь смотрела на хозяйку в лобовое стекло и радостно виляла хвостом.

– Держи, прожорливое животное, – просовывая через приоткрытое стекло сосиску, девушка улыбнулась скорости, с которой еда пропала в машине.

Осталось одно из самых сложных и в то же время простых дел – заправить автомобиль, при этом не разлив кофе.

– Вам помочь? – из-за спины появился работник заправочной, мужчина в световом жилете, – У нас только ввели новую систему, не все сразу справляются.

– Да, пожалуйста. – она протянула купюру в благодарность и была готова приложить карту для оплаты бензина, – девяносто пятого, на пару тысяч.

– Оплата после заправки. – мужчина улыбнулся и начал работу.

«Кир, прекращай дуться» – пришло новое сообщение.

«Я уехала домой. НЕ пиши мне больше» – девушка отправила сообщение и заблокировала контакт. Вдыхая аромат напитка и отдавая питомцу очередную сосиску, она наконец не чувствовала предательского кома в горле.

«Дашка, я завтра приеду, к вечеру. С собакой» – отправила другое сообщение, когда расплатилась за бензин и, отогнав машину на стоянку, наконец вывела собаку на прогулку.

***

Парная гудела. Раскаленные камни, шипели от ледяной воды, которую плеснули из дубовой кадки, Пар обжигал. Он был густой, сладковатый, пахнущий распаренным дубовым листом и березовой почкой. Три человека, привыкшие за сорок лет службы к худшему, чем эта, покорно принимали ее, раскинувшись на полках из потемневшего, потрескавшегося от времени дерева.

Кожа, покрытая отметинами пулевых ранений, ножевыми ранами и видевшая годы нервного напряжения, краснела, распаривалась, открывая поры, чтобы выпустить наружу всю накопленную усталость мегаполиса.

– Ну-ка, добавляем, господа хорошие, – сиплым, намертво прокуренным голосом произнес Жаров Николай Георгиевич.

Он, самый жилистый и подвижный из троицы, легко, почти по-кошачьи, спрыгнул с верхнего полка, подошел к каменке и с размаху плеснул на нее из дубового ковша. Парная взвыла – белая, слепая пелена стала абсолютно непроницаемой, обжигающе-густой. Жар, казалось, проникал уже не в кожу, а в самые кости, вытапливая из них многолетнюю усталость, городскую копоть, кислый привкус бесконечных совещаний и вечное напряжение оперативной и преподавательской работы.

– Ты нас тут, Жаров, в фарш превратишь, а не пропаришь, – раздался из белого марева низкий, обстоятельный, насквозь басовитый голос Панфилова Дмитрия Фёдоровича. Он лежал навзничь, его мощная, покрытая седыми волосами и старыми, побелевшими шрамами грудь, тяжело вздымалась. Один шрам, длинный и аккуратный, тянулся от ключицы к ребрам – память о задержании вора в законе на авторынке в лихие девяностые. – Сорок лет паримся, а ты все никак режим вычислить не можешь. То холодно, то горячо, а теперь вот вообще, до руды прожариваешь.

– Молчи, дядь Дим, терпи, – отозвался Жаров, уже взобравшись обратно на свою полку. Его тело было сухим, жилистым, с рельефными мышцами, не утратившими упругости. – Это тебе не в академии лекции читать заботливым курсантам. Здесь, как на долгой, многосуточной засаде, – терпи и молчи. Жар очищает. Не только тело. Мозги прочищает. Совесть, говорят, тоже. Вот и думай сейчас о своем подшефном, о племяннике генеральском. Пусть этот жар выжжет из тебя всю досаду на него.

В воздухе повисла нехорошая, густая пауза, которую заполнил только шипящий пар и тяжелое, ровное дыхание мужчин.

Третий из друзей, Григорьев Дмитрий Николаевич, начальник отдела, сидел, сгорбившись, опустив голову между колен. Капли пота, словно слезы усталого исполина, стекали с его лысеющей макушки по загрубевшим щекам, забивались в седые, щетинистые усы. Он был тем стержнем, на котором держался весь их отдел, и сейчас этот стержень изгибался под непосильной тяжестью административной дури.

– Не называй его так, – глухо, почти беззвучно проговорил он. – У него есть имя. Капитан Халявин. И он мой подчиненный.

– Ой, да брось, Митяй, не неси начальственную чушь, – Панфилов медленно, с легким стоном повернулся на бок, смотря на друга сквозь белую пелену. Его лицо, широкое, скуластое, с умными, уставшими глазами, было похоже на лицо старого, мудрого медведя. – Мы тут свои. Сорок лет, Димка! Можно без чинов и протоколов. Он для нас всегда будет «племянничек», «сыночек» и «халявщик». Сорок лет мы с тобой бок о бок пули ловили, пресс-хаты громили, а этот щегол в костюме от «Бриони» и в лакированных ботинках за месяц весь отдел вывел из себя. Я вчера зашел к тебе бумагу подписать, а он там, перед девчонками-стажерами, лекцию читает о том, как важно «соответствовать корпоративному стилю и поддерживать имидж современного правоохранителя». Да я его веником!

– Он не щегол, – попытался слабо возразить Григорьев, но без особой веры в собственные слова. – Он… перспективный. С современным взглядом.

– Перспективный? – фыркнул Жаров, с силой похлопывая себя дубовым веником по голенным косточкам. – Перспективный на что? На стул начальника управления сесть? Да он на оперативке ни дня, по-настоящему, не работал! Приезжает на место преступления, а у него бахилы одноразовые в портфеле. Чтоб на ботинки грязь не попала. Я не шучу! Видел своими глазами. Стоит, ножкой потрошит, ищет, куда бы наступить почище, в лужицу не влезть. А время утекает, свидетели разбегаются! Он не оперативник, он манекен на выставке «Полиция будущего»! Боже, Дмитрий, ну сколько можно?

Григорьев тяжело вздохнул, поднял голову. Его лицо, обычно непроницаемое и строгое, словно высеченное из гранита, сейчас выражало лишь крайнюю степень раздражения, беспомощности и какой-то отеческой досады.

– Я знаю, Коля. Вижу. Каждый день вижу. Но что я могу сделать? Позавчера звонил сам Виктор Павлович. Интересуется, как «наш мальчик проявляет себя». Говорит: «Ты его, Дмитрий Николаевич, в дело по-суровому, пусть мужает, пусть пыль глотает». А как его «в дело»? Он у меня на выезд боится ехать, говорит, у него «аналитический склад ума, лучше отчеты писать». И пишет! По двадцать страниц ни о чем! Водянистый, казенный текст, где суть тонет в десяти вводных словах и штампах! Я их потом ночами переделываю, чтобы не позорить отдел!

– Так сплавил бы его, – не унимался Панфилов, с наслаждением почесывая распаренную грудь. – В пресс-службу, в отдел по связям с общественностью. Пусть там галстуки поправляет и улыбки строит. Места жалко. У меня в академии курсанты с голодными, волчьими глазами сидят, рвутся в дело, места ждут, мечтают к тебе в отдел попасть, а тут… Тьфу. Обидно.

– Не сплавить, – Жаров покачал головой, его глаза, острые, колючие, сузились. – Его же прислали не просто так. Его прислали глазеть. Дяде репорты сдавать о том, как у нас тут всё устроено, кто с кем дружит, кто как работает. Шпиён, этакий легальный стукач. Помнишь, в девяностые, к Королеву такого же приставили? Тоже «перспективный» был, из штаба. Так тот за полгода весь отдел на уши поставил, донесения писал, пока его на повышение не забрали. Традиция у них такая. Династии. И мы для них – расходный материал, пушечное мясо.

– Да полно тебе, Коля, конспирологию разводить, – отмахнулся Григорьев, но в его голосе не было прежней уверенности. Слова Жарова попадали на почву его собственных подозрений.

Снова помолчали. Пар понемногу рассеивался, обнажая стены, почерневшие от времени и влаги, и три знакомых до боли лица, на которых годы и служба оставили свои неизгладимые отметины.

– Ладно, хватит о плохом, – Григорьев решил сменить тему, спустив с полка свои мощные, поросшие седыми волосами ноги. – А то совсем скиснем. Дим, а правда, что Кирка твоя приехала? Из Питера?

Лицо Панфилова смягчилось, уголки губ дрогнули в подобии улыбки, сметая с него маску начальника и открывая лицо отца.

– Правда. Вчера вечером. И лиса такая, у сестры остановилась. Но она с собакой. Дарья сказала, что у нее багажник вещей. А мне написала, что командировка у нее, недели на две. Нежданно-негаданно. Сидит теперь, прячется. Дашка ей только чай успевает наливать, да от ворчаний животных отбиваться. Она ведь с мужем кота завели полгода назад. Так этот зверь людей себе подчинил.

– Командировка? Не слышал я, что к нам направлять должны были кого-то. А по какому поводу? Она ж капитан у тебя? Быстро, до тридцати получила. Молодец девочка. А отдел какой? Опера? – уточнил Жаров, с интересом прекращая похлопывания веником. – Не в кресле же каком-нибудь бумажки перекладывает?

– Капитан, – с гордостью подтвердил Панфилов – Уголовный розыск, последний раз экономическое мошенничество вела. Полгода с ней, наверное, связи не было. Сложное, нервное дело. – Он помолчал, глядя на свои руки. – Говорит, хочет на более живую работу. На улицу. На выезды.

– Я слышал, она то громкое дело с «целебными гранитами» расколола? – Григорьев свистнул, привстав. – Это ж надо было додуматься – продавать старикам булыжники с Балтийского взморья как «накопители космической энергии для очистки воды». И ведь везли фурами! Миллионы срубили.

– Она, – кивнул Панфилов, и гордость в его голосе стала уже неприкрытой. – Месяц вникала в суть, еще два вливалась в эту структуру всю. И еще полгода работала под прикрытием, в роли внучки-адепта этой секты. Сложное, многоуровневое дело. Там больше психологии было, чем экономики. Вычислила главаря по манере строить фразы в чатах. Он там всех называл «спонсорами проекта», а не «клиентами». Мелочь, а запала.

– Ну вот! – Панфилов вдруг оживился, как будто его озарило. Его массивная фигура напряглась, он выпрямился во весь свой немалый рост. – Вот же оно! Решение! Панацея от всех твоих, Митяйчик, бед!

Григорьев и Жаров с недоумением посмотрели на него, будто он заговорил на неизвестном языке.

– Какое решение, Федырыч? – настороженно спросил Григорьев. – О чем ты?

– Да вот же, под носом! Блин, как мы сразу не додумались! – Панфилов ударил себя ладонью по колену, громкий, сочный хлопок разнесся по парной. – Бери ее к себе в отдел! Переводи из Питера! Вот прямо сейчас, пока она здесь! Предложи!

Григорьев смотрел на него, будто тот предложил прыгнуть с крыши в сугроб.

– Ты с ума сошел, Дим? Очумел совсем от пара? Свою же дочь? Под моё прямое начальство? Да меня же сожгут на костре из протоколов служебной проверки! Кумовство!

– А что? – не сдавался Панфилов, его глаза горели. – А он, племянник, по правилам? Она свой, почти кровный, оперативный работник, с блестящим опытом и свежим, питерским взглядом. А не капризный мальчик с протекцией. Возьмешь ее – и сразу к своему Халявину вызываешь: «Вот, видишь, у меня даже дочь названая в отделе работает. И никто не говорит, что я ее по блату устроил. Потому что она – профессионал. Прошедший огонь, воду и медные трубы. А ты – нет. Так что, дорогой, либо ты начинаешь работать и стираешь эти лаковые туфли в кровь, как мы все, либо я пишу рапорт о твоей полной профнепригодности, и пусть дядя устраивает тебя в свой аппарат цветы поливать». Шах и мат, генеральский отпрыск. Или он начнет пахать, или сбежит. Любой исход – нам плюс.

Жаров, сначала скептически хмурившийся, вдруг начал кивать, его цепкий, аналитический ум уже просчитывал комбинацию на несколько ходов вперед.

– Черт возьми, Дим… Ты гений. Это… это по-братски гениально. Две цели одним выстрелом. И племянника прижмешь, и за дочкой моей присмотришь. Умный, красивый ход. Прямо в десятку.

– Гениальный, – поправил его Панфилов с довольным видом, откидываясь на полок. – Я иногда сам себя боюсь. Надо было в генштаб идти, а не опером работать.

Григорьев молчал, обдумывая. Он смотрел на струйку воды, ползущую по полу к сливу. Сорок лет дружбы. Он слышал не только слова, но и железную, безупречную логику, стоящую за ними. Он видел не только проблему, но и выход.

– Она не согласится, – нашел он первое, самое очевидное возражение. – Под крыло к крестному? Она самостоятельная. Гордая. Сама всего добилась. Да и в Питере, ты сам нам рассказывал, хахаль какой-то. Квартира. Она ж туда уехала, чтоб как раз от нас с тобой не зависеть. Чтоб не попрекали именем.

– Предложи, – пожал плечами Жаров. – Объясни ситуацию. Не как крёстный, а как коллега. Скажи, что отдел тонет. Что нужен человек, которому можно доверять на все сто. Не как родне, а как начальник – оперативнику. Это же вызов. Сложнее, чем любые мошенничества в Питере. Здесь живая, настоящая работа. И бардак, который нужно расхлебывать.

– И дело ей интересное, нестандартное сразу подкинуть можно, – подхватил Панфилов, разгоряченный своей идеей. – Из тех, что у вас годами пылятся на дальних полках. Которые всем надоели, руки не доходят, а закрыть – совесть не позволяет. Пусть разомнет мозги.

– Например? – скептически хмыкнул Григорьев, но в его глазах уже зажегся какой-то огонек. – Какие у нас дела для «разминки мозгов»?

– Ну, как же! – оживился Жаров, отложив веник. – «Дело о фарфоровом клоуне». Я его старшим курсам иногда даю на разбор. Потом к тебе присылаю на проработку. Помнишь? Три года назад, зимой. Со склада антикваров на Садовом похитили партию старинных фарфоровых кукол конца XIX века. Ценность – бешеная. И оставили на месте одну-единственную – клоуна в колпаке, с надбитым ухом и злобной ухмылкой. Больше – ни следов, ни свидетелей, ни намека на сбыт. Как сквозь землю провалились. Вы тогда весь город перевернули, всех перекупщиков опросили – ноль. Мотива нет. Деньги? Но почему тогда одну оставили?

– Помню, – мрачно кивнул Григорьев, его лицо омрачилось. – До сих пор под ложечкой сосет, когда вспоминаю. Абсурд полный. Идеальное преступление.

– Идеальное дело для аналитического ума, – ехидно заметил Панфилов. – Пусть ваш Халявин отчет по нему пишет. На сто страниц. С графиками, таблицами и вероятностными моделями. А Кирюша моя пусть в это же время реально его расследует. Свежим взглядом. На стыке психологии и криминалистики – это ее конек. Вдруг найдет какую-то ниточку? Мотив не в деньгах, а в чем-то другом. В коллекционерской страсти, в мести, в черт знает, в чем еще.

– А еще есть «Ограбление с бронзовым бюстом», – добавил Жаров, перечисляя на пальцах. – Прошлой осенью. С базы металлолома за МКАДом. Украли не тонну меди, не алюминий, что стоят денег. Украли один-единственный бюст Ленина. Старый, потрескавшийся, полвека ему, не меньше. Стоимость – копейки. Зачем? Почему? Опять ни мотива, ни следов. Совершенно идиотское, нелогичное дело. Прекрасный полигон для обкатки новичка с нестандартным мышлением и отличный тест для того, кто мнит себя гением аналитики. Пусть попробуют свои силы.

Григорьев задумался. Он мысленно пролистывал эти старые, пыльные, затертые до дыр папки. Дела-призраки, дела-абсурд, которые не давали покоя именно своей нелогичностью, выбивающейся из всех стандартных схем.

– «Фарфоровый клоун» и «Бронзовый бюст» … – протянул он задумчиво. – Да… Это хорошая проверка. И для нее, и для него. И для меня. Если она с ними справится – весь отдел рот разинет. Авторитет заработает сразу, не как «протеже начальника», а как специалист. Если нет – ничего страшного, все их давно списали в утиль. А он… он либо сломается, либо включится. Любой вариант – лучше текущего.

– Вот и славно, – Панфилов с удовлетворением откинулся на полок, сложив руки на животе. – Интригу решили. План составили. Осталось выполнить.

В этот момент Жаров спрыгнул вниз, словно пружина.

– А теперь – подкрепление. Иначе помрете тут от обезвоживания и стратегических замыслов. Перерыв.

Они вышли в предбанник и уселись за накрытый стол, Николай достал из-под стола небольшую, потертую холщовую сумку. Достал оттуда литровую банку с мутноватым рассолом, в котором плавали зонтики укропа, зубчики чеснока и хрустящие, пупырчатые зеленые огурчики идеального размера. Затем последовала половинка черного, «кирпичного» хлеба и, наконец, с самым торжествующим видом, он припрятал с самого донышка сумки пластиковую бутылку с темным, почти черным домашним квасом, в которой плавали изюминки.

– Держите, оперуполномоченные, – поставил он банку на свободный край лавки. – Лизонька, золото мое, прошлым месяцем насолила. Огурчики-корнишоны с хреном, смородиновым листом и горчичным зерном. С своего огорода, с грядки, которую она сама полет. Как раз в баньку мне дает, а я съедаю все в машине. Уж очень они вкусные.

Он откинул крышку – пряный, острый, умопомрачительный запах ударил в нос, перебивая даже запах дубового веника. Панфилов, не заставляя себя ждать, с радостным мычанием запустил свою лапищу в банку и вытащил два упругих, идеальных огурца. Один протянул Григорьеву.

– На, Митяй, закусывай горе служебное. Мажорчик наш, я уверен, и не знает, как огурец на грядке выглядит. Небось, думает, их в банках родятся, уже готовыми.

Григорьев взял огурец и хрустнул так, что аж за ушами затрещало. Кисло-соленый вкус, острота хрена, аромат укропа и смородинового листа мгновенно вернули к жизни, прочистили нёбо и прогнали последние остатки дурных мыслей.

– Ох, хороши… – выдохнул он с неподдельным, почти детским наслаждением. – Прямо в душу пропитались. Передай Елизавете, что она, как всегда, спасает личный состав. Лучше любого психоаналитика.

– А то, – ухмыльнулся Жаров, с силой откручивая крышку на бутылке с квасом. Хлопок был оглушительным. Он разлил темную, пахнущую хлебом жидкость по простым пластиковым стаканчикам. – Вот так, Митяй. Вот это – жизнь настоящая. Простая. Ясная. Как этот огурец. Понятно, откуда взялся, понятно, куда идет. А не как твои дела с фарфоровыми клоунами и бронзовыми бюстами. Выпей. За твое решение. За новую кровь в отделе.

Они чокнулись стаканчиками. Григорьев залпом выпил густой, слегка терпкий квас, закусил огурцом и снова тяжело вздохнул, но теперь в этом вздохе было уже не отчаяние, а решимость, смешанная с облегчением.

– Ладно, черт вас побери. Уговорили. Предложу. Только… – он посмотрел на друзей суровым, начальственным взглядом, но в глазах прыгали знакомые, озорные чертики их общей молодости. – Ни слова. Ни единого слова никому. Это не решение начальника отдела. Это… совет старых, верных друзей в бане. Сорок лет назад мы тут же решали, кто и как будет знакомиться с теми симпатичными медсестричками из общежития мединститута. Помнишь, Коля?

– И ведь сработало! – рассмеялся Панфилов, вылавливая из банки еще один огурец. – Жена-то Колькина, Таня, как раз оттуда родом. Ты её тогда мне, как вторую подружку хотел засватать. Но кто ж знал, что пока до общежития дойти, я чуть скрипочкой не отхватил. Людочка моя, кровиночка восточная.

– Сработало, – широко улыбнулся Жаров. Его лицо, обычно суровое, стало вдруг молодым и беззаботным. – Вот и сейчас сработает. Проверено временем. И баней.

Они допили квас, доели огурцы, заели хлебом. Парная окончательно остыла, став просто теплой, уютной, пропахшей древесиной и дружбой комнатой. Снаружи доносился мерный, убаюкивающий стук капель о протекающую крышу – начинался осенний дождь. Три старых оперативника, три друга, прошедших огонь, воду и медные трубы, сидели в молчаливом, полном согласия комфорте, всем своим видом показывая, что главные вопросы жизни решены, а значит, все остальное – обязательно получится.

***

Сумрак раннего московского вечера медленно затягивал окна квартиры в новостройке на западе столицы. В гостиной, еще немного пахнущей обойным клеем, новым ковром и кофе, царил порядок, который так любила Дарья. Лишь на широком подоконнике, свернувшись калачиком, дремал стройный кот-абиссин Лютик. Его тепло-рыжая шерсть отливала медью в последних лучах заходящего солнца.

Из спальни вышла Дарья, одетая в удобный, но дорогой домашний костюм. В руках она несла стопку папок. Ее лицо, обычно спокойное и умиротворенное, сейчас было сосредоточено и немного напряжено.

– Кир, ты точно не хочешь рассказать? – мягко спросила она, бросая взгляд на сестру, которая сидела на диване, уткнувшись носом в планшет.

Кира, одетая в простые спортивные штаны и футболку, выглядела уставшей. С волос, мокрых после душа, на полотенце на шее капали капли, на лице не было ни грамма косметики. Рядом с диваном, дремала крупная немецкая овчарка Малина. Собака чутко спала, одним ухом поводя в сторону кота на подоконнике.

– Да не о чем рассказывать, Даш, – отмахнулась Кира, не отрываясь от экрана. – Просто внезапный отпуск. Решила нагрянуть. Соскучилась.

– Внезапный отпуск? В середине квартала? У тебя? – Дарья приподняла бровь, ставя папки на журнальный стол. – Капитан полиции, которая последние пять лет забыла, что такое слово «отпуск»? пахала чтоб быстрее закрыть ипотеку? Не забывай, я хоть и корпоративный юрист, но я адвокат. Я тебя вижу, сестренка Ты меня не убедишь.

Кира тяжело вздохнула и отложила планшет.

– Устала. Выгорела, если хочешь знать. Нужна передышка. Решила провести ее здесь, а не в душной питерской однушке. Ты же не против?

– Я всегда рада тебе, и ты это прекрасно знаешь, – Дарья села рядом с сестрой, обняла ее за плечи. – Просто ты вся на нервах. И Малина твоя тоже. Она же у тебя как барометр – вся напряглась, ходит за тобой хвостом, смотрит в глаза. Что случилось? Конфликт на работе? Начальник дурак?

– Да нет, с начальником все нормально, – Кира потрепала Малину по загривку. Собака открыла умные карие глаза, лизнула хозяйку в руку и снова закрыла их. – Просто… личное. Не хочу говорить. Пока.

Дарья хотела было настаивать, но посмотрела на часы и вскочила.

– Ладно, не буду давить. Но поговорим еще. Мне сейчас нужно с головой уйти в эти документы, – она указала на папки. – Завтра у нас в «Роскосмосе» очень серьезные переговоры с китайцами по новому проекту. Нужно быть во всеоружии. Ты сама как хочешь? Холодильник полный или заказывай что угодно.

– Не беспокойся, я справлюсь, – слабо улыбнулась Кира. – Иди работай.

Дарья кивнула, взяла папки и направилась в кабинет, прикрыв за собой дверь.

Кира осталась одна в тишине гостиной. Она обняла колени и задумалась, глядя в темнеющее окно. Причины ее внезапного приезда были куда серьезнее, чем банальное выгорание. Но делиться этим, даже с самым близким – сестрой, ей сейчас было невыносимо больно и стыдно. Она погладила Малину.

– Ты-то у меня молодец, все понимаешь и не задаешь лишних вопросов, да, девочка?

Собака лишь глубже зарылась носом в свои лапы.

Через пару часов Кира натянула толстовку, скрывая еще влажные волосы капюшоном и, на всякий случай, в карман убрав удостоверение, надела на Малину поводок и вышла на прогулку. Осенний воздух был прохладен и свеж. Она долго бродила с собакой по освещенным фонарями улицам района, давая Малине вдоволь набегаться и отвлечься от кота. Собака, почуяв свободу, с радостью носилась по пустынным газонам, но постоянно возвращалась к хозяйке, проверяя, все ли в порядке.

Было уже почти десять вечера, когда они возвращались обратно. Подходя к парадной, Кира заметила знакомую машину – темный внедорожник ее зятя, Вахтанга. Он уже приехал.

Она замедлила шаг, не желая врываться в их семейный вечер. Малина, почуяв знакомый запах, потянула поводок вперед. Подойдя к двери квартиры, Кира уже собралась вставлять ключ, но сквозь дверь услышала приглушенные, но взволнованные голоса. Говорили Вахтанг и Дарья. Она замерла.

– …да он просто издевается, Даш! – это был голос Вахтанга, глухой, уставший, полный раздражения. – Сегодня опять! Привозим мы его на место этого ЧП с кражами из дачных домов. А он достает из портфеля бахилы! Бахилы, блин! Надел их поверх своих лакированных, не знаю я, что это оксфорды были или что, ботинок и ходит, как аист по болоту, тыча палочкой и брезгливо морщась! А в это время участковый нам рассказывает, что старуха-хозяйка, которую чуть не прибили, в шоке, соседи в панике! А ему главное – ботинки не испачкать!

– Успокойся, Вах, – послышался спокойный голос Дарьи. – Сядь, выпей чаю. Ну, что ты хотел от мажора? Он же не с нашей улицы.

– Да я бы его хоть с Марса взял, лишь бы работал! – почти взвыл Вахтанг. – А он не работает! Он создает видимость! Отчеты пишет ни о чем! И самое поганое, что Григорьев ничего не может сделать! Потому что сверху звонят, «присмотрите за нашим мальчиком»!

Кира нахмурилась. Она слышала от сестры, что Вахтанг, капитан полиции, как и она, недавно столкнулся в своем отделе с проблемой в лице какого-то «своего человека». Но чтобы вот так…

– А сегодня, – продолжал Вахтанг, и в его голосе послышалась какая-то безнадежная усталость, – Григорьев, видимо, совсем с катушек слетел. Вызвал меня и говорит: «Леонов, достань-ка ты мне из архива дело «Фарфоровый клоун». Трехлетней давности».

Кира замерла, прислушиваясь. Название прозвучало странно и зловеще.

– Я ему принес эту пыльную папку. А он говорит: «Будем реанимировать». Я спросил: «С кем? Силами Халявина, что ли?» А он мне так улыбается и говорит: «Нет. Появился у нас новый специалист. Очень перспективный». И все! Ни имени, ни фамилии! Какой еще специалист? Откуда? Мы же всех своих знаем! Это же опять какая-то подковерная возня! Опять этот проклятый «Фарфоровый клоун» никому спать спокойно не даст!

«Фарфоровый клоун». Слово зацепило сознание Киры, вызвав профессиональный интерес. Что это за дело? Почему оно так действует на всегда сдержанного и уверенного Вахтанга?

– Ладно, не кипятись, – снова успокаивала его Дарья. – Может, Григорьев что-то задумал? Он же не дурак.

– Да я знаю, что не дурак! Поэтому и бешусь! Потому что не понимаю, что он задумал!

Кира решила, что больше подслушивать не стоит. Она громко потянула ручку двери, сделала вид, что с трудом открывает ее, и вошла в прихожую.

– Все, прогулялись, – бодро сказала она, снимая куртку и отстегивая поводок с Малины.

Собака, войдя в квартиру, первым делом обнюхала воздух, почуяв кота и знакомого человека, и радостно бросилась на кухню, виляя хвостом.

– О, Кир, привет! – Вахтанг, сидевший за кухонным столом с чашкой чая, обернулся и попытался сделать свое уставшее лицо приветливым. – Даша говорила, ты приехала. Надолго?

– Не знаю еще, – улыбнулась Кира, подходя к раковине, чтобы помыть руки. – Как отпускные дела пойдут.

Она увидела, что Дарья смотрит на нее с легким укором – мол, опять уходишь от ответа, – но промолчала.

– Я тут, извините, случайно подслушала кусочек вашего разговора, – начала Кира, вытирая руки и подсаживаясь к столу. Малина устроилась у ее ног. – Про какого-то клоуна… фарфорового? И про генеральского племянника. У вас, я смотрю, тоже весело в отделе.

Вахтанг мрачно хмыкнул и отхлебнул чаю.

– Весело – не то слово. Цирк с конями. И клоуны соответствующие. А дело это… старая, нераскрытая история. Уже почти легенда.

– Расскажешь? – попросила Кира. Ее глаза загорелись любопытством. Любая профессиональная загадка была для нее лучшим отвлечением от личных проблем. – А то я тут со своими мошенничками поднадоела. Хочется чего-то с криминальной романтикой.

Вахтанг посмотрел на Дарью, та пожала плечами: «Рассказывай, если хочешь».

– Ну, дело было три года назад, – начал он, отодвигая чашку. – Зимой. На Садовом кольце, в старом здании, был склад-магазин антиквариата. Небольшой, но с очень серьезным, коллекционным товаром. Владелец – старик, фанат своего дела. Ночью туда залезли. Вскрыли охранную сигнализацию, как семечки щелкнули. Профессионалы. И унесли… нет, не все подряд. Они унесли конкретно семь фарфоровых кукол работы каких-то знаменитых европейских мастеров конца XIX века. Штучный товар, безумно дорогой.

– Целенаправленная кража, – сразу заключила Кира. – Заказ.

– Именно, – кивнул Вахтанг. – Но самое странное началось потом. На месте преступления, в центре опустевшей витрины, они аккуратно, почти на самом видном месте, поставили другую куклу. Фарфорового клоуна в колпаке и с надбитым ухом. Он был из той же коллекции, но не такой ценный. И он как бы… остался. Стоял и ухмылялся.

Кире стало даже немного не по себе. Она машинально потянулась к Малине, чтобы погладить ее.

– Насмешка? Вызов?

– Непонятно, – развел руками Вахтанг. – Никаких следов. Ни отпечатков, ни очевидцев, ни сбыта. Эти куклы просто испарились. Их искали по всем каналам, по всем черным антикварным аукционам – ничего. Как в воду канули. Дело висело, висело, и его в итоге положили в архив. А прозвище «Фарфоровый клоун» так и прилипло. И теперь, спустя три года, твой крестный, кстати, Григорьев, вдруг решил его реанимировать. И непонятно с кем. И параллельно у меня в отделе этот… Халявин. Племянник замначальника главка. Полный ноль, но с огромными амбициями и абсолютной непробиваемостью.