Kitabı oxu: «Ключи от Кэннон-стрит»
Марина Литова
Первая книга серии «Эшкомбские тайны»
Ключи от Кэннон-стрит
Сцена 1. Утренний кофе и заказ
Я размешивала сахар в чашке и слушала, как гудит кафе на Маркет-сквер: скрип стульев, звяканье ложечек, обрывки чужих разговоров. Утро было прохладным, от окна тянуло сыростью и запахом свежего хлеба из пекарни напротив. Эшкомб в этот час ещё не решил, проснуться ему или полежать до обеда, и я его в этом понимала. Я люблю такие минуты: город ещё не сорвался на бег, и можно просто сидеть и думать.
В оконном стекле отражалась женщина лет пятидесяти с каштановыми волосами, в которых первая седина уже вела переговоры о капитуляции. Закрашивать её я не собиралась из принципа и из лени, причём лени, если честно, было больше. Плащ на плечах был мокрым. Он был мокрым всегда. Это входило в мой стиль наравне с забытым зонтом.
Накануне вечером мне позвонил Джордж Хартли. Он поверенный, и когда-то мы вместе распутали неприятную историю с поддельной подписью на дарственной. Говорил он, как всегда, коротко:
— К вам придёт вдова моего клиента. Я сказал ей, где вас искать. Вы ведь всё равно сидите там каждое утро.
Поверенный, который знает, в каком кафе я завтракаю,— это либо дружба, либо повод сменить кафе. Я до сих пор не решила.
— Как я её узнаю?
— Светлые волосы, прямая спина, хорошее пальто,— сказал Хартли.— И она не станет плакать при вас, Марго. Не ждите.
Описание оказалось точным. Дверь открылась, и вошла женщина со светлыми волосами, собранными в лёгкий узел, в тёмном пальто с дорогим шарфом. Держалась она так прямо, будто кто-то в детстве велел ей не сутулиться, и она до сих пор не позволила себе ослушаться. Глаза у неё были светло-голубые и казались ещё светлее от бессонницы. Лет ей, на мой взгляд, было за сорок. Позже я узнала, что ошиблась больше чем на двадцать.
Она огляделась, заметила меня и направилась к столику.
— Вы Марго?— голос у неё был спокойный, но натянутый, как струна.— Мистер Хартли сказал, что вы будете здесь. Меня зовут Мария. Мария Кроуфорд.
Я пододвинула ей стул.
— Садитесь. Кофе? Здесь хороший капучино.
— Спасибо, не стоит.
Она села, но сумку с колен не убрала. Потом, словно вспомнив о приличиях, достала из кармана визитку и положила рядом с моим блюдцем. «Мария Эллис. Реставрация книг».
— Старая,— сказала она, заметив мой взгляд.— Новых так и не заказала. По работе меня все знают под девичьей фамилией, менять было поздно.
— Красивая профессия.
— Тихая.— Она чуть улыбнулась.— Ричарду нравилось, что я умею склеивать то, что другие считают безнадёжным.
Улыбка тут же погасла.
— Мой муж умер две недели назад. Сердце. Всё было спокойно и понятно: он заранее всё распределил, и никто не спорил. Эдварду, старшему, давно досталась квартира, где он вырос. Томасу Ричард отдал квартиру при жизни. Джеймс по завещанию получает однокомнатную на Кэннон-стрит, ту, что Ричард сдавал. Все знали это много лет. Я тоже не волновалась: у меня свой дом, я купила его до брака.
— До брака,— повторила я.
— Мы поженились шесть лет назад. А вместе прожили двадцать четыре.— Она сказала это ровно, как дату в документе.— Младших я вырастила. Когда их мать ушла, Томасу было одиннадцать, Джеймсу восемь. Когда появилась я, двенадцать и девять. Самый неудобный возраст, чтобы полюбить чужую женщину.
Я не стала спрашивать, чем они были заняты восемнадцать лет между двумя этими цифрами. Не в первый день.
— А на прошлой неделе мистер Хартли собрал нас всех и сказал, что есть ещё одно завещание. Отдельное. На имущество, о котором никто из нас не знал. Что в нём, он не говорит. Оглашение через месяц, так распорядился Ричард. Сказал только, что наследников пятеро.
— Пятеро. А вас сколько?
— Четверо. Трое сыновей и я.
Она достала из сумки конверт и положила его на стол.
— А это мистер Хартли отдал мне отдельно, когда остальные ушли.
Внутри был один лист, исписанный крупным уверенным почерком.
«Мария, если ты это читаешь, значит, Хартли сделал всё, как мы договорились. У меня есть то, о чём я никому не рассказывал: деньги и недвижимость за границей. Не пугайся и не торопись. Никому не говори, пока не увидишь, кто спросит первым. Если не справишься сама, найди человека со стороны. Хартли знает кого. Р.»
Я перечитала последнюю строчку дважды. «Кто спросит первым». Спросить о деньгах, о которых никто не знает, может только тот, кто о них уже знает.
— Вы понимаете, о чём он?— спросила Мария.
— Пока нет,— честно ответила я.— А вы?
— Я не знаю, с чего начать.— Она сжала ремешок сумки.— Простите. Двадцать четыре года я была уверена, что знаю о нём всё.
За окном застучал дождь, и кафе будто притихло. Я сделала глоток остывшего кофе. Если честно, за это дело я взялась бы из-за одной строчки в письме. Но клиентам такого не говорят.
— Хорошо, я возьмусь. Мне нужно увидеть всех, кто был рядом с ним. И сначала ваш дом.
Зонт я, как обычно, забыла дома.
Сцена 2. Современный дом Марии: тишина, в которой слышно лишнее
Дом Марии стоял на холме за собором, там, где старый Эшкомб с его кривыми крышами заканчивается и начинается то, что местные называют «новым». Он будто держался отдельно от улицы: светлый, строгий, с широкими окнами и отделкой из камня и дерева. Никакой показной роскоши, но с первого взгляда было ясно, что здесь продумана каждая мелочь.
Мария открыла сама. Пальто сменили светлая рубашка и серый кардиган. Замок на двери был электронный, она закрыла его, коротко нажав на панель, а связку ключей бросила в керамическую чашу у входа. На связке болтались два старых латунных ключа, длинных, с бородками. Такие подходят к дверям, которым лет сто. В этом доме не было ни одной двери старше десяти лет.
На вешалке у входа висел мужской серый плащ. Мария прошла мимо, не взглянув на него, как проходят мимо человека, с которым не решаешься заговорить.
— Проходите. У нас тут всё слишком прямоугольное, как говорит моя дочь. Она любит, когда линии текут.
Гостиная была высокой и тихой: приглушённый ковёр, две современные картины, пустые гладкие поверхности. Порядок нарушала только маленькая красная машинка, брошенная посреди журнального столика.
— Внук,— сказала Мария, заметив мой взгляд.— Они с Лили заезжали утром. Сэм всё время возился на полу со своей машинкой— пыхтел, как маленький паровоз, гонял её от окна к столику. Лили всё боялась, что он что-нибудь зацепит. А я сказала: пусть, он малыш.
Она улыбнулась, и впервые за утро улыбка вышла настоящей.
— Хотите чаю?
— Просто воды, если можно.
Я пошла за ней на кухню. Не из вежливости: кухня всегда рассказывает о доме больше гостиной. Эта рассказывала, что здесь никогда ничего не подгорало. Мне стало немного стыдно за свою.
Справа от чайника на полке стояла пластиковая коробочка для таблеток с отделениями по дням недели. Стояла ровно, будто её выставили по линейке.
Мария проследила за моим взглядом и на секунду замерла с графином в руке.
— Его,— сказала она.— Никак не могу убрать. Он ставил её сюда каждый вечер, именно сюда. Если я случайно переставляла, просил вернуть. Давление.
Я ничего не ответила. Отделения с понедельника по четверг были пусты. В пятничном лежали две таблетки, белая и розовая.
— В ту ночь меня не было дома,— вдруг сказала Мария, хотя я ни о чём не спрашивала.— Сэм заболел, температура под сорок, а Марк, муж Лили, был в командировке. Я осталась у них. Вернулась утром. А он сидел в кресле у себя в кабинете. Как будто задремал.
Она налила воду в тонкий стакан и протянула мне. Рука у неё не дрожала. Слишком не дрожала, как у человека, который дал себе слово держаться.
Мы вернулись в гостиную. На полке стояли две фотографии. На одной темноволосая девочка лет десяти с охапкой ромашек, улыбается так, как дети улыбаются, когда их только что похвалили. На другой двое мальчишек в школьной форме: один постарше и хмурый, второй— с растрёпанной чёлкой и ухмылкой мальчишки, который час назад что-то натворил и не раскаивается.
— Лили?
— Лили. Задолго до Ричарда. Когда мы с ним встретились, она уже была замужем и жила своим домом.— Мария кивнула на вторую рамку.— А это Томми и Джейми, в первую осень. Томми тогда целый год делал вид, что меня не существует. Джейми был хитрее. У меня каждый день что-нибудь пропадало: ключи, очки, ложечка из сахарницы. А потом находилось в самом абсурдном месте. В глобусе, в пепельнице. Однажды моя помада нашлась в футляре от очков Ричарда. Он заметил её дома, перед уходом, но вернуть было уже некогда— встреча в девять. Вечером положил её на мой стол и сказал только: «У тебя новый тайник. Гораздо надёжнее глобуса».
— Мстил?
— Нет.— Мария поставила фотографию на место.— Проверял. Как-то раз я собиралась в город, и у меня пропала перчатка. Одна. Я уехала без неё, а когда вернулась, он сидел на лестнице у окна и держал эту перчатку в руках. Ждал, вернусь ли.— Она помолчала.— Его мать ушла и ничего не забыла. Наверное, он решил, что, если моя вещь останется в доме, я за ней приду.
Она сказала это без всякой жалости к себе, как говорят о погоде, к которой давно привыкли.
— А Лили всё сама, с самого детства. Когда они с мужем покупали вторую квартиру, я предложила помочь. Она рассмеялась и сказала: мама, мне сорок пять, я уже большая.
У Марии зазвонил телефон. Она взглянула на экран, и лицо её на миг стало беззащитным.
— Да, милая. Нет, всё хорошо. У меня… знакомая, по делу. Да, машинку нашла, лежит. Заберёшь вечером. Целую.
Она убрала телефон и посмотрела на меня так, будто я застала её за чем-то неловким.
«Знакомая, по делу». Значит, дочь не знает ни о письме, ни о том, зачем я здесь. И мать не собирается ей говорить. Я отметила это про себя и вслух спрашивать не стала.
— Как вы познакомились с мужем?— спросила я вместо этого.
— Случайно. По объявлению, если хотите.— Мария провела ладонью по гладкой поверхности стола.— Он был тогда… сложным человеком. Год как остался один с двумя мальчишками и злился на весь свет. Он сразу сказал мне: или так, или никак. Без обещаний.
— И вы выбрали «так».
— Я выбрала «так».— Она чуть пожала плечами.— Оказалось, этого хватило на двадцать четыре года.
— Странно,— сказала я, оглядывая комнату.— У вас нет часов. Ни одних.
— Ричард их не выносил. Говорил, что тиканье считает за него время.— Мария помолчала.— Я думала, что знаю его до последней привычки. Чай, а не кофе. Никаких часов. Коробочка справа от чайника. Один и тот же синий свитер, у него их было три одинаковых, и двадцать лет я не могла уговорить его купить другой цвет. А теперь выясняется, что у него было целое имущество, о котором он молчал. И ещё кто-то пятый.
— Он когда-нибудь говорил о своих тайнах?
— Говорил, что есть тайны, которые лучше не трогать, пока они сами не постучат в дверь.— Она невесело усмехнулась.
— Мне нужно посмотреть его кабинет и бумаги.
Мария посмотрела на меня долгим взглядом, будто решала, можно ли пустить чужого человека в эту тишину. Потом кивнула.
— Через пару дней. Мне нужно собраться с силами, прежде чем открывать его ящики. Сегодня вечером приедет Лили за машинкой. Я не хочу, чтобы она застала здесь… всё это.
Уже на крыльце я обернулась. За широким окном кухни белела коробочка справа от чайника, ровная и аккуратная. Ричард, по словам жены, умер, будто задремал. Тот, кто не позволял переставить коробочку, оставил в ней таблетки на пятницу.
Я ещё не знала, умер ли он в четверг вечером или пропустил пятничный приём. И почему у женщины с электронным замком на двери в кармане ключи от столетней двери. Но собиралась узнать и то и другое.
Сцена 3. Квартира Эдварда: когда «ничего не надо»
Эдвард Кроуфорд жил в той самой квартире, которую Ричард сорок лет назад, уходя из первой семьи, оставил жене и сыну. Свою часть он просто отдал, без суда и торга. Об этом мне рассказала Мария. Переступив порог, я поняла, почему отец считал старшего сына не обиженным: просторная прихожая, высокие окна, дубовый паркет. Хелен давно жила у второго мужа, и квартира целиком досталась Эдварду с семьёй.
Всё здесь было в приглушённых тонах. На полке стояли фотографии в одинаковых рамках: свадьба, младенец в конверте, тот же младенец на плечах у деда. На последнем снимке Ричард, в тёмно-синем свитере с круглым вырезом, смеялся, запрокинув голову. Мне впервые захотелось, чтобы он был жив и я могла задать ему пару вопросов.
— Садитесь,— Эдвард указал на диван.— Воды? Чаю?
— Спасибо, ничего.
Диван был для гостей из каталога: на нём сидели, чтобы показать, что могут себе его позволить. Я села на край.
Эдвард налил воды себе и сел напротив. Высокий, темноволосый, лет сорока пяти, в безупречно отглаженной рубашке. От отца ему достались рост и цвет волос, а от матери умение держаться так, будто ничто не может его задеть.
— Вы сказали по телефону, что работаете на Марию,— начал он.— Не совсем понимаю зачем. Отец всё распределил давно, и мне грех жаловаться.
— Мария говорит, вы были с ним очень близки.
— Были.— Он посмотрел на фотографию и помолчал.— Хотя «близки»— громко сказано, если считать по встречам. Он звонил почти каждую неделю. И Мария звонила: приезжайте в воскресенье, будет пирог, Олли покатаем на велосипеде. А мы всё откладывали. Работа, Олли болеет, у Рэйчел очень много дел… Вот этот снимок сделан в мае. Кажется, это был последний раз, когда мы приехали все вместе.
Он сказал это ровно, но на словах «последний раз» отвёл глаза.
— А сами вы когда видели его в последний раз?
— В четверг.
— В тот вечер, когда он умер?
— Получается, да.— Эдвард аккуратно, без звука, поставил стакан на столик.— Он сам позвонил днём. Сказал: «Заезжай, если можешь, надо поговорить». Обычно он так не говорил. Обычно было: «Приезжайте, будет пирог». Я заехал после работы. Марии не было, она осталась у Лили, у малыша была температура.
— О чём он хотел поговорить?
— В том-то и дело, что ни о чём.— Эдвард развёл руками.— Мы пили чай на кухне. Он спрашивал про Олли, про мою работу, не тесно ли нам здесь. Я всё ждал, когда он перейдёт к делу, а он так и не перешёл. Только когда я уже собирался уходить, он поставил чашку рядом со своей коробочкой с таблетками и сказал: «Иногда кажется, что все вокруг ждут, когда я ошибусь». Я решил, что он о работе. Теперь не уверен.
«Рядом со своей коробочкой». С мая он у отца не был— а чашку запомнил отлично.
— У поверенного,— сказала я,— вы спросили, кто пятый наследник. Мария говорит, вы спросили дважды.
Эдвард чуть приподнял бровь.
— А вы бы не спросили? Мы все были уверены, что знаем отца. Что знаем всех, кто был ему близок.
Он слегка поморщился.
— Томми ещё пошутил. Спросил, в какой валюте: злотые или евро. Он всегда шутит, когда нервничает. Мы посмеялись.
Я тоже посмеялась, про себя. Я записала. Злотые, евро— Томас мог назвать любую валюту, а в письме Ричарда стояло только «за границей», без названий стран. Шутка как шутка. Я отложила её, как откладывают пуговицу, не зная, от какого она пальто.
— А если пятый наследник вам знаком?— спросила я.— Просто вы не знаете, что он наследник.
— Знаком?— Эдвард помолчал.— Может быть. Кто-нибудь из отцовских приятелей, сосед, человек, которого мы сто раз видели на его кухне. Лицо знакомое, а кто он на самом деле, мы не знаем. Или вообще чужой. Какая разница, если отец молчал о нём всю жизнь?
Он прищурился.
— Вы на что-то намекаете, миссис…
— Просто Марго. Я ни на что не намекаю. Мне интересно, как люди встречают неизвестное.
Тут я сделала то, о чём Мария меня не просила. Ричард велел ей молчать, пока она не увидит, кто спросит первым. Но секрет, который знают двое, долго не живёт. Я предпочла выпустить его сама, там и тогда, где смогу наблюдать.
— Речь идёт не о символической сумме,— сказала я.— У вашего отца были деньги и недвижимость за границей. Довольно много.
Лицо Эдварда не дрогнуло. Но пальцы на колене медленно сжались.
— Мария знала?— спросил он.
Не «где», не «сколько», а это. Я отметила про себя, что первым вопросом Эдварда были не деньги, а Мария.
— Она узнала из письма после его смерти.
— Двадцать четыре года,— тихо сказал Эдвард, будто не мне.— Двадцать четыре года в одном доме.— Он поднял глаза.— Простите. Я не то имел в виду. А где это всё?
— Этого я пока сказать не могу.
Он посмотрел в окно, и я не торопила его.
— Каждый сентябрь,— сказал он наконец,— отец уезжал на две недели. Говорил, конференции. Однажды привёз мне, тогда ещё мальчишке, банку мёда с греческими буквами на этикетке. Тимьяновый, с Крита. Я спросил, какие конференции бывают на Крите. Он засмеялся и сказал: «Самые лучшие».— Эдвард покачал головой.— Я об этом лет тридцать пять не вспоминал.
Вспомнил он быстро. Быстрее, чем обычно вспоминают то, о чём тридцать пять лет не думали.
В соседней комнате звонко засмеялся ребёнок. Эдвард обернулся на звук, и маска на миг сползла с его лица.
— Олли. Рэйчел укладывает его, а он не сдаётся.— Он снова повернулся ко мне.— Он спрашивает, когда мы поедем к деду. Я пока не знаю, как ему объяснить.
— Есть ещё одна вещь,— сказала я.— Вы всё равно её узнаете, так пусть лучше от меня. Полиция открыла дело о смерти вашего отца.
На этот раз он не удержал лицо. Кровь отхлынула от щёк так быстро, что я невольно подалась вперёд. Это было самое честное, что я увидела за весь разговор.
— Дело? Какое дело? У него было сердце. Врач сказал…
— Врач сказал то, что увидел. Инспектор Доусон считает, что увидел он не всё.
Эдвард провёл ладонью по лицу.
— Томас и Джеймс должны знать. Я скажу им сам.
— Скажите. И про заграницу тоже, если сочтёте нужным.
Он посмотрел на меня внимательно и, кажется, понял, зачем я это говорю. Умный. Весь в отца.
Когда я встала, стало слышно часы на стене прихожей, большие, с тяжёлым маятником.
— Отец их терпеть не мог,— сказал Эдвард, перехватив мой взгляд.— В те редкие разы, когда заходил, первым делом останавливал маятник. А я, когда он уходил, запускал заново. Глупо, да?
— Нет. Просто вы тоже любите, чтобы всё было по-вашему.
Уже в лифте я подумала, что сыновей Ричард звал месяцами и почти никогда не мог дозваться. А в последний вечер позвал одного, и тот приехал. И стоял с ним на кухне, в двух шагах от чайника.
Pulsuz fraqment bitdi.