Kitabı oxu: «Сознание природы. Мы часть процесса»
СОЗНАНИЕ ПРИРОДЫ
Мы — часть процесса
Содержание
Предисловие. Почему этот вопрос не отпускает
Глава 1. Идея, которая приходила ко многим
ЧАСТЬ I. МЫ ВНУТРИ ПРИРОДЫ
Глава 2. Где заканчивается человек и начинается природа
Глава 3. Жизнь, которая помнит и меняется
Глава 4. Восприятие, самопознание и конечность
ЧАСТЬ II. СОЗНАНИЕ
Глава 5. Что мы называем сознанием
Глава 6. Сознание других и рождение «я»
ЧАСТЬ III. ПРИРОДА, КОТОРАЯ ПОЗНАЁТ
Глава 7. Когда природа стала наблюдателем
Глава 8. Центральная гипотеза — и её пределы
ЧАСТЬ IV. ЭВОЛЮЦИЯ БЕЗ КОНЕЧНОЙ ЦЕЛИ
Глава 9. Эволюция без цели, но с двигателем
Глава 10. Человек как ускоритель — и коробочка с сюрпризом
ЧАСТЬ V. ЧЕЛОВЕК И СОЗДАННЫЙ ИМ МИР
Глава 11. Мы меняем мир, мир меняет нас
Глава 12. Когда успех становится риском
ЧАСТЬ VI. СМЕРТЬ, ПРОДОЛЖЕНИЕ И ПЕРЕДАЧА
Глава 13. Конец отдельной жизни
Глава 14. Что мы передаём дальше — и чего мы не знаем
ЧАСТЬ VII. МЫ — ЧАСТЬ ПРОЦЕССА
Глава 15. От «я» к «мы», от жизни к природе
Глава 16. Мысль, действие и открытый финал
Заключение
Послесловие. Что остаётся неизвестным
Литература
Предисловие. Почему этот вопрос не отпускает
Эта мысль впервые пришла ко мне не в библиотеке и не на лекции, а в самый обычный летний вечер, когда я долго смотрел на муравейник у себя на даче и поймал себя на странном ощущении: я смотрю на систему, которая явно «знает», что делает, хотя ни один отдельный муравей ничего не «знает» в привычном смысле слова. Муравьи прокладывали тропу вокруг лужи, появившейся после дождя, огибали её ровно там, где было мельче, и делали это настолько согласованно, что со стороны казалось, будто кто-то отдаёт им команды сверху. Никто не отдавал. Каждый муравей реагировал только на феромонный след, оставленный предыдущим, и на непосредственное препятствие перед собой. И тем не менее результат выглядел как решение, принятое неким единым разумом колонии.
И тут же пришла вторая мысль, куда менее удобная: а чем я сам в таком случае отличаюсь от муравейника? Я тоже клетка чего-то большего — вида, экосистемы, биосферы, — и, может быть, тоже не догадываюсь, что именно через меня «знает» или «делает» то целое, частью которого я являюсь. Мысль показалась мне одновременно тревожной и притягательной, и я не смог от неё отделаться в последующие месяцы.
С этого вопроса и началась книга, которую вы держите в руках. Первая её версия была короче и уверенней — мне казалось, что я нашёл собственную, оригинальную идею, и хотелось поскорее её изложить. Довольно быстро, стоило мне заняться материалом всерьёз, выяснилось: нет, это не открытие, а продолжение разговора, которому больше ста пятидесяти лет. Первая глава книги — честный рассказ о том, кто задавал этот вопрос до меня и почему их ответы меня не до конца устроили. Я мог бы спрятать этот факт — многие книги в жанре популярной философии так и поступают, представляя знакомые идеи как откровение, — но мне кажется, что честность перед читателем важнее эффектности.
Я обещаю вам одну вещь, и буду держать это обещание на протяжении всей книги: там, где я не знаю ответа, я так и скажу. Книга легко могла бы соскользнуть в красивую, утешительную историю о разумной Вселенной, которая обо всём заботится и всё видит, — таких книг на полках достаточно, и некоторые из них хорошо продаются именно потому, что дают утешение. Мне интереснее другая, менее комфортная работа: понять, где проходит граница между тем, что доказано наукой, тем, что можно обоснованно предположить, и тем, во что хочется верить просто потому, что так спокойнее жить. Эти три категории будут сопровождать каждую главу этой книги, и я буду стараться каждый раз явно указывать, к какой из них относится очередное утверждение.
Ещё одно признание, важное для того, чтобы вы правильно настроились на чтение. Я не биолог и не профессиональный философ — я самый обычный, среднестатистический человек, без учёной степени и без права говорить от имени науки. Единственное, что у меня есть, — это жадное, не отпускающее любопытство: однажды я не смог перестать задавать себе этот вопрос и потратил несколько лет на то, чтобы прочитать достаточно и передумать достаточно собственных поспешных выводов, чтобы написать книгу, которая не стыдится показывать специалисту. Я не консультировался с учёными и не претендую на экспертность — я читал, сопоставлял и проверял сам, насколько мог, и буду честен перед вами там, где моего понимания оказывалось недостаточно. Если где-то я упростил сложную научную картину — а мне пришлось это делать постоянно, потому что книга адресована не узкому кругу коллег, а любому любопытному читателю, — я старался упрощать честно, не искажая сути, и указывать источники, по которым вы сможете при желании проверить меня и пойти глубже.
Глава 1. Идея, которая приходила ко многим
Начну с признания, которое мне не очень приятно делать: когда я впервые сформулировал для себя идею «сознания природы», мне казалось, что я нашёл что-то новое. Довольно быстро выяснилось — нет. Эта мысль в разных обличьях посещала думающих людей на протяжении как минимум полутора веков, и не сказать об этом читателю было бы нечестно — а нечестность, повторюсь, единственное, чего я хочу избежать в этой книге больше всего.
Тейяр де Шарден и точка Омега. Наиболее известная версия принадлежит французскому палеонтологу и священнику-иезуиту Пьеру Тейяру де Шардену. В книге «Феномен человека» (написана в 1938–1940-х годах, издана посмертно в 1955 году, поскольку церковные власти при жизни автора запрещали публикацию его философских трудов) он предложил рассматривать эволюцию Вселенной как единый процесс усложнения — от неживой материи, которую он называл литосферой, к жизни, биосфере, и далее к мыслящей оболочке планеты, которую он назвал ноосферой. Человеческое сознание для Тейяра — не побочный продукт эволюции, а её цель и вершина: весь процесс, по его мысли, стремится к точке предельной сложности и сосредоточенности сознания, которую он назвал точкой Омега, отождествляя её в конечном счёте с божественным началом.
Когда я читал «Феномен человека» впервые, меня, признаюсь, захватила красота этой конструкции — размах, с которым Тейяр связывает геологию, биологию и теологию в единое полотно, завораживает. Но чем внимательнее я перечитывал книгу, тем яснее видел проблему: аргумент движется не от фактов к выводу, а от заранее избранного вывода — эволюция должна вести к Богу — назад, к подбору фактов, которые этот вывод подтверждают. Это не наука и, строго говоря, даже не совсем философия в аналитическом смысле — это визионерская теология, использующая научный язык. Католическая церковь, к слову, в 1962 году выпустила предостережение (monitum) о недостаточной научной и богословской строгости его работ — не потому, что идеи были еретическими, а потому, что граница между наблюдением и верой в них систематически размывалась. Именно эту размытость я и хочу исключить из своей книги.
Независимо от Тейяра похожий термин «ноосфера» ввёл геолог Эдуард Леруа, коллега и слушатель лекций Тейяра в Париже в 1920-х годах, а наиболее научно обоснованную версию этой же идеи разработал русский естествоиспытатель и минералог Владимир Вернадский. Для Вернадского, в отличие от Тейяра, ноосфера — не мистическая цель эволюции и не точка встречи с Богом, а новая, геологически значимая стадия развития биосферы, в которой человеческий разум и его технологическая деятельность становятся фактором, сопоставимым по масштабу с геологическими силами: перемещением горных пород, изменением состава атмосферы, круговоротом вещества. Это гораздо более скромное и гораздо более проверяемое утверждение — и вы увидите, что пятая часть моей книги, посвящённая тому, как человек меняет планету, во многом продолжает именно эту, вернадскианскую, а не тейяровскую линию.
Гипотеза Геи. Полвека спустя английский учёный-изобретатель Джеймс Лавлок вместе с американским биологом Линн Маргулис предложил гипотезу Геи: Земля со всеми её живыми и неживыми компонентами ведёт себя как единая саморегулирующаяся система, поддерживающая условия, пригодные для жизни, — состав атмосферы, температуру, солёность океанов. Идея родилась у Лавлока в 1960-х годах, когда он работал консультантом NASA над проектом поиска жизни на Марсе и задался вопросом: как в принципе можно узнать, есть ли на планете жизнь, не садясь на неё? Его ответ был неожиданным: посмотреть на химический состав атмосферы издалека. Атмосфера Земли химически крайне неравновесна — в ней одновременно присутствуют кислород и метан, вещества, которые должны бы вступить в реакцию друг с другом и исчезнуть за считаные годы, если бы что-то постоянно не восполняло их запасы. Это «что-то» — жизнь. Из этого наблюдения выросла целая гипотеза о планете как саморегулирующемся организме.
Важно, что говорил сам Лавлок, а не то, во что превратила его идею популярная культура. Он неоднократно и настойчиво повторял: речь идёт о кибернетической регуляции, аналогичной термостату, а не о сознательном намерении планеты. Термостат «поддерживает» температуру в комнате, но никто не скажет, что термостат обладает сознанием или целью в философском смысле — он просто устроен так, что отклонение от заданного значения запускает механизм возврата к нему. Тем не менее в массовой культуре 1970–1980-х годов, во многом благодаря названию, отсылающему к греческой богине Земли, гипотеза Геи почти сразу же превратилась в образ «живой, чувствующей Земли», заботящейся о своих обитателях, — и Лавлок сам не раз впоследствии сетовал в интервью, что его неверно поняли, и уточнял формулировки в поздних книгах, чтобы отделить строгую научную модель от её мифологизированной версии.
Этот эпизод — предостережение лично для меня как автора этой книги. Он показывает, как легко строгая, проверяемая научная модель под весом культурных ожиданий превращается в утешительный миф, весьма далёкий от намерений её создателя. Я не хочу, чтобы с идеей «сознания природы» произошло то же самое, и поэтому буду настойчиво, возможно, до утомительности повторять на протяжении всей книги: связь и саморегуляция — доказуемые факты; сознательное намерение целого — недоказанное и, возможно, недоказуемое допущение.
Панпсихизм. Третья линия — не геологическая и не эволюционная, а строго философская: панпсихизм, идея о том, что сознание, или какая-то его зачаточная форма, — фундаментальное, а не производное свойство материи, присущее ей на всех уровнях, а не только в мозге сложных животных. У этой идеи почтенная родословная — от Спинозы, полагавшего, что мышление и протяжённость суть два атрибута одной субстанции, и Лейбница с его монадами, до Бертрана Рассела и физика Артура Эддингтона в начале XX века, которые указывали, что физика описывает лишь структуру и поведение материи, но ничего не говорит о её внутренней, качественной природе, — а значит, эта внутренняя природа могла бы, в принципе, оказаться чем-то похожим на переживание.
Сегодня эта идея переживает второе рождение в академической философии сознания, и это заслуживает того, чтобы отнестись к ней серьёзно, а не отмахнуться как от эзотерики. Философ Дэвид Чалмерс всерьёз рассматривает панпсихизм как один из возможных ответов на сформулированную им же «трудную проблему сознания» — вопрос о том, почему вообще существует субъективное переживание, а не просто механическая обработка информации без «внутреннего света». Философ Филип Гофф написал в защиту панпсихизма несколько книг для широкой аудитории, включая «Ошибку Галилея» (2019), где утверждает, что именно материализм, а не панпсихизм, требует необъяснимого скачка — превращения бесчувственной материи в чувствующий опыт в какой-то произвольной точке эволюции. Нейробиолог Кристоф Кох связывает эту идею с теорией интегрированной информации Джулио Тонони, согласно которой сознание — это математически определяемая мера того, насколько интегрированно, то есть не сводимо к сумме независимых частей, система обрабатывает информацию; такая мера в принципе применима к любой достаточно сложной системе, а не только к мозгу, хотя у большинства неживых систем её значение оказывается ничтожно малым.
Философ Альфред Норт Уайтхед, на чью философию процесса я буду опираться на протяжении всей книги, предложил, вероятно, наиболее строгую метафизическую версию родственной идеи в своём главном труде «Процесс и реальность» (1929): реальность состоит не из статичных вещей, а из событий переживания — он называл их «действительными сущностями» или, в более поэтичном переводе, «каплями опыта». В этом смысле опыт не привносится в мёртвую материю извне в какой-то момент эволюции, а является её изначальной, хотя и предельно рудиментарной, тканью на всех уровнях организации.
Что общего и в чём разница. Что общего у всех этих версий — и чем моя книга сознательно от них отличается? Общее — интуиция, с которой я начал эту книгу у муравейника: провести резкую границу между «сознающим человеком» и «бессознательной природой» труднее, чем кажется на первый взгляд, и эволюцию сознания стоит рассматривать не как разрыв, а как часть более общей истории материи и жизни.
Отличие — в дисциплине, и я прошу вас держать в уме следующие три обещания на протяжении всей книги. Первое: Тейяр де Шарден в конечном счёте выводит свою космологию к теологии и предсказывает конкретный финал истории — точку Омега; я в этой книге сознательно отказываюсь от любых предсказаний конечного пункта эволюции, потому что, как будет подробно показано в четвёртой части, у эволюции, судя по всему, такого пункта нет вовсе, и настаивать на нём значило бы предать собственную методологию книги ради красивой концовки. Второе: гипотеза Геи в её популярной версии стирает разницу между кибернетической саморегуляцией — доказанным фактом — и сознательным намерением планеты — недоказанным допущением; я настаиваю на том, чтобы каждый раз явно указывать, где заканчивается первое и начинается второе, даже если это делает текст менее захватывающим. Третье: панпсихизм в его философской, строгой форме — серьёзная и уважаемая, хотя и не общепринятая позиция в философии сознания, разделяемая меньшинством, но заметным меньшинством специалистов; но именно потому, что вопрос всё ещё открыт среди профессионалов, я не буду опираться на него как на решённый факт, а буду использовать как один из нескольких возможных горизонтов, к которым может вести накопленная эволюционная и когнитивная наука, — не более того.
У читателя, наверное, уже сформировался закономерный вопрос: если идея настолько стара и настолько спорна, зачем вообще писать ещё одну книгу на эту тему? Разве Тейяр, Вернадский, Лавлок и панпсихисты не сказали уже всё, что можно сказать?
Мой ответ таков. Во-первых, ни одна из перечисленных версий не была написана с опорой на современную эволюционную биологию, этологию и нейронауку сознания в их сегодняшнем виде — Тейяр писал до открытия структуры ДНК, Лавлок формулировал гипотезу Геи до появления современной когнитивной этологии и Кембриджской декларации о сознании 2012 года, о которой пойдёт речь в шестой главе. Наука о мозге и поведении животных за последние тридцать лет продвинулась настолько, что многие вопросы, на которые Тейяр и Лавлок могли только красиво намекать, сегодня можно обсуждать на основании конкретных, воспроизводимых данных. Во-вторых — и это, возможно, важнее, — ни один из перечисленных мыслителей, на мой пристрастный взгляд, не был достаточно последователен в разделении факта, интерпретации и веры. Моя задача не в том, чтобы придумать принципиально новую метафизику, а в том, чтобы пройти уже проложенный маршрут заново, гораздо более медленным и осторожным шагом, ни разу не позволяя себе перепрыгнуть через пропасть между «это установлено» и «мне бы хотелось, чтобы это было так».
Философ Томас Нагель в книге «Разум и космос» (2012) сформулировал задачу, пожалуй, точнее всех, кого я цитировал выше, и его формулировка стала для меня своего рода камертоном для всей книги: если субъективный опыт — реальное явление природы, а не иллюзия, то любое полное описание Вселенной должно суметь объяснить, как он в ней возникает, — и чисто материалистическая картина мира в её нынешнем виде, возможно, пока с этим не справляется. Нагель не предлагает готового ответа; книга вызвала бурную и во многом враждебную реакцию именно потому, что автор — уважаемый аналитический философ-атеист — публично признал нерешённость вопроса, вместо того чтобы либо благочестиво замолчать его, либо радостно объявить решённым в пользу той или иной стороны. Именно эта интонация мне ближе всего, и именно ей я постараюсь следовать на всех последующих страницах: не выдавать желаемое за доказанное, но и не закрывать вопрос только потому, что на него неудобно отвечать.
Итак: идея не моя и не новая. Но, кажется, ещё никто не пытался пройти её шаг за шагом, опираясь именно на современную эволюционную биологию, этологию и нейронауку — не на теологию, не на кибернетику шестидесятых годов и не на чистую метафизику, — и при этом на каждом шаге честно останавливаться там, где данные заканчиваются. Это и есть задача книги, и с этого места мы начинаем маршрут заново — с самого простого, телесного вопроса о границе между человеком и природой.
Отсылки: Тейяр де Шарден П. Феномен человека. — М., 1965 (рус. изд.); Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление. — М., 1991; Lovelock J. Gaia: A New Look at Life on Earth. — Oxford University Press, 1979; Lovelock J. The Ages of Gaia. — Oxford University Press, 1988; Margulis L. Symbiotic Planet. — Basic Books, 1998; Nagel T. Mind and Cosmos. — Oxford University Press, 2012; Chalmers D. The Conscious Mind. — Oxford University Press, 1996; Goff P. Galileo’s Error: Foundations for a New Science of Consciousness. — Pantheon, 2019; Tononi G. — обзор теории интегрированной информации в Stanford Encyclopedia of Philosophy; Whitehead A. N. Process and Reality. — Macmillan, 1929.
Pulsuz fraqment bitdi.