Kitabı oxu: «Игра и грани»

© Серова М. С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Три месяца. Девяносто два дня, если быть дотошной – а я всегда была дотошной, – длится мой личный эксперимент по добровольному затворничеству. Свое последнее дело я закрыла аккурат к Новому году, сделав тем самым клиенту отличный подарок – вернула из небытия его украденные криптоактивы и самоуважение. А потом случилась зима. И календарная, и моя личная, внутренняя. Та, что пришла не с первым снегом, а с первым утренним осознанием того, что сегодня раскрывать абсолютно нечего. Ну, кроме банки с дорогим кофе, которую я вскрыла с торжественностью, достойной куда лучшего применения.

Вот уже три месяца я сижу в своей квартирке на седьмом этаже и бью личные рекорды по заказыванию роллов и просмотру сериалов. Денег хватает, спасибо паре удачных вложений и накоплениям, а вот острых ощущений – нет. Абсолютный вакуум, который не заполнить даже двойной порцией васаби.

Все это время, чтобы мозги не заржавели, я исправно выполняла свою уникальную ментальную гимнастику – ежедневно штудировала местные паблики вроде «Тарасов онлайн». И поскольку реальных преступлений в них не наблюдалось, мое сознание, изголодавшееся по работе, принялось фабриковать их из всего подряд. Открылась новая кофейня? Безусловно, точка для отмыва денег. Анонсировали субботник в парке? Однозначно заговор властей по сокрытию следов экологического преступления. Мой разум, лишенный настоящего адреналина, превратился в фабрику абсурдных конспирологических теорий. Ну что, Шерлок в растянутом свитере, досиделась до того, что видишь заговор в графике отключения воды?

Сначала мое текущее регулярное времяпрепровождение называлось «заслуженный отдых». Потом – «стратегическая пауза для переоценки профессиональных ориентиров». На прошлой неделе это гордо именовалось «активным бездействием». Ну а сегодня, когда сил и желания выдумывать красочные метафоры или попросту лгать самой себе не осталось, я вынуждена признать: это апатия. Отличное слово, твердое, холодное, как грязная сосулька, что свисает с козырька на моем окне.

Я пила кофе, сидя на подоконнике. Настоящий кофе, зерновой, который я мелю сама в своей старенькой, но верной ручной мельничке. У меня на кухне за годы выстроился целый арсенал: френч-пресс для ленивых утр, аэропресс для быстрых и ярких чашек и здоровенная кофемашина для тех случаев, когда хочется почувствовать себя бариста и провести полноценный ритуал. Аромат свежемолотых зерен – вот единственное, что могло перебить въевшийся в стены запах тоски и бетонной пыли.

Я молча глядела в окно. Вид, который когда-то продали мне как «прекрасный и панорамный», теперь напоминал стройплощадку в активной фазе. Прямо напротив, на месте чахлого скверика, где тусовались местные алкаши, теперь красовался будущий частный спортивный комплекс. Желтые краны, как голодные динозавры, склонялись над почти законченным чудом архитектурной мысли, а сварка по вечерам устраивала непредусмотренные световые шоу. Ну что, Танька, любуешься прогрессом? Теперь у тебя вместо заката перспектива смотреть на качков, бегающих по дорожкам. Интересно, они так же усердно будут качать извилины? А вместо весенней капели – все-таки март на календаре – постоянный шум.

Шум с улицы доносился сюда, на седьмой этаж, неумолимо. Это был не просто гул, а какой-то тотальный, всепоглощающий аккомпанемент к моей жизни. Представьте себе гигантскую мельницу, которая перемалывает не цемент, а все городские звуки – обрывки разговоров, гудки машин, лай собак, музыку из открытых окон – и выдает на выходе однородное, монотонное гудение, похожее на работу старого холодильника, который вот-вот сломается, но никак на это не решится. Этот звук давил на виски, вязнул в волосах, и от него невозможно было спрятаться даже с наушниками, в которых играл виртуозный гитарный перебор.

Последние несколько дней я не просто сидела без дела, а буквально не переступала порог квартиры. Цивилизация в лице курьеров с едой и почтальонов с квитанциями чудесно добиралась до седьмого этажа и позволила мне превратить свою берлогу в идеально отлаженный механизм бездействия. Но сегодня что-то щелкнуло. Точнее, отвалилось. Та самая сосулька, которая упорно держалась всю зиму, теперь сдалась под натиском весеннего солнца, начала таять, светиться влажным блеском и, наконец, с громким хрустом стремительно полетела вниз. Никого не задела, никого и не было во дворе спального района в 11 утра, но меня она как-то тронула. Я решила, что пора сменить стоптанные тапки на весенние ботинки и выйти в люди. Проветрить голову. Убедиться, что Тарасов еще на месте и в нем, возможно, остались дела, достойные моего внимания.

Я натянула линялые джинсы, набросила куртку поверх свитера и бросила быстрый взгляд в зеркало. Оттуда на меня глядела молодая красивая блондинка лет тридцати, в зеленых глазах, чуть затуманенных бездействием, все еще сверкал голодный до приключений ум. Я подмигнула отражению и уверенно пересекла порог квартиры. Первое, что бросилось в глаза, – это ручка моей входной двери, а точнее, ее живописное захламление. С нее свисали, тесня друг друга, с десяток рекламных буклетов.

«Суши WOK», «Шаурма от Валеры», «Ремонт телефонов», «Услуги таролога» – классический портрет небольшого города на одной дверной ручке. Я уже было приготовилась отнести всю эту кипу в мусоропровод, как мой взгляд, натренированный за годы работы замечать детали, упал на один нестандартный буклет.

Он был выполнен в стильном сине-белом дизайне, явно выделяясь на фоне кричащих желто-красных листовок о скидках на курицу гриль. Бумага была плотной, матовой, приятной на ощупь. Не тарасовский размах, чувствовалась рука если не столичного, то очень уверенного в себе дизайнера. Крупный заголовок гласил: «Факел. Зажигаем новые победы!» Речь шла об открытии в Тарасове нового футбольного клуба. О, великолепно. Теперь у нас есть своя команда. Мечтали же? Скоро по городу будут бегать толпы поклонников со свистками и барабанами. Просто сказка для человека, ценящего тишину.

Но что по-настоящему зацепило мое внимание, так это логотип. Стилизованная буква «Ф», которая одновременно напоминала и футбольный мяч, состоящий из геометрических фигур, и футбольные ворота в разрезе. Лаконично, остроумно, даже с претензией на столичный лоск. Я повертела буклет в руках, ожидая почувствовать волну цинизма или раздражения. Но не почувствовала. Вместо этого сработал детективный инстинкт. Кто это придумал? Кто в нашем спящем городе на Волге, где главным событием года считается открытие очередного магазина «Пятерочка», решил играть в большой футбол? И что важнее, откуда деньги? Спонсоры? Инвесторы? Отмывание? Вот черт, Танюха, опять за свое. Сразу «отмывание». Может, просто какой-нибудь местный романтик на заработанные в Москве деньги решил вернуть родному городу былую спортивную славу?

Груда однотипных скидочных буклетов дружно отправилась в мусоропровод, а вот этот, сине-белый «Факел», я зажала в руке – плотную бумагу было очень приятно мять. Он проделал со мной весь путь на лифте вниз – самую долгую и эпическую мою поездку за последние несколько месяцев. Пока лифт с противным скрежетом спускался с седьмого этажа, я размышляла над изощренной иронией жизни. Ну не смешно ли? Только-только порадовалась мысли, что вой стройки скоро закончится, как ему на смену приходят крики тренеров и оголтелый мат футбольных фанатов под моим окном. Хотя смена декораций, может, и не повредит. Я вышла из подъезда, и весенний настырный мартовский свет ударил по глазам. Я бросила еще один взгляд на превратившийся в бесформенный комок буклет и решительно швырнула его в ближайшую урну.

Несмотря на то что в моем животе, помимо решимости наконец-то начать движение, все еще пребывал утренний кофе, я твердо решила, что лучшей целью для прогулки будет новая порция любимого напитка. Я вообще не выношу бесцельное блуждание. Наличие конечного пункта – каким бы приземленным или даже сомнительным он ни казался – создавало необходимый каркас для моих действий, превращало бессмысленное шатание в логичный маршрут из точки А в точку Б. Идеальная метафора для моей жизни, вот только точку Б я потеряла из виду месяца три назад.

Я двинулась по улице, привыкая к слепящему солнцу белого дня снаружи моей бетонной коробки. Воздух был прозрачным и колючим, как осколок стекла. Мне нужна была не просто чашка кофе – мне был нужен кофейный ритуал. Ожидание, терпкий запах, первый обжигающий глоток, который прочищает мозги лучше любой медитации. Это был единственный якорь, за который я могла зацепиться в этом море собственной апатии. Цель – пусть и в виде джезвы горькой жидкости – была необходима. Как карта для следопыта, пусть даже на этой карте отмечена всего одна-единственная кофейня на забытой богом набережной.

От моего дома до набережной – около трех километров, петляя дворами. Я шла не спеша по сухому холодному асфальту, и город проплывал мимо меня, как давно знакомый, но подзабытый кадр. Сначала – вереница пятиэтажных хрущевок, похожих на выцветшие кубики, с их кривыми балконами, увешанными бельем, и покосившимися качелями во дворах. Затем – резкий, почти нахальный переход к элитным новостройкам. Они стояли, сверкая стеклом и витражными панелями, и косились на своих потрепанных временем соседей. Постепенно настырные новостройки отступили, уступив место еще одному тарасовскому архитектурному феномену – кварталам старых, вросших в землю одноэтажек. Эти домишки с резными наличниками и кривыми заборами стояли здесь словно ополчение против наступления стеклобетона. Их владельцы пока что не поддались сладким речам и давлению застройщиков. «Держитесь, герои», – мелькнуло у меня в голове. Да и сама география оказалась на их стороне – это уже была береговая водоохранная зона, где нарастить очередной муравейник из жилых комплексов было не то чтобы невозможно, но чертовски хлопотно.

И вот она – набережная. Моя Волга. Я остановилась на несколько секунд, чтобы перевести дух – не столько от усталости, сколько от внезапно нахлынувшего ощущения простора после тесных улиц. Слева, вдоль прогулочной зоны, ютилась стихийная парковка – несколько машин, брошенных как попало. Две скромные иномарки, прижавшиеся друг к другу, и одинокий коричневый внедорожник, массивный и неуклюжий, будто заблудившийся медведь. Он стоял под углом, занимая сразу два места, его грязные бока матово светились в мартовском послеполуденном солнце. Он показался мне смутно знакомым.

Старая набережная была точно такой же, как и десять лет назад: та же потрескавшаяся, серая от времени брусчатка, те же чугунные фонари с позеленевшими основаниями, те же проржавевшие перила, облупившаяся краска на которых слезла, обнажив благородную патину времени. Никакого гламурного ремонта с резиновым покрытием и стилизованными лавочками тут, слава богу, не случилось. И в этой ее легкой заброшенности, в этом молчаливом достоинстве стареющей красавицы был свой, особенный уют. Она не пыталась казаться лучше, чем была, не рядилась в чужие наряды, и за эту честность, за это упрямое нежелание меняться вместе со стремительным миром я ее и любила.

За последние пару лет вдоль всей набережной как грибы после дождя выросли кофейни. Стильные, стеклянные, с неоновыми вывесками и навязчивыми названиями. Но мои ноги сами несли меня к одной-единственной, затерявшейся почти в самом конце, – «Ромашке». Неказистая дверь, всего четыре столика внутри и бодрящий, густой аромат, который был слышен даже на улице. Здесь не было никаких сиропов со вкусом «радуги» или капучинки на кокосовом. Зато был Артем, владелец «Ромашки», угрюмый мужчина лет пятидесяти, с неизменной сигаретой за ухом и парой вертикальных морщин на переносице – точь-в-точь как у старого ястреба. Он вот уже восемнадцать лет варил кофе на песке в медных джезвах. Кофе в его исполнении был не просто напитком – это был ритуал, алхимия, превращавшая обычный день в событие.

Я зашла внутрь, кивнула знакомому хмурому лицу за стойкой и сделала заказ, предвкушая тот самый, единственно верный, горький и обжигающий вкус, ради которого и стоило пройти эти три километра.

Сказать, что это место было кофейней, – значит сильно польстить ему. Это был скорее застекленный каркас, коробка с высокими, заляпанными высохшими каплями дождя окнами, сквозь которые лился слепящий свет. Никакого туалета, никакого намека на уютные плетеные кресла – лишь четыре шатких пластиковых столика, похожих на те, что выставляют в летних верандах столовых. Зимой Артем отапливает сие царство небольшой, видавшей виды печкой-буржуйкой, которую он выкатывает в центр, словно главную звезду этого минималистичного шоу.

Но парадокс – несмотря на явный аскетизм, здесь почти никогда не бывало свободных мест. Вот и сегодня я заняла последний столик у самого окна, положив ладони на прохладную пластиковую столешницу. Три остальных столика были заняты: пожилая пара, молчаливо смотревшая на реку, два студента с растрепанными конспектами и женщина в бежевом пальто, накинутом на плечи, погруженная в чтение бумажной книги. Рядом с ней стояла чашка чая. Взгляд, выхватив ее из общего фона, на мгновение дрогнул, но был тут же решительно отведен в сторону, не получив ни малейшего шанса запустить привычный конвейер по производству догадок.

Сегодня не будет никаких теорий, никаких расследований на ровном месте – только кофе, который так кстати уже стоял готовый и дымящийся на стойке возле Артема. Я покинула столик и двинулась за своей драгоценностью.

В этот момент дверь «Ромашки» со скрипом распахнулась. В проеме стоял мужчина, словно принесший с собой весь беспокойный мартовский ветер. Его взгляд, взволнованный и скользящий, мгновенно нашел свою цель – мой единственный незанятый столик у окна. Он уже сделал решительный шаг в его направлении, но я была быстрее. Опередив его на полпути, я легким движением развернулась и заняла свое место, прижав к себе спасительную чашку с кофе.

Он замер в двух шагах, и теперь я могла разглядеть его получше. Он был одет в добротное, но потертое пальто цвета хаки, накинутое на свитер с высоким воротником. Лицо, обветренное и жесткое, с густыми с проседью бровями и глубокими складками у рта, выдавало в нем человека, привыкшего к работе на воздухе. От него пахло не навязчивым парфюмом, а свежей морозной сыростью, легким дымком и едва уловимыми нотами – свежескошенной травы, каучука и лака для спортивного инвентаря. Этот странный букет, словно доносящийся с футбольного поля после дождя, витал вокруг него невидимым ореолом. Запах был неуловимо знаком, и через мгновение я осознала – именно так пахло у меня под окнами на стройке в те редкие дни, когда ветер дул с территории нового комплекса.

Несмотря на явное волнение, в его осанке чувствовалась привычная сила – та самая, что позволяет годами вести за собой людей и ворочать многомиллионные проекты.

Сделав еще несколько порывистых шагов, он неуклюже задел бедром столик, за которым сидела женщина с книгой. От неожиданного толчка столик дернулся, с громким скрежетом протащив ножки по кафельному полу. Книга в ее руках вздрогнула, страницы захлопнулись с мягким шуршанием. Чашка подпрыгнула.

Женщина резко подняла голову, и легкий, непроизвольный кашель вырвался у нее из груди – не столько от физического неудобства, сколько от внезапно вспыхнувшей тревоги. Этот сдавленный звук, прозвучавший громче любого скрежета, стал той самой чертой, что отделила мои привычные размышления о реке и собственном застое от нового, внезапно возникшего настоящего. Вся моя сосредоточенность мгновенно рассеялась, уступив место настороженному, цепкому любопытству.

– Прошу прощения, – его голос был низким и хрипловатым, когда он обратился ко мне. – Можно присесть?

Я отметила про себя, что он даже не кивнул в сторону женщины с книгой, которую только что чуть не опрокинул вместе со столиком. Его извинения предназначались исключительно мне – вернее, моему стулу.

Он уже тянулся к спинке стула, даже не дождавшись моего ответа, словно его вежливость была формальностью, которую нужно было отметить, но которая не могла повлиять на его планы. Воцарившаяся было в кофейне размеренная атмосфера была безвозвратно нарушена. Я не скрывала раздражения – оно холодной волной разлилось по спине и заставило выпрямиться. Но годы работы научили меня сдерживать первую, самую резкую реакцию. Я лишь кивнула, коротко и сухо, всем видом показывая, что это вынужденная уступка, а не приглашение к общению.

Однако профессиональный голод, дремавший все эти месяцы, взял свое и принудил меня начать беззастенчиво разглядывать нежелательного визави. Мужчина был явно сильно взволнован. Его пальцы нервно перебирали край пальто, он торопливо, почти лихорадочно начал выкладывать на стол содержимое карманов: ключи от машины (дорогой, судя по брелоку), пачку сигарет и смартфон в прозрачном чехле. Мой взгляд, привычный к деталям, мгновенно зацепился за знакомый логотип на чехле – ту самую стилизованную букву «Ф», одновременно напоминающую и футбольный мяч, и ворота. «Факел».

Внутри что-то екнуло. Тот самый «Факел», чей рекламный проспект я утром с таким наслаждением смяла и выбросила. Тот самый комплекс, что красовался у меня под окнами и чье строительство, по моему глубочайшему убеждению, не обошлось без каких-то темных, «договорных» схем. Месяцы копившегося раздражения нашли наконец живой выход.

– Планируете курить прямо здесь? – спросила я, намеренно сделав голос ледяным и вежливым. – Или просто демонстрируете содержимое своих карманов?

Он вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей, и посмотрел на меня. В его глазах читалась не злость, а скорее усталая растерянность.

– Простите, я… нет, конечно. – Он убрал сигареты обратно в карман. – Просто нервничаю.

– Вам виднее, – пожала я плечами, делая вид, что снова погружаюсь в созерцание Волги. Но атаку не прекратила. – А ваш «Факел» будет таким же нервным? Или все-таки успешным? Судя по темпам строительства, деньги у вас водятся. Интересно, из каких источников?

Это была откровенная дерзость, почти хамство. Я ожидала вспышки раздражения, оправданий, высокомерной отповеди. Но ничего этого не последовало. Он лишь тяжело вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Источники самые что ни на есть прозрачные, – тихо, но четко произнес он. – Собственные накопления и кредит, взятый под залог всего, что у меня есть. А насчет нервности… Вы угадали. Проект и вправду получается нервным.

Его спокойствие, эта неожиданная готовность признать проблемы, а не бряцать достижениями оказались вызовом куда более сильным, чем любая грубость. Внутреннее раздражение во мне поутихло, уступая место жгучему, почти физическому интересу. В этот момент за стойкой Артем, до этого момента глубоко погруженный в свой смартфон, включил кофемашину. Аппарат взревел, как взлетающий истребитель, заполнив кофейню оглушительным шумом, который на несколько секунд сделал любой разговор невозможным.

Пока кофемашина старательно перемалывала зерна и взбивала пар, я окинула взглядом зал. Студенты поспешно собрали свои конспекты и ретировались. Вслед за ними не спеша поднялась и пожилая пара, кивнув на прощание Артему. Теперь в кофейне, оглушенной техногенным рыком, остались только мы двое и женщина с книгой, которую от нас отделяли два пустых столика. Она, казалось, совершенно не обращала на нас внимания, уткнувшись в свои страницы.

Когда шум наконец стих, воцарилась хрупкая, звенящая тишина.

– Позвольте узнать, – первым нарушил тишину мужчина, говоря устало, но с легким любопытством, – с чего вы решили, что я имею к «Факелу» прямое отношение? Почему не просто болельщик с сувенирным чехлом? Или наемный менеджер?

Он бросил короткий взгляд на свой телефон, где под прозрачным пластиком чехла виднелась визитная карточка с тем же логотипом, будто проверяя, не выдает ли его что-то еще.

Я почувствовала, как напряжение между нами смягчается, уступая место чему-то вроде профессионального диалога.

– Чехол – первое, – ответила я уже без вызова, глядя на его телефон. – Но не главное. Вы забыли убрать пропуск. Он у вас на шнурке из кармана пальто свисает. Там не только логотип, но и крупно написано: «Персонал. А. Морозов». А учитывая дорогие часы и манеру держаться – не рядовой сотрудник. Основатель или крупный инвестор. Я права?

Он медленно кивнул, и уголок его рта дрогнул в слабом подобии улыбки, скорее напоминавшем гримасу усталого признания.

– Алексей Морозов, – отозвался он на мою правоту и протянул мне свою крупную прохладную ладонь. – Один из учредителей «Факела».

Он произнес это как-то вяло, чуть манерно растягивая слова, будто признавался в чем-то постыдном, а не в предпринимательском достижении. Его низкий, чуть хрипловатый голос звучал негромко, почти камерно.

– Татьяна, – откликнулась я. – Частный детектив.

Он кивнул, как будто это не стало для него неожиданностью. Артем за стойкой покашлял, не отрывая носа от дисплея смартфона. Женщина с книгой слегка передвинулась на стуле.

– Скажите, почему вы так… нелестно отзываетесь о клубе? – спросил Морозов, изучая мое лицо задумчивым взглядом.

Я отложила ложку.

– Комплекс испортил мне вид из окна. Месяцы стройки под боком – это испытание для нервов. Шум, пыль… Вы спрашиваете честно – я отвечаю так же.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Простите, – произнес он искренне, но с легкой растерянностью человека, который извиняется за то, в чем не чувствует прямой вины.

– Признание уже чего-то стоит. Но почему именно футбол?

– Ну так это не просто стадион, – он сложил руки на столе. – В комплексе есть тренировочные поля, реабилитационный центр. Мы планируем открыть ДЮСШ – бесплатную для местных детей.

– Амбициозно. Но оправданны ли такие вложения в Тарасове? – я уставила в Морозова пытливый немигающий взгляд.

– Если не мы, то кто? – он развел руками. – Кто-то должен дать детям альтернативу улице.

– Вы говорите как идеалист, – я не сдержала легкую улыбку. – Редкое качество для бизнесмена.

– Может быть, – он мечтательно и слегка растерянно окинул взглядом реку за окном. – Но иногда нужно делать то, во что веришь.

– И все же почему проект такой нервный? – Я отхлебнула кофе.

Морозов внимательно посмотрел на меня:

– Что вы имеете в виду, называя «Факел» нервным?

– Ну. – Я сделала еще один глоток. – За несколько месяцев наблюдений сложилось впечатление. Стройматериалы то приходят не те, то не вовремя…

Морозов удивленно взглянул на меня.

– Это видно по разгрузке, – опередила я его вопрос. – А в прошлый вторник ваши прорабы так орали друг на друга, что мне пришлось закрывать окно. Обычно такие вещи стараются не выносить за пределы площадки, если все идет по плану.

Он помедлил, глядя на свои руки, лежащие на столе.

– Это долгая история. И она едва ли может вас заинтересовать.

В его тоне сквозила не неуверенность, а скорее осторожность, даже некоторая боязнь быть неправильно понятым. И это странным образом задевало меня сильнее, чем любая самоуверенность. Его спокойствие перед моими выпадами и эта уязвимость выглядели почти как вызов – вызов моему цинизму, моей уверенности, что я могу с первого взгляда раскусить любого человека. И это неожиданно, вопреки всему, начало вызывать во мне глухое, нежеланное, но неудержимое уважение.

Чтобы вернуть себе почву под ногами, я слегка ехидно заметила:

– Странно, что в погоне за моим столиком вы забыли о главном – о заказе. Здесь нет официантов, только стойка.

Морозов слегка нахмурился, затем на его лице мелькнула короткая улыбка. Он кивнул и направился к стойке, за которой Артем продолжал внимательно смотреть в свой смартфон. Женщина с книгой все еще сидела за своим столом.

За спиной Артема висела небольшая черная меловая доска, которую, судя по потертым краям и мелким сколам, не меняли лет десять. Надпись на ней явно делалась давно – белый мел выцвел до грязно-серого оттенка, а некоторые буквы местами осыпались.

НАПИТКИ

• Кофе в турке (арабика/робуста) – 150 ₽

• Кофе растворимый – 100 ₽ (всегда считала, что это настоящий абсурд в таком месте)

• Эспрессо – 120 ₽

• Американо (200/300 мл) – 130/160 ₽

• Соки/вода в ассортименте – 80–150 ₽

Почерк был кривым и неровным – буквы плясали в разные стороны, кое-где залезая друг на друга. Видно было, что человек, писавший это, мало заботился о каллиграфии, но старался сделать текст разборчивым. Цифры цен тоже отличались по размеру, будто их дописывали в разное время. В правом нижнем углу кто-то когда-то пытался нарисовать чашку с дымящимся кофе, но получилось лишь несколько кривых линий, больше напоминавших лужу. Несмотря на неказистый вид, меню оставалось читаемым – за годы существования кофейни все постоянные посетители давно выучили его наизусть. Капучино и латте в меню не было – Артем принципиально не готовил кофе с молоком, считая это преступлением против вкуса. За спиной Артема стоял старый, видавший виды прозрачный холодильник с напитками.

Морозов долго и внимательно изучал меню, хотя читать там особенно нечего было, и наконец выдал:

– Капучино, пожалуйста.

Я невольно хмыкнула, женщина с книгой кашлянула, Артем нахмурился.

– Капучино нет, – невозмутимо сообщил он.

– Тогда латте, – не сдавался Морозов.

Я удивилась его невнимательности. А может, ему нравилось злить Артема? Или он привык получать желаемое любой ценой? Что бы это ни было, это не вписывалось в образ здравомыслящего бизнесмена, который начал складываться в моей голове. Хотя, возможно, я ошибалась.

Артем не раздражался, он просто констатировал:

– Молока нет. Могу предложить кофе в турке.

Морозов кивнул, расплатился картой и вернулся к столику. Когда он сел, я, извиняясь, произнесла:

– У Артема никогда не бывает молока, он…

Но Морозов тут же перевел тему, и его слова застали меня врасплох:

– Мне требуется помощь профессионального детектива. Ваша, если быть точным.

Слова Морозова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я ослышалась. Помощь детектива? Моя помощь? После трех месяцев вынужденного простоя, после бесконечных дней, заполненных лишь мониторингом местных пабликов и выдумыванием несуществующих преступлений, это прозвучало как насмешка судьбы. Или как ответ на невысказанную мольбу. Но нет, он смотрел на меня абсолютно серьезно, его взгляд был чист и прозрачен, без тени сомнения или игры. В его глазах читалась не просто просьба, а холодная, выстраданная решимость человека, дошедшего до крайней черты и тщательно взвесившего все варианты, прежде чем обратиться к незнакомке в захудалой кофейне. Эта решимость была пугающей в своей обнаженности.

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она обрушилась на уши, как вакуумная подушка, поглотив все фоновые шумы – отдаленный гул города, мерное тиканье часов на стене, даже собственное дыхание. Мой внутренний циник, обычно такой болтливый и едкий, наконец-то притих, ошеломленный и обезоруженный этой прямой атакой на мою профессиональную сущность. Где-то в глубине, под толстыми слоями апатии, сарказма и разочарования, что-то дрогнуло и встрепенулось – старый, почти забытый азарт охотника, учуявшего настоящий, живой след. Это чувство было одновременно страшным и пьянящим, как первая затяжка после долгого воздержания. Оно пугало своей интенсивностью и манило обещанием цели.

Эту хрупкую, звенящую тишину разорвал резкий, почти театральный стук фарфоровой чашки о столешницу. Артем, с абсолютно непроницаемым видом статуи, поставил перед собой на стойку заказанный Морозовым кофе.

Тонкие, почти прозрачные стенки фарфора были испещрены паутинкой мелких трещинок, а по краю шла скромная синяя кайма, местами стершаяся до белесых пятен. От чашки вился тонкий, соблазнительный пар, обещая ту самую крепость, ради которой стоило терпеть весь аскетизм этого места.

Грохот посуды в этой тишине показался до неприличия громким, как выстрел в оперном театре. Морозов лишь кивнул, не глядя на бармена, поднялся и направился к стойке, его движения были немного скованными, вымученными. Я же осталась сидеть, сжимая в похолодевших пальцах свою давно пустую чашку. Она остыла, как и мой энтузиазм за последние месяцы, но теперь внутри, в самой глубине, странно заныло и засвербело сладкое и тревожное предвкушение. Призрак дела. Настоящего дела.

Вернувшись с дымящейся чашкой, Морозов сделал осторожный глоток и непроизвольно поморщился.

– Крепкий, – констатировал он, и в его голосе прозвучало не столько неодобрение, сколько уважение к этой неприкрытой, грубой силе напитка.

– На то он и кофе в турке, – пожала я плечами, чувствуя, как возвращается мой привычный защитный сарказм. – Чтобы будил мысли, а не усыплял, как те безликие миксы в сетевых кофейнях. Здесь нет кофеечка со вкусом единорога.

Он снова отпил, на сей раз с большей готовностью, словно приняв вызов.

– У вас здесь курить нельзя? – внезапно спросил он, больше глядя в окно, на темнеющую гладь Волги, чем на меня.

– В общественных местах – категорически нет, – ответила я, наслаждаясь моментом. – Закон такой, цивилизация, знаете ли. Мешает гражданам наслаждаться тонким ароматом кофе и… пластиковых стен.

– Жаль, – он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая история усталости. – Иногда только сигарета и помогает собрать разбегающиеся мысли в кучу. Как гвоздем прибить.

– Сомнительная сборка получается, – парировала я, вращая свою пустую чашку. – Дымом проблему не затуманишь, она никуда не денется. Только одежда пропитается запахом.

– Но иногда паузу создать можно. – Его тон был спокойным, и в нем, как вода в глубине колодца, плескалась печаль. – Чтобы остыть. Чтобы не наделать глупостей сгоряча. Пауза – это тоже действие.

– Глупости, как правило, делаются и без табака, – заметила я, но уже без прежней ехидцы, признавая, пусть и про себя, его правоту.

Через пару минут мы стояли на улице, у входа в кофейню, под нависающим серым небом. Мартовский ветер с Волги стал ощутимо холоднее, он забирался под одежду и кусал за щеки, предвещая скорые, по-настоящему зимние сумерки. Морозов достал пачку, распаковал, а смятую прозрачную пленку засунул в карман и закурил с видом человека, которому эта сигарета нужна как глоток воздуха. Следом за нами, нарушая свой вечный пост за стойкой, вышел и Артем. Он не присоединился к нам, а прислонился к косяку двери, словно древний, молчаливый страж этого заведения, непоколебимый и надежный, как скала, о которую десятилетиями разбиваются все городские волнения и тревоги. Он не смотрел на нас, а просто стоял, наблюдая за улицей, и его массивное, бесстрастное присутствие почему-то действовало умиротворяюще, создавая невидимый барьер между нашим растущим напряжением и остальным миром. Артем достал из-за уха сигарету. Она была у него там всегда, словно уникальная анатомическая особенность его черепушки. За все годы, что я хожу в «Ромашку», я ни разу не видела его ушей без сигареты – в их первозданном, задуманном природой виде.

– Итак, о вашей проблеме, – наконец вернулась я к сути, почувствовав легкое нетерпение. Между его уверенным, увесистым предложением о работе и этой моей репликой проскользнула целая вечность – минут пять томительного молчания и пара бессмысленных фраз о кофе и табаке. Пора было заканчивать с прелюдиями.

Морозов сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о бетонный бордюр точным, почти автоматическим движением.

– Я не доверяю своему партнеру. Николаю Гринёву. Он курирует все строительство и логистику.

– Конкретнее, – потребовала я, настраиваясь на частоту его мыслей. – Без воды.

– Финансовые потери, которые он не может внятно объяснить, – начал он, перечисляя по пунктам, словно зачитывая обвинительный акт. – Не миллионы, но суммы накопительные, постоянные. Расхождения в отчетах по стройматериалам. Кадровые перестановки – под надуманными предлогами увольняются толковые, проверенные специалисты, а на их место приходят его личные протеже, часто с сомнительной квалификацией. Утечка коммерческой тайны – конкуренты узнают о наших ключевых решениях и закупках раньше, чем их успевают реализовать на местах. И наконец, откровенный саботаж – мои прямые распоряжения либо игнорируются, либо выполняются с точностью до наоборот, что приводит к простоям и дополнительным затратам.

Я кивнула, мысленно составляя список и связывая его в логические цепочки. Картина вырисовывалась неприятная, но пока что довольно типовая для бизнес-конфликтов.

– Мотивы? Что он хочет? Просто набить карман погуще?

– Полный контроль над бизнесом, – без колебаний ответил Морозов, и его голос стал жестче. – «Факел» – это не только футбол и будущая детская школа. Это земля, недвижимость, растущий бренд, муниципальное финансирование. Он хочет отжать проект целиком, вытеснив меня. Делает это тонко, исподтишка.

– Полиция? – спросила я, хотя уже знала ответ, но должна была услышать это из его уст.

– Нет, – он резко покачал головой. – Любое официальное заявление, даже самый осторожный запрос, – и он сразу узнает, что его деятельность находится под пристальным наблюдением. Он уйдет в тень, прикроет все следы, а меня выставит параноиком, который кидается на своего же партнера. Мне нужны доказательства. Тихие, железные и неоспоримые. Чтобы предъявить ультиматум ему или совету директоров, если понадобится.

Сумерки сгущались стремительно, окрашивая небо в свинцово-синие тона. Ветер с Волги, ничуть не ослабевая, стал по-настоящему зимним, пронизывающим. Морозов, не говоря ни слова, почти машинально достал вторую сигарету, и я не стала его останавливать. Он закурил, и в резком, оранжевом свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из серого, промерзшего камня. Холодный влажный воздух обжигал щеки, и в этой тревожной атмосфере его подозрения звучали все более убедительно и зловеще.

Я задала еще несколько уточняющих вопросов, выясняя детали о контрагентах, о методах работы Гринева, о его связях. Из сдержанных, но точных ответов Морозова медленно складывалась картина методичного, почти изощренного подрыва. Гринев действовал не как жадный воришка, а как тактик. Он не просто воровал – он системно уничтожал репутацию и авторитет Морозова внутри проекта, создавая у инвесторов и сотрудников видимость его некомпетентности и нерешительности. Он ставил под удар сам «Факел», лишь бы вынудить Алексея уйти, сломленным и обесчещенным.

– Он играет не на краткосрочную прибыль, а на долгосрочную власть, – тихо, подводя итог, произнесла я, и Морозов лишь молча кивнул, выпуская медленную струйку дыма в темнеющее, холодное небо. Его молчание было красноречивее любых слов.

Вскоре мы, продрогшие, вернулись в спасительное тепло кофейни. Артем был уже внутри и как ни в чем не бывало занимал свою привычную позицию у стойки, словно и не покидал ее. На нашем столе, будто возникнув из ниоткуда, стояла новая, только что сваренная для меня порция кофе в турке. Терпкий, насыщенный, знакомый до боли аромат ударил в нос, и я почувствовала, как на душе становится спокойнее и увереннее. Я молча подошла к стойке и положила перед Артемом купюру. Он кивнул, одним движением приняв плату, и снова отступил в свою молчаливую тень, не задав ни одного вопроса. Как же здорово, когда тебя понимают без слов, чувствуют твое состояние и при этом не лезут в душу с расспросами, сохраняя эту драгоценную дистанцию.

Мы с Морозовым снова устроились за своим столиком. Я достала телефон, чтобы занести первые, самые важные заметки – имена, ключевые даты, суммы. В этот момент женщина с книгой, все это время неподвижная, как зачарованное изваяние, наконец поднялась. Она не посмотрела в нашу сторону, не выразила никаких эмоций. Она просто закрыла книгу, аккуратно положила ее в сумку и, плавно скользя, вышла на улицу, растворившись в сгущающихся сумерках. Мы продолжили обсуждение, я уточняла детали, выстраивая в голове примерный план действий.

И вдруг, буквально через несколько минут, из-за стекла донесся оглушительный, разрывающий вечерний покой скрежет шин, тут же перешедший в глухой, костоломный удар, от которого содрогнулось даже стекло в окне кофейни. А потом – крики, нарастающий, панический гул толпы, отдельные возгласы: «Вызовите скорую!», «Смотрите!»

Мы застыли на секунду, переглянувшись, и одним порывом, одним инстинктом рванули к выходу, опрокидывая стулья.

На улице в мертвенном, искусственном свете фонарей и фар случайно остановившихся машин уже собралась кучка людей. Прямо напротив входа в кофейню, на проезжей части, лежало неестественно выгнутое, неподвижное тело. Я подошла ближе, и ледяная волна прокатилась по моей спине. Я узнала женщину с книгой. Ее сумка валялась неподалеку, из нее выпала та самая книга в темном переплете. Бежевое пальто буквально светилось, отражая электрическое сияние вечернего города.

В нескольких метрах от ее тела, посреди проезжей части, стояла темная дорогая иномарка. Премиальный коричневый внедорожник. Его передняя правая фара была разбита, на капоте зияла вмятина. А водительская дверца была распахнута настежь, болтаясь на ветру. Машина была абсолютно пуста.

Я медленно, очень медленно обернулась к Морозову. Его лицо побелело, под цвет застывшего на тротуаре снега, глаза были прикованы к машине, в них читался шок, непонимание и стремительно нарастающий ужас.

«Моя…» – произнес он беззвучно.

Я непроизвольно сдвинула брови, не сразу поверив тому, что прочитала по его губам.

– Моя… – повторил он уже свистящим шепотом.

Сомнений не оставалось. Это была его иномарка. Та самая, которая вальяжно стояла на два парковочных места, когда я подошла к кофейне. Машина, на которой он приехал и ключи от которой я собственными глазами видела, когда он только-только неловко подсел за мой столик. Эти ключи он потом клал на стол, ронял на пол, снова убирал – они должны были быть при нем. Но водителя не было. А женщина, с которой мы сидели в одной кофейне, была мертва.

Глава 2

Я быстрым шагом направилась к месту происшествия. Возле тела я опустилась на колени, и ледяной холод асфальта мгновенно просочился сквозь тонкую ткань джинсов, заставив меня содрогнуться. Казалось, эта пронизывающая стужа шла не от земли, а из самого тела, лежащего передо мной. Моя рука сама потянулась к карману, и два пальца автоматически легли на прохладный экран смартфона, уже вырисовывая цифры 112. Пальцы дрожали – предательски, против моей воли. Внутри все сжалось в тугой ледяной комок, который мешал дышать. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: всего полчаса назад я пила кофе и строила предположения о бизнес-интригах аккурат напротив этой женщины, а теперь вот – холодный асфальт и смерть.

Я механически проверила пульс, хотя с первого взгляда было ясно – чуда не случится. Тело приняло ту неестественную позу, которая не оставляет сомнений, когда его с такой силой отбрасывает от капота. Кончики пальцев ощутили лишь холод кожи, ни единой пульсации. Да, она мертва.

Отстраняясь от щемящей жалости, я позволила себе одну-единственную человеческую мысль, прежде чем снова надеть маску профессионала: надеюсь, смерть была мгновенной. Надеюсь, она ничего не успела понять и не мучилась.

– Скорую уже вызвали? – спросила я четко, оценивая обстановку опытным взглядом. Мое тело сохраняло профессиональную собранность, движения оставались выверенными, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Голос прозвучал ровно, без дрожи – этому меня научили годы работы.

– Да, и полицию тоже, – донесся из темноты чей-то обезличенный ответ.

Я окинула взглядом собравшихся. Человек пятнадцать, не больше. Половина застыла в оцепенении, остальные суетились, не зная, куда приложить руки. И пока обычные люди переживали шок, мой мозг, годами тренированный работать в кризисных ситуациях, уже анализировал детали. Десять-двенадцать человек держали в руках телефоны, снимая происходящее под разными углами. Меня слегка коробила эта всеобщая страсть к фиксации чужих трагедий, но профессиональная часть сознания уже благодарно отмечала: завтра у меня будет полная картина происшествия со всех возможных ракурсов. «Спасибо вам, непрошеные видеокорреспонденты, – с горькой иронией подумала я. – Ваши ролики сэкономят мне время. Вы же обязательно выложите их в соцсетях, отправите на новостные сайты…»

Заставив себя дышать глубже, я бегло, почти по-профессиональному осмотрела тело, стараясь не задерживать взгляд на искаженных чертах лица, на широко раскрытых глазах, застывших в вечном удивлении. Несмотря на свою деятельность, видеть мертвых мне доводилось нечасто. Мои дела обычно вращались вокруг измен, мошенничества, кражи корпоративной информации. И каждый раз, сталкиваясь со смертью лицом к лицу, я ощущала одну и ту же странную волну, накатывающую изнутри, – смесь холодного, почти клинического профессионального интереса (а что случилось? как? какие детали?), щемящей, беспомощной жалости к незнакомому человеку, чья жизнь оборвалась так внезапно и нелепо, и простого, первобытного животного ужаса перед необратимостью и безразличием смерти.

Морозов все это время стоял позади, в нескольких шагах, и я чувствовала его присутствие спиной, ощущала его молчание – тяжелое, густое, почти осязаемое, как физическое давление. Он не подходил ближе, не пытался ничего трогать, не произносил ни слова, но и не уходил. «Оцепеневший, – подметила я про себя, анализируя его состояние так же, как и все остальное. – В ступоре. Но не сбежал». И в моей голове этот факт начал медленно, но верно складываться в пользу его непричастности. Мой профессиональный опыт подсказывал: виновные в подобной ситуации обычно ведут себя иначе – либо бросаются уничтожать улики, суетятся, пытаются что-то объяснить, либо, наоборот, стараются как можно быстрее раствориться в толпе, пока есть возможность. Он же стоял как вкопанный, в той же позе, что и в момент нашего выхода из кофейни, лишь изредка бросая на свою машину – тот самый коричневый внедорожник, который теперь выглядел как неуклюжий, все еще голодный монстр, – испуганные, почти детские взгляды, полные оторопи и непонимания. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и не мог поверить, что этот железный зверь, его собственность, часть его жизни, только что лишила жизни другого человека. В его позе читалась не вина, а шоковая беспомощность.

Пытаясь отгородиться от второстепенных наблюдений – от чужих приглушенных возгласов, от мерцания экранов телефонов в толпе, от далекого воя сирены, – я заставила себя сосредоточиться на логике. В голове начала выстраиваться возможная картина. Злоумышленник… взял машину с парковки у кофейни. Но как? Может, угон? Это же не девяностые, современные иномарки с их сигнализациями и иммобилайзерами… Я представила, как незнакомец подходит к автомобилю, каким-то чудом, может с помощью электронной отмычки или грубой силы, вскрывает его, заводит. Резко сдает назад, с шинами, визжащими по мерзлому асфальту, привлекая внимание. Потом – резкий, лихой разворот на том самом маленьком островке безопасности, что в двадцати метрах отсюда, под крики возмущенных водителей. Далее – короткий, но дерзкий путь по промерзшему, утоптанному газону, чтобы избежать пробки на повороте, сэкономить секунды, и уже оттуда – стремительный выезд на проезжую часть… прямо на нее. На женщину, которая всего несколько минут назад вышла из кофейни и, возможно, просто спешила домой, к семье, не подозревая, что ее жизнь обрывается на этом холодном асфальте. А потом – паника, адреналин. Дверца распахивается, и темная фигура скрывается в темноте набережной, растворяясь в лабиринте соседних улиц. Да, вполне можно было предположить угон. Можно было бы подумать, что злоумышленник попытался угнать машину, а когда под колеса ему попалась случайная прохожая, он сбежал на своих двоих, бросив железное доказательство на месте преступления. Логично. Слишком уж логично, почти как в голливудском боевике. И именно эта идеальная логичность заставляла внутреннего скептика во мне насторожиться.

Первыми примчались, конечно же, «ангелы-хранители» с мигалками – наряд ДПС. Двое парней в синей форме, молодых, с такими серьезными лицами, будто на экзамен по теории ПДД шли. Я мысленно назвала их Усердный и Внимательный. Усердный сразу начал ограждать место происшествия конусами, а Внимательный принялся за протокол, с видом человека, впервые увидевшего мертвое тело.

Потом подкатила скорая. Врач, немолодая женщина с усталыми глазами, констатировала то, что и так было очевидно. Ее работа здесь заняла меньше минуты. «Вот так и мы все когда-то…» – мелькнула у меня неуместная мысль, и я тут же прогнала ее, сосредоточившись на главном.

А главное началось с прибытием следственно-оперативной группы. Вот тут пошла настоящая работа. Оперативники, как муравьи, растекались по площади. Щелкали фотоаппараты, снимали каждую трещинку на асфальте, каждый осколок фары. Особенно усердствовали вокруг машины Морозова – бурый «медведь» стоял с распахнутой дверью и в окружении полицейских теперь уже казался мне пребывающим в немом ужасе от содеянного.

Меня, как и других очевидцев, мягко попросили не расходиться. Подошел следователь – молодой парень с умными глазами. Представился капитаном Семеновым.

– Вы находились в кафе вместе с владельцем автомобиля? – спросил он, кивая в сторону Морозова, который все еще стоял бледный как полотно.

– Да, – кивнула я. – Мы разговаривали последние… пару часов. Он не выходил.

Следователь что-то отметил в блокноте. «Отлично, Таня, – подумала я. – Теперь ты не только частный детектив, но и алиби для главного подозреваемого. Забавный поворот».

Пока Семенов опрашивал Морозова, я наблюдала, как работают другие. Один оперативник обходил стоящие рядом машины в надежде найти записи с регистраторов. Другой опрашивал толпу, пытаясь выудить хоть какие-то детали о таинственном угонщике.

Тем временем Усердный и Внимательный уже составили предварительную схему ДТП. Я мельком взглянула – все четко, аккуратно, стрелочки, обозначения. Прямо как в учебнике. Жаль, в учебниках редко пишут о том, что самые важные детали всегда скрываются между строк.

Морозова к этому моменту уже попросили пройти в патрульную машину – дать письменные объяснения. Он шел, пошатываясь, и я впервые за весь вечер почувствовала к нему нечто вроде жалости. Бизнесмен, строитель, мечтатель… а сейчас просто испуганный человек в центре кошмара.

Ко мне подошел все тот же капитан Семенов:

– Спасибо за помощь. Покажите паспорт, для протокола.

Я протянула документ. Он что-то записал, вернул паспорт.

– Не планируете покидать город в ближайшее время?

– Куда уж мне, – честно ответила я. – Дела ждут.

Он кивнул и отошел. Я осталась стоять в стороне, наблюдая, как механизм правосудия медленно, но верно перемалывает очередную трагедию. В голове уже складывалась своя, частная схема этого происшествия. И в ней было куда больше вопросов, чем в аккуратной схеме ДПС.

– Слушайте, – Внимательный смотрел на меня с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, пытающихся решить головоломку посложнее кубика Рубика. Он даже пощелкивал ручкой, будто это могло ускорить мыслительный процесс. – Вы, типа, хотите сказать, что хозяин машины… – он многозначительно посмотрел в сторону Морозова, – все это время был с вами в кафе?

– С момента его прихода и до самого выхода, – кивнула я, чувствуя, как в углах губ начинает играть неподобающая улыбка. – Мы пили кофе и обсуждали бизнес. Он не отлучался ни на минуту. Артем, владелец заведения, может это подтвердить.

Он задумчиво покрутил ручкой, затем развел руками с таким драматизмом, будто объявлял о крахе всех законов физики.

– Тогда выходит, машина сама поехала? Сама завелась, выбрала жертву, совершила наезд и послушно остановилась? – В его голосе звучала неподдельная растерянность. Казалось, он вот-вот начнет искать в протоколе графу «Действия транспортного средства в состоянии аффекта».

Я с трудом сдержала смех. Этот парень был похож на персонажа из дешевого детективного сериала – тот самый незадачливый сотрудник, который вечно попадает в абсурдные ситуации.

– Видимо, у автомобиля Морозова пробудилось самосознание, – не удержалась я от легкой иронии. – Или, как более приземленный вариант, его все-таки угнали.

– Но никто не видел угонщика! – воскликнул он, снова листая блокнот и показывая мне страницу, испещренную пометками. – Все свидетели в один голос твердят одно и то же: после удара дверь распахнулась, но никто не выходил и не подбегал к машине. Словно призрак за рулем. Или… – он понизил голос, – словно машина и вправду сама совершила наезд, а потом замерла в ожидании справедливого наказания.

Я лишь кивнула, сохраняя максимально нейтральное выражение лица. Мои собственные мысли об «удобном» и «случайном» угоне я приберегла для себя. Эта версия была слишком гладкой, слишком стерильной, как тщательно отрепетированная пьеса. В жизни же всегда остаются заусенцы – случайный свидетель, неожиданная деталь, мелкая ошибка.

Когда все свидетели и случайные зеваки были опрошены, мы поехали в отдел. Машину Морозова, железную преступницу, на эвакуаторе отвезли на штрафстоянку для дальнейшего анализа.

В отделе, где пахло старым линолеумом и застаревшим табаком, мы провели не больше часа. Каждый из нас дал показания под диктовку в отдельных комнатах, и они сошлись идеально, как детали конструктора, собранного под надзором перфекциониста.

Все это время я думала о Кирьянове. Я не ожидала встретить его именно в этом отделении – его вотчина составляла другую, более респектабельную часть города, но я знала, что могу рассчитывать на него, если мне понадобятся записи с камер. Он был моим старинным другом, я всегда могла на него положиться.

Я уже почти полностью отбросила идею случайного угонщика – эта версия трещала по швам, как дешевый костюм на бодибилдере. Тот факт, что взволнованный Морозов заказал мои услуги частного сыщика за сорок минут до того, как его машина сама собой совершила наезд с летальным исходом, был громким звоночком. Слишком уж слаженно все сложилось, будто кто-то по нотам разыгрывал мрачную симфонию с одним несчастным слушателем.

Примерно в полночь нового мартовского дня я покинула отдел одна, Морозов еще оставался на допросе. У меня сохранились его контакты, я была уверена, что он в безопасности и что долго его не продержат, – наши показания были бетонными.

Я добралась до дома, и седьмой этаж встретил меня тем же безмолвием, что и всегда. Но на двери, словно настырный репейник, снова красовался тот самый сине-белый буклет «Факела». «Ну надо же, реинкарнация», – мелькнула мысль. Я с ироничным хмыканьем сорвала его и на этот раз забрала с собой.

Бросив куртку на стул, я с облегчением разулась, чувствуя, как усталость тяжелым грузом давит на плечи. Быстрым шагом дошла до кофемашины и нажала кнопку, прекрасно понимая, что это не самая лучшая идея – пить кофе так поздно, когда силы уже на исходе. Но привычка – дело непростое, да и мысли отказывались утихать.

С трудом опустившись на диван, я еще раз бросила затуманенный взгляд на буклет. Глянцевый логотип «Ф» поблескивал в приглушенном свете люстры, словно подмигивая мне. «Завтра первым делом спрошу у Морозова, где он раздобыл таких дотошных рекламщиков», – промелькнула последняя внятная мысль, пока я ощущала, как ноги и все тело благодарно ноют после этого бесконечно длинного дня. Кофемашина тем временем, убаюкивающе урча, продолжала трудиться над напитком. Но когда она наконец просигналила о готовности, я уже крепко спала, погрузившись в глубокий сон, где не было ни машин-призраков, ни мертвых женщин, ни сине-белых логотипов.

Глава 3

Я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь катали в барабане стиральной машины. Спина не сказала мне спасибо за идею переночевать на диване не раздеваясь и теперь вставляла шпильки в районе поясницы при каждом движении. Благо прохладный душ помог прийти в себя, смыв остатки сна.

Я подошла к кофемашине – своей верной спасительнице по утрам – с видом полководца, отдающего приказ перед битвой. Опорожнила вчерашнюю чашку в раковину, наблюдая, как жижа цвета болотной тины бесславно исчезает в сливе, и приказала аппарату готовить новую порцию. Зерна заурчали, и кофейный дух повис в воздухе, словно обещание, что день все-таки состоится.

Пока машина трудилась, я подошла к окну. Там, по-хозяйски растянувшись, стоял спортивный комплекс «Факел». Теперь-то я знала, как он называется, а раньше звала его просто «этой бетонной занозой в моем виде из окна». Я окинула взглядом парковку у его подножия, уставленную машинами, как конфетами в коробке, и вдруг меня осенило.

Почему коричневый внедорожник Морозова вчера показался мне знакомым? Да потому что я сотни раз видела его из этого самого окна! Он всегда стоял там на самом видном месте, как главный паук в этой бетонной паутине. Не то чтобы это была редкая модель – нет, таких «медведей» на дорогах пруд пруди. Но когда ежедневно смотришь в одно и то же пространство, глаз начинает цепляться за мелочи: вот синяя иномарка вечно паркуется криво, а вон тот белый минивэн приезжает ровно в девять. А этот коричневый внедорожник… он был частью пейзажа, как тот самый кривой фонарь у входа.

«Что ж, – подумала я, делая первый глоток горячего кофе, – в ближайшее время парковочное место Морозова будет свободным. Его автомобиль надолго поселился на полицейской штрафстоянке».

И почему-то мне показалось, что бетонный великан «Факел» смотрит на меня сейчас с немым укором.

Взяла в руки смартфон только тогда, когда несколько обжигающих глотков кофе уже радостно плескались в животе, прогоняя остатки сна. На экране ярко горело: 06:15. Для звонка Морозову, даже если он уже не спит, было неприлично рано. Зато самое время проверить тарасовские паблики на предмет вчерашних событий. Не зря же с десяток фотографов и видеооператоров со своими мобильниками без устали «трудились» вчера на месте происшествия, создавая народную хронику трагедии.

Они меня не разочаровали.

В трех из семи пабликов, которые я обычно мониторю, новость уже красовалась на самом видном месте.

«КОШМАР НА НАБЕРЕЖНОЙ! Кровавое ДТП у „Ромашки“

Вчера вечером на набережной произошло жуткое происшествие. Автомобиль известного политика из Покровска, по предварительной версии угнанный злоумышленниками, совершил наезд на неизвестную женщину. От полученных травм она скончалась на месте. Поразительно, но в салоне автомобиля был обнаружен нетронутый ланч-бокс с устрицами и икрой – видимо, бизнес-ланч злоумышленника так и остался недоеденным из-за трагедии. Полиция разыскивает преступника».

Опубликована сегодня в 02:07.

Я фыркнула, открыла второй паблик.

«АВТОУБИЙСТВО в центре Тарасова! Машина-призрак наехала на прохожую!

Прошлым вечером наш город потрясло немыслимое событие. На набережной, рядом с кофейней „Ромашка“, крупный полноприводный внедорожник неведомой силой был направлен на беззащитную женщину. Очевидцы утверждают, что видели, как машина сама завелась и поехала, а после наезда из нее вышел силуэт в плаще и растворился в воздухе! На месте происшествия также найдена загадочная записка, содержимое которой пока неизвестно. Личность погибшей устанавливается».

Опубликована сегодня в 04:30.

Я подумала, что чем дольше событие «маринуется» во времени, тем более нелепыми и насыщенными фантазиями пытаются его приправить репортеры, будто это не новость, а шашлык, который без щедрой порции выдумки покажется пресным.

Наконец, третья новость, которую я прочла, была самой сдержанной и, как ни странно, самой близкой к истине.

«Смертельное ДТП на Старой Набережной

Вчера вечером на Старой Набережной произошло дорожно-транспортное происшествие с летальным исходом. Водитель внедорожника скрылся с места происшествия. По предварительной информации, автомобиль мог быть угнан. Личность погибшего пешехода устанавливается. Проводятся оперативно-разыскные мероприятия».

Опубликована сегодня в 05:15.

И что самое показательное – только в этом, самом скучном и фактологическом паблике комментарии под постом были открыты. Видимо, администратор понимал – здесь нечего комментировать, кроме соболезнований. В остальных же, где писали об устрицах и призраках, комментарии были отключены. Видимо, чтобы не портить картину вселенского заговора голосом разума.

Я открыла комментарии. За всего один час их набралось порядка пятидесяти. Количество меня не удивило: в Тарасове не так уж много новостных ресурсов, где жители действительно активно обсуждают происшествия. Обычно я комментарии игнорировала – не читала их даже в те недели добровольного затворничества, когда мой одичавший рассудок фабриковал несуществующие дела из ничего. Но сейчас все было иначе. Дело оказалось более чем реальным, и ознакомиться с народным творчеством и слухами казалось не просто любопытством, а полезной рекогносцировкой.

Прокручивая ленту, я пробегала глазами комментарии:

05:20 Марианна_Т: «Светлая память… Очень жаль. Не могу представить, что чувствуют родные».

05:34 Сергей_84: «Ну конечно, небось Lexus какой-нибудь! Наверняка какой-нибудь сынок депутата пьяным катал, а теперь отмажут. У нас в стране для них отдельные законы!»

05:41 23563982у3: «Сердце разрывается от этой новости… Такая молодая, красивая женщина, вся жизнь впереди. А ведь у нее, наверное, есть любимый и любящий муж… Тяжело, когда обстоятельства отнимают твою половинку. Вечная память».

05:55 The_hat_rosie: «А я, как водитель со стажем, скажу: пешеходы сами лезут под колеса! Бегут через дорогу, в наушниках, капюшоны на головах… Водитель всегда виноват, а о том, что правила надо соблюдать, все забыли!»

06:02 Анна_Кот: «Мир праху. Как страшно, просто шла себе…»

06:07 пользователь_123: «Да что тут расследовать? Просто взять записи с камер! У меня вот регистратор все фиксирует, а у ГИБДД, получается, нет? У нас что: полиция или цирк?»

06:10 Тарелка ивановна: «Ужас какой… У нас в городе вообще можно безопасно ходить? Вчера – здесь, завтра – под моим окном. Властям бы на это внимание обратить, а они футбольные клубы открывают!»

«Стандартный набор», – подумала я. Возмущенные, напуганные, соболезнующие… Но один комментарий выделялся. Этот, третий по счету. Мне бросилась в глаза избыточная детализация – слишком много про какого-то мужа, слишком лично, будто комментатор знал погибшую, хотя личность женщины еще не установили. Я уже собиралась мысленно копнуть глубже, но резкий, настойчивый звонок в домофон отвлек меня. Вздохнув, я отложила телефон. Интересно, кто это мог быть в такую рань?

Я прошла в прихожую и нажала вечно западающую кнопку домофона – это заняло неприлично много секунд, а динамик продолжал неприятно верещать.

– Кто там? – спросила я, стараясь не скатиться в открытую грубость.

– Откройте, пожалуйста, рекламу развесить. – Голос сквозь динамик звучал хрипло и неразборчиво, будто человек говорил, повернувшись к трубке спиной.

Я не удивилась. Мало того что за сутки я дважды видела рекламу «Факела», да и еще эти рекламщики, как правило, звонили именно на верхние этажи. Наверное, расчет был простой: с первого этажа никто не выйдет и не надает по шапке за навязчивость.

Я подавила раздражение, даже не потрудившись ответить, нажала на кнопку, чтобы открыть дверь и просто положила трубку. Вернулась к окну. За ночь ветер с Волги разогнал тучи, и сейчас раннее солнце уже отражалось от панорамных стекол «Факела».

Мне предстояло сделать как минимум два звонка. Первый – Морозову, второй – Кирьянову, чтобы узнать, установили ли личность погибшей и нет ли новых деталей по делу. Оба разговора требовали свежей головы и определенного настроя.

Посмотрела на часы – до приличного времени для звонков оставалась еще пара часов. Сидеть в четырех стенах с этими мыслями стало невыносимо.

«А ведь стоит прогуляться, – внезапно подумала я. – Пройтись до той же кофейни, проветрить голову. И заодно посмотреть, не осталось ли чего интересного на месте вчерашнего… происшествия». Мысль сама собой сложилась в план, и это было куда лучше, чем бесцельно дожидаться утра, перечитывая странные комментарии.

Сегодня на улице было ощутимо теплее, чем вчера, даже в этот ранний час. Допив остывший кофе, я открыла окно и почувствовала, что воздух уже не обжигал легкие колючим холодом, а лишь освежал прохладой. Я надела те же джинсы, что послужили мне импровизированной пижамой после вчерашних приключений, – складки на коленях напоминали о неудобном сне на диване. Но свитер сменила на просторную хлопковую футболку, позволив коже дышать. Куртку, впрочем, тоже надела – привыкла не доверять тарасовской погоде. Это тепло еще пахло обманом, утренним коварством.

Вообще, Тарасов, казалось, располагался в какой-то собственной климатической аномалии. Погода вдоль всей Волги всегда отличалась изменчивым нравом, но здесь, на этом конкретном изгибе реки, случались самые непредвиденные сдвиги. Солнечное утро могло к полудню обернуться мокрым снегом с дождем, а затяжной осенний ливень неожиданно уступить место ясному, холодному небу. Местные шутили, что у города свой собственный микроклимат, рожденный смешением речного воздуха, промышленных выбросов и всеобщего равнодушия.

Я вышла в подъезд, и взгляд сразу же наткнулся на свежий, ярко-желтый рекламный проспект, который висел на дверной ручке, как усталый елочный шарик после новогодних праздников. «Курица гриль „У дяди Васи“». Я невольно улыбнулась. Как только они успевают? Буквально пятнадцать минут назад я впустила в подъезд того самого рекламщика. Забавно, как в Тарасове, среди нашествия роллов, суши и паназиатской кухни, периодически проскальзывали эти упрямые кулинарные вайбы из нулевых – словно привет из времени, когда главным экзотическим блюдом была пицца с ананасами.

Сорвав буклет, я направилась к лифту. На этот раз поездка вниз не показалась такой долгой и напряженной, как вчера. Не было того давящего чувства неизвестности, да и компания у меня была куда как более прозаическая – яркий листок, соблазняющий хрустящей курочкой, оказался в разы скучнее загадочного сине-белого буклета «Факела».

Улица встретила меня почти весенним, неестественно теплым солнцем, которое слепило глаза и приятно грело спину через тонкую ткань куртки. Земля, конечно, оставалась мерзлой и твердой, как камень, а в тени дворов и на газонах все еще лежали плотные, грязные сугробы. Но с крыш уже доносилась оживленная, звонкая капельная симфония – бесчисленные струйки талой воды, звеня по водосточным трубам и падая на асфальт, упрямо барабанили оду приближающейся оттепели.

Недолго думая, я направилась в сторону «Ромашки» тем же маршрутом, что и вчера. На этот раз я шла не как человек, выполняющий необходимый ритуал, а скорее как исследователь, возвращающийся на место событий с новыми данными. Вчерашний маршрут сегодня казался иным – знакомым, но изменившимся, как лицо друга, с которым вы пережили нечто важное.

По пути я все же решилась написать Морозову сообщение. Для звонка все еще было неприлично рано – стрелки едва переползли за семь, но звук уведомления, если и разбудит его, оставляет свободу выбора. В этом смысле мессенджеры были гениальным изобретением, настоящим спасением для интровертов и тактичных людей. Этот формат асинхронного общения казался мне куда более экологичным – он мягко стучится в дверь, но не ломится в нее с ноги, оставляя человеку пространство для маневра: проигнорировать, ответить позже, подумать. В отличие от телефонных звонков, которые всегда напоминали мне настойчивых коммивояжеров с порога – врываются без спроса, требуют немедленной реакции и редко уходят, когда нужно.

Набрав сообщение, я перечитала его, проверяя на недосказанность и двусмысленность:

«Доброе утро, Алексей. Это Татьяна Иванова. Предлагаю встретиться сегодня в кофейне Black Drop – она на пересечении Шмидта и Ермолова, в северной части города. Напишите, когда будете готовы к диалогу».

Отправила и сразу же сунула телефон в задний карман джинсов, почувствовав знакомый дискомфорт от громоздкого прямоугольника. Но через пару шагов снова достала – предательская привычка современного человека, неспособного надолго расстаться с цифровым продолжением себя. «Надо бы позвонить Кире», – промелькнула мысль, но я тут же отогнала ее, бросив взгляд на время. Семь ноль пять – для звонка подполу, который наверняка работал до поздней ночи и засыпал под утро, это было равносильно преступлению. «Ладно, – вздохнула я про себя, – сначала осмотрю место вчерашнего ДТП, а там видно будет».

Я уже приближалась к набережной, и сердце невольно сжалось от привычной смеси трепета и грусти. Это была не единственная прогулочная зона вдоль Волги в Тарасове, но, безусловно, моя самая любимая. Вторая, что располагалась севернее, ближе к новым жилым массивам, была свежее и современнее: ровные дорожки, стильные фонари, игровые площадки. Но я ее терпеть не могла. Там, среди всей этой благоустроенности, разворачивалась вечная война между двумя непримиримыми группировками – лихими самокатчиками, рассекающими по идеальному асфальту, и неутомимыми мамашами с колясками, занимающими всю ширину тротуара. Новые прорезиненные покрытия, удобные лавки и качественное освещение привлекали и тех и других, создавая гремучую смесь, которую я, сторонний наблюдатель, предпочитала обходить стороной.

«Ромашка» еще была закрыта – я скорее машинально, чем осознанно подошла к знакомой двери и безуспешно потянула за ручку. Артем открывался не раньше восьми, а то и позже, если настроение было не то. Да и вообще почти все вокруг пребывало в сонном оцепенении. Тарасов в воскресное утро просыпался медленно и неохотно, словно студент после бурной ночи. Пустынные тротуары, редкие машины, приглушенный гул города – эта тишина и отсутствие суеты были мне только на руку. Я могла спокойно осмотреться, подумать, не отвлекаясь на посторонний шум. Сделав глубокий вдох, я направилась к тому месту, где менее десяти часов назад разыгралась трагедия.

В этот час импровизированная парковка на газоне пустовала, представляя собой лишь утоптанный снег по углам и пожухлую траву, торчащую кое-где из-под наста. Но в моей голове вспыхнула и ожила детализированная картина вчерашнего вечера. Два грязных белых седана, явно не первой свежести и, судя по всему, бюджетных, и «медведь» Морозова – тот самый массивный коричневый внедорожник, солидный, но неуклюжий. Он тоже был в пыли и дорожной грязи, припаркованный с размахом, занял сразу два условных места. Строго говоря, там вообще не было разметки, но Морозов мог бы проявить и больше корректности к другим автомобилистам.

Я мысленно вернулась к моменту своего прихода. Двери его автомобиля тогда точно были закрыты – распахнутую дверь я бы запомнила, это бросалось бы в глаза. Могла ли водительская или пассажирская дверь быть закрытой не до конца? Сомневаюсь. Это казалось маловероятным. Я вспомнила, как он вертел в руках ключи, нервно выкладывал их на столик в кофейне. Наверняка, подходя к заведению, он механически поставил машину на сигнализацию – это же доведенное до автоматизма движение, которое совершает любой водитель. Или он недавно за рулем? Но современные автомобили, особенно такого класса, часто оснащены системами автоматической блокировки. Да и если бы дверь осталась приоткрытой, машина наверняка бы возмущенно заверещала, сигнализируя о неисправности. Нет, этот вариант отпадал – машина точно была заперта.

Я опустила взгляд на промерзшую землю, превратившуюся в неровный земляной наст. Следы покрышек были повсюду, наслаивались друг на друга, создавая хаотичный узор. Это были не только те, что, петляя, вели к роковой точке, где погибла женщина с книгой, но и следы машин, уехавших гораздо раньше или позже. Тем не менее мне удалось выделить именно те, что мне были нужны – более широкие, с агрессивным рисунком протектора, оставившие более глубокие вмятины в земляной каше.

Машина тронулась явно тихо, без пробуксовки – на это указывала равномерность, четкость следов на месте старта. Не было характерных более глубоких следов от резко сорвавшихся с места колес. Затем она нарисовала на земле аккуратную, почти заученную петлю, развернувшись на ограниченном пространстве. Я медленно двигалась, сгорбившись, не отрывая взгляда от этой немой дорожной схемы, которая разворачивалась перед моими глазами, как карта сокровищ, ведущая к разгадке.

Вот здесь, у края газона, она выехала на асфальт. И тут уже следы терялись, картина становилась неясной. Если на асфальте и оставались комья грязи или снега, сейчас их давно смели ноги немногочисленных прохожих и разметал ночной ветер. Невозможно было понять, совершил ли «медведь» наезд на даму с книгой сразу, едва съехав со стихийной парковки, или же он сначала куда-то проехал, покружил, вернулся. Мы-то с Морозовым вышли из кофейни всего один раз, и с нашей точки для перекура парковка не просматривалась. Раз уж угон произошел так тихо, без лишнего шума, то он мог случиться в любую минуту в промежутке с момента, как Морозов присоединился ко мне в «Ромашке», до того рокового удара. Это оставляло довольно широкое окно возможностей, и сузить его без дополнительных данных было практически нереально.

Я приблизилась к самому месту наезда. Пешеходного перехода непосредственно рядом не было – самый ближайший располагался метрах в двухстах вниз по набережной, соединяя пивной ларек с кварталом новостроек. Впрочем, в этом конкретном месте машины проезжали не часто и не слишком быстро – основная дорожная артерия с интенсивным движением шла параллельно, за линией деревьев. Этот участок был относительно тихим, что делало произошедшее еще более зловещим.

Вопрос витал в холодном воздухе: был ли наезд случайным или намеренным? Изначальная, более удобная и простая мысль об угоне и последующем непреднамеренном, незапланированном наезде казалась правдоподобной. Но что-то, какое-то глухое, настойчивое чувство, которое я пока не могла облечь в четкие формулировки, не давало мне покоя и заставляло сомневаться в этой стройной версии.

Я задумалась о выборе машины для угона. Да, внедорожник Морозова – дорогой, статусный автомобиль. Но в наши дни это скорее говорило не в пользу угона с целью последующей перепродажи. Современные угонщики, если уж брались за дело, предпочитали работать на заказ или на разборки – уводили популярные, массовые модели, с которыми было меньше мороки и которые проще было «растворить». Выбор такого заметного и защищенного автомобиля выглядел странно, почти нелогично. Значит, все-таки цель была иной – сам наезд? Но тогда зачем нужно было угонять конкретно эту машину? Чтобы подставить Морозова?

И здесь возникал новый, еще более серьезный вопрос. Какова была вероятность, что преступник, наверняка предварительно следивший за Алексеем и знавший его распорядок, не понимал, что у того будет железное алиби? Мы сидели в кофейне на виду у всех. Даже в мое отсутствие там всегда был Артем и другие посетители, которые могли подтвердить, что Морозов не покидал заведения в течение всего вечера. Подстава выглядела на редкость неубедительной и почти гарантированно провальной.

Именно в этот момент, когда ход мыслей завел меня в логический тупик, мое внимание привлекло необычное цветовое пятно в мартовской серости. Слева от обочины, там, где вчера толпились зеваки, что-то вспыхнуло коротким алым проблеском. Среди серых, безжизненных, еще не одетых в молодую зелень кустов, на сухой колючей ветке болтался клочок синтетической ткани.

Я подошла ближе, стараясь не нарушить возможные другие следы. При близком рассмотрении он оказался не ярко-красным, а глубоким темным бордовым цветом, который просто блеснул в косом свете весеннего утреннего солнца под определенным углом.

Клочок был размером с пол-ладони, с неровными, оборванными краями, будто его вырвали с силой. Материя была тонкой, скользкой на ощупь – явно синтетика, вероятно, полиэстер или что-то подобное. Это не была ткань от верхней одежды – куртки или пальто, которые в такую погоду должны быть плотными, теплыми. Скорее, это напоминало материал тонкой ветровки, легкой куртки-бомбера или даже подкладки. Совершенно не по сезону. Он висел на ветке, как маленький тревожный флажок, оставленный кем-то в спешке. Я достала из кармана чистый бумажный платок и бережно завернула в него свою первую вещественную находку.

Я замерла на месте, медленно поворачиваясь на 360 градусов, тщательно осматривая каждый сантиметр асфальта, пожухлую траву, грязный снег в ближайших сугробах. Понимала, что времени найти что-то еще оставалось совсем немного – город постепенно наполнялся звуками и людьми. Уже слышались первые голоса прохожих, скрип тормозов подъезжающих машин, отдаленный гул пробуждающегося города. Еще пятнадцать минут – и место будет затоптано десятками ног, а любые возможные улики безнадежно утрачены.

Я стояла, щурясь от уверенно ползущего в зенит солнца, и начала методично выискивать дорожные камеры. Две черные полусферы на фонарном столбе через дорогу – стандартный городской комплект. Одна из них была настолько ржавой и заброшенной, что, казалось, в последний раз работала еще при прошлом мэре, а ее объектив покрыла непроглядная пелена времени и паутины. Вторая, более новая, еще могла что-то записать – ее стекло поблескивало в лучах утра.

Мой взгляд поскользил дальше. Пивной ларек камерой так и не обзавелся, довольствуясь потрепанной табличкой «Ведется видеонаблюдение», – чисто для устрашения, как пугало на огороде. Пустое здание, построенное под коммерческую недвижимость и давно ожидающее арендаторов, смотрело на мир слепыми глазницами оконных проемов. Стеклянный отдел продаж нового жилого комплекса «Волжские паруса» с видом на реку блистал стерильной чистотой, но камер на его фасаде я не обнаружила – видимо, разработчики посчитали, что вид на Волгу сам по себе отпугнет злоумышленников. Тренажерный зал «Атлет» демонстрировал тонированные окна и одну сияющую белизной камеру. И завершали картину стройные ряды пластиковых киосков с одеждой, табаком и прочей мелочовкой – на них через один висело по камере. Это меня порадовало. В Тарасове камеры часто становились жертвами вандалов, выходили из строя из-за перепадов температуры и влажности, а иногда их просто отключали для экономии электроэнергии. И шансы, что хоть одна из замеченных мной работала в роковую ночь, были невысоки.

Записи со всех этих камер оперативники, я надеялась, уже сняли и изучали. Но проблема была не в этом. Основная проблема заключалась в том, что искать по камерам следовало не машину, а человека. Машина-призрак, как ее уже окрестили в одном из желтых пабликов, теперь спокойно и безмолвно стояла на охраняемой штрафстоянке, ожидая экспертизы. А вот разглядеть человека, да еще и в ночное время, в мелькающей толпе зевак и случайных прохожих – это была задача на порядок сложнее. Нужно было найти того, кто подошел к автомобилю, вскрыл его и ушел до или после наезда.

Мысли о камерах логично привели меня к мыслям о Кирьянове. Он был тем самым человеком в системе, который мог бы не просто получить эти записи, но и знать, с каких ракурсов велась съемка, какие камеры вообще работали в ту ночь. Я взглянула на смартфон: 08:01. Идеальное время для кофе и для первого звонка дня.

В несколько быстрых шагов я оказалась возле «Ромашки». Артем меня не подвел – дверь была уже открыта, а внутри пахло свежемолотыми зернами и чем-то сдобным. Я опасалась, что он попытается завести разговор о вчерашнем происшествии, задать вопросы, но он меня не разочаровал. Он лишь кивнул мне со своего привычного места за стойкой, его лицо не выражало ни любопытства, ни беспокойства – лишь спокойное, почти отрешенное принятие того, что жизнь, со всеми ее трагедиями и странностями, продолжается.

Он вопросительно взглянул на меня, я утвердительно посмотрела в ответ – мой любимый вид диалога.

И сразу же начался ритуал. Он достал медную джезву, уже почерневшую от многолетнего использования, и насыпал внутрь две ложки свежемолотого кофе с горкой. Потом добавил щепотку кардамона – его секретный ингредиент. Налил холодную воду из фильтра и поставил турку на раскаленный песок, который лежал в специальной чугунной сковороде на плите. Песок шипел, принимая тепло, и вскоре кофе начал подниматься темной пенистой волной. Артем ловким движением снял его с огня в самый последний момент, дал пене осесть и снова вернул на песок. Повторил это три раза, как алхимик, следующий древнему рецепту. Наконец, перелив готовый, густой и ароматный напиток в фарфоровую чашку, он молча поставил ее передо мной.

Я присела за тот же столик у окна, за которым вчера сидела с Морозовым. Место казалось теперь другим – наполненным не деловым напряжением, а тягостным осознанием случившегося. Поставив чашку на стол, я достала телефон и набрала номер Кирьянова.

Вова взял трубку после первого же гудка, его голос прозвучал бодро, даже слишком для восьми утра, словно он уже успел перелопатить гору бумаг и выпить литр кофе.

– Привет, – сказал он вместо «алло». Узнал мой номер, конечно же.

– Привет, это Таня, – отозвалась я, делая глоток горячего кофе.

– У меня записано, – парировал он без паузы, и в его тоне сквозил легкий оттенок усталой иронии. – Я знаю, почему ты звонишь. Мне уже рассказали, что ты вчера полночи провела в нашем отделении на юге. Устроила там культурный выходной?

– Было дело, – коротко ответила я, не поддаваясь на его тон. – Не по своей воле, само так вышло.

– Просто свидетельский интерес? – поинтересовался он, и я услышала, как на его конце провода щелкает зажигалка.

– Нет, – честно призналась я. – Так уж совпало, что интерес теперь профессиональный. Клиент появился.

– Камеры? – сразу угадал он. Киря всегда славился своей проницательностью.

– Они, – подтвердила я. – Нужно посмотреть, что там было вчера вечером на набережной. Особенно вокруг кофейни «Ромашка».

– Многим порадовать не смогу, – предупредил он, и в его голосе послышалась привычная нота скепсиса. – Половина городских камер в том районе либо не работает, либо снимает так, что только призраков разглядеть можно. Но кое-что для тебя раздобуду.

– Отлично. А имя погибшей? – спросила я, переходя к следующему пункту. – Установили?

– Есть, – коротко бросил он, и я поняла, что подробностей по телефону он давать не станет.

– Свидетели, кроме меня? – поинтересовалась я.

– Парочка нарисовалась, – ответил он уклончиво. – Но ничего существенного.

– Сегодня в десять? – предложила я, глядя на часы. – У тебя получится?

– В десять пятнадцать, – уточнил он.

– Там же? – Имея в виду наше привычное место встречи – парк, близ его отдела.

– Там же, – подтвердил он.

– Десять утра, ты же понял? – усмехнулась я. – Это через два часа.

– Десять пятнадцать утра, – промычал Кирьянов и повесил трубку.

Я на мгновение задержала взгляд на телефоне. Зашла в чат с Морозовым. Сообщение прочитано. Но ни ответа, ни звонка. Что ж, это меня не расстроило. Пока порадовать его мне особо нечем, а вопросы могут и подождать. Тем более после встречи с Кирьяновым вопросов прибавится. Лучше отложить встречу с клиентом на более позднее время. Я ощутила удовлетворенность. Разговор с Кирей был коротким, деловым, без лишних эмоций, но эффективным. Вова, несмотря на свою внешнюю циничность, был тем редким типом людей, на которых можно было положиться. Он не задавал лишних вопросов, не читал моралей, а просто делал свою работу.