Kitabı oxu: «Измена мужа. Ты выгнал меня из дома, а шейх сделал хозяйкой дворца!»

Глава 1. Чужой халат

Часы для него купила в той самой мастерской на Тверской, где ремесленники гравируют по латуни под старину. Десять лет мы были вместе, восемь жили под одной крышей, и за это время успела выучить: Дима мечтает о часах с гравировкой «Первый самостоятельный». Погоны командира — вот чем он дышал, вот о чём говорил за ужином, за воскресной уборкой, в постели, засыпая у меня на плече.

Везла свёрток в бархатной коробке через всю Москву и прижимала к животу, оберегая от чужих локтей. В метро на меня косились — взрослая женщина, в форме, улыбается сама себе, — а сдержать улыбку всё равно не удавалось: вот он развернёт коробку, замрёт и выдохнет «Вер-р-р», растягивая моё имя на три вдоха.

Дверь нашей квартиры — моей, между прочим, купленной, пока Дима «набирал налёт», — оказалась приоткрыта. Между косяком и полотном чернела узкая щель. Из щели тянуло чужими духами: что-то сладкое, ванильное, не моё. Мой дом пах, как отдел женских духов в переходе. Секунд десять простояла в подъезде с подарком и уговаривала себя: от соседей натянуло, через вентиляцию, да мало ли откуда.

Толкнула дверь плечом. Сумка с подарком соскользнула с запястья при первом же взгляде в коридор. Бархатная коробка ударилась о пол тупо, беззвонко — и где-то внутри у меня что-то стукнуло так же.

В моей прихожей, на моей вешалке, висело пальто цвета спелого персика. В моей ванной шумела вода. На коврике в ванной, видном сквозь распахнутую дверь, лежала чужая мочалка, цветная, с бахромой. А по коридору, живая, домашняя, в моём халате — в белом с серыми котами, в том самом, который мама привезла из Пензы и который я надевала только по воскресеньям, когда мы с Димой делали уборку под старые песни, — шла Карина Соболева. Волосы у неё были собраны в пучок моим незамысловатым крабиком, на ногах — мои тапочки.

— Ой. — Карина остановилась и поправила пояс халата. Испуга на лице и следа не было. Короткое «ой», как в магазине, где кончился нужный размер.

Вода в ванной смолкла. Дима вышел из неё босый, с полотенцем на шее, и мокрые следы его ступней на кафеле вдруг заслонили всё остальное. Воздух вышел из груди до последнего глотка; пришлось выпрямиться, упереться каблуками в пол и дышать коротко, лишь бы удержаться на ногах.

— Вер. — Он перекинул полотенце на другое плечо и остановился передо мной. Вот что оказалось страшнее всего — эта его готовность к разговору. Лицо спокойное, слова заготовлены. Таким тоном он объявлял задержку рейса. — Ты рано. Я думал, до вечера.

— Рано. — Стиснула ремень сумки, подняла подбородок. Голос держался вопреки дрожи внутри. — Я летела через полгорода, чтобы вручить тебе подарок.

Карина усмехнулась и потёрла ладонью рукав — мой рукав, мой халат. Крабик в её волосах блеснул. Мой крабик. Я купила его за сто пятьдесят рублей в «Фикс Прайсе», а на её голове дешёвая заколка вдруг сделалась свидетельством: здесь уже успели обжиться.

— Вероника, давай без сцен. Здесь всё по-взрослому уже решено.

— Карина. — Дима поморщился и мотнул головой в сторону кухни; в этом оклике слышалось «не так», хотя хотелось услышать «уйди».

— Дай людям поговорить, — Карина сделала шаг мимо меня, легко, почти касаясь плечом, и добавила уже в коридоре, не оборачиваясь: — Полотенца в шкафу кончились, Дим. Твои серые в стирке.

Мои серые полотенца, в моей стирке. Карина направилась к кухне, а сдвинуться с места всё ещё не получалось: домашнюю жизнь уже поделили, пока хозяйка возвращалась с подарком.

Наклонилась за сумкой и убрала выпавшую коробку внутрь. Десять лет бизнес-авиации приучили: подбери упавшее, расправь плечи, оставь панику за дверью служебного отсека, пассажиры её видеть не должны.

— Гравировку не выбивай. — Вынула коробку и протянула ему. — Вернёшь в магазин.

— Вероника, сядь, пожалуйста. — Дима провёл полотенцем по шее. — Давай по-человечески. Ты же взрослая женщина.

— Я стою в собственной прихожей, Дима. Куда мне ещё садиться — на чужой чемодан?

Чемодан стоял тут же, бросаясь в глаза, как чужой халат: чёрный, на колёсиках, мой. Уже собранный, с застёгнутой молнией. Аккуратно, по всем правилам — тяжёлое вниз, лёгкое сверху. Дима укладывал наши вещи даже лучше меня, его сборку всегда можно было узнать.

— Восемь лет думала, это нежность, твои сборы. — Коснулась чемодана, потянула к себе. — А теперь ты упаковал меня, придвинул к выходу. Освободил место другой.

— Замки уже поменяли. — Кивнув на дверь, он переложил коробку. Всё так же деловито, в лоб. — Ключи у Карины. Тебе остаётся подписать документы, я оставил на кухне. Квартира остаётся за тобой, я не претендую, ты же знаешь, я не из-за этого.

— А из-за чего?

Карина дошла до кухни, по-хозяйски шлёпая моими тапочками, и мы с Димой остались в коридоре, под нашей фотографией с Сейшел: два загара, две белые улыбки, восемь лет назад. Я тогда ещё боялась летать с пересадками, и он держал меня за руку в аэропорту пересадки и говорил: «Вер, мы всегда будем летать вместе». Летать вместе.

— Из-за кресла. — Дима поставил подарок на тумбу и отодвинул чемодан. — Командирские погоны, Вер. Я десять лет второй пилот. Второй. Ты знаешь, что это значит — каждый день сидеть справа и смотреть, как кто-то другой держит штурвал. — Он говорил всё быстрее, разогреваясь, привычным голосом, голосом, каким он годами рассказывал мне об этом за ужином, и уже привычно кивнула в сочувствие; пришлось выпрямить шею, прекратить это. — Соболев мне обещал. Но с условием. — Он замолчал. Впервые за весь разговор у него дрогнули губы. — Карина. Он отдаёт мне кресло, только если я женюсь на Карине.

В наступившей тишине отчётливо звякнула чашка на кухне. Моя чашка. Из моего сервиза.

— И ты согласился. — Отступила, упёршись спиной в стену.

— Вер...

— Ответь. Словом. Ты согласился?

— Я лётчик. — Он потянулся к моему плечу, но тут же отдёрнул руку. Вот и ответ. — Мне тридцать три. Через пять лет будет поздно.

— А я что, помеха? — Оттолкнулась от стены, встала напротив. — Скажи прямо, хотя бы раз. Даже самое плохое объявление лучше этой неизвестности. Я мешала твоим погонам все десять лет? Каждый вечер за ужином — мешала?

— Ты не мешала, — он отвёл глаза и посмотрел на полотенце в своих руках. — Ты просто была не решением.

— Я была квартирой. — Подхватила сумку и отстранилась от него. — И графиком, который никто не двигал. Удобно, когда у одного в семье небо, а у другого тыл.

Он промолчал. И это молчание запомнилось крепче всех его оправданий.

Кивнула, принимая и этот ответ. Где-то теперь полагалось плакать — десять лет вместе, восемь под одной крышей, — а глаза лишь жгло от сухости. Это правило выучила раньше, чем научилась расстёгивать жилет одним движением: стюардесса не плачет на борту. А эта квартира последний год была бортом — пахла керосином его командировок, гудела его будильниками в четыре утра. Не здесь. Не на борту.

— Документы на кухне, — повторил он. — Распишись, пожалуйста. И ключи оставь.

— Замки сменили. — Достала связку и сняла ключ от подъезда. — О каких ключах речь?

— Для порядка.

Карина выглянула из кухни, уже с бутылкой воды — из моего запаса в холодильнике, закупленного на неделю вперёд, творог, кстати, тоже мой, — открутила крышку и обратилась ко мне ласково, почти по-сестрински:

— Вероника, не принимайте так близко. Это же небо. Тут никто никому ничего не должен.

— Тут как раз всем всё должно. — Положила ключ на тумбу и обошла Карину. — Банку — кредит, семье — время, экипажу — дисциплину. Так что вы с Димой, Кариночка, редкие счастливые люди.

Прошла на кухню. Стол был чистый — ах, конечно, чистый, она вытерла его моим полотенцем, — на нём лежала папка: синяя, аккуратная, с наклейкой «Личные документы». Наклейку он распечатал на принтере. Шрифт с закорючками. Он всегда любил, чтобы всё было красиво. Ручка лежала сверху, моя ручка, из моего ящика, та самая, которой я подписывала годовые отчёты.

— Договор, соглашение о разделе. Согласие на выписку... — Сняла ручку с папки, перелистнула бумаги и вернулась к началу. — Меня ещё и выписать собрались?

— Мне нужен чемодан. — Отодвинула папку от себя и положила рядом сумку. — Остальное потом.

— Чемодан твой, он же твой. — Дима подкатил его ко мне и вытянул ручку. — Карина, отдай ей куртку из шкафа. Вер, я закажу тебе такси.

— Не надо. Я лётный состав. Мне положен трансфер.

Доложила в чемодан свои вещи, которые нашлись в моей половине шкафа, забрала с полки паспорт и лицензию, документ на квартиру оставила лежать. Подпись под соглашением так и осталась пустой строкой. Взяла ручку, стиснула, а пальцы тут же онемели. Три секунды держала её над бумагой, цепенея, хотя десять лет исправно заполняла бортжурналы. Тошнота опередила слова отказа. Положила ручку, потянула чемодан к выходу. На пороге обернулась. Карина стояла у мойки и мыла мою любимую кружку — ту, с надписью «Лучший экипаж», — и сушила её своим полотенцем. От этого домашнего движения заныло под ложечкой: любимая кружка стала чужой.

— Удачи. — Обвела их взглядом и вышла. Голос звучал устало. Так прощаются с экипажем после тяжёлого рейса.

В лифте достала телефон и открыла смену графиков. Всё по-честному: у меня был резерв, значит, могли дёрнуть в любой момент. Набрала диспетчера и прижала телефон к уху.

— Гусева. Что есть из срочного?

— О, Вер! Есть бомба, берёшь? Срочный чартер, Москва — Эмираты, вылет через четыре часа, маленький борт, один пассажир. Претензий по допускам нет, ты в списке согласованных. Двойная ставка, суточные по-максимуму.

— Беру.

— Вот и молодец. Слышь, Вер... — диспетчер замялась. — Ты чего такая спокойная? Обычно ты сначала ругаешься.

— Не на борту. — Отключила вызов, всё ещё прижимая телефон к щеке.

В аэропорту прошла досмотр, надела свежую форму из запасной смены в шкафчике, собрала волосы и подошла к зеркалу служебной комнаты.

Только имя единственного пассажира диспетчер так и не назвала.