Kitabı oxu: «Галена»
Глава 1. Русал
Когда-то она была красавицей. Никто уже об этом не помнил, а она изредка вспоминала: будто не себя, а какую-то незнакомку.
Сколько лет уж намоталось на её судьбу, а опускаться не хотелось. На полированном трюмо всегда лежали крем для век, крем для рук, помада, тушь, карандаш для бровей, бигуди, краска для волос. Правда, современники не знали таких названий, а у неё всё хранилось, не портилось, не стиралось, не заканчивалось. Казалось, чистый яд должен был закипеть в пузатой амфоре с духами: на их коробочке давно стёрлись даже золотые птички, летящие к золотому дереву. И крем стал густым и жёлтым – даже не как сливки, а как песочное тесто.
Пожилая женщина одиноко жила в квартире под крышей, на пятом этаже старого дома на 5-й линии Васильевского острова. Широкая лестница без лифта, высокие окна, голуби с вечным «курлы-курлы» на крыше в любое время года, глиняные горшки с можжевельником и самшитом на застеклённом балконе, не погибавшие даже в мороз...
Впрочем, морозов давно не бывало. Прошлая зима вся нулевая простояла, да это разве зима? Прохожие в кроссовках да куртках сновали по бесснежным тротуарам, земля курилась. Только на пять дней, перед самым Новым годом, выпал настоящий снег – густой, пышный, укрывший всё пуховым одеялом. Но и он скоро растаял. А вот весна в мае принесла сугробы, такого плотного белого покрова на Пасху в городе давно не видали: в церкви шли в шубах и шалях, точно не Пасха, а Рождество.
В её жизни растаяло уже много миров, но каждый раз удивительным образом нарождалась новая жизнь. Казалось, вот-вот должно было исчезнуть всё – и мир, и она сама, но появлялись нити, сплетавшиеся в новую ткань. И жизнь продолжалась.
Это юность привыкла смотреть глупыми нахальными глазами на одиноких старух, думая, что те только и мечтают умереть. На самом деле юность и не подозревает, как течёт эта презираемая ими жизнь, не подозревает, что нет там ни пустоты, ни стремления уйти.
Вот, к примеру, взять хотя бы прогулки в Румянцевском саду. Галина обзавелась там постоянными знакомыми самых разных возрастов и даже видов. Её привечали все гуляющие собаки: бодали носами при встрече, подставлялись под прохладную ладонь, с восторгом обнюхивали. Нашлись и галантные ухажёры возрастом от пятидесяти до восьмидесяти лет – из тех старых василеостровских интеллигентов, что чинно сидели у фонтана. Не зря она всегда красила губы и надевала берет набекрень, а в зимние дни горделиво носила серое пальто с пожелтевшим, но всё ещё шикарным песцовым воротником.
Ходила Галина и в студию театральной самодеятельности, где модные пожилые дамы и джентльмены собирались вместе и ставили пьесы по классике русской литературы, а иногда, с волнением неофитов, давали эти пьесы в малом зале ДК имени Кирова. Им рукоплескали!
Часто захаживала она в ларьки с фруктами на углу, где торговали бойкие узбеки и азербайджанцы, и в лавочку турецкого кашемира на Большом проспекте. Летом копалась на газоне у дома, высаживала флоксы, настурции, петунии и ноготки. Зимой клала сало синицам в кормушки, подкармливала бродячих котов. Наведывалась в банк, когда приложение на стареньком смартфоне вдруг становилось слишком мудрёным после обновления. Иногда продавала свои раритетные духи в интернете и тогда шла отправить посылку. А по праздникам с почты на 6-й линии от Галины уходило десятка два бумажных открыток в разные города, где так же неслышно шелестели и упорно отказывались сохнуть её ровесники.
Дома Галина тоже сложа руки не сидела: знала – не затей каждую неделю капитальную уборку, грязь быстро везде нарастёт. То турку надо было почистить до блеска, то можжевельник на балконе утеплить, то окна помыть длинной шваброй, то зеркало протереть от пыли и кремовых брызг, то лампочку поменять – и она сама упрямо лезла на высокий табурет под трёхметровый потолок.
Старый чёрный кот Сивер в такие моменты лежал на шкафу и лениво следил за ней, будто удивляясь, чего она никак не успокоится. От него – будь то при солнечном свете или при вечерней лампе – падало сразу две тени.
***
Иногда Галина ходила в гости к старому другу. Пожилой этнограф – профессор Артур Моисеевич Бланк – большую часть жизни посвятил изучению Африки. В его квартире, неприлично просторной для Галины, жил дух Момбасы. Собеседники сидели точно не на сыроватой лоджии, а на солнечной деревянной веранде, вдыхали не прохладный влажный воздух, а жаркий, плотный и пряный. Артур Моисеевич был гостеприимен и встречал давнюю подругу терпким вином – конечно же, родом из ЮАР.
Профессор держал связь не только с Момбасой, но и с африканскими деревнями: электронная почта давно дотянулась и туда. Впрочем, как ему было не держать связь, если он писал уже десятую книгу по фольклору племени гирьяма. И Галина думала, что книги эти будут писаться, пока профессор дышит.
Они пили вино жарких стран и словно воочию видели, как перед чёрной южной ночью морковный цвет момбасских крыш приобретает бархатный оттенок едва обожжённой в печи терракоты.
Когда Галина выходила на питерские улицы, город ронял этот жаркий цвет по капле, постепенно линял, терял жгучий вкус и пряный запах. Весной появлялось больше серого и голубого, больше теней и воды – весна пахла железом, снегом, мокрыми прошлогодними листьями и безрассудно лезущими наружу почками. Летом всё затягивало ровным зноем, пахло нагретым толем с крыш, пыльными дворами-колодцами и тонким, едва уловимым ароматом цветущих лип, который сквозняком проносило вдоль линий. А сейчас, в сентябре, под ногами с сухим шорохом перекатывалась жёсткая кленовая позолота, цокая черенками по брусчатке, а от реки тянуло арбузной свежестью.
Галина шла и шевелила тростью кленовые звёзды. И постепенно забывала, что там, в доме у друга, есть ещё кое-что. Или кое-кто.
Скульптура высотой с человеческое колено, выточенная из серо-зелёного камня – будто бы мыльного, чуть тёплого на ощупь.
Галина часто смотрела на это гладкое женское лицо, на глаза из перламутра, которые в неверном свете ламп казались мокрыми. Из спины женщины вырастало что-то вроде гребня из крошечных змей, застывших в движении. Профессор тыкал пальцем в бронзовую табличку с надписью «Mami Wata, Coastal Togo, late XIX century. Donated by local fisherman» и, заливаясь несколько странным смехом, грозил Галине:
– Не вздумай поить её вином, иначе всё вокруг начнёт гнить!
Галина даже не поворачивала головы. Воздух вокруг фигуры едва уловимо пах морем. Она и без Артура знала, кто эта женщина.
***
Вот и сегодня Галина, прихрамывая, выходит в рассвет: они с Артуром опять просидели целую ночь за вином и разговорами. Всё вокруг мерцает: стальное утро после тяжёлого алкогольного сна. От остывающей за ночь Невы поднимается густой пар.
Галина идёт по мосту, потом спускается по лестнице к воде, идёт по разномастной гальке. Под подошвами хрустит намытый штормом мелкий ракушечник. В голове вдруг тянет холодным озоном, точно в черепе проделала дырку невидимая пуля, прилетевшая из-за угла.
На берегу, среди разбросанных бумажных стаканчиков из-под кофе и пустых пивных бутылок (люди, кажется, мусорят всё больше и больше), лежит бледное обнажённое тело.
Тёмно-рыжий сухопарый мужчина лет тридцати, с короткими вьющимися волосами, небритый, чуть загорелый. Судя по морщинкам у глаз – улыбчивый. Был улыбчивый. Глаза, что смотрят в небо, – бутылочно-зелёные, а ресницы длинные, кофейного цвета, с выгоревшими кончиками. Красивый, сильный.
Рядом с юношей лежит круглая жемчужина на простой нитке: раньше он носил её на шее. Теперь жемчужина треснула и словно высохла, съёжилась.
Мёртвый русал.
Галина вдруг ощущает в себе прилив сил. Годы отступают, как волна от берега. Она садится на корточки рядом с телом и понимает, что в коленях нет ни боли, ни слабости.
Не просто мёртвый, понимает она. Убиенный.
Такие мальчики, резвящиеся в воде и в городе, соблазняющие женщин всех возрастов, не склонны уходить сами. Хотя силу он в последнее время терял, как и все. Как и все.
Галина ощущает, как внутри неё что-то обламывается: хрустит, рвётся, гаснет. На одного меньше. А их и так мало, трагически мало. И некому их защитить.
От русала веет болью, и это понятно, но боль принадлежит не только жертве, но и убийце.
***
Утро разбудило долгим тренькающим звонком. Пришла волонтёрка Нюра – миленькая пухляшка с развесёлыми цветками-заколками в волосах, точно ей было тринадцать лет, хотя на деле – уже за сорок.
Собес почти насильно взял Галину на поруки. Сама со всем справлялась, но визитёры упорно таскали дежурные пайки и справлялись о душевном здоровье. А напоследок неизменно затягивали этот свой «час общения» – причём выговариваться, похоже, требовалось именно самим волонтёрам. Судьбы у девчонок были такие трудные и ломаные, что они просто не могли уйти от неё не поплакав.
По паспорту, выправленному ещё в советские годы, она числилась одинокой старухой: родилась семьдесят шесть лет назад, тяжело перенесла новый вирус, который называли «короной», а потом и вовсе заработала пару микроинсультов. Возраст обязывал носить весь этот человеческий мусор: немного одышки, немного отёков, немного артрита – всё вместе набегало на яркий букет.
От собеса к ней ходили трое по очереди, и чаще других заявлялась Нюра. Галина часто думала: если кому тут и требовалась помощь, так это самой Нюре. Та везла на своём горбу мужа-алкоголика, двух балбесов-детей, мать с деменцией, пахала на двух работах, да ещё и волонтёрила. Галина подозревала: остановись Нюра хоть на секунду – упадёт замертво. Конечно, дохлую лошадь нельзя бить поленом, но жизнь часто именно так и поступает. И скелет лошади продолжал скакать.
Сегодня Нюра притащила с собой огромный пакет консервов и круп, тяжело прошла на кухню и водрузила всё это на стол, даже не поднимая головы. Белый помпон на её шапке мотался сам по себе. А когда подняла голову, ахнула.
– Выглядите просто шикарно, Галина Павловна! В санаторий ездили? А может, кавалер объявился?
– Кавалеры всегда есть, – авторитетно сказала Галина. – Что я, не женщина, что ли?
– Вот завидую я, как вы за собой следите. И волосы покрасили, и брови! Красотка!
Галина чуть нахмурилась. У Нюры было два состояния: либо она трещала без умолку, пересказывая все городские сплетни, либо приходила настолько уставшей, что только слабо кивала на принесённые продукты. Тогда она долго пила кофе, а порой – курила на балконе.
– Вы об утопленнике слышали? На «Фонтанке» писали! Красивый такой, молодой, и главное – ни вещей, ничего... Говорят, сам утопился… Обокрали, что ли? Ничего не понятно… Или волной выбросило? Вода в реке поднялась, а там бережок низкий…
– А что милиция говорит?
– Да ничего, как всегда. «Ведётся следствие». Никого не задержали. Мне, кстати, Верка рассказала, она с ним в одном доме, на Кадетской…
Вера тоже волонтёрила. А на Кадетской стояли старые царские доходники, где прежние гигантские коммуналки теперь перенарезали на просторные квартиры. Некоторых тамошних обитателей Галина знала лично.
Сразу после ухода Нюрочки она собралась и отправилась на Кадетскую. И только пройдя половину пути, поняла, что забыла трость – и прекрасно обходится без неё.
Погода возвращала людям тепло. Ещё неделю назад город прижало первыми злыми заморозками, а сегодня солнце высвечивало каждую щербинку на стенах зданий, река блестела чистой сталью, и деревья мазали по пронзительно-голубому небу сухими золотыми вершинами.
***
Дом, куда приходит Галина, – шедевр архитектуры, давно переживший свои лучшие времена. Потолок высокий, с изысканной лепниной, но с жёлтыми пятнами сырости по углам. Всё здесь скрипит, протекает, рассыхается, плесневеет. В некоторых квартирах по-прежнему царят коммунальные порядки: комнаты снимают в складчину, но кухня, ванная и коридор остаются общими, и кажется, что время застыло.
Утопленник тоже снимал большую трёшку на пару с какой-то тёткой; на звонок Галины та выходит в бигуди и в китайском атласном халате с полинявшими драконами, представляется Ритой.
Галина выдаёт себя за школьную учительницу математики, у которой когда-то учился убитый.
– Мне на днях с замком помогал, – вздыхает она, как бы невзначай показывая мятый конверт в руках. – И плату на тумбочке забыл, гордый мальчик. Вот, принесла вернуть, пусть хоть на похороны пойдёт. Мне б на стол ему положить...
Глаза Риты масляно блестят, прикипая к конверту.
– Ну… пойдёмте, положите. Хотя… как же вы положите… там же закрыто...
И в самом деле, дверь в комнату покойного опечатана, но от лёгкого прикосновения Галины бумажная лента послушно отходит в сторону, не порвавшись. Рита ахает, но проскальзывает внутрь вслед за Галиной, карауля каждый её жест. А потом вдруг ни с того ни с сего начинает причитать:
– Игорёк так петь любил! Пел, когда готовил, в ванной пел… Голос у него был такой, что сердце замирает! Из раковин ещё мастерил какие-то штучки, и всё вокруг звенело, точно море рядом… Только раньше песни были такие, что жить хотелось, а в последнее время тоска... Думаю, может, и правда – сам? Только вещей ведь не нашли...
Галина оглядывает полки, уставленные морскими раковинами, в них живёт эхо стихии. Для каждого русала у воды есть свои любимые звуки и цвета.
Она вспоминает длинные ресницы и тихо вздыхает. Жалко его. Жалко всех. Только вот в комнате Игоря нет никаких намёков на то, почему беда случилась. Только тишина, а в ней – лёгкое шипение прилива.
Уже проходя по коридору к двери, она замечает в одном из зеркал своё отражение и останавливается. На неё смотрит вовсе не старуха – женщина с тёмными, лишь слегка пронзёнными проседью волосами. И где-то в глубине позеленевших глаз вспыхивает золотая искра.
***
С утра в квартире пахло не «Мицуко» и не пудрой – даже не можжевельником из щелей балконной двери. Пахло… мёдом, в котором умерли пчёлы.
Пчёлы иногда гибнут прямо в запечатанных на зиму сотах – от болезни, голода, холода, от множества мелких напастей. Весной, когда улей открывают, глазу предстаёт золотой мёд, ровный, ничем не испорченный, только внутри – чёрные крохотные тельца. И запах уже другой: тленный, с острой ноткой.
Сейчас запах шёл снаружи, просачивался внутрь сквозь рамы. Сладость, чуть подгнившая, с металлическим привкусом.
Галина пошла на кухню, открыла кран: вода текла густая, мутная, с серыми пузырями. Казалось, в ней кто-то дышит.
Сивер, до сих пор ленивый, вдруг встал на лапы, выгнул спину; глаза зажглись ярко, как два маленьких фонаря. Галина прищурилась: их действительно было два. Ещё вчера, как и все прошедшие годы, кот был слеп на один глаз, однако теперь бельмо пропало начисто. И седина исчезла – мех почернел, заблестел. Да и лапы двигались куда увереннее.
А потом кот подошёл к входной двери и просительно сел. Галина подняла брови: такого много лет не наблюдалось.
– Серьёзно? – чуть растерянно спросила она.
Сивер упорно таращился на дверь.
Галина покачала головой и полезла на антресоли. Поводок нашёлся быстро: старый кожаный, с тяжёлым железным карабином.
Город встретил привычным пёстрым шумом: люди спешили, машины гудели, голуби кружили над крышами. Пахло мокрым асфальтом, кофе из киоска, выхлопными газами и чьими-то жареными котлетами. Но за Галиной упрямо тянулся запах мёртвого мёда, обвивал волосы, заходил под воротник.
Сивер шёл вперёд, чуть покачивая поднятым гладким хвостом. Ноздри его раздувались, зрачки на свету сошлись в узкие щёлочки, сделав его похожим на ядовитую змею.
Они свернули под арку с облупленной штукатуркой; во дворе над головой горбились старые короба теплоцентрали. Тут кот замер, выгнулся дугой, шерсть наэлектризовалась. Он посмотрел в темноту между стен, туда, где не было ничего, и вдруг хрипло зашипел. А когда обернулся, Галина увидела, что глаза его вернули прежний вид, вид прошлых столетий. Один был жёлтый, наполненный ярким сиянием солнца, янтарный, золотой, а другой – холодный, изумрудный, мерцающий, с проплывающими тенями.
Галина смотрит в этот лунный глаз и чувствует, как к ней капля за каплей возвращается чуткость. Слух, зрение, нюх, осязание – всё обостряется, всё возвращает свою природу. Древние века тают. Запах, который она слышит, усиливается: тление, железо, сладость, неуместная в этой будничной реальности.
Сладость смерти, думает она, и внутри что-то отзывается. Как старый замок, который целую жизнь не открывали, но ключ всё ещё подходит.
***
Старые сказки любят врать. Особенно насчёт того, о чём человеку страшно или неудобно помнить.
О таких, как Галина, рассказывали веками: кто вполголоса, кто шёпотом у печи, чтобы не сглазить. Потом эти истории перекочевали в книги, стали яркими, шумными, удобными для детей. Слова менялись, роли смещались, и правда постепенно выветривалась.
Когда-то давно такие женщины знали Дорогу. Туда – и обратно. Они провожали и встречали. Чувствовали, где истончается ткань мира, и не давали ей порваться раньше времени. Их не боялись и не любили, их просто знали. Со временем их имена стёрлись, обязанности упростились, а сами они съёжились в народной памяти до карикатуры. Мир стал слишком липким, шумным и назойливым, слишком уверенным в себе.
С годами, со столетиями роль Стражей Границы менялась, и в конце концов в лишь в глухих лесах остались редкие ведьмы. И ходили к ним теперь только те, чьё горе или беда не знали никаких берегов.
К Галине в середине прошлого века пришёл такой один. Он пах жизнью, она в нём плескалась во все стороны: как зелёные почки весной, как брызги сияющей воды, как лучи полуденного солнца. Слишком много жизни – и слишком мало страха.
Неправда, что такие запахи были невыносимы Стражам, напротив, они приятно удивляли. Большинство живых были живы недостаточно: держались за мир слабо и потому очень скоро отправлялись туда, откуда не возвращаются. Но иногда жизнь закреплялась, как якорь в бурной воде. И тогда всё было иначе.
Глава 2. Серия
Сивер сидел на шкафу под самым потолком. Усы топорщились, как проволока, загустевшие; кот и размерами прибавил вдвое и теперь напоминал некрупную рысь.
– Ну что, – тихо спросила Галина. – Оперился? Вернулись силы?
Кот оскалил пасть и зашипел.
– Вижу, – кивнула Галина. – Но ты места своего не забывай, Сивер. Я тоже уже не старуха.
Кот тут же замурчал, как трактор, на всю комнату. Шкура у него лоснилась, точно новый бархат.
Галина усмехнулась и глубоко вдохнула – словно лопнул стягивавший грудь обруч. Встала неожиданно легко и пошла к зеркалу. Давно её не тянуло вот так, по-женски, вглядываться в своё лицо. Мыло пахло остро – жасмином и ландышем, и в этом аромате тоже проступила забытая сладость.
От раздумий её отвлёк звонок в дверь. Неутомимая Нюра прошагала на кухню и принялась выгружать из тяжёлого рюкзака банки с консервами, кофе, пачки чая, мешочки с крупой. Волонтёрский центр упорно считал, что Галина голодает.
Развернувшись, Нюра только затрещала, но осеклась – рот её округлился изумлённым «О».
– Галина Павловна… вы что это, пластику себе сделали?
– Что? Нюра, да что за ерунда, откуда у меня деньги на пластику? Это крем. Крем мне подарил один приятель.
Кот под потолком пронзительно мяукнул, и Нюра вздрогнула.
– Э-э… да вон же он… баночка стоит на трюмо, взгляните, Нюрочка!
На трюмо действительно стояла баночка с кремом. Она и впрямь выглядела дорого: тяжеловатый зеленовато-золотистый флакон, строгая латиница – Threshold Azazello Timeless Skin Compound. И неброский логотип – круг с маленьким разрывом внизу.
– Ой… – Нюра хамовато схватила баночку, но открыть не решилась, понюхала крышку. – Пахнет… болотом каким-то.
– Да, он из редких болотных трав.
– Дорогой?
– Можно сказать, бесценный… Друг привёз издалека.
– Ну, Галина Павловна, вы прямо счастливица, таких друзей иметь. Тут его и не купишь, наверное…
– Не купишь, – подтвердила Галина.
Нюра с разочарованной гримасой поставила крем на место.
– Но я могу вам дать совет, Нюрочка. Гимнастика для лица – вы не поверите, как омолаживает. Посмотрите в интернете. Лучше всяких кремов!
– Правда? – просияла Нюра.
– А как же!
Нюра утопала просветлённая, прижимая к боку опустевший рюкзак. А вот кот на шкафу возмущённо зашипел и злобно прижал уши.
– Сивер, да что опять?
Сивер издал звук пожарной сирены и метко прыгнул на трюмо, преодолев в полёте половину комнаты. Трюмо пошатнулось. Логотип на банке крема плавно потускнел и проявился уже иначе: в виде изогнутого чёрного кота с оскаленным зевом.
Теперь Сивер скакнул на открытую форточку и застыл, принюхиваясь. И тут Галина тоже уловила среди запахов мыла, можжевельника, болотного крема и пота Нюры тот самый аромат. Мёртвого мёда.
– Ну нет, – пробормотала она. – Ну что это за наваждение такое… Опять? Кому это надобно…
Собиралась Галина неспешно – не очень ей хотелось идти на этот запах, но шла твёрдо, просто не могла не пойти. Кстати, одеваясь, заметила: нынешние вещи стали коротки, тесны в груди и в бёдрах. Пришлось лезть в дальнее отделение старого шкафа, где хранились платья и пальто сороковых годов. И вот они пришлись впору.
Сивер следовал за ней по крышам: иногда мелькал летучей мышью, иногда застывал чёрной горгульей, но хозяйка неизменно чувствовала его спиной. Оба глаза у него теперь были зрячими, да только один видел своё – невидимое для людей.
***
В квартиру Галина зашла, поковырявшись шпилькой в допотопном замке. Семья отсюда выехала буквально вчера – не вынесли чего-то в воздухе, срочно нашли другое жильё на противоположном конце города.
Здесь было пусто, да не совсем. Словно подняло ветром и неряшливо опустило на все поверхности множество мелких предметов: нитки, иголки, ножницы для маникюра, фломастеры, детские заколки, женские серьги, одинокий носок, даже вязаный шарф… Всё, что когда-то было потеряно и что хозяева не могли найти, потому что разозлили домового.
А теперь домовой – Доможилом звала его Галина – умер, и всё выпало из изнанки.
Было тепло, но это тепло казалось неживым. Пахло чистящим средством и старой пылью, не считая сухого мёда. Пустота тянула, точно из ткани бытия вынули что-то мелкое, вроде пуговицы, но важное – то, что эту ткань скрепляло и удерживало.
Галина прошла на кухню. Вещи стояли на своих местах, только вот часы спотыкались в своём тиканье, стрелки дёргались туда-сюда.
Галина остановилась у стены, где всегда было гнездо Доможила. Его не было ни видно, ни слышно, но оно всегда ощущалось. Теперь там зияла пустота.
Она присела, коснулась пола ладонью – пол обжёг подвальным холодом. Понятно, почему люди так быстро съехали, будто бежали. Дом перестал дышать, осталось лишь здание, лишь помещение. Даже милиции здесь делать было нечего: тело отсутствовало. Только на полу лежала старинная булавка – длинная игла с головкой в виде розы. Очевидно, любимая вещица бедняги домового.
Сивер не запрыгивал внутрь квартиры, но откуда-то снаружи Галина слышала его сочувственные крики. Ему тоже было жалко Доможила.
Галина решила пойти не сразу к себе, а куда-нибудь в кафе – надо было немного подумать. Хотя нет, думать было незачем, требовалось почувствовать. Почувствовать, кто это делает и зачем. Иногда ответ содержался в самом воздухе на месте преступления против Закона, но не всегда – и точно не в этот раз. Воздух молчал.
У кафе за маленьким круглым столиком сидела женщина лет семидесяти – с уложенной на затылке причёской, в лёгком сиреневом пальто – и церемонно читала бумажную книгу. Перед нею стояла крохотная чашечка эспрессо: никаких булочек или пирожных.
Такие дамы всегда нравились Галине. Пожилые питерские театралки, неизменно ухоженные, надушенные, увешанные старинным рыжим золотом с тёмным янтарём. В них был стержень, заставлявший держать спину прямо, всегда красить ресницы и не жаловаться на бедность. Казалось, старость обходит их стороной – они просто умели держать удар.
Галина полагала, что они обменяются моментально узнающими друг друга взглядами, однако дама посмотрела на неё равнодушно и пусто – как смотрят на чужих молодых женщин.
Галина в кафе не пошла. Тихо свистнула Сиверу, и они направились домой.
***
Ночью грянула гроза – и это в конце сентября. Такое бывает, когда Граница дёргается.
Сивер пришёл в кровать не от страха, а от восхищения тем, как за окнами полыхало без передышки и гремело чудовищно, настоящими раскатами. А потом полил такой дождь, что Галина сонно подумала: дом стал кораблём. Грохот стоял такой, будто наверху двигали громадную мебель, а иногда в ярости крушили её в щепки. Чудилось, что старинный дом уже сорвался с места и несётся в мутной пучине.
В кухне настежь распахнулось окно, но Галине и Сиверу не хотелось вылезать из-под одеяла. Они лежали и представляли, как вода дойдёт до их этажа. А потом заснули под гул бури, а утром удивились, что мир остался прежним и по-прежнему светит солнце. Даже лужи на брусчатке были невелики.
***
В следующий раз запах мёда наплывал нервными волнами – отдавал гнилью, мелом, старой штукатуркой. А искать и вовсе не пришлось. Возле ювелирного магазина Галине встретилась Элеонора, воплощавшая весь василеостровский гламур. Под белым пальто виднелось жёлтое шёлковое платье. Нора эффектно закатывала густо накрашенные глаза.
– Вы слышали? В доме напротив Гумилёва рухнул чердак! Редчайшее везение, что не было жертв… Да и вообще, – она послала многозначительный взгляд, – странности уже и до того там были. Двери и рамы трескались, в вентиляции куриные кости находили, шишки, скорлупу… Грязь наносило, словно с болот… А главное – стоны слышались с чердака… А потом – раз! – и рухнуло!
И Элеонора поплыла дальше, как элегантная торпеда. Рядом зажурчал какой-то мужчинка с пакетами и бутылками вина. Следом посеменила то ли домработница, то ли секретарша – тихая, бледная, с толстыми русыми косами.
Галине не хотелось никуда идти: она знала, что увидит. Но Закон не спрашивает желаний.
В дом доступа не было, его огородили пёстрыми лентами – часть строения вообще обвалилась. Но странным было другое: несмотря на то, что это был исторический доходный дом, утыканный памятными табличками, он будто выпал из городского шума, его окружала вязкая тишина. Только старый дворник стоял и смотрел в окна, опираясь на метлу.
– Что здесь случилось? – спросила Галина.
Дворник посмотрел на неё; глаза его слезились, из-под шапки выбивался старческий пух.
– Да вот кошка здесь была… Серая, полосатая… Злющая, как чёрт. Но смешная – умора. А теперь нету её. Сколько ни кискаю.
– А с домом что? – спросила Галина.
– Да крыша, что ли, упала, – пожал плечами старик. – А кошки нет.
Запах мёда стал сладким, будто ответил ему, а потом – резко кислым, с надломом.
Кикимора, подумала Галина. Это кикимора ушла – и унесла шум, проказы, раздражение, болтовню, капризы, ссоры. Вроде должно было стать лучше, а стало просто тихо, даже слишком тихо, когда даже вода в раковине старается не шуметь. Только пустота – обиженная и глухая.
А дома у Галины всё ещё было спокойно. От соседей плыл запах кофе и подгоревшей овсяной каши, в окно смотрело синее небо, яркое, как анилиновые краски.
Галина вспомнила вдруг одну заморскую сказку, где Смерть пришла к китайскому императору, тяжело села ему на грудь и начала играть его короной и золотой саблей. Сильные чувства – вина, страдание, больная любовь – тоже садятся на грудь.
***
Снова к реке она выходит раньше новостей, раньше слухов и сплетен, раньше первых машин с сиренами и мигалками. Здесь всё выглядит нормально: река течёт, ветер гонит рябь, но Галина замечает: вода больше не смотрит в ответ. Отражение распадается, словно его пытаются стереть резинкой. И запах всё тот же: не тина, не река – железо и сладость.
Она идёт вдоль берега и замечает одну за другой разные мелочи: утки держатся ближе к суше, рыба не плещется, вода у мостовых опор стоит гуще, чем должна, почти как студень.
Все смерти до этого были частными, мелкими, но тут – всё куда серьёзнее. Когда уходят такие сущности, даже город – эта циничная громада, пропахшая равнодушием, – сразу ощущает внутри плоти трещину. И она начинает быстро ветвиться: подтопления, аварии, болезни, тоска... Да, всё спишут на износ материалов, на ошибки людей, но трещину это не излечит.
Галина выпрямляется и запахивает узкое чёрное пальто, которое носила ещё молодой женщиной десятилетия назад. Но теперь она думает не о любви, а о том, сколько ещё пустот этот мир выдержит, прежде чем начнёт разваливаться. И добывает из воздуха ясное видение: кто и почему это сделал.
***
Водяной жил в бетонном чреве города. Он давно был не хозяином воды, а только надзирателем над её остатками. Его тело расплывалось, как отражение в грязной луже, он слышал город целиком: трубы, насосы, стоки – всё, что течёт, рвётся, трескается. И болезненно ощущал, как много уходит без всякой надобности. Как люди открывают краны и отвлекаются, а вода хлещет – как кровь из открытой раны. И таких ран уже не сотни, а тысячи по всему городу…
А ещё он чувствовал, как город оскверняет, пачкает ближайшие водоёмы. Нефтяные пятна, горы мусора на берегах, мор рыбы, растолстевшие от вредного корма птицы, застрявшие в искусственном тепле каналов… Всё это множилось, умножая боль хозяина, потерявшего свою власть.
Юноша к нему пришёл обычный с виду, но с внимательным взглядом и не чужой старой магии: она его знала, она его позвала. Сам хозяин воды попросил – умолял, кричал, плакал, когда призывал.
А ещё Галине на миг кажется, что она узнаёт этого юношу, и сердце её делает удар невпопад.
Глава 3. Иван
Иван родился в Петрозаводске – городе у самой воды. По утрам тяжёлый озёрный туман сперва ложился на Онегу, а потом медленно втягивался в прибрежные еловые чащи. Весной здесь долго не сходил лёд. Даже апрель тянулся дождями, мокрым снегом и низким небом, задевавшим верхушки деревьев.
Когда Иван смотрел в окно, ему приходили на ум разные сравнения: серая кисея, влажный пепел, дымчатая шерсть. За окном не было ни холмов, ни простора – только тёмная вода, бревенчатые дома и пятна огородной земли, проступавшие сквозь наст. Зелёный цвет здесь был особенный: не яркий, а глухой, хвойный, цвета мха. Красный тоже встречался – тёмный, как кровь, а больше всего было серого, зато в тысячах оттенков.
Зелёный цвет был любимым у его матери и всех её родственников – изгоев среди своих, своих среди изгоев. Они исчезали из жизни так, что о них потом не говорили. Но до поры до времени всё шло спокойно. Иван не задавался вопросом, почему, живя вдвоём с матерью, они никогда ни в чём не нуждались, хотя мать нигде не работала, и откуда в их доме столько странных вещей. А ещё – самого настоящего золота.
