Kitabı oxu: «Халва в шоколаде»

© Аверина М., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается

Людмиле Борисовне Паншиной,

моей дорогой бабушке

Каждый ребенок рождается божеством. А потом опускается до человека.

Симона де Бовуар

Все персонажи вымышлены.

Любое совпадение имен и событий с реальными биографиями является случайностью.

Часть I

Глава 1

Во дворе одного из московских спальных районов стояли качели.

На качелях, поеживаясь от предосеннего холодка, забирающегося по шее под ветровку, сидела девочка.

Девочку звали Машей.

Девочке было семь лет, и она ждала Бабушку.

Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!

Утро было совсем ранним. Таким ранним, что Маша, мерно покачиваясь на качелях, практически спала. Этим утром начинался для Маши тот предпоследний, совершенно бессмысленный день перед проклятым Первым сентября, который они с Бабушкой опять потратят черт знает на что.

«Черт знает что» – а именно так все это назвала Машина Тетя – выражалось в каком-то феноменальном, ничем не объяснимом упрямстве Бабушки: «Маша должна пойти в школу непременно в форме».

– Нет, ну это просто черт знает что! – именно так и воскликнула Тетя несколько дней назад, когда после Машиного дня рождения пришла в гости к Бабушке. – Мама, не чуди! Все дети давно ходят в школу в чем хотят. И уж тем более не в коричневых платьицах с черными фартуками. Не делай из ребенка посмешище!

– Дети ходят в школу учиться, а не одежки модные показывать, – упрямилась Бабушка. – Ничто не должно отвлекать ребенка от учебы! Раз можно ходить в школу в чем угодно, то конкретно Маша будет ходить в нормальной девичьей форме. А остальные могут хоть на уши встать!

– Мама… Если ты так хочешь форму, купи ей ту, в которой мы школу оканчивали, – уговаривала Бабушку заметно пополневшая, вся какая-то округлившаяся и все время чему-то улыбающаяся Тетя. – Помнишь синюю? Пиджачок с юбочкой. И жилетка. У тебя разве моя форма не сохранилась? Я носила ее очень аккуратно, она должна быть в хорошем состоянии. Ты же умеешь – перешей ее. Машка все же больше на человека похожа будет!

С осознанием верно найденного решения Тетя удовлетворенно откинулась на спинку стула (Маша давно заметила, что ей почему-то тяжеловато было сидеть прямо), поднесла чашку к губам и, откусив конфетку, вкусно отхлебнула горячего чаю. Глаза ее затуманились, в них появилось какое-то отсутствующее, мечтательное выражение, словно Тетя и не сидела сейчас на Бабушкиной кухне и не спорила с Бабушкой.

Бабушка же в ответ яростно просверлила Тетю взглядом.

– Во-первых, ты говоришь про старшеклассниц. Ты забыла, что младшие тогда так и ходили в коричневых платьях с фартуками? Во-вторых, твою форму я давно отдала соседкиной дочке. А в-третьих! Ты что, Машу не знаешь? С ее подвижностью на ней должен быть скафандр! Она в первый же день потеряет пиджачок, рубашка вечно будет выбиваться из юбки…

– Ты сама себе противоречишь! – победно воскликнула Тетя, мгновенно вынырнув из каких-то своих далеких далей. – Зачем тогда рядить ее в платье?

– Потому что она девочка, которая идет в школу учиться, а не развлекаться!

– Господи! – всплеснула руками Тетя. – Ты на нее еще юбку до пят напяль! Ну зачем ей создавать проблемы с одноклассниками?! Над ней же будут смеяться! Все дети как дети, а она… как не знаю кто…

– Значит, будет учиться отстаивать свое право на то, чтобы быть не такой, как все!

И Бабушка сурово и решительно сдвинула брови к переносице.

И так же сурово и решительно она тратила последние Машины – такие желанные! – свободные перед неизведанной школой дни на то, чтобы мотаться по всей огромной Москве в поисках этого самого «черт знает что» – какого-то коричневого платьица с фартуком.

Ради этого она даже взяла на работе отгулы за свой счет!

И вот теперь каждый день вставали они с Бабушкой совсем рано, гораздо раньше, чем обычно, когда Бабушка работала, а Маша ходила в детский сад. Так рано, что даже черный, прожорливый, при любом движении Бабушки бегущий к своей миске котенок Филя, названный в честь не менее капризного и стервозного пуделька соседки с первого этажа Нины Ивановны, изумлялся. Он приподнимал голову, сонно жмурил зеленые глаза-блюдца, несоразмерно огромные для его маленькой мордочки, зевал во всю свою розовую пасть и, перевернувшись на другой бок, снова растекался жидким гудронным пятном по белому Бабушкиному пододеяльнику. И ужасно обижался, когда Бабушка, торопясь, стряхивала его на пол, застилая свою постель плотным сиреневым покрывалом. Дождавшись, когда она закончит взмахивать огромным полотном, он аккуратно чесал задней лапой свою крохотную мордочку, еще раз зевал и с независимо-гордым видом снова вспрыгивал на кровать. «С ума вы все посходили, вот что!» – было написано на его спине, когда он демонстративно отворачивался от Бабушки и Маши, метавшихся по комнате.

Совершенно сонный пес Бим выползал из-под Бабушкиной кровати только после настоятельных и требовательных криков: «Бим, гулять! Ты идешь или нет?» Он тоже широко зевал и виновато подслеповато помигивал глазами: гулять, в такую рань? Но, впрочем, покорно цокал когтями по полу, неохотно идя за Бабушкой в коридор, чтобы надеть ошейник и поводок. Кто знает этих хозяев, когда теперь они заявятся и снова выведут на улицу, раз весь привычный ритм жизни так беспощадно поломан?

Не нравилось все это и Маше, но кто же ее спрашивал! В эти последние дни перед неизведанной новой жизнью под названием «школа» ей хотелось бы просыпаться попозже, неспешно играть с котенком Филей, а после Бабушкиного кофе гулять в начавшем уже желтеть лесу, носиться наперегонки с Бимом между деревьями. А потом спокойно смотреть мультики, собирая на полу перед телевизором домики и машины из конструктора, подаренного недавно Бабушкиной подругой Тетей Тамарой. Тем более что было у Маши на уме еще одно важное дело, которое она из-за всей этой суматохи никак не могла «провернуть».

Но, невзирая на то, что таинственную «форму» невозможно было найти ни в одном магазине, где торговали детской одеждой, Бабушку было не остановить.

– Ребенок пойдет в школу как положено! – сурово говорила она вечерами за ужином охавшей на разные лады Зинаиде Степановне. – В конце концов, школа – это ее будущее!

И потому снова и снова, почти затемно, звенел в Бабушкиной комнате требовательный набат будильника.

– Маша, умывайся, твой творог и чай на столе, я вернусь с Бимом, чтобы ты уже была одета! – командовала она и пулей вылетала из квартиры, таща за собой еще не успевшего толком проснуться и захотеть гулять пса.

Маша неспешно ковыряла в тарелке, с тоской думая о том, что она не понимает, зачем они с Бабушкой убивают дни на поиск того, что сделает ее, Машу, в глазах будущих одноклассников «какой-то не такой». От одной мысли, что придется в этой «форме» идти туда, где «все дети как дети, а она как незнамо что», она не хотела уже никакого ранца, никаких новых, свежекупленных тетрадей, цветных ручек и карандашей (которые, впрочем, лежа в Бабушкином столе под замком, сильно будоражили ее воображение). Она теперь была согласна даже на детский сад, где давно все и всех знала и где можно ходить в любимых шортах и разноцветных носочках. Ради этого она и манную кашу бы теперь потерпела.

Однако почему-то ни назад в детский сад, ни поиграть в игрушки, ни гулять с Бабушкой в парке теперь было нельзя.

– Ты еще не одета? – кричала, влетая в квартиру, Бабушка.

И Бим, отстегнутый с поводка, не бежал пить, как он это делал всегда после прогулки, а скорее убирался под Машину кровать, что называется, от греха подальше – ему тоже не очень нравилось решительное настроение, в котором пребывала все эти дни Бабушка.

Пока Маша нехотя натягивала штаны, футболку, выбирала, какие бы носочки сегодня надеть, Бабушка склонялась над своим письменным столом, шевеля губами над списком необходимых покупок.

– Сменная обувь – есть. Мешок для сменки – есть. Касса букв и цифр, – бормотала она, – есть. Счетные палочки, пластилин – есть. Десять тетрадей в крупную клетку – есть. Карандаши, краски, кисти, альбом – есть. Набор цветных ручек – есть. Цветная бумага… Не та, что просили, но есть… потом найду ту. Первые дни как-нибудь. Так… Пропись – уже… А… Вот… простые карандаши и резинка. И пенал – вот! Я, конечно же, забыла…

И, застегивая на Маше легкую ветровку – конец августа в Москве в тот год был нежарким, – Бабушка командовала:

– Маша, запомни! Простые карандаши, ластик, пенал. Три вещи. Три. Запомнила?

Маша послушно кивала, но мысли ее в этот момент были совершенно о другом, и она пропускала мимо ушей все, что ей говорила Бабушка.

Дни шли, а этого самого «черт знает что» ни в одном детском магазине Москвы все еще не находилось. Бабушка заметно нервничала, отчего в доме все буквально звенело, падало, ломалось и разбивалось.

Глава 2

«Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!» – кряхтели качели.

Наверное, на свете не существует качелей, которые бы не скрипели. По крайней мере, Маше такие еще не попадались. Обычно эти звуки портили ей все удовольствие от раскачивания, поскольку рядом всегда стояла Бабушка и все время приговаривала: «Маша, слезай! Качели скрипят. Они, значит, плохо прикреплены, и ты можешь упасть». Но сегодня чуть ли не впервые в жизни Маша на качелях оказалась одна, без Бабушки. И потому их мерные стоны были очень кстати: они не давали ей, то и дело клюющей носом, окончательно заснуть и действительно свалиться с шаткой перекладины, расквасив нос.

Очередной забег за школьной формой окончательно расстраивал все Машины планы. А ей так хотелось достать-таки все те сокровища, которые по утрам перечисляла Бабушка, те самые, которые куплены именно ей, Маше, но зачем-то спрятаны в Бабушкин письменный стол под замок. Ведь она только подержала их в руках – в тот момент, когда Бабушка приносила их домой! Ни рассмотреть, ни тем более порисовать или полепить, поперебирать чудесные палочки в прозрачном пакетике Маше не довелось, и это ее смертельно обижало: зачем было покупать то, чем нельзя пользоваться? Зачем дразнить, дав их увидеть – такие чистенькие, новенькие, хрустящие тетрадки, пахнущие свежей типографской краской прописи, – и тут же безжалостно забрать со словами: «Сейчас я тебе все это не отдам. Это специально для школы, и я буду выдавать их тебе по мере необходимости». И что самое досадное! – запереть на ключ!

Словом, пластилин шести цветов, цветная бумага и, главное, новенькие краски, цветные ручки, карандаши и пачка тетрадей в прекрасную, крупную, такую удобную для рисования клетку вот уже несколько дней не давали ей покоя.

Куда спрятан ключик от письменного стола, Маша подглядела давно, буквально на второй день, когда, вернувшись из магазина, Бабушка в очередной раз выгрузила в ящик новые школьные приобретения. Он хранился в кармане одного из Бабушкиных жакетов в платяном шкафу.

Правда, в каком, Маша определила не сразу. Через щелочку в двери Бабушкиной комнаты (а Машу как раз отправили мыть руки, и она честно дошла до ванной, честно открыла посильнее кран, чтобы шум воды успокоил взрослых и скрыл то, что она на цыпочках вернулась назад) видно было только, как Бабушка повернула ключик в замке стола, направилась к платяному шкафу и открыла именно ту створку, где на плечиках висели ее старая шуба, блузки, юбки и платья. Но главное – направление поисков – было понятно! Остальное, как говорится, дело техники.

Как раз когда Маша «помыла руки», Бабушка уже пошла на кухню готовить ужин и кормить Бима с Филей. И пока она возилась, Маша осторожно обшарила все карманы. И точно! В нарядном Бабушкином «выходном» трикотажном жакете нашла заветный ключик. Но все же никак не представлялось удобного случая достать-таки томящиеся под замком сокровища, чтобы насладиться ими сполна. Ибо каждый божий день Маша с Бабушкой носились по городу в поисках этого самого «черт знает что». И каждый божий день приближал Машу к этому неведомому и пугающему «пойдешь в школу». Маша даже не представляла себе, сможет ли она после воспользоваться ключиком и достать все то, что лежало в Бабушкином письменном столе.

До этого страшного «пойдешь в школу» оставалось всего два дня! Но, как назло, опять они куда-то едут и, вероятнее всего, опять до самого вечера!

Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!

Маша с тоской оглянулась на двери, из которых вот-вот должна была выскочить завозившаяся с чем-то в квартире Бабушка.

– Жди меня у подъезда, только не вздумай никуда уходить! – мечущаяся в сборах Бабушка, видя, как клюющая носом Маша в ветровке и джинсах снова мостится на свою уже застеленную кровать, вытолкнула ее из квартиры.

– Я через пять минут выскочу!

– Я буду на качелях!

Бабушка на секунду застыла, видимо, прикинув опасную перспективу этого обещания, но тут же махнула рукой:

– Хорошо! Ничего не успеет случиться. Я скоро.

И закрыла перед Машиным носом входную дверь.

Скри-и-ип-вжик! Скри-и-ип-вжик!

Маша широко зевнула, поежилась – несентиментальная августовская утренняя прохлада мешала мерному качельному укачиванию – и подумала, что хорошо бы в автобусе до метро кто-нибудь уступил место: можно будет в тепле немножко доспать.

И тут торпедой, пущенной к цели, из подъездной двери вылетела Бабушка и помчалась к выходу из двора, на ходу помахивая рукой, чтобы Маша ее догоняла.

Маша нехотя слезла с качелей.

– Быстрее, быстрее!

Бабушка уже была в проеме между двумя домами, выводившем на улицу, и Маше пришлось перейти на мелкую трусцу.

Бабушка крепко прихватила Машину руку, и, как каждое утро этих последних пяти дней, они выскочили на августовскую улицу, только еще начинавшую оживать после ночи.

– Бабуль, а зачем мы едем в магазин так рано? – захныкала не поспевающая Маша.

– Потому что очереди!

– А почему очереди?

– Потому что все собирают своих детей в школу!

Эта суета с покупками изумляла и пугала Машу уже просто потому, что ни один детский сад не требовал стольких жертв, стараний и таких трат! Интуитивно она чувствовала, что это все не просто так, что все это ее к чему-то обязывает – и потому было особенно страшно.

– Бабуль, – осторожно спросила Маша, когда они на рысях шли через улицу к автобусной остановке. – А зачем мне нужно идти в школу? Давай я обратно в детский сад пойду? Я буду хорошо себя вести, обещаю…

– Ну, во-первых, – сказала задыхающаяся от бега Бабушка, – твое «обещаю» в твоей голове долго не держится. А во-вторых, тебе исполнилось семь лет. Никакой детский сад тебя больше не возьмет. В семь лет все дети идут в школу.

Неизбежность и неотвратимость этой участи «для всех» еще больше угнетала Машу.

– Бабуль… А что мне делать в этой школе? Я же не знаю.

– Тебе все скажут, – запихивая Машу перед собой в автобус, пыхтела Бабушка. – Никто не знает, все приходят, всем все говорят. Главное – внимательно слушать учительницу и делать все, что она просит.

Но Машу это не успокаивало. Напротив. А вдруг она не расслышит, что скажет учительница? И сделает что-то не так?

– Бабуль… А если я не буду внимательно слушать учительницу и сделаю что-то не так? Что будет?

– Тебе поставят двойку. И будешь ты двоечница. И все будут над тобой смеяться.

Сперва будут смеяться из-за того, что она одета как «черт знает что», а потом еще и из-за двоек. Хорошенькая перспектива!

– А почему, Бабуль, все будут надо мной смеяться? Разве кроме меня на свете больше не бывает двоечников?

– Бывают, к сожалению, – вздохнула Бабушка.

– И над всеми двоечниками смеются? А почему?

– Потому что двоечники глупые, ничего не знают. Над глупыми людьми всегда смеются.

Маша глубоко задумалась:

– Бабуль, а что нужно, чтобы не быть глупым?

– Хорошо учиться.

– А что значит «хорошо учиться»?

– Получать пятерки. Все тебя тогда будут уважать, и я не буду волноваться за твое будущее.

Как показала Маше дальнейшая практика жизни, все было ровным счетом наоборот: уважали двоечников и смеялись над ботаниками-отличниками. Но тогда она еще об этом не знала. Как не знала и того, что эта самая «жизненная практика» и дальше будет жестоко корректировать Бабушкины жизненные установки. И что в этом «конфликте версий» Машу ждет много неприятностей и проблем, в которых Бабушка, именно Бабушка, со всей своей мудростью, уже окажется совершенно бесполезна. Все это было еще впереди и только тревожило Машу какими-то неясными предчувствиями чего-то большого и катастрофического, что неумолимо накатывало на нее с этой самой неизведанной школой.

Сейчас же Маша крепко-накрепко решила, что, как бы ни повернулись дальше обстоятельства, она должна всегда получать пятерки. Ведь совершенно недопустимо, чтобы Бабушка лишний раз волновалась.

Нервировало только одно. Маша пока не представляла, каким образом добываются эти самые пятерки. И потому опять тосковала:

– Не хочу я, Бабуль, в школу идти, ну ее. Зачем вообще школу придумали?

– Ну как же, – удивленно отвечала Бабушка, выгружая Машу из автобуса у метро. – Я же старенькая, я скоро умру, а тебе образование нужно, тебе же как-то дальше жить.

Перспектива «как-то дальше жить» с каким-то «образованием», но без Бабушки окончательно портила Маше настроение.

За этими рассуждениями Маша и не заметила, как они прибыли, можно сказать, в самое сердце Москвы – в центральный «Детский мир» недалеко от самого Кремля.

– Никогда не поехала бы туда, если б не форма, – жаловалась Бабушка накануне вечером Зинаиде Степановне. – Ненавижу большие магазины. Духота, толкучка, круговорот людей, поди найди, в каком отделе это все продается, бегай по этажам…

– Да и дорого там все, дорого, – кивала Зинаида Степановна.

– Вот именно! – Бабушка озабоченно сопела. – Но нет выхода. Я уже где только не искала. А форма нужна. Ну, уж в центре-то, в «Детском мире», она точно должна быть!

– Вот времена, вот времена, – сокрушалась Зинаида Степановна, прихлебывая из блюдечка горячий чай. – Форма, школьная… Да она должна висеть везде. Особенно накануне Первого сентября. А поди ж ты… Днем с огнем не найдешь.

– Да уже какого угодно барахла в страну натащили, в глазах рябит, а по-настоящему нужную вещь начни искать – ноги собьешь. Завтра последняя надежда – «Детский мир». Ну не на Черкизон же мне за формой ребенку ехать! Хотя… Если завтра в «Детском мире» не будет, поедем туда.

Когда огромное здание с гигантскими разноцветными витринами нависло над ними, сердце Машино убежало в пятки. За высокими дверьми таился целый сказочный мир, так маняще проглядывавший через чисто отмытые стекла, – и вот сейчас он был готов распахнуться перед ней.

Но Бабушка все испортила.

– Значит, так! – Она остановилась и решительно развернула Машу к себе. – Мы идем только за школьной формой. Поняла?

Маша кивнула.

– Никаких «Бабушка, купи», поняла?

Маша опять кивнула.

– На твою школу я уже потратила столько денег, что не знаю, как мы будем жить до конца месяца…

Маша снова кивнула, одновременно кося завистливым глазом на какого-то карапуза, который в этот момент протискивался в двери – их придерживал хорошо одетый мужчина, видимо папа. В руках у мальчика была коробка, и, судя по яркому рисунку, внутри был грузовик.

О! Маша хорошо знала, что это за грузовик! У Витьки на даче был такой же! Но запускали его только в присутствии Витькиного папы. Что, впрочем, совершенно не портило удовольствия всей дачной ватаге ребятишек. Грузовик управлялся маленьким пультиком, нажимая на кнопочку которого с машиной можно было творить реальные чудеса. Он не только ездил вправо-влево, вперед-назад на разных скоростях, не только поднимал кузов, чтобы выгрузить насыпанный песок или камушки, у него при этом даже руль в кабине крутился как настоящий! Да, крохотный руль в крохотной кабине поворачивался так, будто сидящий в грузовике пластиковый человечек и вправду сам управлял движением своей машины. Но самый восторг заключался в том, что у кабины со взаправду открывающейся дверцей поднималось и опускалось стекло.

– Ты меня слышишь?

Строгий Бабушкин голос вернул Машу в реальность.

– Да, Бабушка.

– А мне вот кажется, что нет…

– Слышу…

Маша опустила голову, чтобы не было видно закипающих слез.

– И никаких заходов в отделы игрушек, у нас нет времени! – припечатала Бабушка и решительно взяла Машу за руку. – Договорились?

– Да, – тихо, одними губами ответила Маша, и первая слезинка, сорвавшись с ресниц, улетела на серый асфальт.

Но Бабушка, слава богу, этого не видела. Она с усилием толкнула большую дверь и, словно ледокол, стала прорубать кипящую толпу.

Глава 3

Море света, шум, музыка, вспышки, хлопки, вскрики и выкрики, детский плач и хохот обступили Машу со всех сторон. Словно в фильме, поставленном на стремительную перемотку, перед ее глазами в случайно образовывавшихся прогалинах между людьми мелькали прилавки, витрины и стенды с игрушками. Нагнулась какая-то толстая женщина, открыв едва поспевающей за Бабушкой Маше ряд восхитительных кукольных красавиц с длинными разноцветными волосами. Маша только стала притормаживать, чтобы полюбоваться ими, но толстая женщина разогнулась, а Бабушка резко свернула, больно дернув ее за руку.

В результате этого внезапного виража Маша буквально носом уткнулась в целый игрушечный дом. Причем на каждом этаже этого фантастического строения были уютнейшие комнатки с красивыми резными деревянными кроватками, столиками, шкафчиками и даже гардинами на окнах! Высокая, элегантно одетая, улыбающаяся девушка, стоявшая рядом с этим великолепием, заметив Машин восхищенный взгляд, только нагнулась к ней, желая что-то спросить, как Бабушка опять резко свернула, и Маша с размаху влетела в какого-то мальчика. Мальчик от изумления открыл было рот, чтобы заплакать, но не успел, потому что откуда-то сверху, видимо, из родительских рук, на него опустилась коробка с какой-то игрушкой – с какой, Маша, конечно же, не успела рассмотреть, потому что эту картинку ей мгновенно заслонил проходивший мимо мужчина.

«Денег нет!», «Никаких купи!» – о, Маша очень хорошо знала, что это такое. Как часто она слышала от Бабушки эти слова! И как обрубали они для Маши самые светлые ее мечты и желания!

Вот, например, этим летом! Этим самым последним летом, когда они отдыхали с Бабушкой на даче у Тети Вали. У давней-давней Бабушкиной приятельницы, которая со смерти мужа совсем забросила свой дом, потому что в нем все было сделано руками покойного Дяди Сережи – между прочим, бывшего капитана дальнего плавания! То, что она осталась одна, без него, настолько подкосило Тетю Валю, настолько все на этой даче напоминало ей об умершем муже, что сама она туда больше ездить не могла. Но чтобы дом жил, не стоял пустым, каждый год предоставляла Бабушке с Машей ключи от него аж с мая по август. Так вот именно там, в это последнее предшкольное лето, окончательно стало понятно: Бабушка совершенно не считается с тем, что Машина жизнь просто не имеет смысла без ряда важнейших вещей, необходимость которых взрослые осознать просто не в состоянии.

Вот ведь взять перочинный ножик! Им же можно делать столько разных дел: обстругивать прутики, играть в «земельку», срезать грибы в лесу или мгновенно, чтоб Бабушка не заметила, отхватывать кусок колбасы в холодильнике. Ну, вот как, скажите, было жить Маше без складного перочинного ножика? Особенно если у него еще и красивейшая перламутровая ручка?

Но у Бабушки находились деньги на что угодно ненужное! Ну, буквально на все, что было в маленьком поселковом магазинчике, где под вывеской «Продукты» продавались не только масло, колбаса, сыр и вкуснейший, всегда теплый хлеб, хрустящую, крепкую корочку которого Маше позволялось обгрызть по дороге, но и лампочки, и стиральный порошок, и кастрюльки с тазами, и швабры, и даже черные глянцевые калоши, забавно бликующие в косом солнечном луче из окна. Вся эта дребедень с каждым походом за продуктами плавно перекочевывала на Тети-Валину дачу: в кастрюльке Бабушка варила Маше ненавистную манную кашу, в тазу стирала и мыла саму Машу, шваброй терла пол и гоняла соседского ворюгу-кота, а в калошах Бабушка шествовала по огороду. И никогда этих проклятых денег не хватало ни на карандаши, ни на ручки, ни на крохотные блокнотики с яркими картинками на обложках, ни на роботов, ни на машинки, ни на жвачки с их восхитительными вкладышами, которые тогда в их детской компании были целым капиталом… Но, главное, денег никогда не было на этот самый, такой необходимый, снящийся Маше ночами перочинный ножичек.

– Бабуль, купи мне ножик перочинный… ну купи, Бабуль…

А Бабушка – как всегда – ни в какую:

– Не куплю. Даже не проси! Ножи не игрушки! Детям их не покупают.

На самом деле это была неправда. Такой же ножик с прекрасным витым, туго отгибающимся штопором, только с уже облупившейся перламутровой ручкой, был у соседского Лешки. И подарил его Лешке не кто-нибудь, а его собственный папа! Но этот яркий пример Бабушку почему-то совершенно не убеждал.

Вот и получилось, что, поскольку Бабушка не покупала Маше такой же новый, оставалось только пробовать заполучить старый Лешкин. Но для этого нужно было иметь оборотный капитал, для приобретения которого, опять же, нужны были… деньги, которых никогда не было. И Маша тогда впервые задумалась сразу о двух важных вещах. Сперва о том, почему у одних родителей всегда есть деньги и они покупают своим детям буквально все, что те захотят, а у других денег никогда нет? А затем о том, где же эти родители берут много денег, если всегда жалуются на то, что на работе их так мало выдают?

К тому же сами деньги оказались для Маши вещью малопостижимой. Потому что они были какие-то разные. Их надо было и отдавать продавцу, и зачем-то забирать у продавца… А иногда этого отчего-то не требовалось. Поэтому в самый первый раз, когда Бабушка отправила Машу в магазин одну, она с ними тут же намудрила.

В одно прекрасное дачное утро, когда, как говорится, ничто не предвещало беды, Бабушка сказала:

– Машуль, слетай-ка в магазин за хлебом, вчера его не было, обещали сегодня утром завезти. Заодно и соли прихвати.

Маша еще никогда не ходила в магазин одна. Под руководством Бабушки продавцу деньги протягивала, было такое. А так чтоб самой прийти, встать у прилавка, сказать: «Дайте, пожалуйста, хлеба и соли!..» – это отчего-то показалось Маше страшным. Вот каким, например, голосом надо говорить – громким или не очень? А вдруг не услышат, ведь Машу еще не совсем хорошо видно из-за прилавка.

– Бабуль, а почему ты сама не сходишь?

Бабушка неожиданно рассердилась:

– Я нам завтрак готовлю, ты не видишь?

– Ну, мы и без хлеба позавтракаем! – выкручивалась Маша. – А потом вместе сходим.

– Ты со мной вместе до седых волос ходить будешь? – пробурчала Бабушка. – Надо привыкать быть самостоятельной. Ты этой осенью идешь в школу.

И пришлось собираться в магазин.

– Не потеряй, пожалуйста! – Бабушка вручила Маше одну денежную бумажку и хозяйственную сумку. – Нам нужен один кирпичик и пачка соли. Запомнила?

Маша кивнула.

– Зайдешь, отдашь продавцу деньги и скажешь: «Мне нужна буханка хлеба и пачка соли». Повтори.

– Мне нужна буханка хлеба и пачка соли, – пробормотала, обмирая от ужаса, Маша.

– Все, беги.

И Бабушка повернулась к плите.

Сложив сумку в карман, крепко держа в кулачке бумажку, Маша медленно шла по обочине проселка. Вот как она сейчас зайдет в магазин одна? А вдруг там очередь? И надо будет незнакомых взрослых людей спрашивать, кто последний? А вдруг там нет кирпича, есть круглый хлеб?

День потихоньку разгорался, набирая жару, и пыль легкими облачками взвивалась с дороги под сандалиями.

Машу мучил вопрос: а надо будет говорить «здравствуйте»? Или, может, не надо? А «до свидания»?

Чем ближе был магазин, тем больше портилось у Маши настроение.

Дойдя до цели, она покрутилась у ступенек. Может, дождаться кого-то из взрослых и попросить, чтобы купили и отдали ей, Маше, эту самую буханку хлеба и пачку соли?

Но никого из взрослых, как на грех, на улице не было и, судя по пустой дороге, в магазин с утра никто не торопился. Так можно и весь день простоять в ожидании, Бабушка спохватится, что Маши нет дома, и будет ругаться.

Пришлось поглубже вздохнуть и шагнуть на ступеньки.

За прилавком, как всегда, стояла тетя Маруся. И болтала с какой-то женщиной, которая тоже отчего-то была за прилавком.

– Здравствуйте! – еле слышно, вежливо пробормотала Маша.

Увлеченные разговором женщины даже не посмотрели на нее, рассыпавшись между собой обоюдно-звонким смехом.

– Здравствуйте, – еще раз попыталась привлечь к себе внимание Маша. – Дайте, пожалуйста, целую соль и целый хлеб.

Но то ли оттого, что голос внезапно охрип, то ли потому, что женщины еще раз громко рассмеялись, Машу опять никто не заметил.

Она постояла, помялась. Сделала круг по магазину, разглядывая кастрюльки и сковородки. И надо же было ей зацепиться ногой за стоящую на полу швабру!

Швабра от толчка поехала по стеллажу, к которому была прислонена, задела по пути стопку мисок, те с грохотом вывалились с полки в огромный эмалированный таз.

Обе женщины разом обернулись.

– Ты что творишь?! – напустилась на Машу продавщица. – Ты зачем тут все громишь, хулиганка?

– Я не хулиганка, – захлебнулась вконец потерявшаяся Маша. – Мне надо целый хлеб и целую соль.

И выкинула перед собой руку с судорожно зажатыми в кулачке деньгами.

– Так что ж ты не сказала, а сама пошла шарить?

Недовольная продавщица швырнула на прилавок хлебный кирпич и пачку соли и выдернула, чуть не порвав, у Маши из руки бумажку.

Увидев хлеб и соль, Маша одним движением их схватила, прижала к груди и ринулась из магазина.

– Эй, стой!

Но окрик продавщицы только заставил Машу ускориться: мало ли, может, там что-то разбилось и сейчас продавщица начнет ее ругать, а потом они пойдут к Бабушке и…

Думать об этом «и» так не хотелось, что Маша припустила еще быстрее и неслась теперь по улице, как стрела.

– Машка, привет! – крикнули ей игравшие под деревом мальчишки.

Но она не успела им даже кивнуть – они просто мелькнули у нее перед глазами.

Бабушка уже сидела на веранде, перед ней стояли кофейник и чашечка.

– Что-то ты долго. Очередь, что ли, была?

– Нет! – От долгого бега слюна у Маши во рту была горькой, и говорить было очень тяжело. – Вот.

Маша плюхнула перед Бабушкой хлеб и пачку соли и с наслаждением повалилась на стул.

– Маш, а сдача где?

– Сдача? – перепуганно спросила Маша, судорожно соображая: ведь продавщица ее не била, почему же она должна была дать сдачи?

– Я тебе дала пять тысяч рублей, хлеб стоит три, соль – полторы. Где еще пятьсот рублей?

– Ты мне дала только одну бумажку! Она в магазине осталась, – растерянно сказала Маша.

Тут Бабушка закипела:

– А тебе вместо нее другую бумажку дать должны были! Или несколько. Вот ты растяпа! Ты что, сдачу не забрала? Или тебе ее не дали?

– Я не знаю, – лепетала Маша.

– А кто знает? – бушевала Бабушка. – В магазин кто ходил? Ты! Ты и должна знать. Что ты расселась? Иди обратно в магазин и забери сдачу.

При одной мысли, что надо будет вернуться к грозной продавщице, Маша похолодела.

– Бабуль! Но ведь, наверное, пятьсот рублей – это не очень много денег, да?

– Что-о-о?! – взревела Бабушка – Во-первых, пятьсот рублей – это два коробка спичек! А во-вторых, мала ты еще такие чаевые швырять! Будешь зарабатывать – хоть в туалет свои деньги спускай. Марш в магазин за сдачей!

Ситуация была патовой. Бабушку с собой не позовешь – вдруг продавщица ябедничать начнет, что Маша уронила швабру и миски. А самой идти тоже страшно.

Но по неприступному Бабушкиному виду было понятно – шансов отвертеться от этой процедуры никаких.

И Маша, вздохнув, встала.

– Я боюсь!

– Что???

Но Маша уже кубарем скатилась с веранды и вылетела из калитки.

И тут Бог решил над Машей смилостивиться.

– Машка, привет! Ты че такая кислая?

Колька из соседнего дома пинал перед собой полусдутый мяч.

– В магазин послали, за сдачей.

– А это что такое?

Маша почувствовала родственную душу:

– Я сама не поняла. Это какие-то деньги от денег. Пошли со мной, там разберемся.

Колька перестал пинать мяч и задумался.

– Ты идешь покупать деньги от денег?

Маша тоже чуток подумала.

– Нет. Я уже купила хлеб и соль. А теперь меня почему-то послали забрать деньги.

Колька изумился:

– В магазине просто так дают деньги от денег? Ничего себе! А на них можно что-нибудь купить?

– Да можно вроде. – Маша чувствовала, что тут что-то не так, но не понимала что. – Бабушка говорит, два коробка спичек.

Но Колька ее перебил, не дослушав:

– Тогда я иду с тобой!

Тут к ним подбежал еще мальчик, Федя, Колин друг:

– Эй, ты куда? А футбол? – спросил он, указывая на мяч.

– Мы с Машей идем за сдачей.

– За сдачей? Вы дураки?

Коля оскорбился:

– Чей-то мы дураки?

– А то, что первый раз вижу кретинов, которые идут, чтобы их били.

Тут Маша внесла ясность.

– Нас никто бить не будет. Мне в магазине должны дать деньги от денег. Пятьсот рублей. Это два коробка спичек.

– Ого!!! – завопил друг Кольки. – Можно я с вами пойду?

Маша прикинула, что втроем не так страшно, как одной.

– Пойдем.

Так они все вместе и пришли к магазину. На ступеньках Маша притормозила и затосковала – сейчас начнется крик…

И точно. Увидев их в открытую дверь, продавщица заорала:

– Стой, не уходи!

И, вылетев из-за прилавка, мгновенно оказалась на пороге.

Маша сжалась. Вот оно, началось!

– Ты что ж сдачу-то не взяла, девица? – Тетю Марусю, видимо, слышал весь поселок. – На твои пятьсот рублей. А то потом скажут, зажулила у ребенка. Никто же не знает, что ребенок сам стрекача дал…

И она сунула Маше в руки несколько бумажек.

– Спасибо! – Маша удивилась, что никаких разборок из-за швабры и мисок не произошло.

Продавщица повернулась и исчезла в магазине. А Колька хриплым от восхищения шепотом провозгласил:

– Надо же! В магазине покупателям деньги дают! Обычно наоборот.

Тут Федя вдруг сказал:

– Ну, раз тебе просто так денег дали, может, ты и нам дашь? Мы же с тобой ходили.

Маше стало неудобно. Они и вправду с ней пошли, и, может быть, поэтому продавщица не стала устраивать скандал по поводу мисок и таза? И она протянула по одной бумажке каждому.

Дружной довольной компанией они вернулись к Машиному дому, Маша поднялась на веранду к Бабушке.

– Вот.

И протянула три бумажки.

– Маша! – Бабушка посмотрела на бумажки и почему-то осталась недовольна. – А где еще двести рублей?

– Вот. Три бумажки. Я две бумажки, Бабушка, отдала Феде и Коле.

– Какому Феде? Какому Коле? Почему отдала?

– Они со мной за сдачей ходили. Чтоб мне не так страшно было.

Бабушка хватанула ртом воздух, швырнула на стол три бумажки и сказала:

– Тогда и сиди без конфет. Я бы тебе их купила, но теперь на них денег не хватит.

И, взяв чашку, она ушла в дом ее мыть.

– Бабушка! – закричала вслед Маша и заплакала. – Мне же деньги бесплатно в магазине дали! Неужели тебе их жалко для моих друзей, которые меня выручили?

Бабушка опять вышла на веранду. Долго смотрела на Машу, потом села рядом.

– Машенька. Это были мои деньги. Просто они были лишние.

– Что значит «лишние»? Ты же сказала, на конфеты не хватает?

Бабушка тяжело вздохнула и стала терпеливо объяснять:

– Хлеб и соль стоили меньше, чем я дала тебе денег. Получилось – лишние. Сдача. Поняла?

– Да, – кивнула головой Маша.

– Эти лишние я бы прибавила к другим деньгам и купила бы тебе конфет. Поняла?

– Да.

– А теперь этих двух бумажек не хватает, поняла?

– Да. А зачем ты мне дала лишние?

Бабушка замолчала.

– Ничего ты не поняла. – И она положила руку на Машину голову. – Маленькая ты еще у меня. Значит, в магазин тебя пока посылать рано. Или только с деньгами под расчет. А вот когда в школу пойдешь и хорошо считать научишься… Ну ничего… Это время не за горами…

Словом, с деньгами все оставалось как-то непонятно, но очевидно, что их должно быть много.

Глава 4

А вот с «местными деньгами» никаких проблем. «Оборотный капитал» был специфическим. Это непосвященные, вновь приехавшие на дачу дети выпрашивали у родителей деньги на жвачку именно для того, чтобы, важно шествуя и лениво перекатывая языком резинку, выдувать время от времени ртом впечатляющие пузыри! Но тут давно этим уже никого было не удивить. А местные, жившие в деревне, знали: вкладыш от жвачки стоил гораздо больше, чем самая твердая мировая валюта.

Одна бумажка с глянцевой картинкой, вложенная в упаковку жвачки, – особенно если это «Турбо»! – творила подлинные чудеса! А все потому, что находились одержимые, которые собирали из этих вкладышей целые коллекции – предмет зависти всех остальных «неимущих»! И ради этого были готовы отдать за редкую картинку все что угодно, даже душу самому дьяволу.

О таких мелочах, как стеклянные шарики, картриджи для игры в «Денди», тетрадки, на обложках которых красовался портрет Ди Каприо, и колоды карт с необычными рубашками – например, с изображением Роналдо, – даже говорить не приходилось. Все это стоило от восьми до пятидесяти картинок «Турбо» и кочевало из рук в руки, меняя владельцев примерно раз в две-три недели. Подлинные же ценности в виде самодельного лука и стрел, медной цветной проволоки – этого универсального средства превращения старого велосипеда в «козырный» путем плотной намотки красных и синих жил на спицы – стоили от ста «Турбо». Девочки постарше Маши за такую «валюту» приобретали и более важные вещи. Например, соседская Надя полгода, отказывая себе буквально во всем, методично покупая жвачки, таким образом накопила на страшно модную тогда джинсовую рубашку, которую выменяла в конце концов у соседки по парте за двести «Турбо»!

Вот именно при помощи этих вкладышей Маша и решила реализовать свою мечту. Имея достаточное количество, их можно было бы обменять и на перочинный ножичек. Тем более что такой ножик у Маши, как известно, на примете уже был. Да и кое-какая «валюта» в кармане шорт тоже, конечно, шуршала – от прежних Бабушкиных щедрот… Проблема была только в том, что хозяин прекрасного перочинного ножичка с облупившейся перламутровой ручкой – толстый серьезный мальчик Леша – был привередлив, поскольку уже имел огромную коллекцию, и потому угадать, каких именно вкладышей ему не хватает, было крайне трудно.

Маша в надежде угодить Лешке – а для этого надо было серьезно пополнить запасы разнообразных «Турбо» в своем кармане! – всякий раз, когда Бабушка брала ее с собой в магазин, с маниакальным упорством просила:

– Ну купи мне тогда хотя бы жвачку…

– Сколько раз говорить – нет!

И оставалось только с завистью наблюдать, как Лешка своим прекрасным, пусть и не новым, ножичком чистит под ногтями и лихо срезает ветки с кустов.

Лето неумолимо катилось к своей макушке, скоро Бабушка с Машей должны были уехать на море, а ни получить ножик законным путем в поселковом магазине, ни выменять его на вкладыши у Лешки не представлялось возможным. Нужны были или деньги, или вкладыши. Вкладыши или деньги.

Ни того, ни другого не было. Потому Маша при каждом походе с Бабушкой за продуктами канючила: «Купи, купи, купи!»

И однажды Бабушка рассердилась. Она остановилась посреди улицы, развернула Машу к себе и строго отрезала:

– У меня на глупости денег нет!

Маша чахла и томилась. Шагая рядом с Бабушкой и размахивая хозяйственной сумкой с каким-нибудь мылом и зубной щеткой, яростно отгрызая крепко припеченную корочку, она думала: «Эх, тяжко-то как – ни ножика, ни жвачек… Как все несправедливо устроено! Ребенок же не может ходить на работу. А пока я вырасту, к тому времени у Лешки вся коллекция вкладышей соберется. И ножика мне тогда точно не видать».

Так у Маши в голове родился еще один важный вопрос: где же все-таки люди берут деньги, кроме как на работе? Вон, например, Светкина мама. Она на работу не ходит, а денег у них всегда завались.

В поисках ответа Маша промаялась не одну ночь.

Но правильно говорят, что утро вечера мудренее. Особенно если это не первое и не второе утро! Как-то раз, уминая поудобнее подушку и попутно разглядывая в окно уже светлеющее небо, она неожиданно вспомнила, как однажды они с Бабушкой по пути в детский сад нашли на дороге сто рублей.

Правильно! Деньги можно найти! Это почти как заработать… И даже лучше! Знать бы только, где их искать!

Глава 5

К поискам Маша решила приступить немедленно, не дожидаясь, пока в доме все проснутся. Оделась в соответствии с планом: чистые шорты, глаженая белая майка и любимые кроссовки – она же отправлялась на свою первую в жизни работу! Она даже тщательно причесалась – что, если найдется сразу много денег и ее начнут фотографировать для газеты? Не может же она выглядеть абы как!

По утреннему холодку, заползающему под майку гусиной кожей, Маша обошла соседнюю деревню, тщательно осмотрела все помойки, обшарила каждый кустик, каждую травинку при дороге – безрезультатно. Тогда решено было расширить круг поисков: и в песочнице, и на скотном дворе, и в канавах – все без толку. К восходу солнца работа эта стала казаться Маше неприбыльной. С испорченным настроением, мысленно попрощавшись со своей мечтой о ножике, она повернула домой.

И вдруг – чудо! Возле сточной канавы лежала какая-то смятая бумажка. Подбежала, развернула… точно! Бумажка была денежной!

Приплясывая и напевая, Маша помчалась к дому. Да так торопилась, что не заметила промоину, в которой после дождя не до конца высохла глина, поскользнулась и шлепнулась в грязь. Но уже ничто ее не могло огорчить: денежная бумажка лежала в кармане!

Во двор она ворвалась с победным криком: «Нашла!!! Деньги нашла!!!»

Бабушка как раз на веранде степенно пила утренний кофе.

Маша шлепнула перед ней на стол тщательно разглаженную и расправленную купюру.

Но Бабушка отчего-то не обрадовалась, а стала задавать не относящиеся к делу скучные вопросы:

– Почему тебя так рано не было дома? Откуда ты взяла десять тысяч? И почему такая грязная?

Все-таки взрослые бывают изрядно бестолковы! Особенно в моменты, когда дети приносят им целый капитал – десять тысяч! У Маши захватило дух – наверное, это очень много! Во всяком случае, звучало это крайне внушительно!

И Маше пришлось кричать изо всех сил, чтобы Бабушка наконец поняла:

– Там! У канавы! Целые! Десять! Тысяч! Рублей! Я! Нашла! Сама!

Но Бабушка все равно отчего-то не впечатлилась и придирчиво разглядывала деньги:

– Пойди переоденься, умойся и садись завтракать.

Маша одним духом взлетела на второй этаж, натянула непарадные шорты и футболку, в которых обычно гуляла, и кубарем скатилась обратно вниз. Возле тарелки с – конечно же, что еще могло быть на завтрак?! – ненавистной манной кашей лежало несколько монет.

– Это тебе на жвачки, – сурово сказала Бабушка. – Здесь ровно на три штуки. Копейка в копейку.

Надо ли говорить, что каша, невзирая на все к ней Машино природное отвращение, была проглочена мгновенно, и Маша на крыльях полетела к магазину.

Едва продавщица тетя Маруся положила на прилавок несколько жвачек, Маша их тут же развернула. День явно был везучим: таких вкладышей в коллекции Лешки точно не имелось, недаром же Маша долго и терпеливо, обиняками вызнавала это у вполне посвященных в дело людей.

Добежать до Лешкиного дома было делом сущих минут. И через какие-то четверть часа вожделенный ножик приятно оттягивал Машин карман. Время от времени она доставала его оттуда, раскрывала лезвие, и оно заманчиво поблескивало в лучах ярко разгоревшегося жаркого летнего солнца.

Одно только портило Маше настроение. Когда она прибежала к Лешкиному дому, он сидел во дворе, и перед ним были разложены наклейки с динозаврами… Целых пятьдесят штук! Каждую он осторожно брал в руки и тщательно разглядывал. А чтобы не улетели, если вдруг дунет ветерок, они были придавлены чудесной, сверкающей никелем педалью от гоночного велосипеда.

Конечно, теперь Лешке, обладателю таких сокровищ, ножик был совсем ни к чему. Но и Маше педаль тоже очень пригодилась бы.

И поэтому следующим же утром она снова до рассвета отправилась «на работу».

Однако в этот день, как и в два последующих, ей решительно не везло. Люди словно нарочно перестали терять деньги! Маша методично прочесывала соседние деревни, кружила у магазина в строительном поселке, бегала к пляжу и даже потолкалась у местной поселковой бани. Ничего! По этому поводу Маша была очень недовольна собой, и, если бы не динозавры и педаль, она бы даже себя с этой утомительной работы уволила.

Завтрак четвертого дня был ужасен, несмотря на то что на столе стояли Машины любимые вареники с вишней. Они никак не могли скрасить тоску по педали и динозаврам. Тоску всепоглощающую, необъятную, портящую все удовольствие от сладости вишен под густой сметаной.

И тут Маша вспомнила про Бабушкин кошелек, лежащий в серванте.

А что? Бабушка же тоже человек, она же тоже может по рассеянности потерять деньги! Тем более что у нее столько дел и она ими всегда так озабочена!

Маша с нетерпением ждала, когда Бабушка допьет свой ритуальный утренний кофе, вымоет на кухне свою драгоценную кофейную чашку, касаться которой она никому не позволяла, и с книжкой усядется в кресло на веранде. К этому моменту все вареники уже были съедены, и Маша торжественно понесла свою тарелку в дом:

– Я сама вымою, Бабуль!

На кухне Маша кинула тарелку в таз и осторожно приблизилась к серванту. Кошелек лежал на привычном месте, в выдвижном ящике для ложек.

Открыла кошелек. Там, среди нескольких прочих бумажек, слава богу, еще не потраченные, лежали ее честно заработанные десять тысяч – она их сразу узнала!

Осторожно вытащив бумажку за кончик, Маша быстро сунула ее в карман шорт и пулей вылетела из дому.

– Бабуль, я гулять!

Можно было считать, что динозавры вместе с педалью ей уже принадлежат! Конечно, теперь целый день «отработать» Маше терпения не хватило, да и заработок приятно шуршал в кармане, и она очень боялась его потерять. Было бы смешно, если кто-то другой найдет то, что честно найдено Машей!

Поэтому, побегав по лугу за бабочками просто так, без сачка, – Маше нравилось, как свистел в ушах ветер, – она метнулась к «счастливой» канаве, вытащила десять тысяч и бросила их на то же самое место, где в прошлый раз нашла. Затем покрутилась минут пять, выудила купюру обратно и побежала домой с криком: «Бабуля, смотри, я нашла еще десятку!»

Бабушка находке очень удивилась. И снова выдала несколько монет на жвачку. Однако в этот раз день оказался неудачным: развернув «Турбо», Маша обнаружила, что такие вкладыши у Лешки уже есть.

Но самое ужасное ей только предстояло! За последующие два дня, в которые Маша все тем же проверенным способом «находила» деньги в Бабушкином кошельке, ей не попался ни один нужный вкладыш! А на третий день продавщица тетя Маруся только развела руками: «Турбо» в поселковом магазине кончились.

Маша так расстроилась, что не обрадовалась даже приезду своей Тети, которую, к слову сказать, страшно заинтересовала история со счастливыми находками. Внимательно все выслушав, Тетя отчего-то довольно обидно стала подтрунивать над Машиными трудами: дескать, не покажет ли Маша, где с таким завидным постоянством она находит деньги? Может быть, и нам не пришлось бы так много работать?

Но «напарники» Маше были не нужны – она была сама себе начальник и подчиненный.

Прошло еще три дня. С теми деньгами, что не были потрачены в тот день, когда кончились «Турбо», Маша каждый день бегала к магазину, ожидая нового завоза товаров. Она нервничала, ведь время работало против нее: кто-нибудь другой мог приехать из города и привезти Лешке эти самые недостающие вкладыши. И тогда прощай навсегда пятьдесят наклеек с динозаврами и чудесная никелированная педаль! За всеми переживаниями по этому поводу Маша и не заметила, как над ее головой сгустились тучи.

В тот день наконец соседская сопливая Анька на улице, на глазах у Маши, достала из кармана и развернула вожделенное «Турбо». Маша как раз с мальчишками играла в «ножички», но даже то, что ее чудесный перочинный ножичек втыкался в землю чаще других, Машу уже не радовало.

– Анька, где жвачку взяла?

– Мама за хлебом ходила, в магазине купила!

– Покажи, какой там вкладыш! – обступили ее мальчишки.

Но Машу это даже не заинтересовало. Единым духом она домчала до магазина, развернула жвачки: опять неудача! Такие вкладыши у Лешки уже имелись.

Деньги были потрачены. То есть завтра придется снова выходить «на работу».

Утро следующего дня выдалось дождливенькое и скучное. На душе у Маши тоже было нерадостно: перспектива полдня болтаться по улице, мокнуть под дождичком ей совсем не улыбалась. Но следовало торопиться, педаль и динозавры могли уплыть из Лешкиных рук в любой момент, раз в магазин подвезли «свежую» валюту!

Кошелек Бабушки, как всегда, лежал в серванте, а динозавры пока еще точно были у Лешки – об этом Маша знала из тех же надежных источников. Но по случаю дождика завтракали на кухне.

Сама Маша довольно быстро справилась с овсянкой, не менее ненавистной, чем манка. Но Тетя… Тетя, как назло, очень долго пила кофе, который Бабушка зачем-то заставила, несмотря на ее активные протесты, сильно разбавить молоком. Дождик мог вот-вот усилиться, а Маша все ждала и ждала, когда же наконец все уйдут из кухни и разбредутся по дому…

Наконец Бабушка домыла посуду и пошла в комнату прилечь. А Тетя все цедила и цедила свой кофе.

– Что же ты? Работу свою бросила? – допытывалась она. – Сколько дней ничего не находишь?

– Люди каждый день денег не теряют, – сердито буркнула Маша.

– Жаль, правда? – Тетя как-то странно улыбалась. – Ну ладно. Пойду я допью свой кофе на крылечке – после жары так хорошо подышать свежим прохладным воздухом.

И, подхватив чашку, она наконец вышла из дома.

Маша метнулась к серванту. И в тот момент, когда уголок вожделенной «десятки» уже был в ее пальцах, сзади скрипнула половица.

Тетя смеялась, а за ее спиной в проеме двери сеял и сеял мелкий противный дождичек.

– Так вот оно, место твоих находок! – от души глумилась она. – А я все думаю – что такое? Деньги ты приносишь почти каждый день, а в Бабушкином кошельке их больше не становится!

Надо ли говорить, что остаток дня Маша провела в чулане? Самое обидное, что дождь, как по заказу, мгновенно закончился. Мальчишки два раза заходили за ней, чтобы идти играть в «казаки-разбойники», и ей было слышно, как на улице счастливо визжит от восторга сопливая соседская Анька, плюхая по лужам, когда они потом все вместе играли в «вышибалы».

В чулане стоял сумрак, пахло гнилым деревом и сыростью. Лишь в малюсенькую щель под крышей бил острый и радостный золотой луч. От нечего делать Маша поймала его на лезвие перочинного ножичка. На прокопченную черную бревенчатую стену скакнул солнечный зайчик. И Маша рисовала им и по потолку, и по земле, и по оставшимся с зимы несожженным дровам разные волшебные картинки: зайца, рыбу, кота.

И только в конце июля, перед самым отъездом на море, Лешка все же отдал Маше пятьдесят своих динозавров и педаль от велосипеда. Чисто случайно выяснилось, что, оказывается, все это время он завидовал ей черной завистью! Слухи о Машином чудесном ножичке дошли до него от совсем посторонних мальчишек. Они взахлеб рассказывали, что Маша придумала совершенно новые способы применения для Лешкиного так опрометчиво обменянного имущества! Ведь теперь Маша, а не он, его бывшим ножичком могла копать землю, чистить под ногтями, резать бумагу и серебряной стрелой блестящего лезвия точно попадать в мишень, нарисованную на стене. А главное – рисовать солнечными зайчиками!

Маше же к тому времени ножик изрядно поднадоел, а вот динозавры и педаль от велосипеда буквально снились ночами. И они таки совершили этот – впрочем, как до сих пор считала Маша, – не совсем равноценный обмен.

Глава 6

…Яркий желтый луч, совсем как в том чулане, полоснул Машу по глазам и, на минуту ее ослепив, вернул в реальность. По главному залу «Детского мира», выхватывая широким пятном одну за другой чудесные игрушки, шарили прожекторы.

Ноги Машины порядком устали быстро перебирать по скользкому полу, и она было заскулила:

– Бабушка, я больше не могу, давай остановимся хоть на минутку…

– Терпи, – донеслось до нее откуда-то сверху, – сейчас доберемся до эскалатора. Там передохнешь.

Справа от Маши мелькнул стройный ряд больших и маленьких кукольных колясок, двух- и трехколесных велосипедов, многочисленные корзины и мячи самых разных цветов и размеров. В очередном образовавшемся просвете между взрослыми спинами обозначился стенд, весь увешанный детскими ползунками и причудливыми погремушками.

Бабушка опять куда-то резко свернула, и перед Машиными глазами открылась вертикальная стеклянная витрина, в которой рядами стояли восхитительные роботы! Каких тут только не было! Неизвестно почему яростно пробивающаяся сквозь толпу Бабушка внезапно притормозила – возможно, впереди был людской затор, но Машу это не интересовало. Роскошное разнообразие, разноцветье и разноразмерье всевозможных железных и пластмассовых, электронных, радиоуправляемых и механических «людей», устрашающих и симпатичных, трансформирующихся в воинов, в машинки, в животных, снова выкинули Машу в то последнее счастливое дачное лето, где не было ни предстоящей пугающей школы, ни мотаний по магазинам, ни людских толп, ни тяжелой ноющей боли в уставших ногах.

Да… Ей тогда бы хоть парочку этих великолепных экземпляров, не пришлось бы затевать всю эту лихую авантюру.

Но увы! На тот момент у Маши было всего два чахленьких, дешевеньких, совсем не ценных, пластмассовых и очень маленьких робозверя. А задача перед ней стояла практически невыполнимая: обменять их на целое богатство – огромную коллекцию вкладышей «Турбо», которую накопил мальчик Ваня из соседней деревни.

Преимущество Машиного предложения состояло лишь в том, что роботов мальчик Ваня собирал из той же серии. Однако те робозвери, которые были у Маши, уже украшали коллекцию Вани. Значит, следовало что-то придумать!

И она придумала.

Правда, сперва, когда Маша с Ваней сели на скамейку и она поставила перед ним два прозрачных, нарядных хрустящих пакетика (из-под Бабушкиных колготок), в которых особенно эффектно смотрелись оба предмета торга, и предложила обменять их на коллекцию вкладышей, он противно ухмыльнулся и заявил, что эти экземпляры даже конфетного фантика не стоят.

– Как же это не стоят? Очень редкие роботы, – обидчиво возразила Маша, еще не зная, как будет выкручиваться из этой неудобной ситуации. – Я их с трудом раздобыла специально для тебя. И отдала за них целую коллекцию наклеек с динозаврами!

Пацан от изумления даже глаза вытаращил.

– Ну-ка, дай взгляну еще раз! – пробормотал он и взял один из пакетиков. – Достать можно?

Доставать их, конечно, было нежелательно. Но делать было нечего, и Маша милостиво кивнула.

Ваня осторожно вынул робота, покрутил в руках и вынес вердикт:

– Чушь какая! Это же дешевка.

– Сам ты дешевка! – Маша отобрала робота и снова погрузила в прозрачный целлофан. – Очень редкие роботы. Глянь-ка – синенькие! Самыми классными считаются. Мой собственный Дядя даже хотел их заполучить, да я не отдала. А вот сменять на вещь – не жалко.

Сочиняя все это на ходу, Маша сама понимала всю бессмысленность того, что она говорит, но коллекцию «Турбо» очень хотелось, а потому глаза у нее были честные-пречестные. Ведь мальчик Ваня не знал, да ему и не надо было знать, что накануне Маша лично старательно выкрасила фигурки гуашью.

Ваня меж тем пристально рассматривал свои руки.

– А почему от них руки синеют?

– Они же окрашены вручную, дубина! Потому-то так ценны. Экк… кклю… зив, можно сказать, – на ходу выкрутилась Маша. – Специально только для тебя.

Ваня снова взялся за пакетик и, рассматривая, поднял его над головой.

– Не крути так! Они же хрупкие! – Маша и вправду опасалась, что непрочная гуашь осыплется и обнажит предательскую обычность изначального коричневого цвета робозверя. – Тут за просмотр можно деньги брать, а ты вон как обтрогал!

Ваня уважительно поставил пакетик с роботом на лавку. Было видно, что сомнения терзают его жадную и подозрительную душу.

И тут очень удачно появился его приятель.

– Ого, Вань, синие роботы! – восторженно воскликнул он.

– Ну да, – вдруг процедил Ваня небрежно. – Самые редкие. Окрашенные. Между прочим, вручную. Впервые видишь, что ли?

Приятель замялся, не желая показаться профаном:

– Да слышал вроде…

– Я же говорила, это любой знает!

Маша так обрадовалась неожиданной поддержке, что не сразу сообразила, как действовать дальше.

Тем более что на Ванином лице все еще читалось сомнение. Следовало немедленно что-то предпринять.

– Ну ладно, мальчики, не хотите брать, так желающие найдутся!

И Маша решительно сгребла роботов со скамейки, аккуратно опустила каждый пакетик в хозяйственную сумку и сделала вид, что собралась уходить.

– Постой, я не понял, а что ты хочешь за них? – спохватился Ваня, с сожалением провожая сумку глазами.

Маша набрала воздуху в грудь – тут важно было не переиграть! – и сделала еще два шага прочь:

– Я-то? – кинула она небрежно через плечо. – Да я хотела твою коллекцию «Турбо».

Мальчишка от изумления опять вытаращил глаза.

– Да ты обалдела?! – выпалил Ваня, выразительно скривившись. – Это ж триста семьдесят вкладышей. Пусть даже за самых крутых роботов. Да ни за что!

У Маши все оборвалось внутри. Но она не подала виду и сурово отрезала:

– Ну что ж, и оставайся со своими бумажками! Ни фига ты не знаток коллекционных вещей! Один тип из дачного поселка предложил пятьсот вкладышей, но ты мне был больше симпатичен. Отдам теперь ему. У него, говорят, есть редкие экземпляры «Турбо».

И – правда не слишком быстро! – пошла прочь.

Досада обуревала Машу: столько трудов! Даром она вчера извела два часа времени и почти целую банку синей краски – нечем теперь будет небо и море рисовать! – пока покрасила, пока высушила, пока нашла, как красиво упаковать…

По дороге домой роботы в сумке, как назло, тряслись и терлись друг о друга. И с одного из них совершенно осыпалась краска.

Размышляя, кому бы еще пристроить свой «обменный капитал», Маша, недолго думая, выкрасила облупившегося робота зеленой гуашью.

Однако вечером того же дня оба приятеля появились у Машиного забора.

– Машка! Выйди!

Маша неспешно приоткрыла калитку:

– Ну, чего?

– Слышь, это… ты роботов уже отдала?

– Не успела, дел много было, – как можно более равнодушно ответила Маша. – И потом, мне торопиться некуда. Тот мальчик и завтра будет им рад!

– Покажи-ка нам еще раз роботов, пожалуйста! – взмолились мальчишки.

– Еще чего! Много хотите!

– Что тебе, жалко? Мы, может, больше дадим!

Вид у них был весьма жалобный.

На ходу соображая, как быть – зеленый робот ведь еще не успел досохнуть, – Маша аккуратно опустила его в пакетик и вынесла их на показ «покупателям», благоразумно держа «товар» на безопасном расстоянии.

– Погоди-ка! Тот правый вроде синим был?! – озадачились ребята.

Упс! Надо было опять что-то срочно придумывать!

– Да, был, – лениво процедила Маша. – Но ты ж меня утром не дослушал. Разорался: «Дешевка-дешевка!» А эта дешевка цвет меняет. В зависимости от освещения.

Пацаны совсем обалдели:

– Как это?

Хмелея от собственной смелости, Маша вдохновенно врала:

– Обыкновенно. Позавчера они вообще желтыми были. Потому что дождь шел. Говорю же: иск… люзив!

– Меняем!!! – воскликнули мальчишки в один голос, боясь упустить редкую удачу.

– Не, я совсем передумала, – «дожимая» их, нехотя проговорила Маша.

Но пацаны уже закусили удила.

– Ну Машенька, ну миленькая! Хочешь, все вкладыши отдадим, какие есть?! Вот все, до последнего!

Сердце у Маши улетело куда-то в макушку, но она безразлично процедила:

– А какие есть?

И тут они выложили свои сокровища! На двоих выходило штук шестьсот! Огромная куча наклеек и цветных фантиков.

Обалдеть можно!

Но нельзя было показать виду, как она рада, и Маша начала ломаться:

– Ну-у… я даже не знаю…

Мальчишки, что называется, пошли на приступ.

– Маша, ты же почти обещала… Мы тебе отдаем самое ценное… Скинулись специально.

– Ваши вкладыши совсем обычные, а у меня роботы – иск… люзив!

И, уже понимая, что так можно «покупателей» и потерять, Маша милостиво снизошла:

– Впрочем, я могу подумать. Приходите завтра.

На следующий день, едва встало солнце, оба друга уже вытаптывали траву у Машиного забора.

– Маш, меняйся, мы тебе еще шариков добавим!

И выложили на землю пять чудесных стеклянных шариков.

– Эх, была не была! – сдалась Маша со вздохом. – Так уж и быть, поменяюсь с вами. Но с условием, что вы их беречь будете!

– Да, конечно! – хором завопили ребята.

– И чур больше мне не докучать! К тому же мы помним, обратно мены нет!

Но они были на все согласны.

– Заметано! Обратно – нет! Докучать не станем!

И Маша торжественно передала им два прозрачных пакетика.

Так в дачном поселке она стала самой богатой.

Но ненадолго.

Через три дня оба друга снова возникли у Машиной калитки.

– Эй, Маш! Хотим меняться обратно! Роботы твои цвет не меняют. Они просто облезли! И оказались коричневыми, а в магазине такие стоят четыреста рублей!

Маша предусмотрительно даже не вышла.

– Уговор дороже денег! – крикнула она с крыльца. – Мены назад нету!

Даже если б и была! Половину полученных сокровищ Маша уже успела сменять на классную кепку. Вторую – у соседки на приставку «Денди».

Мальчишки набычились, потоптались и ушли.

А через два дня Маша в кепке счастливо валялась в траве на лугу, намотавшись от души за порхающими бабочками. День был удивительный – солнечно, жарко, и в одуряющем запахе трав Маша уже совсем собиралась было подремать, как вдруг перед ней возникли чьи-то ноги.

– Машка! Ты нас подло обманула! Твои роботы не редкие! И не ручной работы!

Трое ребят-коллекционеров окружили ее: Ваня, его друг и Лешка, у которого она сменяла перочинный ножик.

Маша резко села, мучительно соображая, что сейчас надо делать. Дом и Бабушка с Тетей были далеко. Да и вмешивать их в такое стремное дело вовсе не хотелось.

– Чегой-то я вас обманула? – Маша не торопясь встала. – А вот и редкие. И именно ручной работы. Я же их сама, лично, красила. Так что без обмана.

– Нет, ты их обманула, – сказал Лешка.

Видимо, его призвали с собой как известного коллекционера в арбитры спора.

– И за это ты нам заплатишь! – угрожающе сказал Ванин друг.

– Чем?

Ситуация становилась совсем неприятной. Ни кепку, ни «Денди» отдавать Маша не собиралась.

– Ты одного из нас поцелуешь! – веско сказал Лешка. – Сейчас мы кинем жребий кого.

Забряцали спички в коробке, извлеченном из Ваниного кармана. Мальчишки надломили их на разную длину, условились, какая призовая, и Лешка, зажав их в кулаке, подровнял спички по серным головкам и предложил ребятам вытянуть жребий.

Самая короткая палочка досталась Ване. Он торжествующе взглянул на приятелей. Дескать, есть на свете справедливость!

Маша прикинула. До отъезда с Бабушкой на море оставалась неделя. И лучше, видимо, ей эту неделю посидеть дома.

Ваня угрожающе выдвинулся в сторону Маши, подставил щеку:

– Целуй, обманщица!

Но Маша, внезапно оттолкнув Ваню, побежала. Очень-очень быстро побежала. Так, наверное, она еще никогда не бегала.

Луг промелькнул стремительно, словно и не был он длиной в тысячу Машиных шагов – она специально когда-то мерила. Под ногами стелился усыпанный щебенкой проселок, бежать по нему было неудобно, кеды то и дело больно подворачивались на камушках.

Но Маша летела вперед как сумасшедшая, слыша только, как топот трех пар ног сперва сменился на топот двух, а уже у самого поселка только одни ноги тяжело бухали за спиной по начавшемуся асфальту.

Обернувшись на бегу, Маша увидела, что Ваня по-прежнему гонится за ней. Надо было брать его измором.

Маша спрыгнула в канаву вдоль дороги – он тоже. Она снова выскочила на асфальт – он за ней. Маша свернула в незнакомый проулок – он, настырный, за ней…

Больше сил бежать просто не было.

Маша повернулась к Ване лицом и пошла задним ходом.

– Не буду я тебя целовать! – кричала, задыхаясь, Маша. – Никакого обмана! Смотреть надо было лучше! И ты сам согласился: назад мены нету! Так что я тебе ничего не должна!

Ваня тоже задохнулся. Но упрямо, из последних сил шел на Машу.

И тут земля куда-то делась из-под Машиных ног, и она полетела. Причем почему-то вниз. В глазах резко исчез яркий солнечный день, и Маша погрузилась в абсолютную чернильную вонючую тьму.

– Машка! – донесся откуда-то сверху глухой Ванин крик. – Ты куда делась?

– Я тут!

Больно окорябавшись всем телом, Маша висела, зацепившись за что-то железное. Тело по пояс болталось в холоднющей воде. Она попыталась ногами нащупать какую-нибудь опору, не нашла и тут только сообразила, что висит на последней ступеньке узкой проволочной лестнички. В кромешной тьме ища, за что бы еще ухватиться, нашарила вокруг себя только мокрый, склизкий щербатый кирпич.

– Ты разбилась?

– Не знаю…

– А ты вылезешь? – спросил Ваня испуганно.

– Не знаю…

Рука, которой Маша уцепилась за лестницу, затекла. Тут до нее дошло, что можно схватиться за перекладину и второй рукой.

– Машка… Как же ты так?

– Болван! Помоги мне! Я же из-за тебя сюда свалилась!

Ваня лег на землю и сунул в колодец руку. Но Маше до нее было очень далеко.

– Ты подтянись немного, чтоб на лестницу взобраться!

– Не могу!

Руки и правда уже не держали, Маша со страхом понимала, что в любой момент они могут разжаться и…

– Ну, чуть-чуть подтянись! Я до тебя не достаю! – орал в отчаянии Ваня.

– Счаз!

Неимоверным усилием Маша перехватилась одной рукой за следующую перекладину лестнички. Передохнула и зацепилась второй.

– Ну, помогай!

– Руку давай!

– Не могу. Чем я держаться буду?

И вдруг Ваня дотянулся и схватил Машу за волосы.

– А-а-а-а-а-а!

Боль была такая, что Маша единым духом дотянулась до следующей перекладины, и тут нога наконец нащупала опору в лестнице.

– Волосы отпусти, дурак!

Ваня с перепугу отпустил.

Перебирая онемевшими руками, Маша добралась до верха, и ее голова показалась над поверхностью земли. Дальше держаться было не за что, а под ногами еще были ступеньки.

– Руку дай, идиот!

Ваня ошеломленно протянул руку.

– И вторую!

Он покорно протянул и вторую.

– Тяни!

– Ты тяжелая! Я не могу!

– Тяни!

Вцепившись в Ваню, Маша, едва перебирая замерзшими ногами по ступенькам, показалась по пояс над землей и в изнеможении упала, вцепившись руками в траву.

Ваня сел рядом:

– Маш… Ты прости меня, пожалуйста… Я не хотел, я не специально, – вдруг заканючил он.

– Кончай реветь, тяни меня лучше дальше!

Когда над землей показались Машины грязные мокрые коленки, она оттолкнула Ванины руки и выползла из колодца на четвереньках.

Отдышались. Посидели.

– Маш, – почему-то шепотом спросил Ваня, – а что ты там видела, в колодце?

– Гвозди ржавые и воду тухлую… Пошли домой.

Маша с трудом поднялась. С нее капала мокрая вонючая жижа.

– Колодец такой странный, – нервно щебетал Ваня, шлепая сзади Маши по пыли. – Наверное, там клад хранили. Потом его достали, а колодец не зарыли…

– Не говори глупостей!

Маша с тоской думала о том, что ей сейчас скажет Бабушка – с ее штанов в каждый след натекала мерзейшая ржа.

– Маш, – забежал вперед нее Ваня, – а чего ты хромаешь?

– Я не хромаю…

– Да ты что, ничего не чувствуешь? У тебя вся штанина в крови, – окончательно перепугался Ваня. – А что, боли нет?

– Не знаю, – из-за предстоящей выволочки Маша все больше сердилась. – Я когда на штаны смотрю – вроде болит. А когда не смотрю – не болит.

– Ну тогда и ты не смотри, и я не буду.

Так дошли они до Машиной калитки: Маша – сердито и решительно – впереди, Ваня – виновато и вприпрыжку – сзади.

– Ты это… Не думай ни про что… и про роботов тоже – не думай, ладно?

И убежал.

На Машино счастье, дома никого не было. Она уже успела снять штаны и обнаружить, что ободранная нога и впрямь была вся в крови и опухла, когда услышала снизу голос.

– Маша! Ты дома?

Это была Тетя.

– Да!

– Маш, а чем это так воняет?

– Мной, – печально буркнула Маша, разглядывая ногу. – Я в колодец упала.

Тетя вошла в комнату, глянула…

– Да ты, красавица, чем-то ногу распорола… Господи… Всегда с тобой сплошные проблемы!

Рану, конечно же, промыли, обработали. И до самого отъезда на море – как и планировала! – Маша так и сидела дома.

Накануне вечером, когда все вещи уже были собраны, вдруг пришел Ваня. Вежливо поздоровался с Бабушкой и Тетей. Спросил, можно ли поговорить с Машей.

– Конечно! Проходи, она в той комнате, – показала Тетя.

– Маш, – неловко затоптался Ваня на пороге. – Я тут… это… конфет тебе принес… И робота… вчера у Лехи выменял… Я подумал, чего ты без робота будешь? Ты же мне своих двух отдала…

И поставил перед Машей на стол цыплячье-желтого механического человечка.

Вот совсем такого, как тот, которого сейчас снимают со стенда какому-то мальчику. Только тот, у мальчика, побольше и, кажется, на колесиках. А Ванин подарок у Маши прожил недолго – она случайно утопила его в море, ей отчего-то казалось, что роботы должны уметь плавать.

Глава 7

…Толпа закипела, задвигалась. Бабушка двинулась и снова потащила за собой Машу. Со всех сторон то и дело на нее наплывали счастливые, улыбающиеся дети, прижимающие к себе кто куклу, кто мишку, кто коробку с конструктором. Через какое-то время стали попадаться те, кто нес в руках вороха тетрадей, альбомов, прописей, каких-то прозрачных пластинок, которые сползали с горы покупок, шлепались на пол, и дети приседали их собирать, роняя все остальное… Маша бросилась было поднимать эти живые прозрачные расползающиеся плоскости, но Бабушка снова дернула ее за руку:

– Маша, что ты тормозишь?

– Тут уронили…

– А, – машинально сказала Бабушка, увидев, что лежит на полу, – это обложки для тетрадей и учебников. – Их я тоже забыла купить. Значит, четыре предмета. Маша, запомни, четыре предмета!

Маша хотела кивнуть, но тут внезапно в кадр вплыла розовощекая девчачья физиономия, широко и смачно кусающая пышную булку; по подбородку девочки щедро и аппетитно стало расползаться рубиново-лиловое повидло. Маша сглотнула слюну, запнулась и… под ногами поплыл эскалатор.

– Если я все правильно помню, нам на второй этаж. – Взмыленная и раскрасневшаяся Бабушка руками приглаживала растрепавшиеся волосы.

Выглядела она сейчас так, словно выдержала тяжелейшую битву.

Булка еще стояла перед Машиными глазами, и она, несмело подняв на Бабушку глаза, прошептала:

– Есть хочу.

– Что? – Бабушка явно думала о чем-то своем, озирая с высоты эскалатора только что с боем взятое пространство атриума «Детского мира».

– Я есть хочу. Купи мне булочку.

Маша замерла. Ведь ей строго-настрого было наказано ничего не просить.

Но Бабушка, с трудом вынырнув из своих мыслей, ступая с эскалатора на твердую землю, сказала:

– Сейчас нет – нам мерить школьную форму, не хватало, чтоб ты ее испачкала. Будем выходить, напомни, там у входа, я видела, продают.

На втором этаже было гораздо меньше людей, музыка звучала спокойнее, никаких выкриков и охов, и оттого здесь было скучнее. В отделах длинными рядами стояли вешалки, на которых в строгом порядке висела детская одежда. Сторожили ее застывшие в самых нелепых позах манекены – девочки и мальчики. Неподвижные, словно окаменевшие дети, – что само по себе пугающе-ненормально, – они смотрели перед собой остановившимся взглядом пустых стеклянных глаз – брр! Маша огибала их по самой большой дуге, которую только позволяла ей максимально оттянутая Бабушкина рука.

Но Бабушка ничего не видела вокруг. Взгляд ее цепко шарил по галерее вешалок, она быстро проволокла Машу вдоль всех этих рядов и остановилась.

– Так… Или я чего-то не понимаю. Или школьной формы тут нет.

Внезапно из-за спины мальчика-манекена, на котором были восхитительные голубые брюки в белую полоску, появилась улыбающаяся девушка.

– Вы что-то хотели? Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Да, мне нужна школьная форма на девочку, – сказала Бабушка и указала на Машу, – но я что-то нигде ее не вижу.

Девушка еще раз улыбнулась им и сказала:

– Так ведь школьная форма отменена. И давно.

– То есть вы хотите сказать, – Бабушка отчего-то начала кипятиться, – что у вас ее нет?

– Конечно, – девушка продолжала солнечно улыбаться. – Мы уже очень давно ее не получали.

– Так, – сказала Бабушка и села на длинную банкетку, которая очень кстати оказалась рядом. – И что мне делать?

Маша примостилась по соседству. Рука манекенного мальчика теперь нависала прямо над ее головой, отчего ей было неуютно, и она невольно пригибалась.

– Вы меня простите. Но я не смогу вам помочь. Я не знаю. Всего доброго.

И девушка зацокала каблучками в направлении кассы.

Маша автоматически следила за тем, как она подошла к кассиру, что-то начала говорить. Кассир – полная рыхлая женщина – выслушала девушку, повернула голову в их сторону и долго-долго смотрела на них с Бабушкой. А потом внезапно стала призывно махать рукой.

– Бабушка, Бабушка! – Маша толкнула задумавшуюся Бабушку в бок. – Смотри, нас с тобой зовут.

Бабушка мгновенно вышла из своей глубокой задумчивости, вскочила и, схватив Машу за руку, потащила к кассе.

– Женщина, я что хотела вам сказать, – кассир широко улыбалась. – Мы действительно давно не получаем школьную форму, сами даже забыли, как она выглядит. Но… Я живу в Ступино, под Москвой. И у нас еще сохранились школы, которые как бы негласно форму не отменили. Ну, сами понимаете, время такое, что не все родители могут детей одевать… Потому директора школ как бы идут на уступки… Моя-то дочка уже совсем взрослая. А вот у соседки внучка в первый класс в этом году идет. Она говорила, что купила форму в магазинчике рядом с моим домом. Только это ехать очень далеко. И там от вокзала прилично идти, магазинчик в частном секторе находится.

– Ступино? – Бабушка нахмурилась. – Это с какого вокзала?

– С Павелецкого.

– Сколько ехать?

– Чуть меньше двух часов. И там, как на вокзале выйдете, спросите улицу… – Маша не расслышала какое-то заковыристое, совсем не уличное название. – Вам покажут, как пройти. Как на саму улицу придете, от угла четвертый дом магазин. Вот в нем.

– А идти сколько?

– Ну, минут двадцать… Может, чуть больше…

– Спасибо вам большое! Маша, пойдем!

– До свидания, Машенька! – Кассирша еще раз улыбнулась.

У Маши только и было сил что кивнуть. Она отчего-то уже очень сильно устала. К тому же перспектива тащиться куда-то за город напрочь отметала саму возможность достать сегодня из Бабушкиного стола заветные тетрадки и ручки.

Но Бабушка двинулась к эскалатору.

– Ну, Маша, сейчас мы с тобой чем-нибудь подзаправимся и поедем. Больше нет времени искать, послезавтра в школу. Это наша последняя надежда.

И снова на них обрушились шум и толкотня атриума, замелькали перед Машиными глазами коляски, велосипеды, мячи, санки и даже елочные украшения. Но Маша не пыталась теперь что-то разглядеть. Что попусту душу травить? Все равно ей ничего не купят.

От этой мысли защипало в носу, и помимо Машиной воли по щеке снова поползла предательская слеза.

В этот момент они с Бабушкой как раз проходили мимо какой-то стеклянной витрины, в углу которой друг на друга были нагромождены пакетики, наполненные чем-то ярко окрашенным. На свою беду Маша увидела, как отходящий от этой витрины мальчик прямо на ходу вынимает из такого пакетика… желтого лизуна!

– Бабушка! Лизун! – вскрикнула Маша и тут же осеклась, ведь она обещала ничего не просить…

Но и промолчать у нее не получилось… Великолепного сиреневого лизуна она мяла и тискала в руках с огромным наслаждением в последние дни перед уходом из детского сада. А сразу после выпускного утренника Катя, единственная в группе владелица этого сокровища, разрешила всем на прощание по разочку кинуть его в стену. Сиреневый колобок так здорово лепился на кафель в туалете группы и так красиво стекал по нему, что это надолго впечатлило Машу. Правда, на Катином красивом выпускном белом платье появилось огромное пятно – Сережка неудачно запустил лизуна в стену как раз в тот момент, когда Катю уже позвали родители и она хотела у Сережки его отобрать… Но что такое пятно на платье в сравнении с тем удовольствием, которое получили все они, бросая текучий шар!

Сразу после выпускного Маша с Бабушкой уехали на дачу к Тете Вале, а следом на море. И за всеми впечатлениями воспоминания о лизуне потускнели и стерлись. Но сейчас, когда мальчик, вынув из пакетика, так вкусно стиснул его обеими ладошками и между его пальцами выдулись великолепные желтые пузыри, Маша прямо физически ощутила в руках податливую, мягкую, ласковую массу. И слезы снова неудержимо потекли по щекам.

– Что?

Бабушка обернулась:

– Ты чего плачешь?

– Не скажу. Ты будешь ругаться.

– Говори. Не буду.

– Я хочу… лизуна…

– Лизуна? – Бабушка пыталась сообразить, о чем идет речь, и заозиралась по сторонам, чтобы понять, где это продается. – Что это такое – «лизуна»?

– Бабушка, лизун, – поправила Маша. – Вот, смотри, у мальчика!

А мальчик в это время выдул из желтой массы шикарный большой пузырь и хвастал им перед своей мамой, которая улыбалась и одобрительно кивала в ответ.

– О боже, какая гадость! – воскликнула Бабушка. – Зачем тебе это, Маша?

– Бабушка. Ты не понимаешь, он такой мягкий, такой ласковый… Ну, пожалуйста, Бабушка! Я так давно о нем мечтаю…

Каким-то двадцать седьмым чувством Маша ощущала, что Бабушка отчего-то колеблется. Но и особо «давить» боялась: просто стояла и, глядя на Бабушку, безмолвно плакала.

– Ну что же вы, – вдруг сказала мама мальчика с желтым лизуном, – купите вы его девочке. Он же недорого стоит, а ребенку сколько удовольствия!

Бабушка взглянула на женщину и круто повернулась к витрине.

– И правда… Нам ехать далеко. Тебе надо чем-то заниматься. Сколько стоит вот это? – обратилась она к продавщице, указав на лизуна в руках мальчика.

Продавщица солнечно улыбнулась и назвала цену.

Маша затаила дыхание.

– Недорого. Давайте. Маша, какого тебе?

– Зеленого, – еще не веря в свое счастье, пролепетала Маша.

– Давайте зеленого!

И пакетик с лизуном, переливающимся перламутрово-изумрудными отсветами, действительно оказался в Машиных руках. Ах, если бы такие внезапные чудеса вот так, сами собой, случались бы с ней как можно чаще!

– Только сейчас, пожалуйста, его не доставай. Сядем в электричку – будешь играть.

Маша согласно кивнула: теперь она была готова ехать куда угодно, хоть на край света. Настроение ее резко пошло вверх, сил поприбавилось. А уж когда Бабушка при выходе из «Детского мира» купила ей ту самую булку, которую так аппетитно ела встреченная девочка, а к ней еще и целый стакан малинового молочного коктейля, Маша подумала, что, наверное, она готова даже потерпеть и побыть «черт знает чем» в этой загадочной «форме» в неизведанно страшной школе, раз поиски проходят так весело и вкусно.

Ни метро, ни мотаний по вокзалу в поисках билетной кассы, ни посадки в электричку Маша практически не заметила. Она несла в руках переливающийся травяным отсветом пакетик, ожидая только одного: того сказочного момента, когда ей разрешат достать лизуна и погрузить в него свои пальчики.

Наконец они уселись в вагоне на жесткой деревянной лавке у большого окна. Бабушка плотно подперла Машу своим боком, пристраивая за ее спиной сумку, чтобы было удобнее сидеть, и сказала:

– Можно. Доставай своего этого… лизуна.

Маша, буквально не дыша, аккуратно надорвала пакетик, и ядовито-зеленая масса потекла из него, мягко обволакивая руку.

– Маша, смотри, ты же так пол закапаешь!

– Да нет, Бабуль, он же тягучий. Он совсем не упадет. И ничего не запачкает.

Обминая лизуна в ладошках, она скатала из него плотный колобок.

– На, попробуй, какой он приятный!

Бабушка опасливо взяла его в руки, но получилось как-то неловко, шар сразу прилип к ее ладони и одновременно под собственным весом покатился, повиснув наполняющейся каплей на все более утончающейся ниточке.

– Маша, он сейчас оторвется и упадет на пол и будет грязным! – всполошилась Бабушка. – А руки тут помыть негде!

Капля все больше и больше свисала с ладони Бабушки, угрожающе раскачиваясь, ниточка вытягивалась все напряженнее. В этот момент вагон дернулся, заскрежетал, охнул, крякнул и пошел. И от этого рывка капля качнулась и – припечаталась аккурат к краю противоположного сиденья. Женщина, которая только что села как раз напротив них, едва успела отдернуть юбку.

Бабушкина рука и сиденье напротив оказались связаны красиво изогнувшейся и переливающейся всеми оттенками летнего луга нитью, которая плавно, в такт ходу вагона раскачивалась и угрожала теперь приклеиться то к Бабушкиной ноге, то к стенке под окном.

Женщина, сидящая напротив, улыбнулась, однако опасливо сдвинулась ближе к проходу. Маша расхохоталась, а Бабушка в испуге закричала:

– Маша, Маша, скорее отклей от меня эту гадость, она нас сейчас всех перепачкает!

– Бабуля, да это же лизун! Мы его легко от всего отклеим. – Маша, спрыгнув с лавки, аккуратно подхватила растянувшуюся липкую нить. – Вот, смотри!

Сматывая растянувшегося лизуна в клубок, она быстро добралась до Бабушкиной ладони. И только собралась отделить от нее приставшую массу, как вагон опять дернулся. Маша покачнулась и вместе со своим комком лизуна впечаталась в стенку под окном.

Бабушка едва успела ее подхватить. При этом, естественно, часть лизуна, что была на ее ладони, приклеила Бабушкину руку к Машиной ветровке.

Тут Бабушка совсем растерялась. Не понимая, что ей теперь надо делать, она беспомощно глядела по сторонам: оттянула часть лизуна от ткани, и теперь уже между ее ладонью и ветровкой образовалась изумрудная раскачивающаяся нить.

– Господи! Что же теперь? Эта гадость же сейчас ко всему прилипнет, нас окончательно запутает, мы от него не отделаемся!

Тут совершенно неожиданно на помощь пришла отодвинувшаяся было женщина напротив.

– Спокойно, – сказала она, придвинувшись обратно, зажав свою юбку между колен и подхватив раскачивающуюся каплю. – Главное, все постойте и посидите спокойно.

Она отлепила лизуна сперва от Бабушкиной ладони (Бабушка тут же полезла в карман за носовым платком и стала брезгливо оттирать руку, потому что на ней осталось отчетливое поблескивающее болотное пятно), потом от Машиной ветровки, сказав:

– Счастье, что это плащовка. Была бы ткань, так бы домой с твоим лизуном на куртке ты и приехала!

И уже собрав в комок все, что тянулось, висело и растекалось, сперва отклеила от лизуна саму Машу, а потом аккуратно отскребла ту каплю, которая норовила под собственным весом стечь вниз, от места под окном. На стенке и на плече ветровки остались едва заметные фосфоресцирующие зеленоватые отсветы.

– Ну вот… Что я теперь с этим пятном буду делать? – всплеснула руками Бабушка, разглядывая ветровку.

– Вы, главное, сейчас не трогайте. А то вотрете, ничем потом его не отстираете. А дома щеточкой с мыльной пеной, и все отмоется, – так же спокойно сказала женщина.

Скатав плотный зеленый колобок, она вручила его Маше со словами:

– Вот видите. Ничего страшного не случилось. На твою игрушку.

И полезла в сумку за салфеткой, чтобы вытереть руки.

Освобожденная Маша проворно взобралась обратно на сиденье, уселась рядом с Бабушкой, крепко сжала лизуна в ладошках, отчего он приятно запузырился между пальцами, совсем как у того мальчика.

– Так, – сказала пришедшая в себя Бабушка. – Во-первых, спасибо вам большое, – она чуть поклонилась в сторону женщины напротив. – Во-вторых, Маша, немедленно убери это… этого… Словом, убери в пакет, будешь играть дома.

Тут Бабушка на минуту замолкла, подумала, а потом продолжила:

– Но только в ванной. Там клей его на кафель, сколько твоей душе угодно. И не дай бог я увижу его хоть на одной стенке в нашей квартире! Не говоря уж о диване. Мне следы от этой зеленой мерзости не нужны! Выкину его без всяких разговоров!

– Бабуль! Ну пожалуйста… Можно я его просто буду держать в руках?

– Нет, убери. Я его видеть не могу!

Машина нижняя губа задрожала. Но тут, рассмеявшись, вмешалась женщина напротив:

– Ну что вы так строго! Помилуйте. Надо же ребенку чем-то в дороге развлекаться! Маша больше не будет его никуда приклеивать, правда?

– Да! – Маша с готовностью кивнула своей неожиданной спасительнице.

– Она просто будет держать его в руках, правда?

– Правда.

– А сейчас она на время положит его в пакетик. Потому что ее руки будут заняты вот этим!

Женщина достала из сумки огромное красное яблоко и протянула Маше.

Маша с опаской посмотрела на Бабушку.

– А оно мытое? – подозрительно спросила Бабушка.

– Конечно. Это я себе на работу брала и не съела. Я с ночной еду. Да вы не беспокойтесь, оно домашнее, из своего сада.

Маша протянула было руку за яблоком, но женщина напротив снова засмеялась:

– Мы договорились, что сперва ты уберешь лизуна.

Маша покорно перелила игрушку обратно в пакет.

– Ну вот и хорошо, – сказала Бабушка. – А теперь надо вытереть руки!

Маша протянула ладошки, и Бабушка с остервенением стала оттирать их носовым платком, который в результате этой операции тоже позеленел.

– Нет, вы посмотрите, какая гадость, он все пачкает! – не унималась Бабушка.

– Это только первое время, – успокоила ее женщина. – Пока новый. Теперь держи!

Яблоко было таким огромным, что Маша едва охватила его рукой.

– Спасибо вам большое еще раз, – в это время говорила Бабушка. – Я прям растерялась, что с этой… непонятной субстанцией делать. А вы так с ней ловко управились.

– У меня двое детей. У каждого по такому лизуну. У одной красный. У другого фиолетовый. Господи, от чего я только их не отскребала! На самом деле вещь, с одной стороны, весьма полезная: развивает мелкую моторику у ребенка, снимает стресс. А с другой…

И тут Бабушка и женщина заговорили о чем-то своем, взрослом. Маша, с наслаждением вгрызаясь в яблоко, сперва их слушала, потом заскучала, и повернув голову к окошку, стала размышлять о том, как ей сегодня внезапно и совершенно неожиданно повезло! И о том, почему это бывает так редко! И о том, насколько более легкой и приятной была бы Машина жизнь, если бы любые желания исполнялись таким вот внезапным и волшебным образом!

За всей этой возней с лизуном никто и не заметил, что электричка давно выскочила из Москвы и шла теперь вдоль желтеющих полей, постукивала по мостикам крохотных узеньких речек, влетала с ходу в небольшие еще зеленые рощицы, уже тронутые багрецом подступающей осени. Деревеньки с покосившимися домиками и заваленными заборами сменялись дачными участками со смешными, скошенными по бокам крышами наспех прилепленных мансардных этажей. За ними в лугах осколками битого стекла отблескивали небольшие озерца. К одному из них по тропинке, важно переваливаясь, шествовали один за другим белые тяжелые гуси. Привязанная к столбику, одинокая, мерно жующая коза провожала электричку меланхолично-пустым взглядом. И снова деревеньки, заборы, поля, луга, перелески…

Ранний подъем, нервный забег по «Детскому миру», а теперь монотонное покачивание, тихий перестук колес, однообразие деревенских пейзажей неумолимо брали свое. Теплый Бабушкин бок, прочно подпиравший Машу, оказался ничем не хуже подушки, журчание женских голосов, сперва согласно сокрушавшихся по поводу того, что прошлогоднее убийство такого знаменитого, такого талантливого и яркого Влада Листьева так до их пор и не раскрыто, а потом увлеченно осуждающих стремительно портящиеся нравы каких-то депутатов какой-то Думы, которые совсем недавно опять так неприлично подрались прямо в телевизоре, вполне сошло Маше за колыбельную… Само собой вдруг поплыло куда-то и исчезло вкусное яблоко, мимо окна электрички мелькнула большая черная птица, и взмах ее крыла словно задернул шторку перед Машиными глазами – она провалилась в теплый, счастливый, блаженный сон.

Но он был совсем недолгим, потому что пакетик с лизуном, лежавший у Маши на коленях, внезапно начал сам собой шевелиться. В тяжелой, сладкой полудреме она заметила, что он изнутри наливается таинственным фосфоресцирующим светом и вспухает, как дрожжевое тесто, которое Бабушка ставит на пирожки. Вот он уже надул пакетик до самого предела, еще усилие – и пакетик лопнул! Лизун, словно цыпленок, сбросивший надоевшую скорлупу, расправился, растекся и перелился с Машиных коленок на пол все интенсивнее разливающейся зеленой рекой.

Но еще больше Маша изумилась, когда увидела, как образовавшаяся из текущего лизуна лужица на полу закипела, вспучилась и из нее вылепилась большая зеленая кошка!

Кошка подняла мягкую, текучую мордочку, и в ее огромных глазах засветился лукавый зеленый огонек.

«Да это же Филя! – вдруг озарило Машу. – Только отчего-то он очень большой и не черный, а зеленый! Откуда он тут, в вагоне? Его же с собой не брали! И все-таки, почему он такого грязно-болотного цвета?»

Между тем Филя, не отводя от Маши остановившегося пронзительного взгляда, то и дело медленно прикрывая и снова широко распахивая свои глубокие, словно два темных провала, круглые, жутко светящиеся глаза, гуттаперчевой лапой, рискующей в любую минуту потерять форму, раствориться и исчезнуть, потер такую же едва оформившуюся мордочку и вдруг – совсем как человек! – улыбнулся!

Маша испугалась, хотела позвать Бабушку, но отчего-то, словно завороженная, не смогла отвести глаз от этой жуткой и одновременно очень ласковой улыбки. Сердце ее застучало где-то в горле, стало внезапно жарко и тяжело дышать.

Меж тем Филя не спеша повернулся на своих мягких, жидких, каких-то развинченных лапах и расхлябанной походкой, подрагивая малахитовым, расплывающимся в воздухе хвостом, направился между лавками к проходу.

Маша испугалась еще больше: Филя же такой непрочный, а в проходе то и дело топчутся люди! А если он уйдет в тамбур, там и подавно его раздавят велосипедом или сумкой-тележкой на колесах? Она нагнулась и хотела подхватить Филю на руки, но… Странное дело, ее руки прошли сквозь него, словно котенок был светящимся воздухом, а не текучим, плотным лизуном! Тогда она спрыгнула с лавки и, ласково зовя: «Кис-кис-кис, Филечка», бросилась за ним – котенок уже поворачивал за скамейку.

Филя внезапно остановился, обернулся, еще раз улыбнулся этой своей жутковато ласковой улыбкой и – чего уж точно нельзя было от него, жидкого и текучего, ожидать! – вдруг тугой пружиной прыгнул прямо Маше в руки!

Однако вместо котенка в Машиных ладошках снова оказалась полупрозрачная бесформенная изумрудно-перламутровая масса, капающая на пол! И как Маша ни пыталась собрать ее в комочек, она все протекала и протекала сквозь пальцы длинными полосами. И вдруг, засветившись еще ярче каким-то ирреальным неоновым светом, превратилась в улыбающуюся змею, чей упругий хвост трепетал в Машиных ладошках.

Маша судорожно отбросила от себя это чудовище! Оно с чавкающим звуком шлепнулось об пол и разбрызгалось во все стороны зелеными каплями, которые, шевелясь как живые, немедленно стали вытягиваться и струиться по полу, стремясь друг к другу, словно шарики ртути из разбитого градусника, слились между собой, и перед Машиными глазами по полу снова заскользила зеленая змея.

Обмирая от страха, осторожно, не отрывая взгляда от неумолимо приближающейся маленькой гладкой головы, увенчанной сияющей звездой, Маша взобралась на лавку. Но малахитовая кобра поднялась, раздувая великолепный воротник, и, дрожа и покачиваясь, втянулась на сиденье. Изгибы ее тела заскользили у самых Машиных ног, по желтым доскам, отполированным годами сидения на них.

Маша беспомощно оглянулась в поисках Бабушки, но… В вагоне никого не было! Совершенно пустой вагон несся с бешеной скоростью по осеннему лесу, и ветки деревьев стучали по стеклам, бесконечным потоком роняя внезапно полностью побуревшую листву. И в этом пустом вагоне были только она, Маша, и неумолимо подползающая к ней кобра!

Маша пробежала по лавке, спрыгнула в проход, но змея, продолжая как-то фантастически бесконечно растягиваться, настигла ее и там. Серебряные и золотые нити, которыми было перевито ее светящееся изнутри малахитовое тело (Маша никак не могла вспомнить, где же она видела что-то подобное!), становились все шире и больше, походя уже на холодные алюминиевые зеркала, отбрасывающие при каждом движении мертвенно-белые блики…

Маша добежала до конца вагона, дернула раздвижные двери, но… их заклинило! Змея между тем длинным-длинным извилистым ручьем уже заполонила весь проход, и ее голова снова приблизилась к самым Машиным ногам… И никуда уже от нее было не деться! Вот она вползла по Машиным кедам, вот обвилась вокруг колена, вот плоская, обтекаемая, сияющая ее голова, достигая Машиной руки, мягко и вкрадчиво вложилась в ладонь.

Однако в руке у Маши почему-то оказалось то самое большое, красное яблоко, что дала ей добрая женщина.

«Что такое? – подумала Маша. – Я же его съела, почему же оно целое?»

А змея, вся такая гладкая, податливая, неожиданно приятно обвила Машину руку, вползла на плечо, живым теплом чуть коснулась шеи – странно, а Бабушка говорила, что змеи холодные! Своим блестящим телом кобра дотянулись до Машиного уха, и тонкий раздвоенный язычок щекотно чиркнул по краю мгновенно загоревшейся жаром мочки.

Казалось, в вагоне звенела тысяча крохотных серебряных колокольчиков. Но Маша как-то умудрялась слышать звук каждого в отдельности! Потому что у каждого из них была своя мелодия! В такт этим тоненьким, неизвестно откуда раздавшимся голосочкам в воздухе вагона яркими фонтанами бенгальского огня вспыхивали серебристые звездочки.

Совершенно непонятно почему, но Маша больше не боялась! Змея так нежно и прочно обнимала за плечи, что ей стало как-то очень спокойно и надежно… Маша повернула к ней голову и, улыбнувшись, блаженно утонула в бесконечно ласковом взгляде узких змеиных глаз.

Тут ноги стали сами собой подгибаться, а кобра меж тем сложила воротник и бесшумно-плавно начала спускаться с плеча, забираясь Маше под ветровку.

«Не поместится, – прислонившись спиной к двери и почти теряя сознание, горестно подумала Маша. – Она же такая большая!»

Но змеиное тело каким-то фантастическим образом все целиком собралось у Маши за пазухой теплым весомым комочком.

«Она же сейчас выпадет из куртки вниз и снова разобьется на капли!» – испугалась Маша и полезла было за пазуху ее придержать. Но большое красное яблоко, которое она зачем-то нервно сжимала в правой руке, ей помешало. Не зная, куда его девать, Маша начала судорожно откусывать от него кусок за куском, а оставшийся огрызок машинально сунула в карман ветровки и, боясь дышать, бережно достала из-за пазухи зеленый колобок.

В руках у нее был лизун, тот самый лизун, которого Бабушка купила сегодня в «Детском мире». Никакой змеи под курткой не оказалось.

«Наверное, он испачкал мне одежду, и Бабушка будет ругаться! Зачем же я засунула лизуна себе за пазуху?!» – испугалась Маша.

И побежала по пустому вагону к своему месту, чтобы скорее слить лизуна обратно в пакетик. Потом расстегнула ветровку и… никакого следа ни на подкладке, ни на футболке не обнаружила! И огрызка яблока в карманах тоже не оказалось! Только над желтой, слегка облупившейся от стирки надписью на груди «Веду себя хорошо, когда могу» появилось откуда-то неоново-серебряное пятнышко, формой сильно напоминающее одну из тех звездочек, что украшали змеиный воротник.

«Ну, это ничего, это Бабушка не заметит, – сама себя убедила Маша. – А заметит, решит, что я капнула на себя молочным коктейлем, когда мы его пили в «Детском мире». Это же ничего! Это отстирается!»

Успокоившись, она застегнула ветровку, потом плотно-плотно закрыла пакетик с лизуном и вся какая-то благостная, умиротворенная, забралась обратно на лавку.

– Маша, Маша… Просыпайся, деточка! Мы приехали… Маша!

Глава 8

Электричка шла вдоль перрона какой-то станции – это было видно в правое окно. Однако в левом по-прежнему виднелась плотная стена леса.

Сонно моргая, Маша огляделась. Вагон был пуст, женщины напротив не было, а Бабушка с сумкой в руках уже стояла, буквально пританцовывая от нетерпения:

– Маша, мы не успеем выйти, просыпайся, Маша!

Пакетика с лизуном на коленях тоже не было.

– Где мой лизун? – в ужасе завопила Маша.

Ей ужасно хотелось спать, не хотелось никуда идти, и она начала хныкать.

– В сумке моей твой лизун. Пошли!

И Бабушка сдернула Машу с лавки.

Тут вагон крякнул, заскрежетал и резко остановился, чуть не уронив их обеих. Бабушка, едва устояв на ногах, схватила Машу за шиворот и потащила к выходу.

На платформе почти никого не было. Редкие люди из других вагонов, обгоняя Бабушку и Машу, быстро шли к огромной лестнице пешеходного моста через железную дорогу.

– Простите, пожалуйста, – Бабушка попыталась остановить какую-то женщину, – вы не скажете, как пройти?..

И она опять назвала то самое не уличное название улицы.

Женщина, не останавливаясь, пожала плечами и стала подниматься по ступенькам.

– Все идут только туда. Значит, выход там. Пойдем и мы, – решила Бабушка, и они тоже побрели в сторону ступенек.

Вскоре их нагнал мужчина, Бабушка и к нему бросилась с таким же вопросом. Но и он не ответил.

Между тем они уже взобрались на мост, и теперь надо было решать, куда идти – направо или налево. Направо с высоты был виден небольшой городок с вполне себе московскими многоэтажными домами. Налево от моста тропинка вела в лес.

– Что ж такое, никто не знает… – с досадой пробормотала Бабушка. – Куда мы с тобой приехали и куда нам идти?

Так они и стояли одни на длинном мосту, обдуваемые августовским ветерком. И стояли бы еще долго, не появись на мосту крохотная старушонка. Пыхтя и отдуваясь, она преодолела последние ступеньки, остановилась, плюхнула на асфальт корзину, на дне которой лежала скомканная белая тряпка, перевела дух, вновь подхватила корзину и уверенно повернула налево.

– Простите, пожалуйста! – бросилась к ней Бабушка и повторила свой вопрос.

– А? – встрепенулась старушонка. – Так за мной идемте, я покажу.

И засеменила вперед.

Бабушка ошеломленно посмотрела ей вслед:

– Куда, в лес?

Старушонка оглянулась и стала махать им.

– Чего стоите, уйду! Базар закончился. Яблоки продала. Меня внуки дома одни ждут, я тут долго с вами валандаться не могу. Сами-то не найдете!

Бабушка взглянула на Машу и потянула ее за руку:

– Пойдем, раз приехали.

И они пошли.

Спустились за неласковой старушонкой, которая, теперь уже не оборачиваясь, бодро шагала впереди, прошли по тропинке через лужок и вошли в лес. Вполне себе нормальный глухой лес, в котором куда хватало глаз виднелись только ровные линии стволов да завалы бурелома. Если бы время от времени от станции сюда не долетали короткие свистки и вздохи электричек, и представить было бы невозможно, что где-то совсем рядом начинается городок. Было так глухо, что, казалось, приглядись, нагнись – и под дубочком найдешь целую полянку белых грибов или семейку опят на гнилом пеньке.

Деревья стояли так плотно, что им явно не хватало места. Потому там и сям валялись упавшие, впрочем, с еще зеленеющими кронами, стволы. Многие из них были опрокинуты более сильным и молодым конкурентом, видимо, очень долго росшим в тени прежнего владельца этого места. И теперь поверженный безвольно чах, являя миру корявые вывороченные из земли корни, а торжествующий победитель старательно тянул ветки к недостижимому, закрытому кронами других деревьев небу, в своей радости не замечая, что у его основания уже проклюнулся тот, кто через несколько лет окажется так же беспощаден к предшественнику, как и он сам. Часто попадались сросшиеся или переплетенные березки и осинки, обнимающие друг друга ветками в смертельной схватке за жизнь. Кое-где изгибались деревья, стелясь параллельно земле в попытках поймать хоть каплю солнечного света. Над головой Бабушки и Маши шумела плотно сомкнутая, словно единая для всего леса, огромная крона.

Бабушка тревожно огладывалась назад до тех пор, пока за поворотом тропинки и вовсе не пропал просвет в деревьях, через который они вошли в эту чащобу.

– Куда мы идем? И, главное, как мы будем возвращаться? Вторая половина дня, скоро начнет темнеть…

Маша молчала. Не то чтобы ей было страшно, но тоже как-то не по себе. А тропинка вилась и вилась под ногами, старушонка все так же уверенно шагала по ней маленькими ножками, волоча огромную корзину.

Сколько они так шли? Маше показалось целую вечность. Ей вдруг почудилось, что старушонка-то вроде как прихрамывает, и чем глубже они заходят в лес, тем больше шансов, что корзина внезапно превратится в ступу… Ой, а ведь городок-то так и называется – Ступино!

Маше стало страшно. А что, если они с Бабушкой так добредут до избушки на курьих ножках? А в ней стоит огромная печь, в которой жарят маленьких детей?

В носу у Маши защипало: она вспомнила, что так и не открыла заветным ключиком Бабушкин письменный стол и так и не успела порисовать в новеньких чистых тетрадках новенькими цветными ручками, и теперь они пропадут зря… И что у Бабушки в сумке лежит лизун, о котором она так давно мечтала и наконец заполучила, и он сгорит в огромной печи вместе с ней, Машей… Не зная, куда деваться от разрастающегося страха, она подняла голову и посмотрела на Бабушку – замкнутое, холодное, отрешенное лицо явно не предвещало ничего хорошего! – и заплакала в голос.

– Я не хочу форму! Я не хочу в школу! Я хочу домой! Я хочу лизуна!

Старушонка вдруг остановилась, обернулась, и Маша метнулась за Бабушку.

– Чего у тебя дите-то орет?

– Устала, – сухо отрезала Бабушка.

– А вы к кому приехали-то? И чего ж вас не встретили?

– Мы ни к кому, мы из Москвы. – Бабушка не была настроена разговаривать, но все же поддерживала беседу, ей явно тоже было не по себе в этой лесной глухомани. – Мы в магазин.

– В магази-и-ин? – изумленно протянула старушонка. – В наш, что ли?

– Видимо, в ваш, – сказала Бабушка и поджала губы.

– А чего вам там надобно, чего в Москве-то нет? В Москве ж нынче что хошь есть.

– Форму. Школьную форму.

– Ф-о-о-орму? – опять удивляясь, пропела старушонка. – Форму?.. А зачем она вам, в школах же все теперь в чем хотят, в том и ходят?

– А мы пойдем в форме, – строго сказала Бабушка.

– Ну да, ну да, – согласилась старушонка. – Оно в форме правильнее как-то… И немарко… А у Вальки, что ль, форма есть?

– У какой Вальки?

– Так у Вальки, что в магазине работает. Вы ж к ней, получается, приехали?

– Наверное…

– Ну пошли, пошли, покажу куда. Тут совсем недолго осталось… Главное, чтоб она уже магазин не закрыла. Ну а как закрыла, так мы ее найдем. Откроет…

Тропинка снова круто вильнула, казалось, в самую чащу, но нет – лес как-то внезапно оборвался, и перед глазами открылась – сразу, без всяких вступлений – деревенская улица с не слишком крепкими бревенчатыми избушками.

Старушонка бросила корзину под одним из заборов и решительно свернула в узкий проулок.

– Пошли, доведу.

Бабушка, таща Машу за собой, покорно пошла за старушкой.

– А корзину-то вы зачем бросили? Заберут ведь.

– Кто? – старушка усмехнулась. – Кому она тут нужна? То мой забор, разве внуки увидят, домой занесут.

Они прошагали вдоль покосившихся деревянных штакетников, ограждающих палисадники, в которых бурно раскинувшиеся рябины надежно закрывали собой окна избушек, еще раз свернули и оказались перед кирпичным одноэтажным зданием – ужасно нелепо выглядящим в компании подслеповатых, ныряющих носом в землю, но все же, как выяснилось, обитаемых домиков.

Старушонка поднялась по ступенькам, бухнула в дверь кулачком:

– Валька! Открывай, к тебе гости из Москвы!

Обитая железом дверь загудела, но не распахнулась.

– Козу, наверное, доить пошла, – пробурчала старушонка. – Стой здесь, не таскай дите, сейчас я ее приведу.

И исчезла. А Маша с Бабушкой остались стоять на глухой деревенской улочке, где по-прежнему не было ни души.

Бабушка подняла голову.

Небо несколько подзаволокло. С одного краю августовская синь еще была чиста и бездонна, а с другого на нее наползали сероватые клочки, не предвещавшие ничего хорошего.

– Вот нам с тобой сегодня еще дождя не хватало! – озабоченно сказала Бабушка. – Но, кажется, у меня есть зонт. Да и ветровка на тебе вроде непромокаемая.

Видимо, она устала. Потому что полезла в сумку, достала газету, положила на ступеньку, села сама и посадила себе на колени Машу. Так они и сидели довольно долго, молча слушая оглушительную тишину и то и дело поглядывая на небо в ожидании непрошеного дождя.

Наконец показались две женские фигуры – старушонка таки нашла некую Вальку и теперь вела ее на рабочее место.

– Вот я тебе всегда говорю и всегда говорила, рано ты закрываешь, рано… Ты все «нет да нет… никого нет, чего сидеть…», а вот поди ж ты, из Москвы к тебе приехали, – донеслось до них ворчание старушонки.

– Здравствуйте! – Высокая, полноватая молодая женщина приветливо улыбнулась. – Сейчас я открою.

– Да вы погодите открывать, – устало сказала Бабушка, – может, и не надо. У вас школьная форма на вот эту девочку есть?

– Есть! – Женщина загремела ключами. – Одна осталась. Только не знаю, впору ли будет. И фартуков к ней уже нет. Но зато есть наборы воротничков с манжетами.

Тяжеленная дверь открылась, пахнув на Машу с Бабушкой чуть затхлым духом малопосещаемого нежилого помещения. Валя щелкнула выключателем, и под низким потолком зажужжали лампы дневного света.

Продавщица с размаху бросила ключи на прилавок и пошла куда-то в угол магазина. Там, за мутноватым напольным зеркалом в старинной темной деревянной раме, на совершенно пустой стойке висело одинокое коричневое платьице.

– Вот. Одно осталось. Только, боюсь, по размеру-то оно на третьеклассницу будет. А ваша-то вон какая мелкая…

Бабушка подошла, придирчиво осмотрела ткань и скомандовала Маше:

– Раздевайся!

– Где?

– Да прямо тут, кого стесняться?

Маша, покосившись на старушонку и Валю, нехотя потащила с себя ветровку.

Бабушка накинула ей на голову платье, ловким движением дернула его вниз, при этом умудрившись по пути засунуть обе ее руки в рукава, застегнуть сзади пуговку и расправить юбку.

Три женщины молча уставились на будущую первоклассницу.

Маша повернула голову к зеркалу.

Оттуда на нее глянуло нечто! Длинные рукава трубами свисали, скрывая кисти рук, талия платья была где-то на бедрах, в воротнике-стоечке Машина шея торчала как пестик в ступке, а юбочка в складочку болталась сильно ниже колен.

– Все они такие и были, – вздохнула Валя. – Их и было-то штук десять всего. Не то что раньше. Раньше привозили на все размеры, на все возраста, помногу, разных фасонов…

– Ну, так-то раньше… Вон у меня сестра в Новопетровском живет, всю жизнь швеей проработала… Сколько этих форм через ее руки прошло, – поддакнула старушонка.

– Да. Теперь уже все. Остатки со складов везут… Где что залежалось, к нам и сбагривают.

Бабушка подошла, присела и стала придирчиво ощупывать и осматривать платье, крутя Машу в разные стороны, словно куклу, то подтягивая юбку к талии, то вздергивая до нормальной длины рукава, то проминая пальцами воротник.

– Ну так, – заключила она после всех этих манипуляций. – Я это беру. Швейная машина есть, руки при мне. В школу только послезавтра, я успею. Маша, снимай, Валя, заверните мне это, пожалуйста.

– А вот еще, смотрите, – Валя показала на стеклянную витрину, – там манжетики и воротнички.

После чего Бабушка с Валей долго вымеряли по платью какие-то белые полосочки и наконец согласно пришли к выводу, что вот эти «гладенькие шелковые» и «вот эти, с кружевами» «как раз подойдут».

Полосочки отправились к платью, а Бабушка двинулась по магазинчику.

– Маша! Что-то мы должны были с тобой еще докупить?

– Простые карандаши. Ластики, пенал и обложки, – скучно перечислила Маша.

– Давайте десять обложек на тетради, десять на учебники, вон тот пенал, пять простых карандашей и вот эти ластики. Три штуки.

Маша так устала, что на все это даже не взглянула. За окнами из-за нависших туч начинало темнеть.

– Вот, все вам сложила, – отчиталась Валя. – Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо! – Бабушка полезла за кошельком.

И тут по окнам забарабанили первые тяжелые капли.

– Я так и знала… – упавшим голосом произнесла Бабушка. – Что за день сегодня? Все одно к одному…

А дождь набирал и набирал силу… В распахнутую настежь дверь магазина потянуло промозглой осенней сыростью, с козырька уже лило, предвечерняя непогодная прохлада постепенно заползала в уголки небольшого торгового зала, незаметно подбиралась к телу, вызывая легкий озноб.

Бабушка выглянула за дверь. Потом посмотрела на Машу. Вернее, на Машины ноги.

– Скажите, у вас есть детские резиновые сапоги? В кедах она у меня сейчас в лесу просто утонет, пока до станции дойдем.

– У нас все есть, даже чайники, – улыбнувшись, сказала Валя, повернулась, достала с высокой полки коробку и открыла.

Там лежали самые белые в мире, отливающие перламутром резиновые сапожки.

– Не знаю, может, и великоваты, но все остальные совсем большие. Ну и потом, большое не маленькое – вырастет.

– Маша, меряй!

А Маша уже сама, чуть дыша, вытаскивала из коробки это перламутровое великолепие.

Но вместо того чтобы обуть на ноги, она приложила их к ушам: сапожки напоминали ей глянцевую, прохладную, бликующую поверхность внутри морских раковин, которые они с Бабушкой собирали в Крыму на берегу моря, вот только что, совсем недавно! – и так безнадежно давно, в какой-то другой жизни. Но увы, как морские раковины сапожки не шумели, зато вполне буднично пахли новенькой резиной.

– Маша, не балуйся, дождь идет, скоро совсем стемнеет, а нам еще идти через лес и два часа ехать! – прикрикнула Бабушка.

Конечно же, сапожки оказались великоваты. Но это было неважно! Совершенно неважно! Важно, что эти сказочные скороходы с остренькими носиками и крохотными низенькими каблучками нравились Маше до безумия, и никогда еще она не испытывала такую благодарность к доброму Боженьке, что он так кстати послал сегодня им с Бабушкой большой дождь.

– Бабушка! Я в этих сапожках в школу пойду! – сказала Маша.

– Если будет дождь – да, – рассеянно ответила Бабушка, приноравливаясь взять узел, получившийся из куска плотного целлофана, в который Валя увязала все их покупки.

– Валь! – вдруг подала голос до этого момента молчавшая старушонка. – Твой-то дома уже?

– Валерка-то? Да. Только приехал.

– А машину уже загнал?

– Мы уходили – нет еще. Сейчас не знаю.

– Ты, может, попросишь на станцию их отвезти? Куда она по дождю с дитем по лесу-то потащится? Заблукают, иди ищи потом. Не местные же, москвичи…

Валя тяжело вздохнула:

– Идите-ка вы, тетя Ася, сами к нему. Вас он уважает. Послушается. На меня орать будет. Идите, а я пока магазин запру.

Бабушка обернулась.

– Вы знаете… Вы скажите ему, что я за дорогу заплачу. Мне и правда с ней по лесу сейчас, по дождю, ну прям совсем несподручно.

Старушонка досадливо махнула на Бабушку сухой ручкой:

– Погоди ты со своими деньгами. Что мы, звери, что ль?

Она смешно крутанулась на месте, озираясь по сторонам.

– Валька! Дай хоть чем-то голову покрыть, по дождю добежать.

Валя пошуршала под прилавком, достала еще один кусок плотного целлофана, подала старушонке. Та накинула его и, держа за концы над головой, словно фурия, вылетела с крыльца под дождь.

От скуки ожидания разглядывая товары, Маша расхаживала по магазину в новых сапожках. В магазине, совсем как в том, в котором Бабушка и Маша покупали хлеб, живя на даче Тети Вали, тоже чего только не было. На одной из витрин стопками стояли пачки соли, консервные банки с рыбой, тушенкой и сгущенным молоком, печенье в коробах и пустые паллеты. По соседству с ними горки мыла, зубные пасты, щетки, духи и одеколоны. Дальше, вдоль другой стены, ряд полок, на которых громоздились кастрюли, чайники и тут же сервизы, на полу стояли швабры, лейки, ведра и тазы. Еще дальше ряд полок со взрослой и детской обувью, а за ними то самое зеркало в деревянной раме и теперь уже совсем пустая стойка, откуда забрали одинокую Машину форму.

По третьей стенке, за стойкой, полки с различным рабочим инструментом, который соседствовал с детскими игрушками, тетрадками и прочими письменными принадлежностями.

Маша то и дело поглядывала на себя в зеркало. Сапожки на ней были удивительно хороши! И вообще, нужно признать, что день вполне удался. При всей усталости и страхах у нее было теперь сразу два таких прекрасных подарка от судьбы: лизун и это перламутровое, белоснежное чудо, в котором она очень и очень себе нравилась. Она живо представляла, как выйдет сейчас в сапожках под дождь и как тугие капли будут стучаться в плотную, лаковую поверхность, и как можно теперь не бояться ступить в любую лужу и того, что Бабушка накричит: «Маша, ты же промочишь ноги и испачкаешься!» Этим сапожкам все было нипочем.

Дождь меж тем зарядил не на шутку. Бабушка с Валей стояли на пороге, рассуждая о том, что еще днем ничего не предвещало этого бурного водоизвержения и что осень – такое непредсказуемое время года, как, собственно, и вся теперешняя наступившая новая жизнь, в которой утром никогда не знаешь, чего ждать вечером.

Тут на улице зафырчал мотор, к дверям магазина подъехал, подняв ворох брызг, оранжевый ободранный «жигуль». За стеклом было видно, как сидевшая на переднем сиденье тетя Ася темпераментно машет им, чтобы выходили. Бабушка достала зонтик, Маша накинула капюшон, Валя загромыхала связкой ключей.

– Вы идите. Я еще закрою, свет погашу. Только машину обойдите с той стороны. Эта дверка не открывается, ее вчера заклинило.

– Спасибо вам, Валечка, большое!

Бабушка подхватила узел с покупками и, скомандовав: «Маша, за мной, не отставать!», храбро шагнула с крыльца.

Маша, не отрывая взгляда от своих ног в белых сапожках, покорно поплелась следом.

Казалось, что на них сразу плеснули по ведру воды. Купол Бабушкиного зонтика почти сложился под тяжестью отчаянно лупящих с неба струй, а Машина ветровка мгновенно пропиталась влагой и прилипла к телу, словно обертка к подтаявшей конфете. Хлюпая по раскисшей глине проселка, они с трудом обежали машину, Маша нырнула на заднее сиденье, затем втиснулась Бабушка.

– Ох, мы тут вам все сильно намочим, – извиняющимся голосом сказала она.

– Ничо, просохнет, – не поворачиваясь, пробасил сидевший за рулем мужчина. – Ну, где там Валька?

Валька же, сгибаясь под беспощадно хлещущими струями, уже огибала машину.

– Ты чего не накрылась? – забубнила старушонка на переднем сиденье. – Простудишься, не дай бог, дите скинешь.

– Не скинет, – опять пробасил сидящий за рулем мужчина. – Она у меня крепкая, чего ей сделается!

Валя зарделась, расцвела улыбкой, глянула в зеркало заднего вида, встретившись в нем взглядом с улыбающимся мужем.

– Поехали, Валерка! – скомандовала старушонка. – Я и так тут с вами со всеми завозилась, мальцы мои одни дома хороводят. Дочка в ночную, бабка незнамо где – во им там раздолье! Весь дом кверху дном перевернули небось. А им, – тетя Ася кивнула в сторону Маши и Бабушки, – на электричку пора, минут через пятнадцать на Москву уходит, некогда прохлаждаться.

И машина, чуть буксанув на размокшей глине, тронулась с места. Обратную дорогу Маша помнила смутно. Помнила, как приехали на станцию, как не попрощались толком с новыми знакомыми, потому что уже показалась в начале перрона московская электричка. Бабушка только успела охнуть и крикнуть: «Что вы! Зачем?» – когда выскочившая вслед за ними из машины тетя Ася сунула ей в руки огромный ворох разноцветных астр, выпирающих из газеты, в которую они были наспех завернуты.

– Как зачем? Дитю в школу цветы надо – учительнице отнести. А ты небось и так потратилась. У меня они весь двор заполонили, девать не знаю куда. А тебе и дитю радость! – прокричала тетя Ася и погнала их: – Бегите! Электричка уже подходит! А то час еще сидеть будете, следующую ждать!

И они побежали. Не поднимаясь на мост, неслись сломя голову под дождем, короткой дорогой напрямую через пути, еле успев к уже закрывающимся дверям электрички. Еще Маша помнила, что по дороге их облаяла какая-то вокзальная собака, что сама она зачерпнула воды новыми сапожками, на бегу влетев в огромную лужу, – а может, в них налилось сверху, потому что дождь все лупил и лупил беспощадно, не прекращаясь, – и в пустой вагон они с Бабушкой влетели такие мокрые, что с них и вправду текло в три ручья.

Еще помнила, что, когда они уже уселись, вылив воду из Машиных сапожек, сложив набухший влагой зонтик и развесив на спинке соседней лавки насквозь промокшую Машину ветровку и носочки, Бабушка с удивлением нашла в своей сумке небольшой сверток, в котором оказались… четыре больших, щедрых, свежих домашних пирожка.

– Ах, эта тетя Ася! И когда она успела мне сунуть этот гостинец? – хлопотала Бабушка. – А я и не знала. Даже не поблагодарила. Как же это неудобно-то получилось.

Но Маша считала, что получилось все прекрасно. Не отрывая взгляда от сохнущих, по-прежнему идеально белых, словно и не плавали они по вокзальной грязи, сапожек и болтая босыми ногами, она сжевала сперва пирожок с яйцом и луком, потом с яблоком, а потом, угревшись возле теплого Бабушкиного бока, снова убаюканная стуком вагонных колес, медленно поплыла в дрему. Перед постепенно замутняющимся Машиным взглядом неспешно проплывали картинки того, как дома она вынет из пакетика лизуна, а завтра непременно улучит минутку, достанет-таки новые тетрадки из Бабушкиного стола и нарисует в них цветными ручками что-нибудь такое красивое, что учительница в школе, увидев это, не удержится и поставит ей много пятерок…

Глава 9

Как же было хорошо, что после всех этих приключений дома их ждала уже начавшая волноваться Зинаида Степановна. На плите в кастрюльке уютно булькал ароматный куриный супчик из пресловутой «ножки Буша», на сковородке остывали свежеподжаренные сырники. Вконец уставшую Машу разморило, она сидела на табуретке, привалившись к стене кухни, и, держа в слабеющих руках пакетик с вожделенным лизуном, сонно наблюдала, как Зинаида Степановна суетливо накрывает на стол.

– Сейчас, сейчас, деточка! – суетилась та. – Сейчас покушаем и баиньки…

После своего недавнего возращения из Владикавказа, куда она год назад так неудачно уехала «доживать» к дочке с внучками, бывшая соседка Зинаида Степановна, по сути, теперь жила у них с Бабушкой. Ну, не совсем, конечно, только у них, а как бы «на два дома», да оба не своих, ведь свою комнату в коммуналке на втором этаже она продала при отъезде к родственникам. Об этой истории старались не вспоминать: ни о том, как Бабушка и Тетя уговаривали Зинаиду Степановну не уезжать, ни о том, как дочка и внучки, отобрав во Владикавказе у Зинаиды Степановны все деньги, вскоре выставили ее из дому, ни о том, как Бабушка поехала за ней во Владикавказ и, найдя сидящую на стуле в подъезде, забрала ее обратно в Москву.

Поскольку в возвращении Зинаиды Степановны приняла живейшее участие и бывшая продавщица гастронома Нина Ивановна с первого этажа¹, у которой та работала до своего отъезда к родне домработницей, то решили так: помогать по хозяйству Зинаида Степановна будет в обеих квартирах по мере сил и надобности. Вот и получилось, что одежка ее немудреная хранилась в Бабушкином шкафу, а ночевать, по взаимной договоренности с этой самой Ниной Ивановной, она ходила к ней в трехкомнатную квартиру, на первый этаж.

Впрочем, это невольное теперь более близкое знакомство с не очень приятной бывшей продавщицей местного гастронома так и не принесло ни Бабушке, ни Зинаиде Степановне ни взаимного интереса, ни более тесного общения.

Нина Ивановна по инерции начала 90-х еще какое-то время приторговывала «для своих» различными деликатесами. Но вскоре ее «бизнес» стал постепенно рушиться: на прилавках в магазинах уже появлялись ранее считавшиеся редкими продукты, хоть и стоили они очень дорого. И тогда она уволилась из гастронома и, по-видимому, переключилась на какие-то более прибыльные авантюры. Деньги у нее крутились немалые, о чем недвусмысленно свидетельствовали частенько подъезжавшие к дому солидные, по преимуществу черные иномарки. Из них выходили суровые, крепкие, дорого одетые в не теряющие популярности малиновые пиджаки мужчины с кейсами и папками, часто на ходу говорящие по телефону. За ними топали не менее суровые молодые люди со специальными маленькими ящичками от этих телефонов. Перепуганные соседи вздрагивали, натыкаясь на этих «гостей», звонящих в не слишком презентабельную дверь стареющей хозяйки визгливого пуделя Фили, и пугливо-почтительно уступали им дорогу на лестнице, вжимаясь в стенку подъезда или норовя поскорее проскочить в дверь лифта. Иногда эти солидные люди привозили с собой какие-то продолговатые ящики, которые те же крепкие и немногословные мальчики втаскивали в квартиру бывшей продавщицы гастронома.

Зинаида Степановна боялась этих людей как огня, и потому, наскоро с утра, пока хозяйка спала, прибрав и перемыв посуду, старалась как можно быстрее подняться в квартиру Бабушки и Маши. Ночевать же к Нине Ивановне уходила в двенадцатом часу ночи, а бывало и позже, да и то только выглянув из окна и убедившись, что у подъезда не осталось ни одной черной машины.

Впрочем, никто в семье Маши делами бывшей продавщицы местного гастронома и раньше никогда не интересовался, а уж сейчас тем более. Невольным связующим звеном с «бизнес-леди» с первого этажа оставалась лишь Зинаида Степановна да вежливое «здравствуйте!», если доводилось сталкиваться во дворе.

Сонно трущей закрывающиеся глаза Маше теперь казалось, что Зинаида Степановна была в их доме всегда. Она забирала Машу из детского сада, гуляла с Бимом, когда Бабушка работала, встречала вечерами уставшую Бабушку горячим, свежесваренным супом, а после усаживалась вместе с ней у телевизора смотреть сериалы. Словом, волей обстоятельств бывшая соседка со второго этажа теперь стала полноправным членом семьи.

После того как Бабушка в подробностях, с охами и ахами, под супчик и горячие сырники с ароматным чаем рассказала Зинаиде Степановне обо всех приключениях, уже совсем разморенную теплом и горячей едой Машу поставили на табуретку. Бабушка снова напялила на нее форменное платьице и долго-долго обмеряла сантиметром. Бабушка мерила, а Зинаида Степановна что-то по ее команде записывала.

– Как же вы, Ирина Сергеевна, всю ночь шить-то будете? Завтра утром вам же на работу! – сокрушалась Зинаида Степановна.

– Отпросилась я на три дня, до второго сентября, меня Таня подменит. А потом я ее на три дня подменю, так договорились.

Практически за полночь, с трудом разглядев сквозь продолжавший отчаянно лить дождь, что все машины уже уехали, Зинаида Степановна отправилась домой к Нине Ивановне спать, а Бабушка, уложив Машу, полезла в шкаф: на одной из полок в нем лежали вещи, которые давно никто не носил. Уже совсем уплывая в сон, Маша видела, как Бабушка вынула свою старую белую шелковую блузку с кружевами, внимательно ее осмотрела и удовлетворенно произнесла:

– Такого фартучка на первое сентября, как будет у моей Маши, никогда ни у кого не было!

Потом покопалась в шкафу еще и достала свое иссиня-черное платье. Крутила в руках, разглядывала, прикладывала к себе, потом пробормотала:

– Ну, черный фартук я успею сшить завтра. А вот белый нужно сделать непременно сегодня.

В этот момент Маша и отключилась, уже не видя и не помня, как Бабушка тихо закрыла шкаф, вынула из ее пальчиков пакетик с лизуном, положила его на стол, поцеловала внучку, погасила свет, и не услышала, как вскоре в Бабушкиной комнате застрекотала швейная машинка.

Глава 10

Когда наступило утро – словно и не было вчерашнего отчаянного дождя! – на улице светило прекрасное яркое солнце, щедро поливая светом гигантский букет лохматых астр, бездумно и безбашенно раскинувшихся в разные стороны в синей вазе.

Лизун! У нее теперь был свой собственный лизун!

Эта первая после пробуждения мысль принесла Маше неизъяснимое блаженство. Она сунула руку под подушку – но его там не оказалось. Встревоженная, Маша села на кровати, обшарила взглядом всю комнату.

Вот он!

Пакетик покоился на столе под вазой с цветами, отливая изумрудом в лучах утреннего солнца.

Маша спрыгнула с кровати, схватила было его, но тут вспомнила Бабушкин запрет: играть с лизуном можно было только в ванной.

Она прислушалась. В Бабушкиной комнате было идеально тихо. На шкафу в Машиной комнате, на плечиках висело коричневое платьице, поверх которого был надет белый шелковый передничек с огромными кружевными крыльями. Ближе к центру, зацепленный резинкой за крючок вешалки, свисал собранный из тех же кружев в розу большой пышный бант.

Маше даже понравилась эта картинка: в какой-то книжке она видела девочку в такой же одежде. Только чего-то тут явно не хватало. Маша подумала-подумала, потом на цыпочках, не выпуская из рук пакетика с лизуном, прокралась в прихожую, взяла свои новые белые сапожки и поставила их перед шкафом под вешалку. Вот теперь все это вместе казалось Маше особенно нарядным.

Маша сходила на кухню, попила воды, вернулась. Видимо, было очень рано, но спать уже совсем не хотелось. В раздумьях, чем заняться, Маша опять взглянула на лизуна, но тут ей в голову пришла прекрасная мыль!

Когда, если не сейчас?

Сунув пакетик под подушку, она, крадучись, вошла в Бабушкину комнату. Черный котенок Филя, растянувшись вдоль спящей Бабушки, лениво приоткрыл один глаз, удивленно посмотрел на Машу и снова самозабвенно заснул.

У окна стояла ножная швейная машинка, на полу валялись лоскутки, но не они сейчас интересовали Машу.

Тихо-тихо, чтобы не разбудить Бабушку, Маша приоткрыла дверь шкафа, нашарила в Бабушкином праздничном жакете заветный ключик, подошла к столу и открыла ящик, где лежали ее школьные принадлежности.

Вот они, тетрадки с большими клеточками, причем, надо же, они уже одеты в нарядные прозрачные обложки! Видимо, складывая привезенные вчера покупки, Бабушка сразу все приготовила: карандаши, ластик и цветные ручки лежали в мягком клеенчатом пенале с новенькой блестящей молнией. Портило пенал только то, что он был противно-розового цвета (Маша просто ненавидела все эти кокетливые девичьи цвета!), но это можно было простить за его бесконечно ценное содержимое.

Стараясь не шуметь, Маша, задвинув ящик и закрыв стол, перенесла стопку тетрадей и пенал в свою комнату. Расположилась с удобством, ведь удовольствие в этот последний день перед неведомой школой должно было быть полным и долгим: Бабушка всю ночь шила, а значит, проснется не скоро, время есть, ехать никуда не надо – вон она, форма, висит на шкафу! – и можно не торопиться.

Маша поставила подушку вертикально, хотела уже забраться под одеяло. Но подумала и еще раз на цыпочках побежала на кухню. Предательски скрипнула дверца холодильника, но Маша успела схватить с тарелки два оставшихся от ужина вчерашних сырника.

Жуя на ходу, она забралась обратно в кровать, угнездилась, опираясь спиной на подушку, натянула одеяло… Плохо, что пальцы были жирными от сырников. А вставать и лишний раз шуметь уже не хотелось. Руки пришлось вытереть о пододеяльник и только после этого наконец раскрыть первую тетрадку.

Эти клеточки! Прекрасные крупные клеточки, по которым так удобно рисовать красной ручкой прекрасный красный домик! Синяя ручка расписала верх листа пушистыми облаками, черная ручка отправила к ним из трубы домика кучерявый дым. Зеленая ручка посадила вокруг домика много-много травы и цветов.

И так оно и пошло само собой. На страничках тетрадок расцветали розы и тюльпаны, скакали белки, резвились на зеленых лужайках зайцы. Маша представляла, как она придет в школу, учительница откроет тетрадку, увидит ее прекрасные рисунки и скажет: «Какая у нас Маша хорошая девочка, какие у нее красивые и интересные тетрадки!» И поставит Маше много пятерок – по одной за каждый рисунок, – и Бабушка будет радоваться тому, как Маша хорошо учится.

Когда оставалась всего одна неукрашенная тетрадь, в Бабушкиной комнате раздался шорох. Маша быстро сунула тетрадки под матрас, ручки – в пенал, застегнула молнию, запихала пенал под подушку, легла и укрылась с головой.

В коридоре застучали по полу коготки сонного Бима – он прошествовал на кухню попить воды. Следом за ним в ванную прошла Бабушка. Последним в дверном проеме появился черный котенок Филя, который заглянул в Машину комнату, хотел было свернуть в нее, но зевнул, передумал и тоже поплелся в сторону кухни.

Маша лежала и думала о том, что теперь как-то надо вернуть тетрадки, чтобы Бабушка не обнаружила пропажу. Но тут она вспомнила, что сейчас Бабушка уйдет гулять с Бимом и можно будет спокойно положить все на место.

– Маша! Подъем! Мы после вчерашнего с тобой заспались совсем! – сияющая умытая Бабушка встала в проеме Машиной комнаты. – Давай-ка форму мерить! Смотри, как красиво получилось.

Маша повернулась, открыла глаза, потерла их хорошенечко, для порядка зевнула, потянулась, чтобы Бабушка не догадалась, что не спит-то Маша уже очень давно, и свесила ноги с кровати.

А Бабушка уже подставила стул:

– Забирайся.

Маша залезла, Бабушка сняла с вешалки фартучек, платьице и стала все это на Машу надевать.

И, о чудо! Рукава с белыми, аккуратными шелковыми манжетами стали нормальной длины, юбочка в складочку теперь начиналась от талии и была ровно по коленки, воротничок-стоечка, обшитый белой кружевной полосочкой, плотно облегал Машину шею.

– Так, – удовлетворенно сказала Бабушка, застегивая сзади на Машиной спине пуговку. – Все получилось, это прекрасно. Теперь смотрим фартучек.

И вспорхнули с Машиных плеч два белых кружевных крылышка, а на спине зацвел огромный торжественный бант, на который завязывался белый шелковый передничек.

– Ну, еще добавятся белые колготки и коричневые новенькие туфельки. И будешь ты у меня Первого сентября словно куколка, Маша!

Но Маша считала иначе.

– Нет, Бабушка. Туфельки мне ни к чему. Я в белых сапожках пойду.

– Маш, что за глупости? Кто же Первого сентября в сапожках ходит? Все будут в туфельках, нарядные. А ты – в резиновых сапогах?

– А мои сапожки и есть нарядные. Ни у кого таких нет. Вот, смотри!

Маша слезла со стула, прошлепала по полу босыми ногами к шкафу, влезла в сапожки, глянула в зеркало. Вот теперь она была окончательно красивая.

Бабушка недовольно поджала губы:

– Маша, что ты удумала? Как колхозница с поля!

– Нет, Бабушка. Сапожки же тоже беленькие и словно такие же шелковые, как фартучек. Смотри, как красиво!

Но Бабушка была явно с Машей не согласна.

– Завтра посмотрим. Сейчас снимай все, повесь на вешалку, – сказала она, развязывая сзади бант и расстегивая пуговку, – а я пошла варить кофе.

Во входной двери завозился ключ, и вошла Зинаида Степановна.

– Ах ты моя красавица! – запела она. – Самая лучшая будешь на Первое сентября. Ирина Сергеевна, ручки золотые, как все хорошо получилось!

– Вот, смотрите, и такой бант сверху. – Бабушка приложила кружевную розу к Машиной макушке. – Хвостик сделаем, повыше зачешем и – бант!

– Хорошо, хорошо! – кивала Зинаида Степановна. – На Машенькиных кудрях он смотрится великолепно! Вообще, все великолепно! Жаль, мама не увидит! Если б еще мама приехала – вот бы она порадовалась, какая у нее красивая дочка!

– Не дали маме отпуск! – забурчала Бабушка. – Заболел у них там кто-то… Пришлось заменять. И теперь, дай бог, к Новому году явится. Что ей дался этот Север? Медом прям ей там намазано. Сколько прошу: бросай все, возвращайся… Найдем мы тебе и здесь работу…

– Но, однако же, – начала было Зинаида Степановна. – То, что она присылает, – большое вам подспорье! Время-то какое тяжелое…

– Большое, да! – с досадой проговорила Бабушка. – Но всех денег не заработать. А годы идут. Машка вон растет, мать не видит. И я свою дочку не вижу…

– Ну да, ну да, – согласно завздыхала Зинаида Степановна и потрепала Машу по голове. – Ну ничего, ничего! Мы Машу сфотографируем, фотокарточку маме пошлем. Ой! А сапоги-то ты резиновые зачем натянула?

– Придурь очередная! – фыркнула Бабушка. – Пойдемте, Зинаида Степановна, кофе пить.

И Бабушка с Зинаидой Степановной пошли на кухню. А Маша все стояла и смотрела на себя в зеркало и все больше убеждалась, что белые сапожки тут очень кстати, и оттого было совершенно непонятно, почему взрослым они так не нравятся.

После кофе, за которым бурно продолжали обсуждаться все приключения вчерашнего дня, Бабушка стала собираться с Бимом, а Зинаида Степановна – в магазин.

То есть на заметание следов преступления у Маши было как минимум полчаса.

Когда обе бабушки ушли и дверь за ними закрылась, Маша спокойно достала из-под матраса тетрадки, пенал, ключик, не спеша принесла их в Бабушкину комнату, открыла стол, стала аккуратно пристраивать их на то место, где они лежали раньше, по пути внимательно разглядывая краски, кисточки, небольшие ножницы, баночку с клеем, коробку цветных карандашей. Все это было таким новеньким, таким чистеньким, что касаться всего этого было и страшно, и приятно.

Но тут за входной дверью Маша услышала, как Бабушка прикрикивает на Бима! Увлеклась и совсем забыла про время! Маша уже не успевала положить ключ на место, стремительно задвинув и заперев ящик, она едва отскочила от стола и присела на пол, сделав вид, что разглядывает лоскутки, как в комнату заглянула Бабушка.

– Ты чего тут делаешь?

– Да вот, лоскутки собираю. Я соберу, а ты мне потом скажешь, какие тебе больше не нужны, ладно?

– Ладно. Собирай, конечно, но сегодня еще будут, я же тебе черный фартучек шить сяду.

Тут пришла Зинаида Степановна с покупками. День закрутился, завертелся привычными делами. Бабушка села шить, Зинаида Степановна – к телевизору, а Маша, спрятав ключик обратно под матрас, достала своего заветного лизуна.

– Что это у тебя такое? – опасливо спросила Зинаида Степановна.

– Ой, не спрашивайте! Это такая гадость! – отозвалась Бабушка от швейной машинки. – Я его раз в руки взяла – до смерти не забуду: липкий, скользкий, противный. Пришлось вчера купить ей в «Детском мире» – далеко ехать, чтоб не так скучно было. Так он чуть весь вагон собой не опутал.

– А ну дай я посмотрю.

Зинаида Степановна достала из пакетика изумрудный колобок, помяла в руках. Ладони слабо окрасились травяной слизью.

– И правда красится, – удивилась Зинаида Степановна.

– Это ничего! – засуетилась Маша. – Это первое время. Он просто новый.

И она стала показывать Зинаиде Степановне, как в него можно играть.

Но тут снова вмешалась Бабушка:

– Мы с тобой о чем договорились? Помнишь? Играть с ним только в ванной.

И Маша побежала в ванную.

Прибежала и вдруг поняла: у лизуна нет имени! А как с ним играть тогда?

Имя с ходу не придумывалось.

Тут на глаза ей попался большой лиловый флакон с Бабушкиным шампунем. Его привезла из очередной поездки Бабушкина подруга Тетя Валя.

– Это очень хороший польский шампунь «Зося», редкая вещь! Я специально тебе оставила. У меня его просто с руками отрывают! От него волосы становятся такие пышные, потому что утолщаются… И долго блестят. Попробуй!

На флаконе красовался зеленый женский профиль, перетекающий в огромную букву Z.

– Точно! Лизун, тебя будут звать Зося!

Какое-то время и вправду было интересно: Маша кидала Зосю в кафельную стенку и смотрела, как он набухал сочной каплей, рискуя вот-вот «капнуть» на пол. Она подхватывала его и снова кидала в стенку ванны, и потом тихонечко звала: «Зося, Зося, Зося!» Он как живой полз по пологому склону. Один раз она даже запустила его в зеркало, он ужасно красивым пятном распластался по его поверхности, но, как на грех, при этом зацепил стаканчик с зубными щетками и пастами, все это посыпалось, и тут же из комнаты раздался Бабушкин голос:

– Маша, что ты там уронила?

– Ничего, Бабуль! Все в порядке.

Однако после того как Зося приклеился к клеенчатой шторке и долго-долго потом пришлось его отлеплять, стало понятно, что в ванной очень тесно. И не размахнешься сильно. И полотенца висят, и Бабушкин халат, и чистое белье под потолком… Не дай бог приклеится к ним – вот крику-то будет!

И Маша с Зосей прокралась в свою комнату.

Но тут ее позвали мерить фартучек. Потом, пока Бабушка его дошивала, Маша с Зосей смотрели мультики. Потом фартучек был готов. И снова Машу поставили на стул, и снова надели на нее форму.

Сама себе Маша в черном фартучке в зеркале не понравилась – выглядела как-то блекло, буднично и уныло. Но Зинаида Степановна сказала, что так и должно быть, белый фартучек – он для праздников, а праздники каждый день не бывают.

«Жаль!» – подумала Маша, слезая со стула.

Удовлетворенная Бабушка стала складывать швейную машину, Зинаида Степановна сгребала с пола щеткой швейный мусор, котенок Филя охотился за разлетающимися лоскутками и ниточками, Бим бегал вокруг них и радостно лаял.

– Так, – сказала Бабушка, – сейчас мы пообедаем и начнем собирать Машу в школу. Нужно все проверить, чтобы ничего не забыть. Еще нужно будет вымыть голову, да и спать сегодня надо лечь пораньше – завтра линейка в восемь утра, а нам же надо будет еще собраться, одеться… Я тебе голову после мытья пока расчешу – битый час пройдет.

У Маши слегка испортилось настроение. Если после обеда Бабушка полезет в письменный стол, то… ключик-то она положить на место не успела…

За обедом внезапно выяснилось, что нужно что-то делать с букетом.

Нет, сам букет был прекрасным: разноцветные астры не только не потеряли вчерашней свежести, а напротив, стоя в вазе, еще шире распушили свои смешные иголочки-лепестки. И оттого были похожи сейчас на разноцветные звездочки, радостно разбрасывающие во все стороны свой ирреальный космический свет.

Но их надо было во что-то завернуть! Ну не дарить же их учительнице в газете!

– Да, с покупным букетом было бы несколько проще, – вздохнула Бабушка. – А вот с этим что делать? Бежать, что ли, в цветочный магазин, а эти астры пусть стоят дома?

– Да что вы! – всплеснула руками Зинаида Степановна. – Вы и так столько денег уже потратили! А букеты перед Первым сентября стоят целое состояние!

– Это точно, – вздохнула Бабушка.

Некоторое время все молчали.

И вдруг Зинаида Степановна улыбнулась и сказала:

– Подождите-ка. Кажется, я что-то придумала.

И она зазвенела в кармане ключами от квартиры Нины Ивановны.

Вернулась Зинаида Степановна минут через десять. В руках у нее было что-то блестящее и хрустящее.

– Вот! – торжествующе сказала она. – Цветочный целлофан и лента к нему!

И, положив на стол, усыпанный розовыми сердечками большой шуршащий рукав и розовую ленту, с сияющим видом налила себе чаю.

– Откуда? – спросила Бабушка.

– Да я вспомнила, что несколько дней назад к Нине Ивановне приезжали гости. Привезли дорогущий букет роз. А она на него даже и не взглянула – что-то не в духе была. Ткнула в вазу, как было, с бумагой, и забыла про него. Вот я с него обертку-то и сняла сейчас. Сами розы, бедные, уже подзавяли. Я их подрезала, водички свежей налила, а целлофан забрала.

Она глотнула чаю и продолжала:

– Снизу-то он чуть помятый и подмок. Но это мы обрежем.

Бабушка взяла целлофан, раскрыла широкое его горло – прозрачное, с сердечками с одной стороны и зеркальное с другой. Нигде не порванный, не помятый, хрустящий, он и вправду был как новенький.

– Астры в нем очень хорошо смотреться будут!

Зинаида Степановна довольно улыбалась.

– Спасительница вы наша! – сказала Бабушка и обняла Зинаиду Степановну.

– Ну, положим, спасители мои – это вы. А я рада, что теперь могу хоть чем-то вам помочь!

Все это время Маша молчала. Настроение ее стремительно ползло вниз. Во-первых, из разговора она поняла, что букет надо будет нести и отдавать какой-то незнакомой тете. Маша очень не любила все эти церемонии с незнакомыми людьми, всегда ощущала страшную неловкость от таких нарочито-торжественных моментов. А во-вторых… Во-вторых, обед заканчивался, все допивали чай, приближался момент, когда Бабушка начнет складывать ранец, а ключик… ключик так и лежал у Маши под матрасом.

– Ну, пойдем! – Бабушка поставила свою чашку и решительно поднялась. – Маша, доставай портфель, он в твоей комнате, а я пойду открывать стол.

– Идите, идите, – захлопотала Зинаида Степановна. – А я пока тут посуду помою, приберу…

С замирающим сердцем Маша поплелась в свою комнату, открыла шкаф, достала черный блестящий ранец, сбоку которого широко улыбался в два белых больших зуба веселый розовый заяц.

– Чего лыбишься? – досадливо спросила его Маша. – Будет мне сейчас взбучка…

Она приподняла матрас, достала ключик, положила в карман шорт и, накинув обе лямки ранца на одно плечо, нехотя побрела в Бабушкину комнату.

– Куда же я могла его положить?

Бабушка ожидаемо шарила в своем шкафу, проверяя карманы всех своих кофт и жакетов. – Вчера еще был, я же стол открывала…

Маша обреченно села на диван. За окнами было пасмурно, и оттого казалось, что уже смеркается.

Бабушка, напряженно соображая, стояла посреди комнаты.

– Я открыла стол, достала пенал, положила в него ручки, карандаши и ластик, потом обернула тетради в обложки… Закрыла… А что я делала потом? А, да, потом мы пошли ужинать… Может, я его с собой на кухню случайно прихватила?

Бабушка отправилась на кухню, а Маша метнулась было к шкафу, чтобы вернуть ключик на место, но тут в комнату вошла Зинаида Степановна.

– Машунь! А ты ключик от Бабушкиного стола не видела?

– Не-е-е, – дрожащим голосом проблеяла Маша, сжимая его в кулачке в кармане шорт.

– Куда же она могла его положить? Вот незадача… Но оно и немудрено, могла и потерять тут где-то по рассеянности – вы целый день бог знает где проболтались, приехали поздно, она так устала вчера…

Тут в комнату вернулась Бабушка.

– На кухне нету. В кармане халата нету… Могла, наверное, обронить вчера, и вправду очень устала, а котенок и заиграл.

У Маши немножко отлегло от сердца. Она хотела было подхватиться и «начать искать» и невзначай где-нибудь под диваном-то и «найти»… Но тут вспомнила про тетради… И про то, как Бабушка говорила, когда их купила:

– Только смотри, не огорчай меня, тетради надо вести аккуратно, не рисовать. В них надо будет буковки и циферки учиться красиво писать.

Идея «найти ключик» под диваном мгновенно утратила актуальность: Маша представила, что скажет Бабушка, увидев семейство белок и стаи птиц в каждой тетрадке… Да и рисунки предназначались не для Бабушки, а для учительницы…

– Что делать будем? – спросила Зинаида Степановна. – Все же Машины вещи там!

– Да где-то у меня был второй ключик… Только где?

И Бабушка полезла на полку за своей большой шкатулкой.

Час от часу не легче! Сейчас Бабушка найдет второй ключик и… все…

Сердце Машино ухнуло в пятки. Такой хороший день рисковал закончиться гигантским скандалом!

– А, да вот он! – просияла Бабушка. – Нашла. Машенька, давай-ка свой ранец. Сейчас мы в него положим то, что Светлана Сергеевна просила на Первое сентября.

С кислым видом Маша потащила ранец к столу, а Бабушка уже скрежетала ключиком в замке.

– Так. – Бабушка достала список и стала сверяться по нему. – На Первое сентября просили, чтобы у тебя с собой были пластилин и дощечка для лепки.

Бабушка торжественно достала коробку и положила на дно ранца, а пластиковую дощечку поставила вертикально.

– Потом… Пенал, в нем карандаши и ручки.

Она расстегнула молнию, проверила, лежат ли там ручки и карандаши, застегнула и засунула пенал в карман ранца.

– Ага! Нам еще нужен будет букварь.

Маша понимала, что дело неумолимо приближалось к тетрадкам. Перед ее глазами все поплыло, в ушах зазвенело, сердце ее оборвалось, когда Бабушка протянула руку к их стопке в ящике стола.

– Все, кажется, положили. Остались тетрадки.

Маша зажмурилась: глаза ей застилал какой-то белесый, нереально яркий неоновый свет, а звон в ушах превратился в мелодию, которую словно бы вызванивали тысячи невидимых колокольчиков.

– Чудные такие тетрадки попросили купить, – журчал меж тем голос Бабушки. – Мы учились и не видели таких.

Зашелестели листки – видимо, Бабушка раскрыла первую.

Секунда, другая…

– Видите, клетка какая большая? – Бабушка, вероятно, показывала Зинаиде Степановне открытую тетрадку. – Удивительно, правда?