Kitabı oxu: «СУМАСШЕДШАЯ СМЕРТЬ»

Глава 1

Карина проснулась от громкого удара солнца о подоконник. Она поморщилась, как будто ей в ухо прокричали «доброе утро», и потянулась, одновременно подумав, что день уже начался с излишней энергичности. На кухне всё было на своих местах: чашка с котиком, сахарница, которая всегда чуть-чуть не попадала в ритм с остальными предметами, и кофеварка, которая шипела так, словно пыталась рассказать длинную, никому не интересную историю.

Карина медленно пила кофе, прислушиваясь к своим мыслям. Сегодня ей было скучно, но не так, когда хочется укутаться в плед и смотреть что-то милое о кошках. Нет, это была та скука, когда мир кажется слишком идеальным и безупречным, как будто его отполировали до блеска, забыв добавить хоть немного неровностей. И от этого становилось как-то не по себе.

«Нужно найти себе занятие», — подумала она, глядя в окно, за которым город уже начинал просыпаться: люди спешили по своим делам, шурша пакетами и звеня ключами.

Карина твёрдо решила устроиться на работу. Не потому, что она нуждалась в деньгах (у неё они были, она получила огромное наследство и не тратила их особо — они просто лежали в ящике и иногда шелестели, когда она его открывала). А потому, что работа — это то, что мир предлагает всем без исключения. И потому что ей было скучно целыми днями сидеть дома.

В агентстве по трудоустройству витал аромат надежды и дешёвого освежителя воздуха. Менеджер, улыбаясь так, словно улыбка была частью его униформы, спросил:

— Расскажите немного о себе. Какие у вас навыки и умения?

Карина задумалась.

— Я умею замечать то, что другие не замечают, — начала она. — Например, когда человек дышит слишком громко. Или когда он смотрит на меня так, будто я должна что-то понять, но я не понимаю. Ещё я хорошо считаю. Но не цифры, а… паузы между словами.

Менеджер вежливо кивнул, но затем, когда Карина, задумавшись, тихо начала напевать считалочку, он слегка побледнел и сказал:

— К сожалению, в данный момент у нас нет подходящих вакансий для вас. Однако мы обязательно свяжемся с вами, как только такие появятся.

Карина не обиделась. Она восприняла это как вежливый способ сказать: «Ты немного не вписываешься в наш коллектив».

— Хорошо, — сказала она, вставая. — Тогда я просто пойду погуляю.

На улице было шумно, и этот шум показался ей вдруг неприятным. Люди спешили, толкались, шуршали пакетами, как будто хотели показать, что они здесь, что они настоящие и их много. Один мужчина, который шёл рядом с ней, так яростно шуршал пакетом, что звук врезался в её уши, как царапина по стеклу.

Карина остановилась и посмотрела на него. Он даже не заметил этого, потому что был занят тем, что старался держать в руках пакет, телефон и собственное достоинство одновременно. «Слишком громко», — подумала Карина.

И дело было не в громкости. Дело в том, что он занимал слишком много места в её тишине. В том, что его пакет звучал громче него самого. В том, что мир вдруг стал слишком шумным, и кто-то должен был его немного успокоить.

Карина последовала за ним. Её шаги были неторопливыми, почти прогулочными, как будто она просто шла по своим делам, а он случайно оказался на её пути. Они свернули в переулок, где городской шум стал тише, а тени — длиннее, ложась на асфальт рваными лоскутами. Мужчина наконец убрал телефон и вздохнул с облегчением, как будто сбросил с себя груз целого дня. Потёр шею, поправляя невидимый воротник, и на секунду замер, прислушиваясь к этой редкой тишине.

В этот миг Карина поняла, что настало время действовать. В её сознании произошёл щелчок, словно включился переключатель, и она превратилась из доброй Карины в ту, которая не терпела, когда происходило что-то, что ей не по душе. Она взглянула на этого мужчину, и если бы он мог видеть её в тот момент, то заметил бы, как горят её глаза, они буквально сверкали. На её губах появилась злорадная и ехидная улыбка.

Карина с неторопливостью достала из сумки силиконовые перчатки, которые всегда носила с собой. Она аккуратно надела их на руки, заранее предчувствуя, что должно произойти. Затем стремительно приблизилась к мужчине и выхватила у него из рук злополучный пакет. Содержимое пакета высыпалось на землю.

В такие моменты её разум работал не как у человека, охваченного гневом или жаждой мести, а как у мастера, который наконец-то обнаружил на полотне лишнюю деталь — яркое пятно, нарушающее гармонию. В её душе не бурлила ярость, не жгла обида. Вместо этого росла холодная, почти безэмоциональная уверенность: «Так будет правильно. Так станет тише».

Желание уничтожать и убивать у Карины не проявлялось внезапно — оно накапливалось в течение дня, словно статическое электричество, собираясь в невидимые, но ощутимые разряды. Ещё утром её расстроила женщина в автобусе, которая слишком громко смеялась над чьей-то шуткой. Затем её расстроил кассир, который, пробивая товар, будто нарочно делал паузы между каждым писком сканера. Позже она столкнулась с прохожим, который шёл, шаркая подошвами, и этот звук царапал слух, как мел по стеклу. Каждый такой момент добавлял ещё один виток напряжения, делая мир вокруг слишком громким, резким и навязчивым.

Для неё шум был не просто звуком — он воспринимался как физическое давление, как тесная одежда, которая врезается в кожу. Каждый лишний голос, каждый скрип, каждый слишком яркий цвет словно кричал: «Посмотри на меня! Обрати внимание!» А ей хотелось прямо противоположного — раствориться в тишине, стать незаметной, слиться с окружающим миром.

Именно поэтому мужчина в переулке стал для неё не человеком, а источником дисбаланса. Его движения были слишком резкими, дыхание — громким, а само присутствие — слишком явным. Он нарушал то хрупкое равновесие, которое она с таким трудом поддерживала внутри себя. И когда она приняла решение, это было не столько актом насилия, сколько восстановлением порядка. Это было похоже на то, как если бы она выключила мигающую лампу, которая давно раздражала её глаза.

Мужчина лишь на мгновение поднял глаза, и в них промелькнуло понимание, холодное и горькое, как прогорклый кофе. Карина сначала хотела задушить его, используя пакет в качестве верёвки. Но потом она решила применить его как обычный пакет и надеть на голову, чтобы было меньше шума. Однако мужчина отвлёк её внимание.

— Постой, — хрипло произнёс он, вытянув вперёд руку, надеясь остановить неминуемое, и попятился назад. Его голос дрогнул и перешёл в неровный шёпот. — Я никому не причинил зла. У меня дома жена и дочь, ей всего пять лет. Каждый вечер она ставит мне на стол стакан молока, словно я всё ещё ребенок. Пожалуйста, не надо. Не убивай меня.

Карина шла вперёд, не замедляя шаг. Её движения были точными и уверенными, словно она не делала ничего особенного, а всего лишь поправляла слегка покосившуюся рамку на стене.

— Прошу вас, не надо, — повторил он, не в силах пошевелиться. Ноги словно приросли к асфальту, не давая возможности двинуться с места. — Я могу дать вам деньги, всё, что у меня есть. Или… скажите, что вам нужно, и я всё сделаю. Просто позвольте мне вернуться домой. Сегодня её день рождения, и мы собирались печь пирог с вишней. Она очень любит вишню…

Карина слегка наклонила голову, прислушиваясь не к его словам, а к чему-то внутри себя. Её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, как у человека, который выбирает хлеб на полке.

— Ты же понимаешь, что сам во всём виноват. Я не буду тебя щадить, это не в моих правилах, — тихо произнесла она, словно извиняясь за доставленное неудобство. — Сегодня такой день, слишком шумный. А тишина — это редкая вещь, которую нужно беречь. А ты её нарушил. Зачем ты так громко шелестел пакетом?

Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, и он смог лишь выдавить из себя сдавленный всхлип. В его глазах застыл вопрос, который он так и не решился задать: «Почему именно я?»

Всё произошло в одно мгновение, словно она коснулась невидимой детали и она встала на своё место, не требуя ни размаха, ни лишних усилий.

Мужчина хотел было отойти, но Карина слегка изменила положение, преграждая ему путь к отступлению. Её движение было настолько естественным, что не создавало ощущения угрозы — скорее, она просто старалась занять более удобное положение. Её рука скользнула вперёд не стремительно, а ровно настолько, чтобы перехватить контроль. Она не стала грубо хватать его запястье, а мягко, почти по-дружески, обхватила его. Одновременно Карина чуть-чуть шагнула ближе, нарушая его равновесие. Это был не театральный захват, а точный, экономный приём: один короткий импульс силы — и его тело само потеряло опору.

Затем она сделала едва уловимое движение — быстрее, чем можно моргнуть, но без суеты, как человек, который много раз повторял этот жест на манекене. Всё было рассчитано так, чтобы не было слышно ни резкого рывка, ни отчаянного хрипа. Только короткая, глухая пауза, в которую мир словно замер.

Для Карины это было не проявлением насилия, а скорее как необходимость устранения препятствия. Она воспринимала происходящее как удаление камня с дороги, который мешал ей пройти. В этот момент она не видела в мужчине живого человека с историей и страхами — он был для неё лишь источником шума и хаоса, который необходимо было устранить. Её внимание было сосредоточено не на нём самом, а на том, чтобы всё прошло гладко: без шума, без криков и без лишних следов. Она надела пакет ему на голову и крепко его зажала, перекрыв доступ кислорода.

Спустя несколько минут тело обмякло, и Карина отпустила его. Мужчина упал на землю, как мешок картошки, мягко и почти бесшумно. Карина бросила на него сочувствующий взгляд и, сняв перчатки, убрала их обратно в сумку.

В тот момент, когда всё закончилось, её раздражение не исчезло, а лишь изменило свою форму. Вместо нарастающего напряжения она ощутила ровную и спокойную пустоту. Как будто мир приглушил громкость, и даже ветер перестал казаться навязчивым. Тишина перестала быть просто отсутствием звука, а стала чем-то осязаемым и почти уютным.

Карина слегка наклонила голову и лёгким, почти незаметным движением поправила воротник. Это было не для красоты, а для того, чтобы ткань не тёрла кожу и не мешала. Пальцы нежно скользнули по шву, проверяя, всё ли на месте. Затем она опустила рукава чуть ниже, скрывая запястья: не для того, чтобы спрятать что-то, а чтобы ничто не отвлекало, не торчало и не нарушало строгую симметрию её внутреннего мира. В её голове вновь зазвучала знакомая считалочка, но теперь она ощущалась не как игра, а как внутренний метроном — ровный, спокойный и такой привычный: «Раз-два-три-четыре-пять,

Я иду тебя.

Кто не спрятался — не обижайся,

Это не моя вина».

Она слегка улыбнулась, словно вспомнила что-то забавное, и направилась к булочной.

По дороге она машинально стряхнула с рукава невидимую пылинку. Этот жест был доведён до автоматизма, словно она годами училась не оставлять следов ни на своей одежде, ни вокруг себя. Даже её шаг был выверен: не слишком широкий, чтобы не производить впечатление торопливости, и не слишком мелкий, чтобы не казаться нерешительной. Каждый шаг ложился ровно, словно она шла по невидимой линии, которую видела только она сама.

Когда мимо неё промчался велосипедист, громко звякнув звонком, Карина едва заметно повела плечом. Она не вздрогнула и не отшатнулась, а лишь слегка сдвинулась, чтобы звук не ударил ей в ухо. Это было похоже на то, как человек аккуратно убирает со стола чашку, которая стоит не на своём месте: без раздражения, без лишних эмоций, просто потому, что так будет лучше.

У края тротуара валялся смятый бумажный стаканчик. Он лежал неровно, нарушая геометрию бордюра. Не останавливаясь, Карина носком туфли слегка подтолкнула его ближе к урне — не для того, чтобы полностью убрать, а чтобы он хотя бы не бросался в глаза своей небрежностью. Движение было почти незаметным, и она бы прошла мимо, если бы не этот едва уловимый перекос в картине переулка.

Даже когда она свернула к булочной, её походка оставалась спокойной и уверенной. Не было ни спешки, ни расслабленности — только умиротворение. Казалось, она провела весь день, наводя порядок в окружающем мире и освобождаясь от всего лишнего. Вывеска над входом мягко светилась, приглашая в мир тепла и аромата свежей выпечки. Она осторожно толкнула дверь, чтобы та открылась без скрипа. «Вот и закончился день», — подумала она, открывая дверь. Колокольчик над входом мелодично звякнул, приветствуя её. В воздухе витали ароматы ванили, корицы и умиротворения. Войдя внутрь, она вдохнула тёплый, густой аромат выпечки. Но самое главное — здесь было тихо: не слышно резких звуков, суеты и криков.

Внутри она на мгновение замерла, привыкая к новому пространству. По привычке, а не по необходимости, она снова поправила воротник. Этот жест стал для неё чем-то вроде точки, завершающей действие: всё на своих местах, всё ровно, ничего лишнего.

Продавщица с улыбкой спросила:

— Вам как обычно?

— Сегодня, пожалуй, не как обычно, — сказала Карина, окинув взглядом витрину. — Дайте мне круассан. Самый обычный, без глазури и орехов. Мне просто хочется, чтобы он был вкусным, и не нужно класть его в пакетик. Не люблю, когда они так противно шуршат.

Продавщица кивнула, ловко завернула выпечку в бумагу и протянула через прилавок.

— С вас сто двадцать рублей, — произнесла она.

Карина достала купюру и, не пересчитав, положила её на стойку.

— Спасибо, — произнесла она, забирая круассан из рук продавщицы.

Когда она вышла на улицу, сумерки уже полностью окутали город. Тишина вокруг стала ещё более осязаемой и оттого более ценной. Она отправилась домой в хорошем настроении.

И когда Карина продолжила свой путь, её шаги снова стали неторопливыми, словно она прогуливалась. Раздражение ушло, оставив лишь холодное спокойствие и странное, почти детское ожидание чего-то простого и приятного. Это было похоже на то, как человек достаёт из пакета круассан, не издавая при этом ни звука, чтобы не нарушить эту долгожданную тишину.

Глава 2

Солнце уже приближалось к закату, и парк, ещё недавно полный гуляющих, постепенно пустел. Тени от голых ветвей ложились на дорожки неровными узорами, а воздух становился колючим — в нём уже чувствовалось приближение зимы. Карина шла неторопливо, словно никуда не спешила. Но в её движениях сквозила странная собранность, как у хищника, который уже выбрал свою жертву, но пока не спешит нападать. Она намотала шарф так, что почти скрывала нижнюю часть лица, а руки держала в карманах — не столько от холода, сколько чтобы никто не заметил, как они время от времени сжимаются в кулаки.

Она свернула на боковую аллею, откуда открывался вид на детскую площадку. Несмотря на приближающийся вечер, там всё ещё кипела жизнь. Несколько детей, лет семи-восьми, собрались в кружок у невысокого заборчика и громко повторяли считалочку. Их голоса, звонкие и немного сбивчивые, разносились по всему парку, заглушая даже редкие звуки проезжающих вдалеке машин. Дети то и дело смеялись, перебивали друг друга и начинали сначала, и в этой суете было столько беззаботной энергии, что даже хмурый осенний день словно становился светлее.

На скамейке, чуть поодаль от детской площадки, сидел мужчина с бутылкой пива в руке. Время от времени он подносил её к губам, но не для того, чтобы выпить, а чтобы остудить своё раздражение. Его лицо было красным не столько от мороза, сколько от злости. Мужчина периодически дёргал плечом, морщился и бросал косые взгляды в сторону детской площадки.

Наконец, его терпение лопнуло. Сначала он пробормотал что-то себе под нос, затем его голос стал громче, и в воздухе повисли грубые и резкие слова. Мужчина кричал на детей, требуя, чтобы они «заткнулись» и «разбежались по домам». Его ругань звучала особенно странно рядом с детской считалочкой. Казалось, что существуют два мира, два языка, и между ними нет никакого взаимопонимания.

Карина остановилась, будто случайно залюбовавшись пейзажем, но на самом деле она внимательно наблюдала за происходящим. Она не смотрела на детей — её взгляд был прикован к мужчине. В его движениях, в том, как он резко ставил бутылку на скамейку, как сжимал и разжимал пальцы, было что-то отталкивающее, какая-то уродливая, грубая энергия. И в этот момент Карина словно почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло — привычное, холодное ощущение, которое приходило каждый раз, когда она понимала: вот он, тот самый человек, от которого нужно избавиться.

Один из мальчиков, самый храбрый или, возможно, самый расстроенный, вдруг вскочил и бросился к выходу с площадки, громко зовя: «Папа! Папа!» Через несколько минут из-за угла показался мужчина в тёплой куртке. Его лицо выражало растерянность, но вместе с тем и твёрдость. Он быстро оценил ситуацию: дети, сбившись в кучу, стояли в напряжении, а на скамейке развалился незнакомец, который продолжал что-то кричать.

Отец этого мальчика без лишних слов подошёл к нему, сказал несколько коротких, но жёстких фраз и указал рукой на выход. Сначала мужчина огрызнулся, но, увидев, что спорить бесполезно, встал, бросил почти пустую бутылку в урну (не попал), выругался и, пошатываясь и бормоча что-то себе под нос, пошёл прочь.

Дети с облегчением выдохнули и снова собрались в кружок. Кто-то предложил: «А давайте начнём сначала!» — и они с энтузиазмом начали громко выкрикивать считалочку, будто стремились забыть о неприятном моменте. Карина, подождав, пока мужчина скроется за поворотом, медленно пошла следом. Её шаги были почти бесшумными, она держалась в тени деревьев, не спеша, но и не теряя его из виду.

Он шёл неровно, то замедляясь, то ускоряясь, словно сам не понимал, куда идёт. Свернув на узкую дорожку, ведущую к заброшенному павильону, он остановился. Когда-то здесь продавали мороженое, но теперь стены были покрыты граффити, а окна забиты фанерой. В этом месте уже почти не было света: фонари вдоль дорожки давно не горели, и сумерки сгущались всё сильнее. Мужчина остановился, достал из кармана пачку сигарет, долго возился с зажигалкой, чертыхаясь, пока наконец не прикурил. Он стоял, щурясь от дыма, и что-то бормотал себе под нос. То ли ругал весь мир, то ли пытался собраться с мыслями.

Внезапно тень, лежавшая слева от него, стала более плотной. Она не появилась из-за угла или не спрыгнула с капота припаркованной машины — она словно сгустилась, шагнула на свет, и только тогда он осознал, что это человек. Карина.

Она появилась так тихо, что его разум, привыкший к городскому шуму, не заметил её появления. Лишь когда её тень — длинная, изломанная, словно лезвие — упала на асфальт прямо перед его ногами, он инстинктивно замедлил шаг. Рефлекторно он поднял голову. Он хотел что-то сказать. Что-то резкое, пренебрежительное, привычное. Что-то вроде: «Ты бы ещё на цыпочках подкралась, дурочка». Его губы уже начали складываться в усмешку, но слова замерли в горле.

Всё произошло стремительно, как будто в одно мгновение, вырванное из привычного течения времени. Она не произнесла ни слова, и он не успел ничего сказать. Карина посчитала, что этот мужик не заслуживает того, чтобы она с ним разговаривала и объясняла, почему он должен умереть. Её левая рука легла на его правое плечо. Это был не толчок или захват — это была демонстрация уверенности в своих правах. Её пальцы сжали его ключицу с беспощадной силой слесарных тисков. Он попытался отстраниться, но его тело перестало ему принадлежать.

В этот момент её правое предплечье, описав невидимую дугу снизу вверх, с силой прижалось к его шее. Он не успел ни вдохнуть, ни испугаться. Не было ни удара, ни боли — только сильное удушающее давление. Ребро её ладони легло точно на кадык, и мир вокруг исчез, сменившись оглушительным высокочастотным свистом. Хрящ гортани хрустнул с сухим, бумажным звуком. Поток крови, поступающий в мозг, прервался.

Его глаза, всё ещё пытавшиеся сфокусироваться на её лице, вдруг начали видеть всё вокруг: каждую пору на её коже, трещинку на асфальте в десяти метрах позади неё, пылинку, танцующую в луче фонаря. Зрение обострилось до невыносимой, режущей боли, а затем начало тускнеть, теряя краски. Он до последнего не мог поверить, что это происходит с ним. Это какая-то жестокая, абсурдная ошибка. Сейчас она уберёт руку, они посмеются, и он пойдёт домой пить очередную бутылку пива. Однако Карина не собиралась отпускать руку. Её ноги начали двигаться.

Карина не толкала его, она контролировала ситуацию. Её левая рука, лежащая на его плече, провернулась, выворачивая сустав и лишая его равновесия. Он начал заваливаться вперёд и влево, но её правая нога, сделав короткий и стремительный выпад, ударила его под колено. Удар был мягким, почти ласковым, но коленный сустав предательски хрустнул и сломался.

Земля стремительно приближалась. Это не было падением — это было крушение. Мужик летел неуклюже, боком, и инстинкт, древний и бесполезный, заставил его выставить правую руку вперёд.

Асфальт с силой ударил его по ладони. Сначала это был тупой, тяжёлый удар. Но вскоре рука столкнулась с сопротивлением, которое не могла преодолеть. На фоне его предсмертного хрипа раздался тихий, почти еле слышный звук — сухой и сочный треск, как будто кто-то переломил пополам толстую ветку, укрытую мокрой тканью. Лучевая и локтевая кости, как острые осколки, брызнули внутрь предплечья. Рука подломилась в неестественном, изломанном положении.

Инерция завершила начатое. Лишившись опоры, его плечо с глухим стуком ударилось о бетонный бордюр. Раздался влажный хлопок, и его затошнило — головка плечевой кости выскочила из сустава. Боль от вывиха пришла позже, сквозь первобытный шок от сломанных костей. Она была ослепительно белой и полностью поглотила его сознание.

Он лежал на левом боку, неловко подвернув правую руку под живот. Затылок пульсировал от боли в месте, где он соприкоснулся с выбоиной на асфальте. Лёгкие горели, требуя воздуха, но разорванное горло пропускало лишь розовую пену и влажный клокочущий свист. Он смотрел на свои пальцы, которые всё ещё скребли по разорванной шее. Его глаза — широко раскрытые, полные немого, животного недоумения — всё ещё пытались сфокусироваться на мигающем свете фонаря. Он не верил. Разум отказывался принимать этот рваный, неправильный финал.

Вдруг раздались тяжёлые, уверенные шаги. Карина присела на корточки с правой стороны его тела, со стороны здоровой ноги. Она не смотрела в его мутнеющие глаза, её взгляд был устремлён на карман. Её изящные, но уверенные пальцы нежно разжали его крепко сжатую руку. Нащупав холодный металлический брелок, она с лёгкостью его вытащила и бросила куда-то в сторону. Она не могла понять, что этот предмет значит для мужчины, но, вероятно, он был ему дорог. Поэтому она решила забрать у него этот важный для него предмет, прежде чем он уйдёт из жизни.

Карина встала так же плавно, как и присела. Она достала из кармана бумажный платок и осторожно стряхнула с колена невидимую пыль.

Когда всё закончилось, Карина на несколько секунд замерла, наслаждаясь тишиной, которая в тот момент показалась ей особенно глубокой. Затем она наклонилась, достала из кармана мелок — обычный детский, который можно купить в канцелярском магазине. На разбитом асфальте, прямо рядом с телом, она аккуратно написала несколько строк считалочки, той самой, которую так громко выкрикивали дети на площадке. А под ней добавила короткую фразу: «Он убил тишину своим матом. А я убила его. Потому что ему не нравилась считалочка».

Она выпрямилась и, слегка наклонив голову набок, оценивающим взглядом окинула свою работу, сосредоточившись на деталях, а затем перевела взгляд на его изломанную фигуру. В её глазах не было ни триумфа, ни злорадства — лишь холодная, безжизненная завершённость. Она развернулась и исчезла во мраке, из которого появилась.

А мужчина, когда его сознание начало угасать, услышал отдаляющийся звук. Это не был крик, не сирена и не торопливые шаги — звук был иным. Спокойный, размеренный цокот металлических набоек по старому асфальту. Цок. Цок. Цок. А затем наступила тишина, в которой медленно угасал не только жёлтый свет уличного фонаря, но и его собственная жизнь.

Карина не ушла далеко. Она свернула на параллельную аллею, прошла через редкий ряд деревьев и остановилась у старого, потемневшего от влаги забора. Отсюда открывался косой вид на заброшенный павильон — то самое место, где всё закончилось. Она не пряталась намеренно, скорее, сливалась с сумраком. Тёмная куртка, шарф и туго затянутый капюшон — всё работало на то, чтобы стать просто ещё одной тенью среди других теней.

Она стояла неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, чтобы уловить отголоски происходящего. Сначала до её слуха донёсся ровный гул голосов — не крики и не суета, а именно спокойный, почти равнодушный тон, который характерен для людей, привыкших к худшему. Затем она заметила жёлтые жилеты и вспышки фонариков, выхватывающие из темноты куски асфальта, угол стены и тёмное пятно на земле. Полицейские двигались размеренно, без лишней спешки: один что-то записывал в блокноте, другой аккуратно натягивал ленту, а третий осматривал территорию рядом с телом этого мужчины, водя лучом по неровностям.

Карина чуть прищурилась, пытаясь рассмотреть все детали, хотя она и так знала их наизусть. Мысленно она прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не упустила ли где-то мелкую ошибку. На ней были перчатки из тонкого латекса, плотно облегающие пальцы. Она надела их ещё до того, как свернула на эту дорожку, и сняла только сейчас, спрятав в карман, где они лежали в герметичном zip-пакете. Ни волосинки, ни отпечатка кожи — всё было тщательно подготовлено.

Ещё дома Карина собрала волосы в крепкий, почти болезненно тугой пучок, закрепив его тремя невидимками и сеткой, чтобы ни один волосок не выбился даже при сильном ветре. Сейчас, стоя у забора, она машинально коснулась затылка, проверяя, на месте ли узел, словно это прикосновение могло подтвердить, что всё под контролем. На обуви у неё была специальная плёнка — тонкая, почти незаметная, но достаточно жёсткая, чтобы сглаживать рисунок протектора. Следы получались ровными, безликими, похожими на отпечатки какой-то странной, обезличенной подошвы, которую ни с чем не спутаешь, потому что она ни на что не похожа. Это было частью её маленькой, холодной системы: не оставлять ничего, что можно было бы связать с ней. Ни следа, ни запаха, ни намёка.

Пока полицейские занимались своей работой, Карина обратила внимание на то, как один из них наклонился над надписью на асфальте. Он провёл перчаткой рядом с буквами, пытаясь понять, чем они были написаны. Затем он поднял мелок — тот самый, детский, с облупившейся этикеткой — и положил его в прозрачный пакет. Другой полицейский подошёл к телу, осторожно приподнял край одежды и сделал какие-то пометки. На мгновение Карину охватило странное, почти детское любопытство: смогут ли полицейские понять, что это не просто насмешка, а продуманный жест? Но это чувство тут же сменилось привычной, ледяной уверенностью: они не смогут. У них нет ни мотива, ни зацепки, ни даже понимания, куда следует обратить свой взгляд.

Её мысли невольно вернулись к предыдущему делу — к тому крупному мужчине с чёрным пакетом, который она оставила у него на голове. То убийство так и осталось нераскрытым, его следы затерялись в папках с пометкой «приостановлено». У полиции не было ни идей, кому мог помешать этот человек, ни свидетелей, ни улик, которые привели бы к конкретному подозреваемому.

Наблюдая за этой сценой, Карина едва сдерживала улыбку: история повторялась. В отчётах будет всё та же пустота, те же бессмысленные поиски, тот же город, который с каждым днём всё больше наполняется страхом, не зная, кого опасаться и где ждать следующего удара.

Когда на место происшествия прибыла ещё одна машина и из неё вышли люди в гражданской одежде, Карина поняла, что пора уходить. Она отступила назад, в темноту, и медленно зашагала прочь, стараясь не ускорять шаг. Асфальт мягко поскрипывал под её ногами, но звук был таким же ровным и безликим, как и сами следы.

Карина знала, что позже, в безопасном месте, она снимет защитную плёнку, уберёт перчатки и распустит пучок. Через полчаса от девушки, которая стояла у забора и наблюдала за полицией, не останется ничего, кроме смутного воспоминания у случайного прохожего: «Да, вроде кто-то там стоял…»

После двух убийств город жил в состоянии напряжённого ожидания. В полицейских отчётах появлялись сухие строки: «Место осмотрено. Свидетелей нет. Улики: мелок, надпись на земле, следы обуви без ярко выраженного протектора. Мотив не установлен».

В чатах и на кухнях люди шептались о новом убийстве и о странной надписи. Создавалось впечатление, что убийца играет с городом, оставляя загадки, которые никто не может разгадать. Никто не подозревал, что где-то совсем рядом Карина уже задумывала свой следующий шаг, представляла новую сцену и новую считалочку, которая, возможно, станет последней в жизни кого-то из горожан.

Люди начали перешёптываться в очередях у касс, затем в чатах появились новые сообщения, которые со временем обрастали всё более пугающими подробностями. Некоторые говорили, что убийца оставил послание, другие — что мотив преступления невозможно понять. Полиция, получив вызов, приехала на место и начала собирать первые данные. В официальных отчётах пока было немного информации: факт обнаружения тела, примерное время, описание места и отсутствие очевидных свидетелей. О мотиве убийства не говорилось ни слова, только странная надпись на асфальте, которая выглядела то ли как насмешка, то ли как крик, но никто не мог её расшифровать. Люди старались не выходить на тёмные улицы в одиночестве. Дети шептались на переменах, а взрослые переглядывались, услышав детские голоса, распевающие считалочки. Казалось, привычный мир слегка покачнулся, и никто не мог предугадать, где появится следующая трещина.

Глава 3

Карина сидела дома, и её настроение было подавленным. На нуле. За окном шёл дождь со снегом, оставляя на стекле мутные следы, а в квартире стояла такая тишина, что было слышно, как щёлкает остывающая батарея. Ей хотелось закрыть глаза, включить любимый плейлист и полностью погрузиться в музыку, чтобы хотя бы на пять минут забыть обо всём на свете.

Но не тут-то было.

Из-за стены донёсся не ритм, не мелодия, а сплошной грохот: басы били по ушам, словно кто-то раскатывал по полу чугунные шары. Поверх этого шума слышалась непонятная речь, обрывки фраз, которые не складывались в слова и резали слух, как наждачная бумага. Сначала Карина пыталась делать вид, что не слышит: она накинула капюшон, уткнулась в телефон и листала ленту, не замечая ни строчки. Потом она попыталась заткнуть уши наушниками, но даже на максимальной громкости бас пробивался сквозь музыку, вибрировал в груди и заставлял её дёргаться от каждого удара.

Терпение Карины таяло, как сахар в кипятке. Сначала медленно, а потом внезапно резко, как будто кто-то подлил ей в чай горячий напиток. В этот момент в её голове раздался насмешливый голос: «Почему бы не устроить очередное убийство, но в своём доме? Это же намного интереснее и опаснее!»

Карина вздрогнула, словно кто-то коснулся её плеча. Но потом она усмехнулась. Это была её старая шутка, её внутренний сарказм, который просыпался, когда мир вокруг становился невыносимым. «Очередное убийство» — как будто у неё была целая коллекция таких историй. Смешно.

Однако в этой шутке было столько усталости, что она почти перестала казаться ей смешной. Она встала и собрала волосы в тугой пучок — не для красоты, а чтобы не мешали. Надела перчатки: не потому, что планировала что-то страшное, а просто руки замёрзли, а отопление опять еле тянуло. Чёрная кофта с капюшоном легла на плечи тяжёлой мантией, и в этом было что-то успокаивающее — будто накинула броню. Мысленно она не столько «настраивалась на расправу», сколько собирала себя в кулак: «Сейчас я просто скажу ему, чтобы выключил. Громко. Чётко. Без истерик». Но воображение уже рисовало сцену в мрачных тонах, и от этого становилось чуть легче: если представить всё как триллер, то обычный разговор с соседом уже не кажется таким страшным.

Карина вышла из квартиры и, стараясь не привлекать внимания, тихо подошла к двери Игорька, стараясь идти вдоль стены. В подъезде стоял запах старой краски и чего-то сладковатого, словно кто-то недавно рассыпал сахар. Она остановилась у двери и прислушалась. Изнутри доносился всё тот же грохот, но уже приглушённый. Её сердце забилось быстрее, но не от предвкушения «расправы», а от обычного, колючего волнения. Она думала: «Вдруг он сейчас откроет дверь, будет груб и скажет: „Это моя квартира, что хочу, то и включаю“?

Она постучала. Не громко, но настойчиво, чтобы звук был слышен сквозь музыку. Прошла секунда, вторая… И вот дверь распахнулась. На пороге стоял Игорёк, одетый в растянутую футболку, с банкой энергетика в руке. В его взгляде читалось лёгкое удивление, как будто он не ожидал увидеть здесь кого-то живого. Тем более Карину.

Не раздумывая, Карина со всей силы ударила его по бедру, но не в то место, где обычно находятся «причиндалы», а куда-то в сторону. Удар получился резким, но не жестоким, скорее отрезвляющим. Воспользовавшись его замешательством, она быстро проскользнула в квартиру и закрыла за собой дверь. В комнате было шумно, душно и тесно: на полу валялись коробки, на столе громоздились тарелки, а из колонок лилась громкая музыка, от которой у Карины звенело в ушах.

— Выключи это! — крикнула она, и её голос, неожиданно громкий, прозвучал почти как чужой.

Игорёк моргнул, словно только сейчас заметил её. К её удивлению, он не стал спорить и кричать в ответ. Он просто подошёл к колонке и выдернул шнур из розетки. Громкий звук прекратился, и тишина заполнила комнату, словно тяжёлый занавес. В наступившей тишине стало слышно, как где-то капает вода и шуршит пакет на полу.

— Прости, — тихо произнёс Игорёк, потирая бедро. — Я не думал, что моя музыка такая громкая. У меня здесь ремонт, повсюду коробки, и я хотел хоть как-то заглушить этот шум.

Карина была ошеломлена. Она ожидала, что начнётся сражение, будут крики и слова «ты не имеешь права!», но вместо этого услышала простое и уставшее «прости». Внезапно вся её «операция» показалась ей нелепой. Перчатки, капюшон, решительный взгляд — всё это теперь выглядело как костюм для спектакля, в котором забыли написать финал. Она молча ушла к себе.

Слово «прости» эхом отразилось от кафеля в прихожей и повисло в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. Карина ожидала, что это слово вызовет бурю эмоций, всплеск ответной ярости, в которой она смогла бы утонуть и наконец-то почувствовать себя живой. Но взрыва не произошло. Вместо этого её охватила глухая, выжженная пустота.

Её «операция» — капюшон, низко надвинутый на брови, и латекс, плотно обтягивающий пальцы, — в одно мгновение превратилась в дешёвый спектакль. Она стояла в полутёмной прихожей, и софиты воображаемого театра светили ей прямо в лицо, освещая нелепость её решительного взгляда. Но финала не было. Сценарист забыл дописать эту сцену.

И тогда пустоту в душе Карины начала заполнять тёмная и густая, как нефть, злоба.

Игорёк не имел права сдаваться. Не после того, как она всё тщательно спланировала. Не после того, как собрала в себе мужество, чтобы переступить через его порог и совершить убийство в доме, где она сама живёт. Его слова «прости» обесценивали её ярость, превращали из «ангела смерти», как она себя назвала, в глупую девчонку, которая пришла в чужую квартиру в капюшоне только для того, чтобы услышать банальное «прости».

Она осторожно, почти нежно, снова надела латексные перчатки. Они с лёгким влажным звуком прилипли к её коже. Затем она медленно, словно играя роль, натянула капюшон на голову, аккуратно придерживая его двумя пальцами. И вот она вернулась в его квартиру. Игорёк снова открыл ей дверь сразу же, как только она постучалась. И ей не пришлось ждать в коридоре.

— Прости? — повторила она. Её голос, который она часами тренировала, чтобы придать ему стальной и ледяной оттенок, звучал низко и вибрирующе, словно мурлыканье сытого хищника перед атакой.

Игорь вздрогнул. Впервые за всё время он поднял глаза на неё и понял, что представление окончено. На пороге стояла не просто его соседка Карина, а настоящий хищник.

— Карина, я… Я больше не буду так делать, — произнёс он, делая шаг назад и упираясь поясницей в стену. — Я всё осознал.

Она улыбнулась, медленно, едва заметно.

— Конечно, не будешь, — сказала она. — Не будешь… Но сначала мы должны закончить наш разговор. Ты же не думаешь, что я пришла сюда только из-за этой громкой музыки?

Она вошла в комнату. Каблуки её тяжёлых ботинок, которые дополняли образ грозного воина, теперь не издавали звука, а мягко и бесшумно касались ламината, словно лапы большой кошки. На подошву она снова приклеила незаметные полоски, чтобы скрыть протектор и не оставить следов.

— Однажды ты сказал, что я слишком странная, — продолжила она, намеренно избегая его взгляда. — Ты назвал меня истеричкой. Помнишь? Это произошло в конце прошлой недели. Ты тогда пил свой любимый энергетик и смеялся надо мной. Это был первый раз, когда ты посмеялся надо мной.

Он прижался к стене, и его кадык судорожно дёрнулся. Постепенно до него дошло. Он понял, почему она надела перчатки — чтобы не оставить отпечатков пальцев. Также он осознал, зачем она надела капюшон — в подъезде есть камеры наблюдения.

— Второй раз был в магазине, — она остановилась у него за спиной. — Когда ты решил, что тот соус был тебе нужнее, чем мне. Хотя я первая его взяла… И ещё ты смеялся над моей считалочкой. А я так старалась, выбирая между этими соусами! Ты думал, я просто поплачу и забуду. Но я не забыла. Я всё помню.

Её рука медленно легла на его плечо. Это не было агрессивным жестом, скорее, можно сказать, что она почти ласково прикоснулась к нему. Но едва она сжала пальцы, как он, охнув, ощутил боль в суставе.

— Ты сделал меня посмешищем, — произнесла она, уткнувшись ему в затылок. — Дважды. А сегодня ты решил сделать это в третий раз. «Прости». Какое нелепое, бессмысленное слово для финала. Ты лишил меня возможности отомстить, украл моё удовольствие.

— Карина, прошу тебя, — с трудом выговорил он. — Я не хотел тебя обидеть. Только не…

— Не лишать тебя жизни? — она тихо рассмеялась. — Но ведь ты сам себя уже лишил её, когда сказал «прости». Ты уже мёртв. Ты просто ещё стоишь на ногах какое-то время.

Её свободная рука непроизвольно потянулась к карману куртки. Не за пистолетом, а за чем-то более бесшумным и надёжным. Из кармана тихо выскользнул нож-бабочка, издав короткий, но зловещий лязг.

— Я не хотела, чтобы в квартире была кровь, — произнесла она с доверием, проводя холодным лезвием по его шее. Не царапая, лишь давая ощутить его вес. — Но ты не оставил мне выбора. Ты вынудил меня импровизировать.

Она резко схватила его за плечо и развернула к себе. В его глазах больше не было усталости — лишь животный, первобытный ужас.

— Скажи мне, — прошептала она, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Перед тем как мы закончим. Ты правда не любишь считалочки? Это же так весело… Только послушай… Раз, два, три, четыре, пять…

Он не успел ответить. Да и что он мог сказать, чтобы спасти себя?

Удар был точным, быстрым, почти хирургическим. Он попал точно под левую ключицу. Мужчина булькнул, захрипел, его глаза закатились, и он медленно сполз по стене на пол, оставляя на обоях тёмный след.

Карина вытерла лезвие о его футболку, затем сложила нож. Наклонившись, она осторожно, двумя пальцами, закрыла ему веки. Затем она выпрямилась и взглянула на свои руки, на капли крови, которые украшали манжеты её куртки. Но не ощутила ни триумфа, ни облегчения. Только звенящую и совершенную пустоту. Она вновь надела капюшон и поправила перчатки.

Третий. Серия закрыта.

Она вышла из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. Её замысел был воплощён, финал дописан собственной рукой. Спектакль прошёл с большим успехом, хотя у него и был только один зритель, который уже никогда не сможет выразить свои аплодисменты. Карина решила переодеться и пойти прогуляться. Настроение улучшилось, и ей захотелось выйти из дома.

В городе пахло прелой листвой, сыростью и дешёвым кофе из уличных автоматов. Для большинства людей этот аромат символизировал увядание природы. Но для Карины он был символом полной, абсолютной свободы.

Прошёл год с того вечера, когда её сосед произнёс нелепое «прости». Этот случай стал для неё самым важным уроком: настоящая власть не в криках, не в капюшонах и не в театральных постановках. Она в тишине. В умении быть воздухом, который заполняет комнату, но который невозможно поймать за руку.

Игорёк стал её «дипломной» работой.

А продавец в мясной лавке на окраине города стал первой главой в новой книге. Он умер от анафилактического шока, вызванного небольшим количеством арахисового масла, которое Карина незаметно нанесла на ручку входной двери его подсобки. Мужчина, всю жизнь разделывавший туши, скончался в луже собственной рвоты, задыхаясь от того, что считал пищей. Полиция списала его смерть на трагическую случайность.

Библиотекарь, тихий пожилой человек, который очень любил английские детективы, скончался от острой сердечной недостаточности. В течение трёх недель каждый вечер Карина, сидя в соседнем зале, методично и с идеальной громкостью стучала ручкой по столу. Этот ритм невозможно было игнорировать, он сводил с ума за закрытыми дверями. Когда старика нашли, на его столе лежала открытая книга Агаты Кристи, а на лице застыло выражение глубокого, почти религиозного умиротворения. Патологоанатом установил, что причиной смерти стала изношенность сосудов.

Были и другие.

Молодая женщина страдала от бессонницы, потому что Карина в течение месяца каждый день передвигала коврик у её двери на два сантиметра левее. Это незначительное изменение вызывало у женщины микростресс при каждом возвращении домой, который, накапливаясь, приводил к нервному истощению. Устав от постоянных переживаний, она решила покончить с собой, шагнув под поезд.

Ещё один случай — это рыбак, чью лодку Карина незаметно проткнула в трёх местах. Пытаясь удержать лодку, которая начала тонуть, он утонул всего в двух метрах от берега. Его сердце не выдержало паники, и он потерял сознание.

Никаких следов. Никаких улик. Ни ножей, ни выстрелов, ни удушений. Лишь череда несчастных случаев, внезапных инсультов и тихих помешательств. Каждый раз она выбирала новый способ. В городских сводках мелькали сухие формулировки: «обширный инфаркт», «несчастный случай на воде», «острое психотическое расстройство».

Однако люди ощущали эту аномалию буквально всем своим существом. Сначала в очередях начали шептаться. Затем в районных чатах стали появляться панические сообщения. «Вы слышали? У Михалыча из третьего подъезда оторвался тромб. А ведь ему ещё нет пятидесяти!» «А помните Верку из „Продуктов“? Её нашли в ванной. Она отравилась газом. И это при том, что у неё электрическая плита!»

Страх стал более отчётливым, когда на городском форуме кто-то впервые соединил три случайные точки в одну линию.

— Это не случайность, — писали анонимные пользователи. — За последние полгода в радиусе трёх километров от старого парка исчезли двенадцать человек, и у всех не было на то видимых причин.

Маньяку не могли дать имя. Он не оставлял визиток, не писал писем в редакцию и не рисовал на стенах окровавленные символы. Он не вёл с полицией игры в кошки-мышки. Он просто забирал жизни, словно стирал ластиком случайные карандашные пометки.

И город сам дал ему имя.

В маршрутках, на кухнях, в курилках скорой помощи его называли «Безликим». Но чаще — «Сумасшедшая смерть». Ведь только безумие могло убивать так — нелепо, буднично, через арахисовое масло, переставленные коврики и бесконечный стук ручки. Смерть, которая выглядела как собственная глупость жертвы.

Полиция была в полной растерянности. Следователи изучали графики и пытались найти связи между жертвами: работа, родственники, долги, любовные отношения. Они опрашивали поставщиков продуктов, проверяли газовые службы и искали информацию в базах данных психоневрологических диспансеров. Но всё было тщетно. Жертвы не были знакомы друг с другом, не посещали одну церковь и не состояли в одних и тех же клубах. Единственное, что их объединяло — это невероятная хрупкость их последнего дня, которая не поддавалась никакому объяснению.

Мнения разделились.

Одни считали, что это дело рук секты, поскольку в происходящем просматривалась какая-то ритуальность и тщательная продуманность. Другие были убеждены, что это месть обиженного врача, который таким образом наказывает систему, ставя пациентам диагнозы, которые невозможно оспорить. Наиболее суеверные люди шептались, что город проклят и по его улицам ходит сама Сумасшедшая смерть, принимая различные облики.

Полицейские специалисты по поведенческим профилям были в недоумении. В их архивах не нашлось ничего подобного. Обычно женщины-маньяки убивают из ревности или жадности, оставляя следы своих эмоций на месте преступления. Мужчины же обычно стремятся к власти и сексуальному удовлетворению, что проявляется в их почерке. Однако в этом случае не было ни того, ни другого. Только холодный, расчётливый результат.

Карина слушала эти слухи с почти детским восторгом. Она сидела в переполненных кофейнях, краем уха ловила обрывки панических разговоров и улыбалась, глядя в свою чашку. Она не просто избежала наказания, она стала невидимой. Её гениальность проявилась в том, что она осознала: лучший способ скрыть убийство — это сделать так, чтобы никто даже не заподозрил, что оно произошло.

Карина больше не прятала лицо под капюшоном. Она выбрала самую надёжную защиту — стала «той девушкой из третьего подъезда». Она работала удалённо, занимаясь переводом скучных технических текстов. Каждый день она улыбалась соседям, вежливо придерживала дверь в подъезде и всегда вовремя оплачивала коммунальные услуги.

Иногда, сидя на скамейке в старом парке, она смотрела, как мимо проходят случайные прохожие: грузчики, студенты, домохозяйки. Они даже не подозревали, что их имена уже занесены в её личный, невидимый список. Она вглядывалась в их лица и находила ту самую уязвимость, которую когда-то увидела в глазах Игоря, когда он произнёс «прости». Они все были неожиданными и непредсказуемыми. Каждый из них был как финал, который не был написан заранее.

И только Карина, держа в руках невидимое перо, продолжала писать их истории. Она была очень довольна собой. Её переполняла радость от абсолютного контроля над ситуацией, от умения оставаться невидимой. Она была настоящим хищником, которого невозможно было поймать, ведь никто не верил в существование существа, способного убивать с помощью гравитации, случайной аллергии и медленно съезжающей крыши. Безумная и сумасшедшая смерть не имела лица. Но у Карины теперь было тысячи лиц.

В связи с чередой необъяснимых событий в город приехал новый полицейский — майор Григорий Воронов. Он въехал в город на старенькой, но ухоженной машине. Оглядывая серые многоэтажки и мокрые тротуары, он думал, что этот город пахнет дождём и старыми делами. Его перевели сюда не ради тишины и покоя, а потому что здесь накопилось слишком много «странных» случаев, которые не вписывались ни в одну статистику и ни в один отчёт.

В отделении его встретили довольно сдержанно. Некоторые сотрудники просто кивнули, другие поздоровались за руку, а кто-то сразу же вручил ему стопку папок.

— Вот, майор, самые свежие данные, — сказали они. — А также информация, которая тянется с прошлого года. Вы сможете разобраться в этом?

Воронов взял в руки папки, пролистал несколько страниц и усмехнулся. На его лице не было ни раздражения, ни усталости — скорее, азарт, как у человека, который любит решать головоломки. Он положил стопку папок на стол, сел, откинулся на спинку стула и, глядя на дежурного, произнёс:

— Это не расследование. Это квест, в котором забыли положить подсказки.

— Квест? — дежурный удивлённо приподнял бровь.

— Да, — спокойно ответил майор Воронов, постукивая пальцем по верхней папке. — Посмотрите: у нас есть герой, есть мотив и есть действие. Однако нет ни одной серьёзной зацепки, которая связала бы всё это воедино. Как будто кто-то собрал коробку с настольной игрой, но карточки с подсказками куда-то исчезли. Или их намеренно спрятали.

Он открыл папку с делом Игорька, пробежал глазами по протоколу, а затем, подняв взгляд, с лёгкой улыбкой добавил:

— А это, кажется, черновик сценария. Героиня в чёрном костюме, с капюшоном… Интересно, она предполагала, что будет сниматься в детективном фильме?

Дежурный хмыкнул:

— Всё довольно просто. Сосед слушал музыку слишком громко, и она, не выдержав, зашла к нему и они поругалась. Однако потом они помирились и даже пили чай. Обычная бытовая ситуация. Она не имеет никакого отношения к этому делу.

Воронов прищурился, вглядываясь не в лист бумаги, а в бескрайние просторы Вселенной.

— Обычная? А капюшон? А чёрный костюм? Надо бы с ней поговорить.

Он постучал по папке, ставя точку, и произнёс уже другим, деловым и собранным тоном:

— Давайте не будем сосредотачиваться на том, кто громче всех кричал, а выясним, почему вообще возник этот крик. Ведь в любом расследовании мы ищем не виноватого, а причину. А причина, вероятно, кроется не в самой колонке с громкой музыкой, а гораздо глубже.

Не дожидаясь ответа, он достал блокнот, ручку и начал записывать первые вопросы — те самые, которые должны были превратить «квест без подсказок» в настоящую, живую историю, где каждый поступок имеет своё значение. Он подчеркнул предложение, в котором говорилось о необходимости поговорить с соседкой, которой не нравится громкая музыка.